ЖИЗНЬ ДЕРЖАВИНА.

//

ЖИЗНЬ ДЕРЖАВИНА

ПО ЕГО СОЧИНЕНIЯМЪ И ПИСЬМАМЪ И ПО ИСТОРИЧЕСКИМЪ ДОКУМЕНТАМЪ

ОПИСАННАЯ

Я. ГРОТОМЪ

___________________

ИЗДАНIЕ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМIИ НАУКЪ

 

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

ВЪ ТИПОГРАФIИ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМIИ НАУКЪ

(Вас. Остр.,9 лиц., № 12)

1880

//

Напечатано по распоряженiю Императорской Академiи Наукъ. Санкт-

 петербургъ, сентябрь 1880 года.

                                                               Непремѣнный Секретарь, Академикъ К. Веселовскiй.

//I

ПРЕДИСЛОВІЕ.

_________

Въ планѣ академическаго изданія сочиненій Державина біографія поэта, вопреки соблюдаемому обыкновенно въ подобныхъ изданіяхъ порядку, отнесена была къ концу; цѣлью моею приэтомъ было имѣть возможность воспользоваться всѣми матеріалами, которые должны были войти въ предыдущіе томы.

Сравнительно позднее появленіе предлагаемой нынѣ біографіи, составляющей собственно VIII-й томъ всего изданія, объясняется не столько продолжительностью труда, какого она требовала, сколько желаніемъ положить въ основанiе ея какъ можно болѣе источниковъ, масса которыхъ въ послѣднія два десятилѣтія быстро возрастала съ каждой новой книгой нашихъ историческихъ сборниковъ. Дѣйствительно, такое выжиданіе вполнѣ оправдалось, въ особенности тѣмъ богатствомъ матеріала, какое представили выходившіе одинъ за другимъ томы Архива князя Воронцова.

Кромѣ того, я долженъ сознаться, что трудъ мой замедлялся отчасти и собственными моими сомнѣніями относительно объема, какой слѣдовало дать ему при существованіи Записокъ Державина. Но по мѣрѣ того, какъ работа подвигалась, мнѣ становилось все яснѣе, что одинъ болѣе или менѣе бѣглый очеркъ жизни

// II

его не отвѣчалъ бы ни идеѣ академическаго изданія, ни вообще цѣли новой біографіи поэта. При неполномъ изложеніи обстоятельствъ неудобно было бы коснуться многихъ характеристическихъ частностей и установить вѣрный взглядъ на человѣка, личность котораго необходимо было окончательно выяснить. Требовалось притомъ разработать обилъныя данныя, разбросанныя въ цѣломъ изданіи и не лишенныя значенія для всей бытовой и культурной исторіи русскаго общества во второй половинѣ прошлаго и въ началѣ нынѣшняго столѣтія.

Исчислять посторонніе источники, которые прошли чрезъ мои руки, было бы излишне, такъ какъ они при каждомъ случаѣ означаются особыми ссылками. Читатели могли давно замѣтить, что кромѣ печатной литературы важнымъ пособіемъ служили мнѣ архивы не только столичные, но и провинціальные, а также и сохранившіяся въ болыпомъ количествѣ семейныя бумаги какъ самого поэта, такъ и близкихъ къ нему лицъ. Многія подробности собраны мною на мѣстахъ, гдѣ онъ жилъ и дѣйствовалъ, частью изъ письменныхъ документовъ, частью изъ достовѣрныхъ устныхъ преданій. Что касается Записокъ Державина, то само собой разумѣется, что ни одного изъ его показаній я не принималъ безъ критики, и всякій разъ, когда было возможно, повѣрялъ ихъ другими источниками. Благодаря этому, добытыя мною свѣдѣнія оказывались иногда точнѣе и полнѣе тѣхъ, которыя самъ онъ сообщаешь, забывая подробности или смѣшивая эпохи. Иногда ему просто неизвѣстны закулисныя пружины обстоятельствъ его жизни, только теперь раскрывающіяся изъ письменныхъ свидѣтельствъ того времени. Важнымъ источникомъ для повѣрки мемуаровъ Державина служила мнѣ между-прочимъ переписка его. Чтобы придать болѣе объективности своему труду, я заставлялъ говорить самые факты устами лицъ, являющихся въ біографіи, будучи убѣжденъ, что удачно выбранныя подлинныя свидѣтельства современниковъ гораздо живѣе и ярче всякихъ пересказовъ характеризуютъ эпоху и ея дѣятелей. Не даромъ въ англійской литературѣ

// III

біографіи знаменитыхъ людей обыкновенно являются подъ заглавіемъ «Life and letters», и письма занимаютъ въ нихъ выдающееся мѣсто.

Здѣсь позволю себѣ напомнить мысль, высказанную мною въ самомъ началѣ изданія. Предпринимая его, я всего болѣе былъ увлеченъ  историческимъ интересомъ предстоявшаго труда и желаніемъ  представить въ настоящемъ свѣтѣ жизнь и дѣятельность  одного изъ самыхъ даровитыхъ русскихъ людей въ связи съ его вѣкомъ: по своимъ обширнымъ и разнообразнымъ отношеніямъ Державинъ казался мнѣ достоинъ сдѣлаться центромъ цѣлаго круга изслѣдованій о тогдашней эпохѣ, независимо отъ вопроса, каковъ будетъ результата ихъ для оцѣнки собственной его личности. Его поэтическія произведенія, сами по себѣ, имѣли далеко не исключительное значеніо въ планѣ нашего изданія. Въ какой мѣрѣ мнѣ удалось выполнить такую задачу, предоставляю рѣшить другимъ.

Встрѣчающіяся въ текстѣ біографіи звѣздочки означаютъ ссылки на дополнительныя примѣчанія, которыя будутъ помѣщены въ послѣднемъ, IX томѣ изданія, куда сверхъ того войдутъ разнаго рода приложенія, какъ-то: особенно любопытное изъ документовъ, послужившихъ матеріалами для біографіи, литература библіографіи сочиненій Державина и переводовъ ихъ на разные языки, свѣдѣнія о его портретахъ и бюстахъ, статья о языкѣ поэта и т. п., наконецъ общій указатель ко всему изданію.

Къ настоящему тому приложены:

1)         Портретъ Державина, гравированный Н.'П. Пожалостинымъ съ подлинника, писаннаго въ послѣднее время жизни поэта художникомъ Васильевскимъ. За доставленіе подлиннаго портрета обязанъ я владѣльцу его, живущему въ Малороссiи графу В. С. Капнисту.

2)         Снимокъ съ части подлиннаго прошенія Державина объ увольненіи его изъ Казанской гимназіи (стр. 59). Этотъ любопытный документа полученъ мною отъ профессора Казанскаго университета М. П. Петровскаго.

// IV

3)         Карта саратовскихъ колоній, составленная служившимъ по управленію ихъ г. Шмальценомъ (стр. 179).

4)         Видъ дома, который Державинъ занималъ въ Петрозаводскѣ (стр. 369), по фотографіи, доставленной нынѣшнимъ олонецкимъ губернаторомъ Г. Г. Григорьевымъ.

5)         Изображеніе водопада Кивачъ, рѣзанное на деревѣ г. Даугелемъ съ подлиннаго рисунка акварелью, работы академика Г. П. Гельмерсена (стр. 388).

6)         Видъ дома, принадлежавшаго Державину въ Петербургѣ, нынѣ занимаемаго Римско-Католическою коллегіей (рисунокъ Воробьева, доставленный покойнымъ Д. В. Полѣновымъ, литографія г. Брезе; стр. 612).

7 и 8) Планъ внутренности обоихъ этажей этого дома, съ означеніемъ между-прочимъ залы, гдѣ собиралась Бесѣда любителей русскаго слова (стр. 749 и 750). Доставленъ, вмѣстѣ съ слѣдующимъ за симъ изображеніемъ и многими другими рисунками, относящимися къ біографіи поэта, близкимъ къ нему человѣкомъ, который самъ и рисовалъ ихъ, А. П. Кожевниковымъ.

9)         Видъ памятника надъ гробницей Державина въ Хутынскомъ монастырѣ (стр. 1004).

10)       Видъ памятника, воздвигнутаго ему въ Казани (стр. 1020), по фотографіи, сообщенной профессоромъ Казанскаго университета Д. А. Корсаковымъ.

Іюлъ 1880 года.                                                                                          Я. Гротъ.

// V

ОГЛАВЛЕНIЕ.

__________

                                                                                                                                 Стр.

Предисловіе.................................................................................................................I.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Общій взглядъ на Державина...........................................5.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Годы дѣтства и воспитанія (1743—1762).

1.         Предки и родители Державина................................................................19.

2.         Первое дѣтство...............................................................................................24.

3.         Оренбургская школа....................................................................................28.

4.         Смерть отца. Домашнее воспитаніе.........................................................31.

5.         Тогдашнее состояніе Россіи. Казанская гимназія.................................35.

6.         Поступленіе въ гимназію. Первый ея директоръ.................................40.

7.         Учителя и ученіе............................................................................................43.

8.         Успѣхи и отличія. Двѣ поѣздки. Празднество.......................................47.

9.         Чтенія Державина. Выходъ пзъ гимназіи...............................................52.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Военная служба до Пугачевщнпы (1762—1773).

1.         Солдатская жизнь въ казармѣ..................................................................64.

2.         Воцареніе Екатерины II. Отъѣздъ въ Москву.........................................68.

3.         Несбывшаяся мечта. Унтеръ-офицеръ. Отпускъ въ Казань.………..70.

4.         Товарищи. Первыя литературныя знакомства......................................73.

5.         Вторичный отпускъ. Жизнь въ Москвѣ. Серебряковъ.........................76.

6.         Возвращеніе въ Петербургъ. Производство въ прапорщики..……..81.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Пугачевщина. Дѣятельность въ Казани (1773—1774).

1.         Бибиковъ. Поступленіе въ секретную комиссію..................................87.

2.         Прибытіе въ Казань. Успѣхи Пугачева...................................................93.

3.         Посылка въ Самару. Воззваніе къ Калмыкамъ.....................................95.

4.         Пожертвованіе Казаицевъ. Рѣчь Державина. Отъѣздъ его………..100.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Дѣятсльность въ Саратовскомъ краю (1774).

1.         Посылка на Иргизъ. Серебряковъ и Герасимовъ...............................107.

2.         Распоряженія въ Малыковкѣ. Поѣздка въ Саратовъ.........................112.

3.         Воинскія предпріятія Державина. Князь Голицынъ.

Производство въ поручики..................................................................................117.

4.         Смерть Бибикова. Князь Щербатовъ.....................................................123.

5.         Переписка съ Брантомъ. Довѣріе генераловъ.....................................134.

6.         Частная переписка.....................................................................................141.

// VI

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Дѣла въ Саратовѣ и ихъ послѣдствія (іюль и августъ

1774 года).                                                                                                              стр.

1.         Поѣздка въ Саратовъ. Павелъ Потемішнъ.........................................149.

2.         Саратовскія пререканія..........................................................................154.

3.         Экспедиція въ Петровскъ......................................................................163.

4.         Пугачевъ въ Саратовѣ.............................................................................167.

5.         Державииъ въ Сызрани. Бѣдствіе Малыковки.................................175.

6.         Колоніи. Походъ въ Киргизскую степь..............................................179.

Приложеніе: Извлеченія изъ нодлинныхъ донесеній командовавшихъ

 лицъ........................................................................................................................189.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Невзгоды подъ начальствомъ графа Панина (1774—

1776).

1.         Графъ П. Й. Панинъ...............................................................................193.

2.         Неудовольствія противъ Державина.................................................197.

3.         Мѣры для поимки Пугачева. Суворовъ. Выдача самозванца…..202.

4.         Первыя извѣстія о поимкѣ Пугачева.................................................206.

5.         Новыя непріятности..............................................................................210.

6.         Поѣздка Державина къ графу П. И. Панину..................................217.

7.         Окончаніе командировки въ Казань и опять на Иргизѣ ............221.

8.         Пребываніе въ Москвѣ. Обращеніе къ Г. А. Потемкину.

Развязка...............................................................................................................223.

Приложеніе: Пугачевскій указъ....................................................................232.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Служба при генералъ-нрокурорѣ (1777—1783).

1.         Сближеніе къ кн. Вяземскимъ. Сослуживцы въ сенатѣ ……….235.

2.         Семейство Бастидонъ. Женитьба......................................................241.

3.         Разныя порученія. Новая должность. Начало

 неудовольств......................................................................................................247.

4.         Разрывъ съ кн. Вяземскимъ. Увольненіе.........................................252.

Приложеніе: Приказъ генералъ-прокурора и письмо

Храповицкаго…….........................................................................................259.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Двѣ эпохи литературнаго развитія (1762—1782).

1.         Поэтическіе начатки. Образцы. Приговоръ Елагина...............263.

2.         Первые печатные труды...................................................................272.

3.         Поэтическое перерожденіе. Литературныя связи....................275.

4.         Участіе въ «С. Петербургскомъ Вѣстникѣ»..................................284.

5.         Ода Фелицѣ. Ея происхожденіе и послѣдствія..........................293.

Приложеніе: Анекдотъ по поводу эпиграммы на Сумарокова……302.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Собесѣдникъ любителей россійскаго слова (1783—

1784).

1.         Связь съ «Фелицекж Планъ изданія. Сотрудники....................305.

2.         Участіе Екатерины II въ «Собесѣдникѣ»......................................309.

3.         Внутренняя полемика «Собесѣдника». Императрица и Фонъ-

Визинъ.............................................................................................................317.

4.         Главный критикъ «Собесѣдника» Любословъ. Неизвѣстный

и графъ Н. П. Румянцовъ...........................................................................328.

5.         Нарышкинъ и княгиня Дашкова..................................................334.

6.         Дальнѣйшее участіе Державина въ «Собесѣдникѣ»................340.

7.         Членъ Россійской академіи............................................................350.

// VII

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Губернаторъ въ Петрозаводскѣ и въ Тамбовѣ

(1784—1788).                                                                                                 Стр.

1.         Назначеніе олонецкимъ губернаторомъ. Отпускъ..................357.

2.         Преобразованіе губернскаго управленія. Намѣстники и

губернаторы ...................................................................................................361.

3.         Тутолминъ. Переселеніе Державина. Открытіе губерніи…...365.

4.         Отношенія между намѣстникомъ и губернаторомъ................370.

5.         Двѣ партіи. Оригинальное взысканіе...........................................377.

6.         Дѣло о медвѣдѣ..................................................................................382.

7.         Обозрѣніе губерніи и открытіе города Кеми.............................387.

8.         Занятія въ дорогѣ. Отъѣздъ въ Петербургъ................................391.

9.         Офидіальная полемика противъ Тутолмина............................394.

10.       Отношеніе къ литературѣ и наукѣ...............................................398.

11.       Новое назначеиіе. Пребываніе въ Петербургѣ. Пріѣздъ въ

Тамбовъ. Гудовичъ........................................................................................402.

12.       Пріязнь между намѣстникомъ и губернаторомъ......................409.

13.       Старанія объ успѣхахъ образованія и общежитія.....................411.

14.       Прежнія неустройства. Улучтенія. Выписка указовъ и

чиновниковъ....................................................................................................415.

15.       Постройки. Описаніе губерніи. Заботы о судоходствѣ............425.

16.       Вѣсти изъ Петрозаводска.................................................................427.

17.       Дѣло по клеветѣ Сатина. Загряжскій...........................................439.

18.       Открытіе народнаго училища..............;.........................................445.

19.       Захарьинъ и сказанная имъ рѣчь...................................................452.

20.       Открытіе театра въ память учрежденія училища.....................459.

21.       Дальнѣйшія подробности учрежденія училищъ......................462.

22.       Малыя училища въ уѣздныхъ городахъ.......................................467.

23.       Пріисканіе директора училищъ.....................................................471.

24.       Учрежденіе типографіи...................................................................474.

25.       Ревизія губерніи. Начало неудовольствій....................................479.

26.       Путешествіе императрицы и проѣздъ князя Вяземскаго …...483.

27.       Купецъ Матвѣй Бородинъ. Откупное дѣло.................................490.

28.       Комиссіонеръ Потемкина Гарденинъ. Провіантское дѣло…..499.

29.       Ссора двухъ дамъ................................................................................507.

30.       Вины Державина и опредѣленія сената........................................513.

31.       Нѣкоторые частные случаи..............................................................524.

32.       Тамбовская переписка и отношеніе губернатора къ

литературѣ........................................................................................................531.

33.       Общій взглядъ на тамбовское губернаторство.............................548.

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ. Судъ. Оправданіе и возвышеніе (1789—1796).

1.         Пребываніе въ Москвѣ........................................................................555.

2.         Хлопоты въ Петербург*......................................................................559.

3.         Рѣшеніе судьбы Державина въ Москвѣ..........................................563.

4.         Милость императрицы. Жизнь въ столицѣ..................................577.

5.         Сближеиіе съ Зубовымъ. «Изображеніе Фелицы»......................581.

6.         Сближеніе съ Потемкинымъ. Праздникъ его. «Водопадъ»…...589.

7.         Знакомство съ Дмитріевымъ и Карамзинымъ.............................602.

8.         Поправленіе обстоятельствъ. Приближеніе къ императрицѣ.611.

9.         Кабинетскій сакретарь.......................................................................616.

10.  Литературная дѣятельность..................................................................627.

Стр.

//  VIII

11.       Знакомство съ Коцебу и съ Мертваго............................................640.

12.       Сенаторъ...............................................................................................647.

13.       Дѣло Дмитріева съ Всеволожскимъ..............................................652.

14.       Президеитъ-коммерцъ коллегіи....................................................658.

15.       Комиссія о растратѣ денегъ въ Заемномъ банкѣ.......................664.

16.       Частная жизнь. Смерть жены........................................................675.

17.       Второй бракъ......................................................................................682.

18.       Литературная дѣятельность...........................................................685.

19.       Отношеніе къ дѣлу Радищева........................................................692.

20.       Послѣднія пѣсни при Екатеринѣ II..............................................697.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Деятельность при Павле I (1796—1801).

1.         Опала и примиреніе........................................................................710.

2.         Московское изданіе сочиненій Державина................................716.

3.         Участіе въ совѣстныхъ судахъ и опекахъ.....................................719.

4.         Шкловская командировка..............................................................725.

5.         Вторая командировка въ Бѣлоруссію..........................................728.

6.         Новыя назначенія.............................................................................737.

7.         Отдѣльные случаи ...........................................................................744.

8.         Частная жизнь...................................................................................747.

9.         Литературная дѣятельность въ Павлово время........................755.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, Служба при Александре I (1801—1803).

1.         Воцареніе новаго императора.......................................................773.

2.         Деятельность въ первое время......................................................775.

3.         Калужское слѣдствіе........................................................................783.

4.         Участіе въ проектѣ преобразованія сената................................788

5.         Учрежденіе министерствъ.............................................................796.

6.         Начало управленія министерствомъ юстиціи..........................800.

7.         Борьба противъ мнѣнія графа Потоцкаго.................................808.

8.         Другія столкновенія по управленію министерствомъ............818.

9.         Участіе въ евреискомъ комитетѣ..................................................826.

10.       Окончательная немилость..............................................................830

11.       Пасквили на Державина.................................................................836.

12.       Два непріятныя дѣла.......................................................................844.

Приложеніе: Варіантъ замѣтки на проектѣ Державина....................852.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Положеніе въ отставке (1803—1816).

1.         Отношенія ко двору.........................................................................855.

2.         Литературныя связи и предпріятія.............................................857.

3.         Эпиграммы и басни Державина..................................................866.

4.         Драматическія сочиненія...............................................................877.

5.         Переписка съ преосв. Евгеніемъ и автобіографія……………887.

6.         «Бесѣда любителей русскаго слова» и «Арзамасъ».................900.

7.         Послѣдній періодъ поэзіи Державина.......................................928.

8.         Отношенія къ Жуковскому, Карамзину и Вяземскому……..939.

9.         Путешествіе въ Малороссію..........................................................949.

10.       Черты домашней жизни въ Петербургѣ....................................956.

11.       Экзаменъ въ царскосельскомъ лицеѣ.........................................974.

12.       Черты деревенской жизни въ Званкѣ.........................................977.

13.       Послѣднее лѣто въ деревнѣ. Болѣзнь и смерть........................988.

14.       Завѣщанія. Дарья Алексѣевна. Аракчеевъ и Фотій.................1005.

15.       Чествованіе памяти Державина..................................................1016.

16.       Заключеніе........................................................................................1022.

// 1

 

ЖИЗНЬ ДЕРЖАВИНА.

 

Потомство — грозный судія.

Мой истуканъ.

Lorsqu’on juge les hommes célèbres, on peut, sans blesser la morale, mettre dans la balance où on pèse leurs actions, le poids des circonstances dans lesquelles ils se trouvaient, et faire ainsi de leurs qualités et de leurs défauts une part convenable à leur époque, à leur position et aux moeurs de leur pays.

Mémoires du с-te de Sêgur.

//3

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ОБЩIЙ ВЗГЛЯДЪ НА ДЕРЖАВИНА.

//5

Долго имя Державина совмѣщало въ себѣ понятіе и литературнаго, и гражданскаго величія. При жизни своей онъ пользовался славой геніальнаго поэта и заслуженнаго сановника. Въ печати выражалось безусловное благоговѣніе къ его таланту: изрѣдка появлялись, правда, рукописные пасквили на нѣкоторыя обстоятельства его служебной деятельности, но въ литературѣ не слышалось ни одного голоса противъ него. Еще и въ 20-хъ и 30-хъ годахъ нашего столѣтія журналы единогласно превозносили его: это мы видимъ въ Сынѣ Отечества, въ Московскомъ Телеграфѣ, въ Библiотекѣ для Чтенія и проч.[1]. Лучшіе представители русской мысли выражали глубокое уваженіе къ Державину. Назовемъ для примѣра княгиню Дашкову, И. И. Шувалова, Дмитріева, Карамзина, М. Н. Муравьева, Болховитинова, Батюшкова, Жуковскаго, Пушкина, Гоголя, Полевого, С. Т.Аксакова. Хотя уже и Мерзляковъ изрѣдка съ робостію намекалъ на недостатки въ одахъ Державина, но только въ началѣ 1840-хъ годовъ его впервые призвала на судъ болѣе взыскательная критика: Бѣлинскій, не менѣе высоко цѣня его талантъ, выставилъ однакожъ слабыя стороны его произведеній, именно невыдержанность ихъ въ цѣломъ и частностяхъ, преобладаніе дидактики, отсутствіе художественности въ

// 6

отдѣлкѣ и примѣсь реторики. Но, признавая эти недостатки, Бѣлинскій въ то же время говорилъ: «Нечего жалѣть, что Державинъ не былъ поэтомъ-художникомъ ; лучше подивиться тѣмъ свѣтозарнымъ проблескамъ поэзіи и художественности, которыми такъ часто и такъ ярко вспыхиваетъ дидактическая по своему преобладающему элементу поэзія этого могучаго таланта... Талантъ Державина великъ, но онъ не могъ сдѣлать больше того, что позволили ему его отношенія къ историческому положенію общества въ Россіи... Богатырь поэзіи по своему природному таланту, Державинъ, со стороны содержанія и формы своей поэзіи, замѣчателенъ и важенъ длянасъ, его соотечественниковъ: мы видимъ въ немъ блестящую зарю нашей поэзіи... Не съ легкою ношею, а весь дойдетъ Державинъ до позднѣйшаго потомства».... Такимъ образомъ Бѣлинскій, какъ онъ самъ впослѣдствіи высказалъ, умѣлъ равно уберечься «и отъ дѣтскаго, безотчетно восторженнаго удивленія къ Державину, и отъ ложной гордости успѣхами современности, гордости, которая мѣшаетъ отдавать справедливость заслугамъ прошедшаго»[2].

Но совершенный переворотъ во взглядахъ большинства нашихъ литературныхъ судей на Державина произошелъ внезапно въ концѣ 50-хъ годовъ. Это было въ тѣсной связи съ обнаружившимся въ началѣ нынѣшняго царствованія, послѣ крымской войны, движеніемъ во внутренней жизни Россіи: какъ нарочно, въ то самое время въ первый разъ появились Записки Державина[3]. Незадолго передъ тѣмъ въ литературѣ возникло новое направленіе, весьма мѣтко названное обличительнымъ. Оно было тогда въ полномъ разгарѣ. Записки Державина представляли обширное поле для приложенія къ писателю и гражданскому дѣятелю вновь заявленныхъ требованій. Державинъ имъ не удовлетворялъ, и вотъ на него ополчилась почти вся тогдашняя наша печать. Современникамъ открылось любопытное и поучительное зрѣлище.

// 7

Выходки противъ Державина сделались любимою темой журнальныхъ критиковъ, хотѣвшихъ прослыть передовыми людьми; не безъ злорадства пользовались всякимъ случаемъ, чтобы кстати и некстати бросить грязью въ сверженнаго идола. Настало время, которое предсказывалъ поэтъ, когда, воображая свой бюстъ на царскосельской колоннадѣ, онъ обращался къ самому себѣ съ словами:

«Увы! легко случиться можетъ,

Поставятъ и тебя льстецомъ...

…………………………………….

То, можетъ-быть, и твой кумиръ

Черезъ рѣшетки золотыя

Слетитъ и разсмѣшитъ весь міръ,

Стуча съ крыльца, ступень съ ступени,

И скатится въ древесны тѣни»... [4]

Въ Державинѣ стали отрицать всякое достоинство: его бранили въ журналахъ и учебникахъ, бранили съ профессорскихъ кафедръ, бранили на школьныхъ скамьяхъ. Къ сожалѣнію, эта односторонняя хула, смѣнившая прежній безсознательиый восторгъ, часто отзывалась ожесточеніемъ, несовмѣстнымъ съ просвѣщенной критикой, и большею частью обличала въ судьяхъ самыя поверхностныя понятія о томъ, что составляло предметъ ихъ безпощадныхъ приговоровъ. Здѣсь опять невольно припоминаются какъ бы пророческія слова, сказанныя Бѣлинскимъ въ статьѣ о Державинѣ за шестнадцать лѣтъ до эпохи, о которой рѣчь идетъ: «Чѣмъ одностороннѣе мнѣніе», замѣтилъ онъ, «тѣмъ доступнѣе оно для большинства, которое любитъ, чтобъ хорошее непремѣнно было хорошимъ, а дурное дурнымъ, и которое слышать не хочетъ, чтобъ одинъ и тотъ же предметъ вмѣщалъ въ себѣ и хорошее и дурное. Вотъ почему толпа, узнавъ, что за какимъ-нибудь великимъ человѣкомъ водились слабости, свойственныя малымъ людямъ, всегда готова сбросить великаго

// 8

съ его пьедестала и ославить его негодяемъ и безнравственнымъ человѣкомъ»[5].

Но такимъ прискорбнымъ ослѣпленіемъ не могли заразиться люди, понимавшіе, что каковы бы ни были недостатки, раскрытые въ Державинѣ его записками, сущность его таланта и значеиіе его въ литературѣ нисколько отъ того не измѣнялись. Тогда-то ІІ-е Отдѣленіе Академіи наукъ рѣшилось безотчетному осужденію поэта противопоставить полное историко-критическое изданіе сочиненій его, какъ самое широкое и твердое основаніе для серіозной критики*. Никто не станетъ отрицать, что этотъ трудъ въ характерѣ котораго съ самаго начала легко было замѣтить отсутствіе всякаго пристрастія, мало по малу способствовалъ къ возстановленію въ обществѣ болѣе спокойнаго отношенія къ Державину. Впрочемъ туть дѣйствовала конечно и та отрезвляющая охота къ изученію прошлаго, которая съ 60-хъ годовъ стала замѣтно развиваться въ русскомъ читающемъ мірѣ. По мѣрѣ того, какъ расширялся его кругозоръ, гулъ легкомысленнаго глумленія надъ поэтомъ болѣе и болѣе умолкалъ, яснѣе и яснѣе становилось его историческое значеніе. Правда, и теперь еще слышатся отголоски вызванной имъ бури; и теперь еще появляются статьи, въ которыхъ не жалѣютъ красокъ, чтобъ представить пеблагопріятные для его памяти факты въ преувеличенномъ или даже извращенномъ видѣ; и теперь еще разсѣянные въ учебникахъ нападки на Державина поддерживаютъ въ школѣ какое-то исключительное предубѣжденіе противъ этого писателя **; но по крайней мѣрѣ уже весьма многіе понимаютъ, что крайности въ этомъ направленіи устарѣли и стали смѣшными; уже и въ литературѣ и въ школѣ встрѣчаются безпристрастныя и здравыя сужденія о Державинѣ.

Мы сами далеки отъ преувеличенія заслугъ его; но думаемъ, что при всѣхъ своихъ недостаткахъ онъ имѣетъ полное право на почетное мѣсто въ литературной и общественной исторіи русскаго народа. Если мы, несмотря па заблужденія и слабости другихъ писателей, — Кантемира, Ломоносова, Сумарокова, даже

// 9

ославленнаго Тредьяковскаго, — внимательно знакомимся съ трудами ихъ, то не заслуживаетъ ли и Державинъ серіознаго изученія? Въ ряду русскихъ людей всѣхъ вѣковъ онъ всегда останется знаменитымъ историческимъ лицомъ. По силѣ и самобытности таланта онъ былъ конечно первымъ русскимъ поэтомъ 18-го столѣтія и однимъ изъ самыхъ крупныхъ представителей поэзіи во всѣ времена и у всѣхъ народовъ. Кромѣ того, онъ игралъ замѣтную роль въ администраціи и общественной жизни; имя его тѣсно связано со многими памятными событіями второй половины прошлаго и начала нынѣшняго вѣка.

Призваніе писателей — развивать и направлять духовную жизнь народа. Они должны будить въ немъ мысль и поддерживать уваженіе ко всему, чтб дорого для человѣчества. Особенно важно призваніе литературы въ такія эпохи, когда общество еще мало образовано, когда въ немъ преобладаютъ невѣжество и чувственные инстинкты : тогда писатель, здраво понимающей свою задачу, можетъ имѣть на своихъ согражданъ великое нравственное и воспитательное вліяніе. Таково именно было положеніе Державина: когда еще не была выработана у насъ простая и легкая прозаическая рѣчь, онъ заговорилъ новымъ по звучности и складу русскимъ стихомъ; очаровывая читателей, онъ пробѵждалъ въ нихъ возвышенныя чувства и ставилъ передъ ними идеалы въ живыхъ примѣрахъ отечественныхъ героевъ и сановниковъ, напоминая въ яркихъ образахъ святыя истины, вѣчные законы добра и чести. При всемъ несовершенствѣ своихъ одъ со стороны художественной выдержки и внѣшней отдѣлки, онъ вполнѣ удовлетворялъ тогдашнимъ эстетическимъ требованіямъ. Такимъ образомъ онъ безспорно отвѣчалъ потребностямъ своего времени, и вотъ въ чемъ можетъ-быть заключалась одна изъ главныхъ причинъ его необычайнаго успѣха.

При изображенiи дѣятеля другой эпохи надо всего болѣе остерегаться часто повторяющейся между нами ошибки, именно обсужденія и оцѣнки понятій и поступковъ его по отношенію къ нынѣшнимъ требованіямъ. Какъ ни избита осуждающая этотъ пріемъ истина, считаемъ нелишнимъ напомнить ее. Конечно, для

// 10

насъ поэзія Державина утратила значительную долю своего обаянія; но съ исторической точки зрѣнія мы должны цѣнить ее тѣмъ выше, что школьное образованіе его было крайне плохо, что вся обстановка его, съ самаго вступленія въ свѣтъ, была въ рѣзкомъ противорѣчіи съ его наклонностями и могла бы подавить ихъ, еслибъ опѣ были слабѣе. Зная сферу, въ которой онъ провелъ свою молодость и первые годы зрѣлаго возраста, мы не можемъ не удивляться относительной высотѣ достигнутаго имъ развитія, силѣ самороднаго дарованія, вышедшаго съ такимъ блескомъизъ борьбы съ обстоятельствами. Новѣйшіе критики часто упрекали его за лесть, за корыстный побужденія въ творчествѣ; въ какой степени справедливы эти обвиненія, окажется далѣе; теперь же мы только спросимъ, такія ли побужденія заставляли его неустанно трудиться надъ усовершенствованіемъ своего таланта, читать и распространять свои свѣдѣнія и въ душной атмосферѣ казармы, и въ тревогахъ походной жизни, и въ охлаждающемъ умъ канцелярскомъ быту. Ни военная служба, ни соприкосновеніе съ бюрократией, ни наконецъ дворская жизнь не погубили его дарованія; за любовь къ литературѣ его гналъ началыникъ, бранилъ чиновный людъ, осмѣивали царедворцы; но онъ всетаки остался вѣренъ своему призванію и до конца не измѣнилъ поэзіи. Многіе въ наше время утверждали, что самъ онъ ставилъ свою службу выше авторства, но это несправедливо: мысль его стиха: «А я піитъ, и не умру»[6] была не разъ выражаема имъ и въдругихъ формахъ. Если иногда онъ говорилъ, что пишетъ только въ свободное отъ дѣлъ время[7], то это было лишь для успокоенія другихъ, для того, чтобы оправдать себя въ глазахъ начальства и тѣхъ, которые твердили, что стихотворство мѣшаетъ дѣлу, что писатель не годенъ для службы.

Какъ государственный человѣкъ, онъ конечно не пріобрѣлъ особеннаго значенія для потомства, оставилъ менѣе слѣдовъ своего существованія; по и на этомъ поприщѣ онъ памятенъ по своей энергіи, честности, человѣчности и гражданскому мужеству.

// 11

Многіе общественные вопросы рѣшались имъ съ замѣчательнымъ практическимъ смысломъ; многія тяжебныя дѣла окончены имъ съ полнымъ безпристрастіемъ и справедливостью, снискавшими ему общее довѣріе и славу пеподкупнаго судьи. Мы увидимъ впослѣдствіи, какъ часто его избирали въ третейскіе судьи и опекуны. Не много было русскихъ людей, которые бы въ такой мѣрѣ какъ онъ умѣли соединить литературную дѣятельность съ общественною и служебною. Чтобы убедиться въ томъ, стоитъ хоть слегка пробѣжать семь томовъ его сочиненій, изъ которыхъ послѣдній, содержащій его труды въ прозѣ, могъ бы разростись въ нѣсколько такихъ же объемистыхъ книгъ, еслибъ мы не ограничились въ немъ строгимъ выборомъ изъ всего имъ написаннаго прозаическою рѣчью. Ту же разборчивость соблюдали мы впрочемъ и при печатаніи его переписки и неизданныхъ, особенно драматическихъ, сочиненій его и переводовъ. И все это писалось посреди столь же кипучей практической деятельности, среди исполненія должностныхъ обязанностей и порученій, среди хлопотъ и превратностей разнообразной и тревожной службы на разныхъ поприщахъ. И между тѣмъ рукописи его, исчерченныя поправками, показываютъ, что онъ нелегко удовлетворялся тѣмъ, что выливалось изъ-подъ пера его, что онъ не только въ стихахъ, но и въ прозѣ часто возвращался къ первымъ наброскамъ своимъ, измѣнялъ, а иногда и совершенно передѣлывалъ по нѣскольку разъ то, что писалъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ очень много читалъ: изъ самыхъ сочиненій его и собственныхъ его объясненій къ нимъ можно видѣть, сколько произведенiй древней и новой литературы, отчасти весьма обширныхъ, было ему извѣстно и какъ хорошо онъ помнилъ прочитанное.

Въ 18-мъ вѣкѣ рѣзкіе, угловатые характеры были гораздо обыкновеннее чѣмъ въ наше время, когда болѣе распространенное между всѣми сословіями и притомъ болѣе искуственное воспитаніе подводитъ всѣхъ подъ одинъ довольно общій уровень образованія и на всѣхъ кладетъ однообразную печать сдержанности и приличія. Вмѣсто нынѣшняго сходства формъ и пріемовъ прежніе люди зачастую обнаруживали особенности, которыя въ наше время навлекаютъ на человѣка кличку чудака.

// 12

«Своеобразіе», по замѣчанію князя Вяземскаго; «обыкновенная принадлежность людей стараго чекана»[8]. Такихъ людей можно встрѣтить немало, напр., въ лѣтописяхъ европейскихъ университетовъ за прошлое столѣтіе; въ наше время мы причислили бы къ подобнымъ характерамъ также Ломоносова, Сумарокова и Тредьяковскаго. Къ тому же разряду людей можно отнести и Державина. Его отзывъ о самомъ себѣ, «что горячъ и въ правдѣ чортъ» (II, 178), не былъ самохвальствомъ. Эту сторону своей личности выказалъ онъ преимущественно въ многочисленныхъ ссорахъ и горячихъ спорахъ съ своими начальниками и сослуживцами, когда ради строгаго соблюденія закона не хотѣлъ допускать въ ихъ дѣйствіяхъ ни малѣйшаго произвола; изъ этого благороднаго источника происходили и столкновенія его съ самою императрицею, когда онъ удостоился приближенія къ ней.

Для оцѣнки характера его въ связи со всею эпохою, къ которой онъ принадлежалъ, необходимо вглядѣться въ замѣчательный ходъ его службы, представляющей непрерывный рядъ смѣнявшихся, какъ приливъ и отливъ, возвышеній и паденій, успѣховъ и неудачъ. Сынъ бѣднаго дворянина, не получившій почти никакого воспитанія, чему обязанъ онъ своимъ сравнительно блестящимъ положеніемъ во второй половинѣ царствованія Екатерины? Съ одной стороны, безъ сомнѣнія, самому себѣ, но съ другой—и особенному характеру этого царствованія. Быстрыя, разнородный способности Державина, его энергія, смѣлость и подвижность, его поэтическій даръ въ такомъ вѣкѣ, когда литературные труды высоко цѣнились монархами, все это не могло не выдвинуть его впередъ и не обратить на него милостей государыни, которая, любя отличать все необыкновенное, еще болѣе готова была возвышать людей, умѣвшихъ хвалить и прославлять ее. Будь Державинъ человѣкъ дюжинный или, по крайней мѣрѣ, менѣе тревожный, не столько рѣшительный и настойчивый,—онъ, послѣ перваго паденія, вѣроятно уже не поднялся бы вторично. Но онъ не успокоивался отъ неудачъ:

// 13

послѣ каждой невзгоды онъ снова начиналъ борьбу съ обстоятельствами и всякій разъ выходилъ изъ нея побѣдителемъ. Только въ старости, при императорѣ Александрѣ I, чуждый движенію встрепенувшагося общества, Державинъ долженъ былъ уступить напору новыхъ идей и окончательно сойти съ поприща гражданской дѣятельности. Возвысясь довѣріемъ императрицы и двухъ государей, онъ не хотѣлъ для поддержанія себя въ ихъ милости жертвовать своими убѣжденіями и не сохранилъ вполнѣ благоволенія ни одного изъ трехъ монарховъ, а въ послѣднее царствованіе подвергся даже совершенной опалѣ. Своими иногда ошибочными взглядами, нѣкоторыми поступками, которые съ точки зрѣнія нравственнаго достоинства конечно не могутъ быть оправданы, онъ платилъ дань своему вѣку и особенно жалкому своему воспитанію. Мы не можемъ также отрицать въ немъ излишней самоувѣренности, заносчивости, всегдашней наклонности къ превышенію власти, непомѣрнаго самолюбія и самообольщенія, изъ которыхъ истекала также его податливость вліянію лести и похвалы; но зато твердость, съ какою онъ отстаивалъ свои мнѣнія и правила, самое отсутствіе въ немъ всякой уклончивости и уступчивости въ сношеиіяхъ даже съ такими людьми, отъ которыхъ зависѣла его судьба, многія общественныя заслуги, его горячее сочувствіе всякому истинному величію, всякому благородному порыву и поступку, его добродушіе и просвѣщенное отношеніе къ подчиненнымъ ему лицамъ и подвластнымъ людямъ, примиряютъ насъ съ Державинымъ, какъ человѣкомъ, и не позволяютъ намъ слишкомъ рѣзко или иронически осуждать его недостатки.

Въ Державинѣ есть еще одна сторона, которая придаетъ изучеиію его особенную занимательность. Въ нашей старой литературѣ это одно изъ самыхъ живыхъ лицъ: въ его деятельности чрезвычайно много жизни и движенія. Онъ принадлежитъ къ разряду людей, наиболѣе высказывающихся; это свойство, въ соединеніи съ запальчивостью его нрава и рѣзкостью языка, играло важную роль въ его столкновеніяхъ. Той же особенности его мы обязаны тѣмъ, что изъ всѣхъ старинныхъ писателей нашихъ онъ оставилъ намъ самые обильные матеріалы для своей біографiи,

// 14

для объясиенія связи своихъ сочиненій съ современною действительностью. Уже и въ самыхъ стихахъ своихъ онъ высказывается болѣе нежели кто-либо другой изъ нашихъ поэтовъ 18-го вѣка, не исключая и хвастливаго Сумарокова; но, кромѣ того, Державинъ въ старости задумалъ присоединить къ своему поэтическому наслѣдію подробные комментаріи и хронологическія указания, что не приходило на мысль ни одному изъ остальныхъ современныхъ ему русскихъ писателей ; а за тѣмъ онъ, для объясненія своей служебной деятельности, написалъ еще и свои записки. Тщательное сбереженіе почти всѣхъ хранившихся у Державина до кончины его рукописей также выдвигаетъ его изъ большинства нашихъ дѣятелей и служитъ къ чести какъ его самого, такъ и пережившихъ его родственниковъ. Но по этому самому, при многосторонней его деятельности, при обширности и разнообразіи его сношеній, при громадной массѣ матеріаловъ, сохранившихся относительно его еще и въ архивахъ, и въ печатной литературѣ, біографiя Державина представляетъ трудъ довольно сложный.

Мы надѣемся, что предыдущія вступительныя замѣтки достаточно выясняютъ, до какой степени этотъ писатель достоинъ обстоятельнаго изученія и въ жизни, и въ произведеніяхъ своихъ. Въ заключеніе, чтобы дополнить образъ его, попытаемся представить нѣкоторыя внѣшнія черты его личности. Въ порѣ полнаго развитія силъ Державинъ былъ высокаго роста, держался прямо, имѣлъ быстрыя движенія, твердую походку. Въ обыкновенномъ настроеніи духа пріемы у него были мягкіе, во всемъ существѣ его чувствовалось добродушіе, расположеніе къ людямъ. Подчиненнымъ своимъ и молодымъ литераторамъ онъ всегда оказывалъ участливое вниманіе. Крупныя черты лица его никогда не были правильны и красивы; носъ и губы были у него довольно толстые; но вообще это было доброе русское, привѣтливое лицо, съ перваго же взгляда внушавшее сочувствіе и довѣріе. Говорилъ онъ скороговоркою, но, по словамъ И. И. Дмитріева, «отрывисто и не красно»[9]; намъ извѣстно сверхъ

// 15

того, что онъ нѣсколько шепелялъ; зато рѣчь его отличалась искренностью, простотою и живостью. Особеіннымъ жаромъ воспламенялась она и глаза его загорались яркимъ блескомъ, когда онъ высказывалъ одну изъ любимыхъ идей своихъ, когда напр, говорилъ о томъ, что задумавъ какое-нибудь доброе дѣло, не слѣдуетъ мѣшкать («Добро творить—не собираться, А должно делать, дѣлать вмигъ»[10]), или разсуждалъ о величіи и славѣ Россіи, или разсказывалъ о дѣлѣ, въ которомъ ему приходилось горячо отстаивать правду. Когда ничто не возбуждало его, онъ въ позднѣйшіе годы легко предавался дремотѣ, даже посреди общества. Глядя на его открытую физіономію, бесѣдуя съ нимъ, трудно было не повѣрить словамъ поэта о самомъ себѣ:

«Не умѣлъ я притворяться,

На святого походить,

Важнымъ саномъ надуваться

И философа брать видъ.

Я любилъ чистосердечье,

Думалъ нравиться лишь имъ,

Умъ и сердце человѣчье

Были геніемъ моимъ»....

Сознавая свои недостатки, онъ обезоруживаетъ строгаго потомка заключительными словами этой пьесы:

«Брось, мудрецъ, на гробъ мой камень,

Если ты не человѣкъ» [11].

// 17

            ГЛАВА ВТОРАЯ.

ГОДЫ ДѢТСТВА И ВОСПИТАНIЯ.

 (1743—1762.)

// 19

1. ПРЕДКИ И РОДИТЕЛИ ДЕРЖАВИНА.

Происхожденіе Державина отъ мурзы Багрима, которое льстило его воображенію и доставляло ему любимую поэтическую прикрасу, подтверждается семейными документами. Они содержать свѣдѣніе, что этотъ мурза, въ княженіе Василія Васильевича Темнаго, въ 15-мъ столѣтіи, выѣхалъ изъ Большой Орды служить на Руси, былъ крещенъ самимъ великимъ княземъ въ православную вѣру и при этомъ получилъ имя Ильи. Ему пожалованы были вотчины въ нынѣшнихъ Владимірской, Новгородской и Нижегородской губерніяхъ. Отъ сыновей его произошли Нарбековы, Акинфовы, Кеглевы; у Дмитрія Ильича Нарбекова былъ, въ числѣ другихъ дѣтей, сынъ Держава, начавшій службу въ Казани. Такъ возникъ родъ Державиныхъ, которые «служили по городу Казани дворянскую службу», почему и называются въ актахъ «казанцами»*.

Уже въ серединѣ 17-го столѣтiя они являются владельцами помѣстьевъ на берегахъ рѣки Мёши, «по нагайской дорогѣ», верстахъ въ 35 или 40 отъ Казани. Волга, противъ этого города круто поворачиваетъ на юго-востокъ и течетъ въ этомъ направленiи до устья несущейся съ востока величественной Камы. Прямой уголъ, образуемый обѣими могучими рѣками, перерѣзывается отъ сѣвера къ югу быстрою Мёшой, которая, стремясь въ воды Камы, въ низовьяхъ своихъ извивается параллельно съ Волгой. Мёша, удобная для устройства мельницъ, изстари привлекала къ себѣ поселенцевъ. Нѣоторыя изъ прилегающихъ къ ней помѣстьевъ рано уже перешли въ собственность Державиныхъ

// 20

и Козловыхъ. Тутъ этимъ двумъ родамъ принадлежали между-прочимъ деревни Кармачи, Бутыри и Сокуры*.

Ранѣе всѣхъ потомковъ Державы въ актахъ поименованъ Василій, родившійся повидимому еще въ 16-мъ столѣтіи. Впрочемъ мы знаемъ его только по тремъ его сыновьямъ, изъ которыхъ одинъ, Иванъ, является въ прямой линіи прадѣдомъ нашего поэта.

Сынъ Ивана Васильевича Державина Николай, болѣе извѣстный «по мірскому званію» подъ именемъ Девятаго, значится подъ 1687 годомъ въ числѣ городовыхъ дворянъ, участвовавшихъ въ крымскомъ походѣ, точно такъ же какъ нѣсколько ранѣе показанъ ходившимъ на крымскихъ Татаръ двоюродный братъ его Иванъ Яковлевичъ Державинъ.

Николай Ивановичъ Девятый, дѣдъ Гавріила Романовича, былъ женатъ на дочери другого казанца, Богдана Нарманскаго, и наслѣдовалъ послѣ отца своего помѣстье въ Кармачахъ, гдѣ, кромѣ господской усадьбы, получилъ «крестьянъ три двора, людей въ нихъ семь человѣкъ, два недоросля, бобыльской одинъ дворъ, въ немъ два человѣка, да у помѣщика живутъ во дворѣ, за скудостію, крестьянскій сынъ, да два недоросля» **.

Николай Ивановичъ, имѣвшій кромѣ того домъ въ Казани, умеръ въ концѣ 1742 года, 87-ми лѣтъ отроду, менѣе чѣмъ за годъ до рожденія своего знаменитаго внука, оставивъ трехъ сыновей: Ивана, Романа и Василія. Изъ нихъ Иванъ былъ позднѣе лейтенантомъ во флотѢ, Василій подполковникомъ лапдмилицкаго Билярскаго драгунскаго полка, а Романъ, отецъ поэта, служилъ поперемѣнно въ разныхъ гарнизонныхъ полкахъ. Это былъ конечно человѣкъ безъ дальняго образованія, но онъ обладалъ опытностью, имѣлъ навыкъ въ дѣлахъ и пріобрѣлъ довѣріе своихъ сослуживцевъ. Такъ мы имѣемъ право заключать по должностямъ и служебнымъ порученіямъ, которыя па него возлагались. Во время крымской кампаніи, въ концѣ царствоваиія Анны Іоанновны, онъ былъ полковымъ казначеемъ, потомъ имѣлъ надзоръ за межеваніемъ нѣкоторыхъ владѣльческихъ земель, а въ 1754 году былъ командированъ въ Яранскъ (нынѣ Вятской губерніи) на слѣдствіе по дѣлу какихъ-то купцовъ. Въ этомъ самомъ

// 21

году онъ въ чинѣ подполковника Пензинскаго пѣхотнаго полка вышелъ въ отставку и въ ноябрѣ мѣсяцѣ умсръ отъ чахотки, развившейся въ слѣдствіе удара лошади. Ему было тогда не болѣе 48-ми лѣтъ; онъ родился въ 1706, а въ 1722 поступить рядовымъ на службу въ Бутырскій полкъ и слѣдовательно хорошо помнилъ время Петра Великаго*. Женатъ онъ былъ на сосѣдкѣ и дальней родственницѣ своей, вдовѣ Феклѣ Андреевнѣ Гориной, жившей въ деревнѣ Кармачахъ, гдѣ и самъ онъ имѣлъ участокъ. Первый мужъ ея былъ капитанъ гарнизоннаго Свіяжскаго полка Григорій Савичъ Горинъ. По отцу она принадлежала къ роду Козловыхъ, которые, какъ уже было замѣчепо, издавна владѣли помѣстьями въ однѣхъ съ Державиными дачахъ и уже прежде породнились съ ними: дѣдъ Феклы Апдреевны, ротмистръ Федоръ Васильевичъ Козловъ, умершій въ 1730 году, былъ женатъ на вдовѣ Никиты Васильевича Державина **.

Родители поэта были очень небогатые мелкопомѣстные дворяне. Имъ принадлежало, правда, нѣсколько имѣній, но все это были ничтожныя дачи съ малымъ числомъ душъ. Впослѣдствіи поэтъ называлъ свои родовыя имѣнія «казанскія бѣдныя деревнишки» и считалъ въ нихъ не болѣе 150 душъ. За годъ до смерти Романа Державина, слѣдовательно въ 1753 году, пожаловано было ему въ Оренбургской губерніи по рѣкѣ Кутулуку (въ Бузулуцкомъ уѣздѣ нынѣшпей Самарской губерніи) 300 четвертей пахотной земли, а для поселенія на нихъ онъ купилъ 13 душъ, которыхъ Фекла Андреевна, по смерти его, и перевела на эту землю. Это было началомъ образовавшагося тутъ впослѣдствіи села Богородскаго (иначе Смоленскаго), болѣе извѣстнаго подъ именемъ Державина. Послѣ перваго мужа, Фекла Андреевна наслѣдовала, на седьмую часть, небольшое число крестьянъ въ Шацкомъ уѣздѣ Тамбовской губерніи. И эти люди были переведены въ оренбургское имѣніе.

Романъ и Фекла Державины жили то въ казанской деревнѣ, то въ губернскомъ городѣ. Они вели тихую, но не всегда спокойную жизнь, потому что должны были часто тягаться съ сосѣдями. Съ главнымъ изъ этихъ послѣднихъ, отставнымъ полковникомъ

// 22

Яковомъ Федоровичемъ Чемадуровымъ, секундъ-майоръ Державинъ имѣлъ ссору еще въ 1742 году, незадолго до своей женитьбы. Онъ служилъ тогда въ казанскомъ гарнизонѣ и въ августѣ мѣсяцѣ отпущенъ былъ въ деревню Кармачи. 16-го сентября онъ былъ по приглашенію въ гостяхъ у Чемадурова, а въ ноябрѣ подалъ въ губернскую канцелярію челобитную, въ которой жаловался, что Чемадуровъ, задумавъ лишить его жизни, поилъ его какимъ-то «особливымъ крѣпкимъ медомъ», отчего Романъ Державинъ, по собственному сознанію, «сталъ быть и не безъ шумства». Тогда Чемадуровъ приказалъ своей прислугѣ и людямъ бывшаго тутъ же шурина своего, недоросля Бѣлавина, бить Державина до смерти, и они, стащивъ его съ лошади, жестоко избили, вынули у него изъ кармана кошелекъ съ деньгами, золотую медаль, печать, золотой перстень, у снятой съ него шпаги изогнули клипокъ и «столкали его съ двора»; отъ такихъ побоевъ онъ былъ нѣсколько времени боленъ. Изъ производства дѣла, возникшаго по этой жалобѣ, видно, что въ числѣ свидѣтелей, на которыхъ ссылался Романъ Державинъ, были также отецъ его Николай Ивановичъ (вскорѣ послѣ того умершій) и мачиха Афимья Михайловна, а въ нанесеніи побоевъ участвовалъ калмыкъ Иванъ, котораго истецъ, на основаніи тогдашнихъ законовъ, просилъ подвергнуть пыткѣ. Съ своей стороны Чемадуровъ въ оправданіе свое приводилъ, что онъ, приглашая Державина въ гости, никакого злого умысла не имѣлъ, поилъ его тѣмъ же медомъ, который и самъ пилъ; Державинъ же кромѣ того пилъ водку и пиво и, сдѣлавшись пьянъ, всячески бранилъ Бѣлавина. Чемадуровъ сталъ говорить ему, чтобы онъ унялся или отправился домой; а Державинъ, вышедъ на крыльцо, ругалъ хозяина «непотребными словами», и билъ его двоюроднаго брата Останкина; затѣмъ сѣлъ на лошадь, обнажилъ шпагу и гонялся съ нею по двору за людьми; тогда Чемадуровъ велѣлъ отнять у него шпагу и свести его со двора. Вскорѣ послѣ этой ссоры, именно черезъ двѣ недѣли, Державинъ женился[12]. Чѣмъ

// 23

кончилось дѣло, намъ неизвестно; но оно любопытно во многихъ отношеніяхъ и пополняетъ извѣстіе поэта о семейной враждѣ Державиныхъ съ домомъ Чемадуровыхъ, которая продолжалась до 80-хъ годовъ прошлаго столѣтія. Для насъ важно также почерпаемое изъ этого дѣла свѣдѣніе о времени женитьбы отца поэта: оказывается, что онъ женился 36-ти лѣтъ отроду, въконцѣ сентября или въ самомъ началѣ октября 1742 года, т. е. почти ровно за девять мѣсяцевъ до рожденія старшаго сына, Гаврилы.

Изъ времени перваго дѣтства поэта сохранилось воспоминаніе еще объ одномъ любопытномъ эпизодѣ, который рисуетъ намъ тогдашніе нравы нашего мелкопомѣстнаго дворянства. Происшествіе относится къ іюлю 1746-го года и извѣстно намъ изъ дошедшихъ до насъ отрывковъ подлиннаго дѣла. Рядомъ съ Державиными владѣлъ землею капитанъ Зміевъ, который самъ жилъ однакожъ въ другомъ имѣніи (селѣ Чирпахъ). Державины и Зміевы давно вели тяжбу другъ съ другомъ: Романъ Николаевичъ утверждалъ, что лѣтъ за 50 передъ тѣмъ, при жизни отца его, покойный помѣщикъ Андрей Никитичъ Зміевъ насильно завладѣлъ въ Сокурахъ болынимъ участкомъ земли и построилъ тутъ дворъ себѣ и нѣсколько крестьянскихъ дворовъ. Теперь слуга Зміевыхъ подалъ въ губернскую канцелярію жалобу, что дворовыя дѣвки Феклы Андреевны, по приказанію своей госпожи, загнали на ея дворъ пятнадцать индѣекъ Зміевой и ощипали ихъ догола; когда же скотница Зміевыхъ, увидя это, стала говорить о томъ Державиной, то послѣдняя будто бы «изъ своихъ рукъ била ее палкой безвинно». Послѣ того Зміева посылала къ сосѣдкѣ, для объясненія, своего двороваго человѣка, а онъ бранилъ Феклу Андреевну «неподобною бранью, и похвалялся озорничествомъ своимъ привесть Державина и людей его въ крайнее разореніе». Въ бытность же въ губернской канцеляріи этотъ служитель называлъ самого Романа Николаевича «пакостникомъ, и жену его безчестилъ напрасно». Такъ показывала обвиняемая сторона; самъ же доносившій отрицалъ это, заявляя, что когда онъ приходилъ къ Державиной, то она попалась ему на улицѣ и сказала, что «напрасно де я тѣмъ индѣйкамъ еще и головъ не велѣла оборвать». Между тѣмъ скотница Державиныхъ обвинялась въ томъ,

// 24

что по наущенію своей помѣщицы украла у Зміевскаго крестьянина изъ табуна барана; а вдобавокъ противники утверждали, что въ домѣ Державиной найдена была подъ печкой утка Зміевой.

Впослѣдствіи майоръ Державинъ жаловался, что Зміева, «невѣдомо какого ради вымыслу, собрався многолюдствомъ съ людьми и со крестьяны, приходила ко двору его и бранила истца и его жену всякою ругательною бранью и велѣла въ домѣ Державина сыскивать жену его и людей». Зміева возражала, что она изъ церкви ходила гулять съ дворовыми своими бабами и крестьянками для осмотру своихъ крестьянъ и домовъ ихъ, и когда поравнялась съ усадьбой Державиныхъ, то оттуда вышли Старостина жена и дворовая женщина, и стала Зміева говорить имъ объ обидѣ отъ ихъ господъ, но не бранила ихъ и сыскивать ихъ хозяйки и людей ея не приказывала: притомъ самой Державиной на ту пору вовсе и дома не было, да и Зміевой сбираться было не для чего и не съ кѣмъ, такъ какъ и крестьяне всѣ были для работъ въ полѣ. Слуга ея прибавилъ, что названныя двѣ женщины стали предъ госпожой его «невѣжничать» и кричать на нее, такъ что она поспѣшила уйти, «причитая, что знатно онѣ чинятъ такое наглое озорничество съ позволенія помѣщика или помѣщицы своей», т. е. Державиныхъ.

Романъ Николаевичъ искалъ на Зміевой заочнаго безчестья, но противная сторона доказывала, что, по силѣ указовъ, заочныхъ безчестій взыскивать не велѣно. Объ исходѣ этого дѣла мы также изъ уцѣлѣвшихъ бумагъ узнать не могли; видно только, что оно отложено было за неприсутствіемъ въ губернской канцеляріи губернатора, такъ какъ два члена и губернаторскій товарищъ Толстой, по просьбѣ судившихся, были устранены отъ участія въ производствѣ *.

2. ПЕРВОЕ ДѢТСТВО.

Предыдущимъ разсказомъ мы нѣсколько опередили рожденіе Гаврилы Романовича, которому было три года, когда случилась описанная ссора. ( Убогая чета жила и умерла бы невѣдомо для

// 25

свѣта, еслибъ не далъ ей Богъ сына, который своими дарованіями и судьбой навѣки прославилъ имя Державиныхъ. Первенецъ Феклы Андреевны родился 3-го іюля 1743 года, въ воскресенье, и былъ названъ по празднуемому 13-го числа этого мѣсяца собору архангела Гавріила. Мѣсто его рожденія въ точности не извѣстно. Самъ онъ, и въ запискахъ своихъ, и въ стихахъ, называетъ своею родиной Казань; но въ деревняхъ, гдѣ его родители имѣли собственность, живетъ преданіе, что онъ увидѣлъ свѣтъ въ Кармачахъ или Сокурахъ (нынѣ Лаишевскаго, а прежде Казанскаго уѣзда), верстахъ въ 40 отъ губернскаго города.

Въ 1862 году одинъ изъ владѣльцевъ Кармачей, г. Покровскій, показывалъ намъ мѣсто подъ горою, гдѣ нѣкогда стоялъ домъ Державиныхъ, а въ то время находился грунтовой сарай: тамъ, по словамъ его, родился поэтъ. По другому преданію, его родиной было сосѣднее имѣніе Сокуры, въ которомъ онъ провелъ и часть своего дѣтства. Какъ бы ни было, естественно, что онъ, живя нерѣдко и въ близкой Казани, признавалъ себя тамошнимъ уроженцемъ. Въ позднемъ уже возрастѣ онъ посвятилъ воспоминаніямъ о своемъ дѣтствѣ нѣсколько стиховъ, дышащихъ искреннимъ чувствомъ и задумчивостью:

«Какъ время катится въ Казани золотое!

О колыбель моихъ первоначальныхъ дней,

Невинности моей и юности обитель!

Когда я освѣщусь опять твоей зарей

И твой попрежнему всегдашній буду житель?

Когда наслѣдственны стада я буду зрѣть,

Васъ, дубы камскіе, отъ времени почтенны,

По Волгѣ между селъ на парусахъ летѣть

И гробы обнимать родителей священны?

Звучи, о арфа, ты все о Казани мнѣ»[13]...

Новорожденный былъ такъ малъ, тощъ и слабъ, что сочли нужнымъ, по мѣстному народному обычаю, запекать его въ хлѣбѣ. Черезъ годъ родился у него братъ. Старшій, живой и острый мальчикъ,

// 26

сдѣлался любимцемъ отца, тогда какъ мать показывала болѣе нѣжности къ меньшому, смирному и разсудительному Андрею. Позднѣе родилась дочь Анна, но она жила недолго. Второй сынъ достигъ только 26-ти лѣтняго возраста (ум. 1770).

Гаврила выучился читать уже на пятомъ году. Этимъ онъ обязанъ былъ матери, которая и потомъ пріохочивала его къ чтенію, особенно духовныхъ книгъ, награждая его за вниманіе игрушками и сластями. Припомнимъ, что то же самое разсказывалъ и Крыловъ о своей матери. Изъ немногихъ сохранившихся писемъ Феклы Андреевны, въ которыхъ только подпись—ея руки, мы узнаёмъ, что она была женщина безъ образованія, едва умѣвшая писать, но вмѣстѣ съ тѣмъ эти вѣроятно диктованпыя ею письма, проникнутыя нѣжностью и благочестіемъ, а также и отзывы о ней ея сына даютъ намъ право заключать, что она была умная и заботливая мать, понимавшая цѣну образованія, не боявшаяся трудовъ и тревогъ для блага своихъ сыновей. Послѣ первыхъ ея уроковъ учителями Державина въ чтеніи и письмѣ сдѣлались, какъ онъ выражается, «церковники», т. е. какой-нибудь дьячокъ или пономарь. Извѣстно, что не только въ первой половинѣ 18-го вѣка, но еще и въ послѣдующія десятилѣтія люди этого званія были у насъ главными проводниками грамотности. Кутейкинъ, созданный Фонъ-Визинымъ (почти ровесникомъ Державина), былъ лицомъ современнымъ еще въ 80-хъ годахъ, когда появился Недоросль. Подобія трехъ наставниковъ, выведенныхъ здѣсь на сцену, являются намъ и въ воспитаніи нашего поэта: далѣе мы встрѣтимъ при немъ и Вральмана и Цыфиркина.

Рано началась для маленькаго Гаврилы кочующая жизнь. Ему не было еще и года, когда отецъ его командированъ былъ на слѣдствіе въ Яранскъ (нынѣ городъ Вятской губерніи); потомъ, по службѣ же, онъ отправился въ Ставрополь (на Волгѣ, въ Самарской губерніи), а оттуда, въ концѣ 1749 или въ началѣ 1750 года, въ Оренбургъ. Мальчикъ странствовалъ вмѣстѣ съ родителями, и эти раннія передвиженія по Волгѣ не могли не подѣйствовать на его воспріимчивое воображеніе. Mежду тѣмъ надо было приготовить его къ первому государственному экзамену, или, какъ тогда выражались, «смотру», которому подвергались

// 27

дворянскія дѣти по достиженіи семилѣтняго возраста. Таковъ былъ законъ, изданный Анною Іоанновной за нѣсколько лѣтъ до рожденія Державина. Заботы Петра Великаго о введеніи въ Россіи принудительнаго школьнаго образованія не переставали занимать и его преемниковъ, которые нѣсколько разъ подтверждали постановленіе о смотрахъ недорослей. По указу 1737 года семилѣтнихъ сыновей должно было представлять—въ Петербургѣ въ герольдію, а въ Москвѣ и другихъ городахъ — къ генералъ-губернаторамъ и губернаторамъ для повѣрки возраста и для испытанія, чему мальчикъ дома учился. Затѣмъ, когда ему минетъ двѣнадцать лѣтъ, онъ долженъ былъ такимъ же образомъ явиться на второй смотръ и доказать, что умѣетъ «совершенно читать и чисто писать». Послѣ этого родители могли держать недоросля дома не иначе какъ давъ письменное обязательство, что онъ, кромѣ того или другого иностраннаго языка (по ихъ выбору) и закона Божія, будетъ обучаемъ арифметикѣ и геометріи; въ противномъ же случаѣ они принуждены были отдавать его «въ государственный академіи или другія школы». Въ пятнадцать лѣтъ молодой человѣкъ подвергался новому смотру въ Петербургѣ или Москвѣ и могъ быть отпускаемъ къ родителямъ только подъ тѣмъ условіемъ, что сверхъ арифметики и геометріи будетъ учиться географiи, фортификаціи и исторіи. Въ двадцать лѣтъ онъ обязанъ былъ поступить непремѣнно на службу *.

Когда Державину минуло семь лѣтъ, онъ находился съ отцомъ въ Ставрополѣ, и въ годовщину дня своего рожденія, 3-го іюля 1750 года, вмѣстѣ съ братомъ былъ представленъ въ мѣстную провинціалыіую канцелярію, а въ слѣдующемъ августѣ мѣсяцѣ они «смотрѣны» въ оренбургской губернской канцеляріи. Въ выданномъ оттуда отцу ихъ пашпортѣ сказано, «что Гаврила по седьмому, а Андрей по шестому году уже начали обучаться своимъ коштомъ словесной грамотѣ и писать, да и впредь де ихъ, ежели время и случай допустить, желаетъ оный отецъ ихъ своимъ же коштомъ обучать арифметикѣ и прочимъ указнымъ наукамъ до указныхъ лѣтъ». Къ этому прибавлено, что мальчики, по просьбѣ отца, отданы «на его коштъ для обученія до двѣнадцатилѣтняго

// 28

возраста, с.ъ такимъ обязательствомъ чтобъ онъ ихъ, имѣя при себѣ до второго смотру, обучалъ, а какъ имъ двѣнадцать лѣтъ отроду будетъ, то бъ ихъ на второй смотръ объявилъ, какъ повелѣно, безотлагательно».

3. ОРЕНБУРГСКАЯ ШКОЛА.

Изъ приведеннаго пашпорта, помѣченнаго въ Оренбургѣ 1752-мъ годомъ, можно заключить, что Романъ Николаевичъ поселился на время въ названномъ городѣ, только что перенесенномъ на новое мѣсто, т. е. нѣсколько ниже прежняго по теченію Яика. Тамошнимъ краемъ управлялъ тогда столь памятный въ его лѣтописяхъ первый оренбургскій губернаторъ Иванъ Ивановичъ Неплюевъ, бывшій при Петрѣ Великомъ резидентомъ въ Константинополѣ, a позднѣе, короткое время, малороссійскимъ губернаторомъ[14]. Въ началѣ царствованія Елисаветы Петровны, въ 1742-мъ году, онъ былъ назначенъ командиромъ учрежденной при Аннѣ Іоанновнѣ оренбургской экспедиціи. Неплюевъ прежде всего перевелъ Оренбургъ на удобнѣйшее мѣсто и, съ цѣлію имѣть болѣе рукъ для построекъ, исходатайствовалъ, чтобы въ этотъ городъ, вмѣсто Сибири, ссылаемы были преступники изъ купцовъ и мастеровыхъ[15]. Такимъ-то образомъ попалъ туда, между прочими, приговоренный къ каторжной работѣ нѣмецъ Iосифъ Розе. Съ обычною смѣтливостыо заѣзжаго иностранца онъ сумѣлъ извлечь выгоду изъ своего положенія и завелъ въ Оренбургѣ школу для мальчиковъ и дѣвочекъ. При скудости тогдашнихъ средствъ къ образованію во всей Россіи, a тѣмъ болѣе въ такомъ отдаленномъ краю, естественно было, что мѣстное дворянство стало охотно отдавать въ эту школу своихъ дѣтей. Въ числѣ другихъ помѣщенъ былъ къ Розе и будущій нашъ лирикъ. Судя по портрету этого педагога, переданному намъ въ немногихъ чертахъ Державинымъ, это былъ не только достойный землякъ

// 29

Фонъ-Визинова Вральмана, попавшаго въ наставники изъ кучеровъ, но еще и такой образецъ, съ котораго копія далеко оставила бы за собой Адама Адамовича. Онъ былъ развратенъ и жестокъ, изобрѣталъ для своихъ учениковъ мучительныя, а подчасъ даже и неблагопристойный наказанія, и вмѣстѣ съ тѣмъ былъ круглый невѣжда: обязываясь преподавать нѣмецкій языкъ, онъ самъ не зналъ его грамматически и заставлялъ своихъ учениковъ только затверживать и переписывать вокабулы, которыя писалъ для нихъ красивымъ почеркомъ. Очень жаль, что Державинъ, въ своихъ запискахъ вообще не щедрый на бытовыя подробности, не захотѣлъ обстоятельнѣе описать намъ подвиги Розе. Иначе мы, можетъ-статься, получили бы для біографіи нашего поэта такую же яркую страницу, какую далъ намъ майоръ Даниловъ въ разсказѣ о своемъ учителѣ пономарѣ, дѣйствовавшемъ на педагогическомъ поприщѣ лѣтъ за тридцать до Розе[16]. Сходство въпріемахъ иностранныхъ наставниковъ съ нашими, въ ту эпоху, не должно удивлять насъ: тогда и въ самой Германіи воспитаніе было еще на очень низкой степени развитія; тамъ еще около середины 18-го столѣтія обученіе дѣтей въ провинціи часто было въ рукахъ ремесленниковъ, и для возбужденія прилежанія усердно прибѣгали къ розгамъ[17]. Къ разряду такихъ иностранныхъ педагоговъ принадлежалъ и Розе. О множествѣ ихъ въ тогдашнемъ русскомъ обществѣ и не въ одной провинціи мы имѣемъ даже офиціальныя свидѣтельства. Такъ, въ представленіи Шувалова объ учрежденіи Московскаго университета, между побудительными причинами къ его основанію прямо означено то обстоятельство, что помѣщики, по своей необразованности или по необходимости, принимали къ себѣ въ домъ такихъ учителей, которые всю свою жизнь были лакеями, парикмахерами или занимались другими подобными ремеслами[18].

Нѣмецкій языкъ, бывшій почти единственнымъ предметомъ обученія въ школѣ Розе, считался тогда такою же принадлежностью

// 30

образованнаго человѣка, какъ позднѣе французскій. Это началось со временъ Петра Великаго, когда выгоды службы и занятія по другимъ отраслямъ дѣятельности привлекали въ Россію толпы Нѣмцевъ, находившихъ себѣ здѣсь и хлѣбъ и почести. Въ дарствованіе Анны Іоанновны ихъ значеніе у насъ еще усилилось. При дворѣ Елисаветы, во время дѣтства Державина, сталъ господствовать уже языкъ французскій, но на отдаленную провинцію такое нововведеніе еще не могло распространиться. Впрочемъ появленію иностраннаго наставника вдали отъ столицы во всякомъ случаѣ не могли не радоваться мѣстные дворяне. Итакъ, рожденный на границахъ Азіи, маленькій потомокъ татарскаго мурзы случайно пріобрѣтаетъ въ Оренбургѣ, т. е. еще далѣе отъ Европы, важное орудіе для дальнѣйшаго образованія. Пробывъ у Возе года два или три, Державинъ, какъ самъ онъ свидѣтельствуетъ, умѣлъ уже читать, писать и говорить по-немецки. Возможность узнать въ подлинникѣ труды Геллерта, Гагедорна, Галлера, Клейста, Гердера,Клопштока, не могла не имѣть великаго значенія для русскаго литературнаго таланта. Это первое умственное завоеваніе было тѣмъ драгоцѣннѣе для Державина, что онъ впослѣдствіи не настолько ознакомился съ языками латинскимъ и французскимъ, чтобы свободно читать писанныя на нихъ кпиги; древніе писатели остались ему доступны только въ нѣмецкихъ и русскихъ переводахъ.

Другимъ пріобрѣтеніемъ Державина въ оренбургской школѣ былъ твердый, красивый почеркъ, который ему сообщилъ Розе, какъ отличный калиграфъ, а оттуда и успѣхи мальчика въ рисованіи перомъ. Не любя оставаться безъ дѣла, онъ рано пристрастился къ этому занятію. Лубочныя картинки, купленный у ходебщиковъ, были тогда единственными его оригиналами: въ промежуткахъ между уроками и по вечерамъ онъ только и дѣлалъ, что срисовывалъ разныхъ богатырей, раскрашивая ихъ чернилами и охрой; всѣ стѣны его каморки были обиты и оклеены этими первыми опытами художника-самоучки. Такимъ-то образомъ уже въ дѣтствѣ его начала проявляться та неутомимая дѣятельность, которая навсегда и осталась отличительною чертою Державина.

// 31

4. СМЕРТЬ ОТЦА. ДОМАШНЕЕ ВОСПИТАНІЕ.

Въ предыдущіе годы Романъ Николаевичъ получалъ командировки по межеванію владѣльческихъ земель. При немъ былъ геодезистъ, и молодой Гаврила, сопровождая ихъ, почувствовалъ охоту къ инженерному дѣлу, для котораго его талантъ къ черченію былъ бы такъ пригоденъ; но ему не было суждено попасть на это поприще. Въ октябрѣ 1753 года отецъ его выпросилъ себѣ у Неплюева отпускъ въ казанскую деревню, а оттуда въ Москву для исходатайствованія отставки изъ Военной коллегіи. Взявъ съ собою и любимаго сына, отецъ изъ Москвы сбирался ѣхать въ Петербургъ, чтобы записать его въ Сухопутный кадетскій корпусъ или въ артиллерію. Въ Москвѣ у Романа Николаевича были связи, и нашлись люди, которые предлагали ему опредѣлить мальчика въ гвардію, но ни то, ни другое предположеніе не могло осуществиться за однимъ во всѣ времена непреодолимымъ препятствіемъ: у отца истощился кошелекъ, и пришлось воротиться въ деревенскую глушь съ неудавшимися планами воспитанія или обезпеченія судьбы сына. Семья поселилась въ Сокурахъ. Между тѣмъ Роману Николаевичу вышла отставка «за имеющимися у него болѣзньми», какъ сказано въ полученной тъ по этому случаю бумагѣ, гдѣ онъ названъ Оренбургскаго гарнизона Пензинскаго полку подполковникомъ и гдѣ въ то же время обѣщано представить его къ награжденію «полковничьимъ рангомъ». Любопытно, что эта бумага объ увольненіи отъ службы отца славнаго лирика подписана отцомъ знаменитейшаго полководца, Васильемъ Ивановичемъ Суворовымъ*. Впослѣдствіи между сыновьями обоихъ установилась многолѣтняя пріязнь. Бумага помѣчена 31-мъ января 1754 года г[19]. Но не долго Романъ Николаевичъ пользовался своей новой свободой: какъ замѣчено выше, онъ умеръ уже въ ноябрѣ того же года,

// 32

 и одиннадцатилѣтній Гаврила, вмѣстѣ съ братомъ и сестрой, очутился сиротою на попеченіи матери.

0 тогдашнемъ положеніи ея можно судить по разсказу сына, что ей нечѣмъ было заплатить 15-ти руб. долга, оставшагося послѣ мужа. Въ то время, при безпорядочномъ межеваніи земель, нерѣдко случалось, что одинъ помѣщикъ захватывалъ у другого часть его дачи и строился на ней. Мы уже упомянули о жалобѣ Романа Николаевича на сосѣда его Зміева, поселившагося въ Сокурахъ на землѣ Державиныхъ. Когда семья ихъ осиротѣла, часть родовой собственности ея оставалась въ чужомъ владѣніи, такъ что вдова принуждена была вести тяжбу съ сосѣдями. Поэтъ яркими красками изображаетъ намъ хлопоты и униженія, которымъ Фекла Андреевна подвергалась, посѣщая судей съ своими малолѣтными сыновьями. Простоявъ напрасно по нѣскольку часовъ сряду въ ихъ переднихъ, она при выходѣ ихъ ничего не могла добиться и возвращалась домой въ слезахъ. Тогдашнія впечатлѣнія глубоко запали въ душу мальчика, и конечно ими внушены были, черезъ сорокъ лѣтъ, стихи:

«А тамъ вдова стоитъ въ сѣняхъ

И горьки слезы проливаетъ,

Съ груднымъ младещемъ на рукахъ

Покрова твоего желаетъ»[20]...

Съ тѣхъ поръ Державинъ, какъ самъ онъ свидѣтельствуетъ подобно Руссо[21], никогда не могъ смотрѣть равнодушно ни на какую несправедливость, особенно на притѣсненіе вдовъ и сиротъ.

Не находя нигдѣ правосудія, вдова была вынуждена отдать лучшія свои угодья купцу Дряблову въ пожизненную аренду за сто рублей. Не прежде какъ лѣтъ черезъ двадцать-пять сынъ ея, служа въ сенатѣ, успѣлъ полюбовно кончить ея тяжбу съ Чемадуровымъ, отъ котораго возвратилъ нѣсколько семействъ, отнятыхъ отцомъ этого помѣщика.

Между тѣмъ наступалъ срокъ второго смотра, которому подлежали дворянскіе сыновья въ двѣнадцать лѣтъ. Такъ какъ

// 33

при этомъ они должны были доказать познанія въ арифметикѣ и геометріи, то Фекла Андреевна и взяла для обученія обоихъ своихъ мальчиковъ сперва гарнизоннаго школьника Лебедева, а потомъ артиллеріи штыкъ-юнкера Полетаева[22]: какъ обученіе грамотѣ было тогда въ рукахъ причетниковъ, вынесшихъ свою мудрость изъ духовныхъ училищъ, такъ знаніе цыфири распространяли служивые, побывавшіе въ гарнизонныхъ школахъ. Но Лебедевъ и Полетаевъ сами мало смыслили въ своей наукѣ, обучали безъ правилъ и доказательствъ, и въ арифметикѣ довольствовались первыми дѣйствіями, а въ геометріи черченіемъ фигуръ. Державинъ остался на всю жизнь плохимъ математикомъ.

Несмотря на свои скудныя средства, вдова въ 1757 году собралась съ сыновьями въ Москву, чтобы тамъ представить ихъ въ герольдію; оттуда она хотѣла ѣхать въ Петербургъ и по желанію покойиаго мужа отдать ихъ въ одно изъ двухъ-трехъ, считавшихся тогда высшими, учебныхъ заведеній. Но при ней не было документовъ о происхожденіи и службѣ Романа Николаевича, и ей чуть было не пришлось вернуться домой безъ успѣха даже въ явкѣ дѣтей; къ счастью, нашелся родственникъ, выручившій семью изъ затрудненія. Это былъ двоюродный братъ покойнаго отца, жившій въ Можайскомъ уѣздѣ подполковникъ Иванъ Ивановичъ Дятловъ. Пріѣхавъ нарочно въ Москву, онъ написалъ такъ-называемую сказку, въ которой, исчисливъ главныхъ изъ предковъ Державина, представилъ удостовѣреніе о первомъ смотрѣ братьевъ въ оренбургской канцеляріи и просилъ «отпустить обоихъ недорослей Гаврилу и Андрея, за его обязательствомъ, въ домъ до возрасту указныхъ шестнадцати лѣтъ»*.

Въ этихъ хлопотахъ прошло много времени, настала распутица, и надо было воротиться въ Казань; но вдова все еще не разставалась съ мечтою исполнить желаніе покойнаго мужа и отправить мальчиковъ на воспитаніе въ Петербургъ. Впослѣдствіи Гаврила Романовичъ жалѣлъ, что она не оставила его въ Moсквѣ,

// 34

гдѣ уже съ 1755 года существовала гимназія. Вопросъ о его будущемъ образованіи разрѣшился неожиданно, и можетъ-быть не совсѣмъ для него благопріятно, учрежденіемъ именно въ то время такого же заведенія въ родной Казани.

Какъ проводилъ онъ время отъ одиннадцати-до пятнадцатилѣтняго возраста? Ограничивались ли въ эти четыре года всѣ его занятія уроками Лебедева и Полетаева, или онъ учился еще чему-нибудь? Читалъ ли, рисовалъ ли онъ, пользуясь плодами пребыванія въ школѣ Розе? Объ этомъ Державинъ не сообщилъ намъ ничего. Есть только свѣдѣніе, что онъ эти годы прожилъ отчасти въ имѣніи Сокурахъ, лежащемъ верстахъ въ двухъ отъ берега Мёши. Окрестности этой деревни однообразны. Можетъ-быть, во время дѣтства Державина, около Сокуровъ были значительные лѣса, но теперь ихъ болѣе нѣтъ: мѣстность представляетъ характеръ степи. Видъ нѣсколько оживляется ближе къ Мёшѣ, вьющейся змѣей у подошвы невысокой горы, на которой стоитъ деревня Обуховка; вблизи Каиновская роща, строевой лѣсъ, перерѣзываемый оренбургскою проселочной дорогой. По этой самой дорогѣ Державины ѣздили изъ Сокуровъ въ село Егорьево, принадлежа къ его приходу, такъ какъ церковь въ Сокурахъ тогда уже пришла въ совершенную ветхость и въ ней не было службы. Егорьево, съ желтою каменною церковью на горѣ, своими непривѣтливыми окрестностями очень напоминаетъ Сокуры. Нѣсколько ниже по теченію Мёши лежитъ болѣе живописная Комаровка съ своей мельницей и рядомъ крестьянскихъ избъ на краю высокой и густой рощи, которая рѣзко отдѣляется на горизонтѣ отъ окружающихъ ее полей. Но съ полверсты далѣе опять начинаются поля, и утомленному однообразіемъ взору не на чемъ отдохнуть. Понятно, что такимъ образомъ мѣстность, среди которой Державинъ провелъ часть своего дѣтства, не много могла доставить пищи его воображенію. Но мы уже видѣли, что онъ рано успѣлъ ознакомиться съ болѣе величавыми видами Волги. Можетъ-быть, онъ уже бывалъ и на Камѣ, берега которой съ ихъ дѣвственными лѣсами едва ли не красивѣе волжскихъ. Обрывистый, стоящій стѣною глинистый берегѣ ея, гдѣ какъ исполины среди другихъ деревьевъ высятся дубы, не могъ не поразить

// 35

поэта[23]. Недаромъ онъ впослѣдствіи (въ царствованіе императора Павла) припомнилъ камскіе дубы въ стихотвореніи Арфа, откуда мы уже привели нѣсколько строкъ.

Около того же времени одна изъ картинъ Волги, запечатлѣвшихся съ дѣтства въ его воображеніи, отразилась у него въ стихахъ на праздникъ воспитанницъ дѣвичьяго монастыря (1797 г.)[24]. Тутъ онъ вспоминаетъ тѣ безчисленныя стаи птицъ, который собираются на рѣкахъ, впадающихъ въ Каспійское море, о чемъ съ болышимъ одушевленіемъ разсказывалъ подъ старость и С. Т. Аксаковъ[25]. Навсегда врѣзались въ памяти мальчика Державина обширные виды нашего юго-востока,

«Гдѣ степи какъ моря струятся,

Сѣдымъ волнуясь ковылемъ»[26].

Въ то же время жизнь въ провивціи, въ близкомъ соприкосновеніи съ народомъ, при совершенномъ отсутствіи чужеземныхъ элементовъ, должна была положить печать свою на весь строй мыслей Державина и на языкъ его. Здѣсь источникъ того тѣснаго родства съ кореннымъ русскимъ бытомъ и простонародною рѣчью, которое такъ отразилось на всемъ, что онъ писалъ отъ ранней молодости до поздней старости. Здѣсь же начало его глубокаго знакомства съ Священнымъ Писаніемъ, и той искренней вѣры, какою дышитъ вся поэзія Державина.

5.         ТОГДАШНЕЕ СОСТОЯНИЕ РОССIИ. КАЗАНСКАЯ ГИМНАЗІЯ.

Передъ вступленіемъ въ новый періодъ жизни будущаго поэта перенесемся мыслію въ тогдашнее состояніе Россіи и

// 36

припомнимъ нѣкоторыя явленія, которыя могутъ дать памъ понятіе о характерѣ эпохи.

Представимъ себѣ прежде всего время рожденія Державина: еще не кончилась первая половина 18-го вѣка, то многозначительное полустолѣтіе, котораго начало ознаменовано было бурною дѣятельностью Петра Великаго, основаніемъ новой столицы, полтавскою побѣдой, нейштадтскимъ миромъ, учрежденіемъ Академіи наукъ; за этимъ послѣдовалъ, и такъ недавно еще миновалъ, десятилѣтній періодъ ненавистной Бироновщины. Преданія обо всемъ этомъ были еще свѣжи въ годы дѣтства нашего поэта, и слѣды того нерѣдко встрѣчаются въ сочиненіяхъ его. Такъ въ письмѣ къ Сперанскому (которое впрочемъ не пошло въ дѣло)[27] онъ разсказываетъ о времени Петра Великаго: «... почти не было ни правосудія, ни управленія, ни охраненія въ безопасности, какъ истинное благоустройство требовало. Все на одной простой вѣрности и правдѣ содержалось. Много лѣтъ прошло послѣ него (т. е. Петра I), какъ я, уже вышедши изъ ребятъ, былъ самъ самовидецъ, что приходятъ къ воеводѣ истецъ и отвѣтчикъ, приносятъ ему по связкѣ колачей, по пол-тинѣ или по рублю денегъ, кладутъ на столъ и пересказываютъ свое дѣло съ душевною искренностію, какъ оно было. Онъ ихъ выслушиваетъ, уличаетъ одного въ обидѣ, другого наклоняетъ къ снисхожденію и уговариваетъ наконецъ къ миру. Когда они замолчатъ, беретъ ихъ руки, соединяетъ ихъ и приказываетъ поцѣловаться. Они ему кланяются, даютъ съ обѣихъ сторонъ также по полтинѣ или по рублю и отходятъ оба довольными. Вотъ какимъ образомъ большею частію рѣшались гражданскія дѣла; а кто не бралъ такихъ короткихъ мѣръ и по судамъ таскался, тотъ иногда и въ пятьдесятъ лѣтъ не получалъ окончанія, ходя по коллегіямъ и по сенату».

0 нравахъ и порядкахъ Бироновщины разсѣяно много воспоминаній въ строфахъ Фелицы и въ примѣчаніяхъ къ ней самого поэта.

Около времени рожденія Державина появилось на свѣтъ и

// 37

нѣсколько другихъ писателей, играющихъ видную роль въ исторіи нашей литературы. Это были: Княжнинъ, Фонъ-Визинъ, княг. Дашкова, Новиковъ, Хемнидеръ, Богдановичъ. Сама русская литература, въ собственномъ смыслѣ, только что зарождалась; въ ея слабыхъ начаткахъ еще слышался лепетъ младенца. Названнымъ писателямъ суждено было дать ей голосъ болѣе твердый. Со вступленіемъ ихъ въ возрастъ самостоятельной деятельности совпадаетъ воцареніе великой подвижницы русскаго просвѣщенія, Екатерины II.

При рожденіи Державина единственнымъ источникомъ высшаго свѣтскаго образованія оставалась наша Академія наукъ, которая тогда не прожила еще и двадцати лѣтъ. Она была въ то время поприщемъ борьбы науки съ бюрократіей и отважныхъ стычекъ молодой русской силы съ высокомѣріемъ ученыхъ переселенцевъ. Самовластный Шумахеръ, въ слѣдствіе поданныхъ на него жалобъ, былъ удаленъ отъ должности, а на мѣсто его назначенъ совѣтникъ Нартовъ. Вскорѣ послѣ того, въ Фсвралѣ 1743 г., Миллеръ возвратился изъ своего десятилѣтняго, столь богатаго результатами, путешествія по Сибири. Прошло только два года со времени прибытія Ломоносова, съ обильными плодами науки, изъ заграничнаго университета. За неуваженіе, оказанное имъ нѣкоторымъ сочленамъ, за разныя продерзости онъ, но опредѣленію слѣдственной комиссіи, сидѣлъ подъ арестомъ, но уже дарованія его, съ самаго появленія оды на взятіе Хотина, обращаютъ на себя вниманіе: уже известно нѣсколько одъ его, и незадолго передъ тѣмъ онъ воспѣлъ день рождеыія великаго князя Петра Федоровича, за годъ передъ тѣмъ прибывшаго въ Петербургъ по зову недавно воцарившейся императрицы. Но будущая наслѣдница русскаго престола еще живетъ безмятежно въ Цербстѣ, не предвидя блестящаго жребія, который ее ожидаетъ.

Въ самый годъ рожденія Державина происходило въ Петербургѣ довольно оригинальное, небывалое на Руси литературное состязаніе. Тредьяковскій завелъ съ Ломоносовымъ и Сумароковымъ споръ о ямбѣ и хореѣ, доказывая, что различный характеръ стиховъ, наішсаішыхъ неодипаковымъ размѣромъ, зависитъ не отъ

// 38

ихъ Формы, а отъ содержанія пьесы; другіе двое напротивъ утверждали, что только ямбъ способенъ выражать благородный и возвышенныя мысли; хорей же годенъ исключительно для нѣжнаго или веселаго настроенія. Желая передать рѣшеніе спора на судъ публики, всѣ трое переложили въ стихи одинъ и тотъ же 143-й псаломъ, Ломоносовъ и Сумароковъ ямбами, Тредьяковскій хореями. Книга была напечатана въ 1744 году, подъ заглавіемъ: Три оды парафрастическія[28]. Такимъ образомъ при академіи нашей русская литература стала обнаруживать первые признаки жизни; оттуда, въ лицѣ Ломоносова, должно было начаться ея движеніе и развитіе. Оттуда же, въ значительной мѣрѣ, развился планъ основанія Московскаго университета, дѣятельность котораго должна была вскорѣ отозваться далеко за предѣлами Москвы.

Одновременно съ нашимъ первымъ университетомъ возникли при немъ, для приготовленія студентовъ, двѣ гимназіи: одна для дворянъ, другая для разночинцевъ, раздѣленіе, понятное при тогдашнемъ взглядѣ на сословныя отношенія. То же еще и позднѣе, въ царствованіе Екатерины II, было соблюдено при учрежденіи женскаго воспитательнаго заведепія въ Смольномъ монастырѣ. Но двухъ московскихъ гимназій, составлявшихъ въ сущности одно и тоже училище, было конечно недостаточно для потребностей государства, и потому университетъ, вѣроятно по мысли своего куратора Шувалова и при главномъ участіи своего просвѣщеннаго директора Мелиссино, представилъ сенату о необходимости основать въ нѣкоторыхъ другихъ городахъ гимназия, откуда молодые люди могли бы переходить въ высшія учебныя заведенія, т. е., кромѣ университета, въ Академію паукъ или Сухопутный шляхетный корпусъ. Опираясь въ своихъ просвѣтительныхъ плапахъ на созданный имъ университетъ, Шуваловъ въ то же время обращался и къ помощи Академіи наукъ: онъ просилъ ея членовъ высказаться, гдѣ и какія гимназіи должны быть учреждены въ Россіи. До насъ дошелъ отзывъ академика

// 39

 Фишера, который долго путешествовалъ съ ученою цѣлью по Сибири. Онъ отвѣчалъ, что при недостаточномъ еще пониманіи пользы ученія въ Россіи, на первый случай всего нужнѣе основать гимназію въ Казани, а черезъ нѣсколько лѣтъ можно будетъ «разводить» такія училища и въ другихъ городахъ. Извѣстно однакожъ, что не ранѣе какъ спустя четверть столѣтія (1786) дѣло народнаго образованія у насъ замѣтно подвинулось учрежденіемъ первоначальпыхъ школъ, а для пріобрѣтенія болышаго числа среднихъ учебныхъ заведеній Россія должна была прожить еще двадцать-пять лѣтъ и дождаться 19-го вѣка.

Казань была поставлена въ исключительное положеніе, какъ главный центральный пунктъ нашей восточной окраины, которая, по отдаленности своей отъ Москвы, наиболѣе нуждалась въ средствахъ къ образованію. До тѣхъ поръ въ Казани было только нѣсколько элементарныхъ училшцъ, гдѣ ученіе ограничивалось грамотою и первыми началами арифметики. Это былъ одинъ изъ тѣхъ городовъ, въ которыхъ при Аннѣ Іоанновнѣ заведены были гарнизонный школы для обученія солдатскихъ дѣтей, чѣмъ и объясняется присутствіе въ Казани бывпшхъ наставниковъ Державина, Лебедева и Полетаева. Для учреждения новой гимназіи университетъ вызвался отправить туда въ преподаватели нѣсколькихъ студентовъ. При посредствѣ Шувалова это представленіе было одобрено, и 21-го іюля 1758 года состоялся указъ объ учрежденіи въ Казани двухъ соединенныхъ гимпазій по образцу московскихъ и на тѣхъ же правахъ; жалованье учителямъ, какъ и всѣ прочія издержки на это училище, должно было производиться изъ университетскихъ суммъ. Для предварительныхъ распоряженій, какъ то для пріисканія дома и г. п., въ Казань посланъ былъ отъ университета одинъ изъ учителей Московской гимназіи, капитанъ Траубенталь[29].

// 40

6. ПОСТУПЛЕНІЕ ВЪ ГИМНАЗІЮ. ПЕРВЫЙ ЕЯ ДИРЕКТОРЪ.

Появленіе гимназіи на родинѣ Державина не могло не измѣнить плановъ Феклы Андреевны насчетъ воспитаиія сыновей. Она конечно обрадовалась возможности избѣжать разлуки съ ними, и тотчасъ же рѣшилась отдать ихъ въ новое заведеніе. Директоромъ его былъ назначенъ одинъ изъ состоявшихъ при Московскомъ университетѣ трехъ асессоровъ, т. е. чиновниковъ, опредѣленныхъ при его правленіи для исполнения разныхъ порученій. Это былъ извѣстный по своей авторской и переводческой дѣятельности Михаилъ Ивановичъ Веревкинъ. По прибытіи въ Казань онъ поспѣшилъ нанять одинъ изъ предложенныхъ ему для помѣщенія училища домовъ, именно каменный домъ генералъ-майора Кольцова, съ платою по 180 руб. въ годъ. Открытiе гимназіи послѣдовало 21-го января 1759 года. Въ семь часовъ утра собрались въ домъ ея какъ немногіе уже прибывшіе на мѣсто гимназическіе члены, такъ и принятые до тѣхъ поръ ученики, всего четырнадцать мальчиковъ, въ числѣ которыхъ находились и братья Державины. Остальные были дворянскія же дѣти. Вотъ имена отцовъ ихъ: майоръ Тютчевъ, отдавшій въ гимназію также двухъ сыновей, заводчикъ Глазовъ, подполковникъ Ха-ритонъ Сумароковъ, асессоръ Левашевъ, вахмистръ Дурневъ, майоръ Бутлеровъ, капитанъ Аристовъ, подпоручикъ Елагинъ, подпоручикъ Могутовъ, капралъ Глазовъ и капитанъ Рѣпьевъ. Это большею частью фамиліи и теперь извѣстныя въ Казани. Мальчики явились сперва въ губернскую капцелярію, а оттуда отправлены были въ гимназію. По прочтеніи указа объ ея учрежденіи, отслуженъ былъ молебенъ за здравіе императрицы, а въ заключеніе акта всѣмъ преподавателямъ и ученикамъ розданы выписки изъ гимназическаго регламента. Но такъ какъ еще не всѣ поступавшіе въ заведеніе были на лицо, то занятія отложены

1867; А. Артемьева Казанскія гимпазiи въ XVIII столѣтіи, Слб. 1874 (оттискъ изъ Журнала Шип. Нар. Просв.); Москов. Городской Листокъ 1847. № 14—16, статья Перевощикова; Заволжск. Муравей 1832—33 г. н Русск Бесѣда 1860, № 1, ст. М. П. Петровскаго о Веревішнѣ.

// 41

 на три дня и ученики распущены по домамъ. Въ тотъ же день Веревкинъ отправилъ къ куратору рапортъ о принятіи имъ надъ гимназіями «команды» и открытіи ихъ. Характеристическiй конецъ рапорта показываетъ намъ, что составляло главную заботу директора и чѣмъ онъ надѣялся всего болѣе угодить Шувалову. Веревкинъ тутъ напоминаетъ, «въ какомъ предпочтеніи всѣ отдающіе дѣтей своихъ въ гимназіи содержать французскій языкъ, и для того», доносить онъ, «гимназіи приняли за сто рублевъ учителя первыхъ началъ французскаго и нѣмецкаго языковъ (въ чемъ состоитъ наиглавнѣйшая теперь надобность) француза Дефоржа, свидѣтельствованнаго въ знаніи своемъ въ Императорскомъ Московскомъ университетѣ и снабденнаго оттуда одобрительнымъ атестатомъ»... 25-го января, въ понедѣльникь, начались уроки. Учениковъ было всего тридцать; но число ихъ быстро возрастало, такъ что около времени лѣтнихъ вакацій оно дошло уже до девяноста-пяти. Долго являлись почти исключительно дворянскія дѣти; не прежде мая мѣсяца можно было открыть классы и въ «разночинской гимназіи». Такъ образовалась эта педагогическая колонія Московскаго университета, который, насколько позволяло ему собственное мало обезпеченное положеніе, долгое время дѣлился съ нею и умственными, и матеріальными средствами.

Посмотримъ теперь, каковъ былъ первый директоръ новой гимиазіи. При избраніи Веревкина въ эту должность изъ асессоровъ университета (что могло быть отчасти слѣдствіемъ столкновеній его съ сослуживцами), ему было всего двадцать шесть лѣтъ. Воспитанный въ Сухопутномъ кадетскомъ корпусѣ, онъ считался весьма образованнымъ для своего времени человѣкомъ, былъ уменъ, остеръ, отличался необыкновеннымъ трудолюбіемъ и уже обращалъ на себя вниманіе, какъ литераторъ. Владѣя французскимъ языкомъ, онъ былъ ловокъ въ обществѣ и говорилъ красно; умѣлъ при случаѣ бросить пыль въ глаза и продать товаръ лицомъ; но ему недоставало основательности и твердыхъ нравственныхъ началъ. Однакожъ исполненіемъ своихъ педагогическихъ обязанностей Веревкинъ вполнѣ оправдалъ свой выборъ: онъ неутомимо заботился объ успѣхахъ молодежи,

// 42

пріискивалъ годныхъ учителей и хлопоталъ о пріобрѣтеніи учебныхъ пособій, а это было тогда не легко, особенно въ Казани. Надо было, напр., безпрестанно просить университетъ о присылкѣ нѣмецкихъ и французскихъ азбукъ и грамматикъ: болѣе 30-ти учениковъ должны были довольствоваться шестью экземплярами нѣмецкой азбуки. Веревкинъ уже завелъ было учительскіе «конвенты», но университетскія власти, которымъ посылались протоколы этихъ собраній, вѣроятно усмотрѣли въ нихъ опасное начало самоуправленія и запретили ихъ подъ предлогомъ, что они не могутъ быть допускаемы безъ разрѣшенія куратора. Понимая уже значеніе, какое могла имѣть Казань для изученія восточныхъ языковъ, Веревкинъ позднѣе предлагалъ завести при гимназіи классъ татарскаго языка: «со времепемъ», писалъ онъ, «могутъ на ономъ отыскиваемы быть многіе манускрипты; правдоподобно, что оные подадутъ нѣкоторый, можетъ-быть и не малый, свѣтъ въ русской исторіи». Прибавимъ, что Веревкинъ простиралъ свои заботы объ образованіи края даже за предѣлы гимназіи: онъ просилъ университетъ выслать двадцать экземпляровъ Московскихъ Вѣдомостей для распространенія въ мѣстномъ обществѣ; но эти старанія оказались преждевременными: изъ доставленныхъ десяти экземпляровъ послѣ долгаго времени разошлось только четыре.

Естественно, что въ молодомъ обществѣ особенно дорожатъ внѣшнимъ лоскомъ образованія, развязностью въ обращеніи, практическимъ навыкомъ въ иностранныхъ языкахъ. Все это высоко цѣнилось и самимъ Шуваловымъ, и людьми, отъ него зависѣвшими. Объ этомъ заботились всюду, начиная отъ двора и до провинціальной гимназіи. Веревкинъ старался возбудить въ своихъ гимназистахъ любовь къ легкому чтенію, заставлялъ ихъ выучивать наизусть сочиняемыя преподавателями на разныхъ языкахъ рѣчи, представлять трагедіи Сумарокова, танцовать и фехтовать, чтобъ было чѣмъ, на публичныхъ экзаменахъ, удивлять казанское общество. Понятно, что талантливый мальчикъ, слыша безпрестанно о славѣ Фенелона и Мольера, Ломоносова и Сумарокова, могъ еще на школьной скамьѣ пристраститься къ поэзіи и къ авторству. Но при недостаткѣ хорошихъ образцовъ

// 43

и разумныхъ руководителей даже въ родномъ языкѣ неизбѣжна была тяжкая, многолетняя борьба съ трудностями еще не созданной Формы, чтобы выбраться на путь самостоятельнаго творчества. Одну выгодную сторону имѣло это не требовавшее болышихъ напряженій образованіе, которое, хотя и въ нѣсколько усиленной мѣрѣ, долгое время еще господствовало въ русскихъ учебныхъ заведеніяхъ: оно, по крайней мѣрѣ нѣкоторымъ любознательнымъ юношамъ, оставляло много досуга для самодеятельности, поощряло ихъ къ свободнымъ занятіямъ и тѣмъ самымъ служило къ развитію ихъ дарованій. Этимъ отчасти объясняется, какъ изъ среды первоначальныхъ питомцевъ скудной учебными средствами гимназіи могъ явиться писатель, который, несмотря на самыя неблагопріятныя обстоятельства, успѣлъ своимъ оригинальнымъ талантомъ пріобрѣсти всесвѣтную извѣстность. Не надо забывать, что Веревкинъ самъ принадлежалъ къ пишущей братіи; это могло способствовать къ развитію въ Державине охоты сдѣлаться авторомъ.

7. УЧИТЕЛЯ И УЧЕНІЕ.

Что касается собственно преподаванія въ гимназіи, то, по свидетельству самого Державина, главною целью было научить читать, писать и говорить сколько-нибудь по грамматикѣ. Предметы преподаванія были: законъ Божій, исторія и географiя, арифметика, геометрія съ фортификаціей, языки: латинскій, французскій и нѣмецкій, рисованіе, музыка, танцы и фехтоваиіе. Иностранными языками занимались во всѣхъ классахъ дворянской половины. Уроки вообще продолжались отъ 7-ми до 11-ти часовъ утра и отъ часу до 5-ти послѣ обѣда. Державинъ не скрываетъ, что въ гимназіи, «по недостатку хорошихъ учителей», его учили «едва ли съ лучшими правилами какъ и прежде». Въ занискахъ своихъ онъ называетъ, и то по случайному поводу, только двухъ изъ своихъ наставниковъ, именно: капитанъ-поручика Морозова и пастора Гельтергофа: первый, вскорѣ умершій, училъ геометріи, фортификаціи и рисованію, второй — нѣмецкому языку. О Морозовѣ есть свидетельство, что онъ, «за недовольнымъ

// 44

знаніемъ русскаго штиля, весьма темно или совсѣмъ невразумительно задавалъ свои письменные уроки, а на самой практикѣ, безъ дальнихъ изъясненій, всякую проблему наизусть училъ». Изъ такихъ уроковъ Державинъ не могъ извлечь никакой пользы; впослѣдствіи онъ приписывалъ свою слабость въ математикѣ недостаточнымъ къ ней способностямъ, но въ сущности большая доля этой слабости происходила конечно отъ плохого первоначальнаго ученія. О Гельтергофѣ скажемъ въ своемъ мѣстѣ. Имена остальныхъ учителей Державина извѣстны намъ изъ другихъ источниковъ.

Законъ Божій преподаваемъ былъ только по воскресеньямъ и праздничнымъ днямъ, два часа до обѣдни, семинаристомъ Котельницкимъ, нарочно для того возведеннымъ въ санъ священника. Онъ былъ рекомендованъ тогдашнимъ казанскимъ епископомъ Гавріиломъ (Кременецкимъ), который полюбилъ Веревкина, посѣщалъ гимназію въ торжественныхъ случаяхъ и, въ знакъ особеннаго своего вниманія къ ней, однажды прислалъ книги въ подарокъ лучшимъ ученикамъ.

Хотя Траубенталю, при отправлепіи его въ Казань, и было поручено пріискать для русской грамоты особаго преподавателя, но такого не нашлось, и родному языку обучалъ, вмѣстѣ съ латинскимъ, студентъ Моревъ. Этотъ учитель ежедневно занимался латынью, а по суботамъ русскимъ правописаніемъ, т. е. вѣроятпо ограничивался диктовкой. Впослѣдствіи Державинъ не разъ сознавался въ незнаніи грамматики.

Для Французскаго и нѣмецкаго сначала былъ одинъ и тотъ же учитель, парижскій уроженецъ Дефоржъ (Léon de Forges), но скоро число желавшихъ учиться этимъ языкамъ такъ увеличилось, что нужно было разделить преподаваніе ихъ. Для французскаго, въ помощь Дефоржу взятъ былъ Лакассанъ, а потомъ присланъ изъ Московскаго университета еще Дювилляръ (Duvillard), которому, не въ примѣръ другимъ, положено жалованье по 250 руб., что уже приближалось къ содержанію инспектора (300 руб.; директоръ получалъ 400). Высшіе оклады учителямъ, не исключая и преподавателя русскаго языка, не превышали 120 руб. въ годъ. При неудовлетворительности учебныхъ

// 45

пособій и недостаткѣ практики усиленіе преподаванія французскаго языка не могло имѣть болыпихъ результатовъ: Державинъ ему не выучился.

Нѣмецкому сначала обучалъ отставной поручикъ голштинской службы, Тихъ (Tiech); потомъ явились и другіе учителя этого языка. Самымъ замѣчательнымъ изъ нихъ, какъ и вообще изъ учителей казанской гимназіи во время Державина, оказывается названный выше Гельтергофъ (Hôlterhof). О немъ сохранились довольно подробный свѣдѣнія. Онъ родился въ Германіи близъ Рейна, получилъ въ университетѣ Галле степень магистра и былъ пасторомъ на островѣ Эзелѣ; но, по весьма сомнительному обвиненію въ политическихъ замыслахъ отвезенъ въ Петербургъ и посаженъ въ крѣпость, а оттуда, послѣ многолѣтняго заключенія, сосланъ въ Казань и здѣсь приглашенъ Веревкинымъ въ преподаватели гимназіи. Впослѣдствіи онъ былъ профессоромъ въ Московскомъ университетѣ, и въ І770-хъ годахъ издалъ два составленные имъ русско-нѣмецкіе словаря, одинъ этимологичесскій, а другой алфавитный. Въ следующее за тѣмъ десятилѣтіе мы находимъ его въ Сарептѣ, куда онъ отправился доживать вѣкъ между своими единовѣрцами, гернгутерами, и гдѣ занимался преподаваніемъ русскаго языка, съ которымъ успѣлъ  хорошо ознакомиться въ Казани и въ Москвѣ. Любимый и уважаемый всѣмъ населеніемъ Сарепты, онъ достигъ тамъ маститой старости и умеръ 96-ти лѣтъ, въ 1806 году *.

Мы не можемъ положительно сказать, насколько Державинъ обязанъ былъ Гельтергофу знаніемъ нѣмецкаго языка; но намъ извѣстно, что онъ выражался на немъ легко и даже писалъ довольно правильно. Во всякомъ случаѣ нельзя оставить безъ вниманія, что онъ всего болѣе успѣлъ въ томъ предметѣ, преподаватель котораго замѣтно выдавался изъ ряда своихъ сослуживцевъ по Казанской гимназіи. Не надо однакожъ забывать, что основаніе знакомству Державина съ нѣмецкимъ языкомъ было положено еще въ дѣтствѣ его, въ школѣ Розе.

Географiи и исторіи училъ сначала помощникъ Веревкина Траубенталь, a позднѣе назначенный инспекторомъ гимназіи магистръ Оттенталь. Между учителями и директоромъ происходили

// 46

раздоры. Вообще въ управленіи гимназіи было много элементовъ несогласія. Веревкинъ настойчиво требовалъ отъ университета учебниковъ и полнаго по штату содержанія своимъ подчинениымъ, а университетъ, не имѣя къ тому средствъ, досадовалъ на слишкомъ неугомоннаго директора; когда же этотъ жаловался на учителей, ему изъ Москвы отвѣчали только, что онъ «не директоръ, а асессоръ и командиръ», и что учителя должны, не умничая, безпрекословно ему повиноваться. Траубенталь, кичась своимъ капитанскимъ рангомъ, никого не хотѣлъ слушаться. Заносчивый Любинскій, студентъ обучавшій арифметикѣ, представилъ Веревкину, что Морозовъ неспособенъ преподавать геометрію, и взялъ эту часть себѣ, а Морозову передалъ свои уроки. Въ одномъ изъ тогдашнихъ университетскихъ ордеровъ было сказано: «Студенту Любинскому, яко извѣстно безпокойному человѣку, приказать, чтобы онъ смирно и тихо себя велъ, и новостей, какъ и здѣсь въ бытность свою при университетѣ, не выдумывалъ». Оттенталь, лишившись мѣста инспектора, злобился на Веревкина, а Дювилляръ завидовалъ, что его землякамъ Дефоржу и Лакассану было увеличено жалованье. Кончилось тѣмъ, что Оттенталь и Дювилляръ тайкомъ уѣхали въ Москву и подали доносъ на директора. Но не будемъ предупреждать событій.

Несмотря на дурное преподаваніе въ гимназіи, Державинъ, по даровитости своей, занялъ съ самаго начала видное мѣсто между учениками, которыхъ число къ концу перваго полугодія возросло уже до ста-одиннадцати. Въ исходѣ іюня были экзамены, и за тѣмъ, послѣ публичнаго акта, ученики распущены на лѣтнія вакаціи до 1-го августа. На актѣ, какъ водится и пынче, присутствовали городскія власти, духовные, гражданскіе и военные чины. Студентъ Любинскій прочелъ небольшую латинскую рѣчь «о пользѣ наукъ», а за нимъ восемь прилежнѣйшихъ учениковъ выступили по-двое и произнесли, по-французски, по-нѣмецки, по-латыни и по-русски, краткія же рѣчи «о нуждѣ, чтобы знать учимое ими». Имена этихъ юношей неизвѣстны, но такъ какъ Державинъ черезъ нѣсколько времени упомянуть въ числѣ первыхъ девяти учениковъ дворянской гимназіи, то по всей вѣроятности и онъ былъ между молодыми ораторами. Въ заключеніе

// 47

учитель Никита Моревъ сказалъ русскую рѣчь. Изъ гимназіи отправились въ приходскую церковь, гдѣ гимназическій священникъ отслужилъ молебенъ о здравіи государыни и напутствовалъ молодыхъ людей краткимъ наставленіемъ, чѣмъ имъ заниматься на каникулахъ. По поводу этого-то учебнаго торжества преосвященный, на другой день, прислалъ гимназистамъ библію и латинскій лексиконъ съ своеручными надписями, и кромѣ того по книжкѣ каждому изъ говорившихъ рѣчи. Веревкинъ вслѣдъ за тѣмъ просилъ университетъ представить куратору, не выразить ли онъ преосвященному свою благодарность.

8. УСПѢХИ И ОТЛИЧІЯ. ДВѢ ПОѢЗДКИ. ПРАЗДНЕСТВА.

Передъ возобновленіемъ въ августѣ мѣсяцѣ классовъ было опять собраніе съ рѣчами, и Веревкинъ, посылая эти рѣчи при рапортѣ «главной командѣ», ходатайствовалъ о награжденіи тѣхъ учениковъ, которые въ каникулярное время «много впередъ успѣли въ наукахъ». Кураторъ приказалъ напечатать въ Московскихъ Вѣдомостяхъ имена лучшихъ учениковъ Казанской гимназіи, и въ Ля 64, отъ 10-го августа 1759 г., мы читаемъ менаду прочимъ: «Наиприлежнѣйшими себя оказали и отмѣнную похвалу заслужили: гвардіи капралъ Николай Левашевъ, гвардіижъ солдатъ Сергѣй Полянскій и ученикъ Петръ Лазаревъ. Равнымъ образомъ и нижеписанные еще, за свою прилежность, успѣхи и доброе поведете, похвалы достойными нашлись, а именно: Василій и Дмитрій Родіоновы, Петръ Нарманскій, Гаврила Державинъ, Алексѣй и Петръ Норовы».

Изъ гимназическихъ товарищей своихъ самъ Державинъ не называетъ никого, кромѣ своего меньшого брата Андрея, который, какъ онъ говорить, по застѣнчивости своей казался тупъ, однакожъ успѣвалъ въ математикѣ; во всемъ остальномъ Гаврила бралъ надъ нимъ верхъ своею бойкостью. Особенную охоту оказывалъ будущій лирикъ «къ предметамъ, касающимся вообра-женія»: къ рисованію, музыкѣ и поэзіи. Мы видѣли, что онъ еще въ школѣ Розе пристрастился къ рисованію и полюбилъ инженерное искуство. Въ шмназіи его чертежи и рисунки, сдѣланные

// 48

перомъ, до того понравились директору, что онъ захотѣлъ похвастать ими передъ Шуваловымъ. Спустя около года послѣ открытія гимназіи, т. е. зимою 1759 — 1760 годовъ, Веревкинъ, взявъ отпускъ въ Москву и Петербургъ, повезъ съ собою, для представленія куратору, работы отличнѣйшихъ изъ своихъ учениковъ. Это были геометрическіе чертежи и карты Казанской губерніи, украшенныя разными фигурами и ландшафтами. Шуваловъ, такъ заботившійся о развитіи искуства въ Россіи и незадолго передъ тѣмъ основавшій Академію художествъ, былъ очень пріятно пораженъ неожиданными плодами ученья въ отдаленной, полуазіятской странѣ.

Цѣль Веревкина была вполнѣ достигнута: при этомъ случаѣ утверждены разныя представленія его, напримѣръ о возвышеніи окладовъ нѣкоторымъ преподавателямъ и объ отнесеніи на казенный счетъ содержанія бѣднѣйшихъ учениковъ. Въ то же время тѣ, которыхъ работы были представлены Шувалову, записаны, по ихъ желанію, солдатами въ разные гвардейскіе полки, а одинъ изъ нихъ, Державинъ, объявленъ кондукторомъ Ииженернаго корпуса. Вмѣстѣ съ тѣмъ и самому Веревкину оказано почетное вниманіе: для болынаго авторитета при управленіи гимназіей, онъ, сохраняя прежнюю должность, получилъ назначеніе быть товарищемъ казанскаго губернатора. Извѣстіе о наградахъ, привезенное имъ при возвращеніи въ Казань, въ мартѣ мѣсяцѣ, произвело большую радость въ гимиазіи. Ученики надѣли мундиры, каждый по будущему звапію своему; съ тѣхъ поръ Державинъ, въ кондукторской формѣ, исполнялъ на училищныхъ празднествахъ обязанность артиллериста и фейерверкера. Казалось, давнишнее желаніе мальчика и покойнаго отца его осуществилось.

Вскорѣ послѣ своего пріѣзда Веревкинъ на время перевелъ гимназію въ губернаторский домъ, съ цѣлію между – тѣмъ построить особое для нея зданіе[30]. По этому поводу гимназисты были распущены на цѣлый мѣсяцъ. Впрочемъ тутъ была и другая,

 // 49

можетъ-быть еще болѣе важная причина, — приготовленія къ большому празднеству. Въ Москвѣ день коронаціи императрицы, 25-ое апрѣля, и затѣмъ еще два слѣдующіе дня ежегодно посвящались празднованію годовщины открытія университета. Веревкинъ, выпросивъ у Шувалова позволеніе отпраздновать эти дни и въ Казани, готовилъ торжество на славу. Описаніе трехдневнаго ликованія сохранилось въ любопытномъ рапортѣ его куратору, отъ имени котораго были разосланы приглашенія. Въ первый день, послѣ молебна (съ архіерейскою службою) и пушечной пальбы, почетные гости вошли въ гимназическую аудиторію и слушали рѣчи, опять на четырехъ языкахъ. Потомъ начался обѣдъ, въ которомъ участвовало 117 человѣкъ. «Три длинныя линіи изъ столовъ касались между собою одними концами, составляя ими три тупые угла. На отдаленныхъ концахъ поставлены были изображенiя частей свѣта, по которымъ распространяются области всемилостивѣйшей нашей самодержицы, — Европы, Азіи и Африки (?)», а въ серединѣ, гдѣ сходились столы, сдѣлана была крутая, ущелистая гора (Парнассъ), на которую по узкимъ тропинкамъ всходило сто человѣческихъ фигуръ, съ книгами и инструментами въ рукахъ. Большая часть всходившихъ падали на трудномъ пути, по Ломоносовъ и Сумароковъ (оба тогда еще здравствовали) вслѣдъ за Аполлономъ и Музами достигали благополучно вершины, чтобы пѣть Елисавету по приказапію Юпитера. Его повелѣніе прислано было черезъ представленнаго тутъ же Меркурія, и Веревкинъ, при описаніи своего празднества входя болѣе и болѣе въ пафосъ, не можетъ удержаться отъ слѣдующаго размышленія: «Меркурiй летящимъ внизъ такъ искусно былъ на тонкомъ волоскѣ прилѣпленъ, что я самъ, то зная, не могъ волоса видѣть. Послѣ обѣда», продолжаетъ онъ, «почти смеркаться стало, и для того я гостей моихъ немного удержавъ, повелъ въ комедію. Представлена была Мольерова пьеса: Школа мужей (Странный выборъ!). Вотъ, милосердый государь, и въ Тартаріи Мольеръ уже извѣстенъ. Театръ, ей-Богу, такой, что желать лучше не можно: партеръ, обитый красною каразеею, въ 12-ти лавкахъ состоявшій, помѣстилъ въ себѣ четыреста человѣкъ; въ парадизѣ такая была тѣснота,

// 50

что смотрители картиною казался. Актерамъ надавали денегъ столько, что я ихъ теперь въ непостыдное платье одѣть могу. Послѣ комедіи былъ ужинъ, балъ, игра и разговоры о наукахъ. Изъ обѣдавшихъ одинъ преосвященный, за слабостію своею, не ужиналъ». 26-го числа праздникъ былъ въгимназіи, а въ третій и послѣдній день 270 гостей приглашено было на загородный губернаторски дворъ, что на Арскомъ полѣ». Кромѣ холоднаго ужина для этихъ лицъ, данъ былъ, подъ открытымъ небомъ, народный праздникъ, на которомъ, по счету Веревкина, присутствовало около 17,000 человѣкъ. Тутъ было выставлено для черни нѣсколько жареныхъ быковъ, барановъ и живности; потомъ сожгли Фейерверкъ, конечно при участіи Державина; вечеръ кончился баломъ; домъ и садъ были иллюминованы.

Въ заключеніе Веревкинъ сознается, что всѣ празднества (нуждающейся въ деньгахъ гимназіи) стоили ему болѣе 630 руб. и принисываетъ слѣдующія крайне любопытный строки, столько же рисующія написавшаго ихъ, какъ и всю эпоху: «Ежели я васъ тѣмъ прогнѣвалъ, что много издержалъ, то прикажите мнѣ не давать жалованья пока выслуяіу. Довольно, батюшка, что кроткой государынѣ воздана хотя слабая, но всеусердная почесть. Ты прославленъ,- и дѣлый мпоголюдный городъ погруженъ былъ мною въ никогда не бывалое здѣсь веселіе! Въ деньгахъ у меня крайній недостатокъ; прикажите ихъ поскорѣе переслать изъ положенной па содержаніе гимназій суммы 1000 рублевъ».

По мѣрѣ своего развитія Державинъ все болѣе выдавался изъ ряда своихъ товарищей. Обративъ на себя вниманіе Веревкина своимъ талантомъ къ рисованію, онъ въ его глазахъ пріобрѣлъ вѣсъ и своею энергіей. Это видно изъ двухъ случаевъ, въ которыхъ Веревкинъ, предпринимая поѣздки по должности губернаторскаго товарища, бралъ съ собою для помощи нѣсколько учениковъ, и во главѣ ихъ Державина. Въ первый разъ дѣлію командировки было снятіе плана съ города Чебоксаръ. Державинъ въ своихъ запискахъ подробно разсказываетъ и странный пріемъ, придуманный при этомъ Веревкинымъ, и притѣсненія, которымъ подверглись съ его стороны богатые заводчики въ Чебоксарахъ и хозяева судовъ, проходившихъ мимо города.

// 51

Для повѣрки разстояній между рядами домовъ онъ заказалъ огромныя рамы, шириной въ 8 саженъ, съ желѣзными связями и цѣпями, и велѣлъ носить ихъ поперекъ улидъ. Когда какой-нибудь домъ настолько выступалъ впередъ, что недавалъ пройти рамѣ свободно, то надъ воротами надписывалось: ломать. Про-ходившія по Волгѣ суда были задерживаемы, а бурлаковъ ихъ сгоняли для ношенія чудовищныхъ рамъ. Въ то же время были пріостановлены работы на городскихъ кожевенныхъ заводахъ. Всѣ эти мѣры должны были вызвать со стороны заинтересованныхъ стараніе «умилостивить» крутого распорядителя, и потому бросаютъ тѣнь на его безкорыстіе. Между тѣмъ Державинъ, по его приказанію, чертилъ огромной величины планъ, занимаясь этимъ на чердакѣ большого купеческаго дома, такъ какъ чертежъ ни въ какой обыкновенной комнатѣ умѣститься бы не могъ; но этотъ планъ остался недодѣланнымъ: его пришлось «свернуть, и уложивъ подъ гнетомъ на телѣгу, отвезти въ Казань». Тѣмъ и кончилась экспедиція.

Другая поѣздка предпринята была лѣтомъ 1761 года къ развалинамъ древней столицы Болгарскаго царства, къ селенію Болгарамъ (ныпѣ Спасскаго уѣзда село Успенское, въ 120-ти верстахъ отъ Казани): по порученію Шувалова Веревкинъ долженъ былъ описать эти развалины и доставить древности, какія тамъ отыщутся. Но самъ онъ, пробывъ въ Болгарахъ нисколько дней, соскучился и уѣхалъ; Державинъ же съ товарищами работалъ тамъ до глубокой осени и привезъ въ Казань описаніе развалииъ, планъ бывшаго города, рисунки остатковъ нѣкоторыхъ строеній, надписи гробницъ, паконецъ собраніе монетъ и другихъ вещей, вырытыхъ имъ изъ земли. Со всею этой археологической добычей Веревкинъ намѣревался въ концѣ года ѣхать въ Петербурга и поднести ее Шувалову, при отчетѣ о гимназіи; но этому не суждено было исполниться. Выше было уже замѣчено о доносѣ двухъ гимназическихъ преподавателей на директора: его обвиняли главнымъ образомъ въ растратѣ казенныхъ депегъ; подробности дѣла неизвѣстны, да онѣ сюда и не относятся. Намъ достаточно упомянуть, что Веревкинъ, въ слѣдствіе допоса, былъ уволоиъ «за непорядочные поступки», и что

// 52

на мѣсто его быль присланъ изъ Москвы магистръ Савичъ, которому при этомъ случаѣ, для большей важности, дали званіе профессора. О немъ есть свидѣтельства его сослуживцевъ, какъ о человѣкѣ трудолюбивомъ и дѣльномъ; на то же намекаютъ и слова Державина, что по новости училища преподаватели въ немъ «до прибытія профессора Савича» были плохіе. Однакожъ Державинъ недолго оставался въ гимназіи при новомъ директорѣ и почти при самомъ поступленіи его уѣхалъ на службу въ Петербурга. Но прежде нежели разскажемъ о причинѣ его выхода, мы должны коснуться еще одной стороны пребыванія его въ этомъ учебномъ заведеніи, именно его свободныхъ занятій.

9. ЧТЕНІЯ ДЕРЖАВИНА. ВЫХОДЪ ИЗЪ ГИМНАЗІИ.

Въ гимназіи между прочимъ учили музыкѣ, и преподавателя ея звали Орфеевымъ. У Державина явилась охота играть на скрипкѣ, но обстоятельства не позволили развиться этому таланту. Въ то же время, какъ самъ онъ разсказываетъ, чтеніе стало пробуждать въ немъ способность къ стихотворству. Изъ прочитанныхъ имъ въ гимназіи книгъ онъ при этомъ называетъ оды Ломоносова, трагедіи Сумарокова, также переводы: Телемака, Аргениды и Маркта Г. Эти книги принадлежали тогда къ числу наиболѣе распространенныхъ въ Россіи. Собраніе сочиненій Ломоносова (въ двухъ книгахъ) вышло третьимъ издапіемъ отъ 1757 до 1759 года; изъ трагедій же Сумарокова уже были напечатаны отдѣльно: Хоревъ, Синавъ и Труворъ, Гамлетъ, Артистона. Изъ дѣлъ гимназіи видно, что вскорѣ послѣ ея открытія Веревкину было прислано отъ университета, кромѣ Московскихъ Вѣдомостей, 10 экземпляровъ сочиненій Ломоносова.

Три книги, которыя гимназистъ Державинъ читалъ въ русскихъ переводахъ, обходили тогда всю Европу и были перелагаемы на многіе языки. Онѣ въ серединѣ 18-го столѣтія вездѣ читались съ жадностію. Телемакъ, который сами Французы провозгласили эпопеей, переводился не только прозой, ной стихами; Тредьяковскій, даже и въ Формѣ своего пресловутаго

// 53

перевода, не былъ изобрѣтателемъ[31]. Впрочемъ, когда Державинъ учился въ гюшазіи, приснопамятная Телемахида еще не родилась: въ его рукахъ могъ быть только переводъ въ прозѣ, сдѣланный неизвѣстно кѣмъ и изданный въ Петербѵргѣ въ 1747 году. «Ироическая піима» Тредьяковскаго, который съ презрѣніемъ отзывался о первоначальномъ прозаическомъ переводѣ Телемака, появилась лишь черезъ девятнадцать лѣтъпослѣ того, уже при Екатеринѣ II; но будущій творецъ Телемахиды напечаталъ, въ 1751 году, переводъ другой, по его словамъ, столько же «несравненной піимы», въ которой онъ видѣлъ самую «превосходную философію политическую».

Это была Аргенида, изданная въ первый разъ въ 1621 годѵ, въ Парижѣ, на латинскомъ языкѣ. Авторомъ ея былъ жившій во Франціи шотландецъ, Іоаннъ Барклай (John Barclay), стороииикъ изгнаннаго дома Стюартовъ, написавшій по-латыни, отчасти стихами, нѣсколько замѣчательныхъ сатирическихъ сочиненій. Аргенида есть имя вымышленной сицилійской царицы, нодъ которою, какъ полагали современные критики, онъ разумѣлъ Францію или династію Валуа. Весь этотъ политическiи романъ не что иное какъ изображенiе, подъ покровомъ любимой тогда аллегоріи, состояния Франціи и другихъ западныхъ государствъ въ эпоху лиги, съ цѣлію служить руководствомъ въ наукѣ правленія.

Романы съ такою цѣлію сдѣлались однимъ изъ господствующихъ родовъ литературы послѣдующаго времени; отброшена была только аллегорія. Успѣхъ Телемака вызвалъ множество подражателей Фенелону; въ 1730 году французскій аббатъ Террассоиъ издалъ книгу, которую внослѣдствіи перевелъ Фонъ-Визинъ подъ заглавіемъ: Жизнь Сива, царя египетскаго. Такими же нравственно-политическими романами были во второй половииѣ 18-го вѣка: Велизарій Мармонтеля и Нума Помпилій Флоріапа, также переведенные вскорѣ на русскій языкъ. Наконецъ, одшіъ изъ тогдашнихъ писателей нашихъ, Херасковъ, не

// 54

довольствуясь переводомъ послѣдней изъ названныхъ книгъ, вздумалъ и самъ приняться за сочиненіе нравоучительныхъ романовъ въ этомъ вкусѣ: такъ явились сперва его Кадмъ и Гармонія, а потомъ Полидоръ, длинныя, убійственныя повѣствованія, и однакоже передъ вторымъ изъ нихъ авторъ, безъ всякаго состраданія къ читателю, объявляетъ, что для прочтенія Полидopa необходимо напередъ прочесть всего Кадма. Сохранилось преданіе, что Аргенида Барклаева, которая подала намъ поводъ коснуться всѣхъ этихъ романовъ, составляла любимое чтеніе Лейбница. Ее усвоили себѣ почти всѣ европейскія литературы; Нѣмцы и Французы перелагали ее по нѣскольку разъ; на польскомъ языкѣ кто-то далъ и ей, какъ послѣ бывало съ Телемакомъ, стихотворную форму. Русскихъ познакомилъ съ этою книгой Тредьяковскій, который, при всей своей неловкости въ обращеніи съ нашимъ новорожденнымъ письменнымъ языкомъ, заслуживаетъ однакожъ въ потомствѣ добраго слова за свое стараніе переводами лучшихъ иностранныхъ сочиненій способствовать къ образованію юнаго русскаго общества. Аргениду, такъ же какъ и Ролленеву исторію, безпримѣрный трудоположникъ перевелъ два раза: первый переводъ сдѣлалъ опъ еще бывши студентомъ Московской академіи, по самъ находилъ его негоднымъ, и впослѣдетвіи, по приказанію графа К. Г. Разумовскаго, перевелъ всю книгу снова. Перемѣшивая въ ней, по примѣру подлинника, прозу съ стихами, Тредьяковскій здѣсь въ первый разъ употребилъ гекзаметръ и позволилъ себѣ еще другую новость,—дактилическую рифму, окончательно введенную у насъ только Жуковскимъ. Въ концѣ каждой главы романа помѣстилъ онъ подробный миФологическія и историческія примѣчанія. Такое чтеніе должно было, безъ сомнѣнія, обогатить умъ Державина множествомъ полезнымъ свѣдѣній, но вмѣстѣ съ тѣмъ не могло не подѣйствовать вредно на развитіе его вкуса и литературнаго языка. Слѣды этого вліянія писаній Сумарокова в Тредьяковскаго, читанныхъ Державипымъ въ молодости, никогда не переставали болѣе или менѣе отражаться на его сочиненіяхъ, особенно прозаическихъ.

Третье произведеніе иностранной литературы, съ которым

// 55

Державинъ, познакомился въ Казани, было: ІІриключенiя маркиза Г. (Глаголя, по тогдашнему обыкновенію называть буквы славянскими ихъ именами). Оно состоитъ изъ шести томовъ, но Державинъ, находясь въ гимназіи, могъ имѣть въ рукахъ только первые четыре, переведенные И. П. Елагинымъ[32]. Содержаніе книги соcтавляетъ разсказываемая самимъ героемъ исторія его жизни: маркизъ Глаголь странствуетъ и испытываетъ разнаго рода несчастія—потерю родныхъ, неволю и проч.; но и въ самыхъ горестныхъ обстоятельствахъ онъ остается добродѣтельнымъ; весь романъ пересыпанъ нравоучительными размышленіями и наставленіями. Такіе мемуары разныхъ вымышленныхъ лицъ, особливо же поучительныя описанія путешествій ихъ въ далыіія страны, со множествомъ приключеній, были въ большой модѣ. Подлинникъ этого романа вышелъ въ Парижѣ въ первый разъ въ 1729 г., безъ имени автора, подъ заглавіемъ: «Mémoires du marquis*** ou Aventures d’un homme de qualité qui s’est retiré du monde». Авторомъ былъ одинъ изъ самыхъ плодовитыхъ писателей 18-го вѣка, аббатъ Прево, извѣстный между-прочимъ своею трагическою смертью подъ пожемъ анатома.

Русскіе во второй половинѣ 18-го столѣтія читали«маркиза Г.» тѣмъ съ большею жадностію, что для нихъ въ этомъ переводѣ была новостью гладкая и даже изящная, по своему времени, проза. И въ самомъ дѣлѣ, въ пятидесятыхъ годахъ что было имъ читать, кромѣ названныхъ книгъ? A тѣмъ болѣе, чтб было читать Державину въ Казани, гдѣ, безъ сомиѣнія, даже русскія книги составляли тогда рѣдкость, нѣмедкія же доставать было еще трудпѣе? Тогда еще не было ни Писъмовника Курганова (изд. 1769), ни романовъ Хераскова, ни даже еочиненій и переводовъ Федора Эмипа, который началъ печатать ихъ только въ шестидесятыхъ годахъ. Самъ директоръ гимназіи, Веревкинъ, который лѣтъ черезъ тридцать послѣ того, въ старости, хвалился, что перевелъ 168 вальяжныхъ томовъ и собирался вдобавокъ переводить французскую Энциклопедію[33], въ то время издалъ еще не много.

// 56

Русскіе писатели, съ трудами которыхъ Державинъ познакомился въ Казани, были еще живы; но Ломоносовъ и Тредьяковскій приближались уже къ концу своего поприща. Напротивъ, Сумароковъ и Елагинъ жили еще довольно долго послѣ того; ниже увидимъ, что съ первымъ нашъ поэтъ имѣлъ въ 1770 году недружеское етолкнввеніе въ Москвѣ и иаписалъ па него эпиграмму; въ домѣ же Елагина Державинъ былъ въ послѣдствіи (1775) однимъ изъ короткихъ знакомыхъ.

Чтеніе подстрекнуло молодого ученика попытаться итти по слѣдамъ современныхъ ему писателей: онъ сталъ украдкою сочинять стихи, романы и сказки, но уничтожалъ эти первые опыты, рѣдко показывая ихъ даже товарищамъ. Для насъ въ этомъ извѣстіи всего важнѣе то обстоятельство, что и недостаточное образованіе, пріобрѣтенное Державипымъ въ гимназіи, было болѣе плодомъ собственныхъ самостоятельныхъ запятій нежели преподаванія, и что еще въ училищѣ чтеніе, пробудивъ его врожденный талантъ къ соревнованію литературнымъ знаменито стямъ, навсегда привлекло его къ поприщу писателя; важно при этомъ и указаніе тѣхъ образцовъ, подражаніе которымъ надолго наложило на него мертвящія оковы ложной теоріи.

Въ то самое время, какъ Державинъ воспитывался въ Казанской гимназіи, въ Московскомъ университетѣ[34] учился другой русскій писатель — Фонъ-Визинъ, который однимъ годомъ былъ моложе Державина, но почти тремя годами ранѣе его уже началъ гимназическій курсъ. Любопытно сравнить ходъ развитія обоихъ этихъ талантовъ, которые въ дальнѣйшей литературной дѣятельноети своей представляютъ между собой рѣзкія различія, но наиболѣе прославили себя почти одновременно, Державинъ — Фелицей, а Фонъ-Визинъ — Недорослемъ. Положеніе

// 57

Фонъ-Визина было настолько благопріятнѣе, насколько Москва была впереди Казани въ отношеніи къ общественной образованности и богаче педагогическими средствами. Изъ Казанской гимназіи возили въ Петербургъ только труды учениковъ; изъ Московской—самихъ гимназистовъ: въ число ихъ попалъ и Фонъ-Визинъ, когда ему было четырнадцать лѣтъ отроду. Въ Петербург онъ познакомился лично съ Шуваловымъ, Ломоносовымъ, Дмитревскимъ, былъ въ театрѣ и пристрастился къ драматическому искуству. Сдѣлавшись студентомъ по возвращеніи въ Москву, онъ уже началъ переводить для печати, и первые опыты его были изданы еще до оставленія имъ университета. Онъ зналъ три языка: латинскій, нѣмецкій и французскій, которому выучился по собственной охотѣ, послѣ петербургской поѣздки, и, поступивъ на службу въ одинъ годъ съ Державинымъ (1762), онъ въ самомъ началѣ ея имѣлъ случай побывать за границей. Сколько задатковъ для болѣе быстраго и блестящаго развитія! Зато Фонъ-Визинъ, двадцати лѣтъ отъ роду, уже и снискалъ извѣстность своимъ Бригадиромъ, тогда какъ Державинъ еще и въ слѣдующія два десятилѣтія почти не обращалъ на себя вниманія. Прибавимъ, что ученіе Фонъ-Визина въ гимназіи и университетѣ продолжалось около семи лѣтъ, а Державинъ употребилъ на свой гимназическій курсъ всего три года. Но въ воспитаніи ихъ есть одна общая черта: оба они рано пристрастились къ самостоятелыіымъ занятіямъ, и каждый по-своему удовлетворялъ этой наклонности.

Державинъ не успѣлъ кончить и скуднаго гимназическаго курса, когда, въ началѣ 1762 года, пришло изъ Петербурга требованіе, чтобъ онъ немедленно явился въ Преображенскій полкъ. За два года передъ тѣмъ Веревкинъ, какъ мы видѣли, привезъ Державину извѣстіе, что онъ, въ награду за свои успѣхи въ рисоваміи и черченіи, объявленъ кондукторомъ инженернаго корпуса, послѣ чего гимназистъ носилъ даже мундиръ этого ведомства. Но между тѣмъ оказалось совсѣмъ другое: имя Державина очутилось въ спискѣ гимназистовъ, присланномъ отъ Шувалова въ канцелярию Преображенскаго полка, и въ слѣдствіе того онъ записанъ солдатомъ въ этотъ полкъ. Какъ

// 58

это сдѣлалось, не объяснено въ запискахъ Державина: всего вѣроятнѣе, что кураторъ забылъ обѣщаніе, данное Веревкину, и велѣлъ разместить всѣхъ отличившихся гимназистовъ въ разные гвардейскіе полки. Во всякомъ случаѣ поступленіе въ военную службу было противно планамъ какъ самого Державина, такъ и покойнаго отца его, который, въ послѣднюю свою поѣздку въ Москву, прямо отказался отъ сдѣланнаго ему предложенія отдать сына въ гвардію: издержки, сопряженныя съ службой этого рода, пугали Державиныхъ.

Видя постигшую молодого человѣка судьбу, мы въ недоумѣніи спрашиваемъ себя: отчего, при ясно-опредѣленной цѣли новой гимназіи служить разсадникомъ для высшихъ учебныхъ заведеній, Шуваловъ, вмѣсто того, чтобы пропускать лучшихъ воспитанниковъ ея въ университетъ, записывалъ ихъ преждевременно въ гвардейскіе полки? Вѣроятно, причиной тому были военныя обстоятельства, — Семилѣтняя война, поглощавшая такъ много людей. Извѣстно впрочемъ, что казанскіе гимназисты, сверстники Державина, отчасти въ видахъ улучшенія матеріальныхъ условій жизни, сами рвались въ военную службу, и что Московскій университетъ, съ прискорбіемъ замѣчая между ними такое неблагопріятное для науки стремленіе, убѣждалъ начальство гимназіи стараться всѣми мѣрами удерживать понятливыхъ и прилежныхъ учениковъ. Несмотря на то, въ теченіе одного 1761 года изъ гимназіи выбыло тридцать-пять человѣкъ для поступленія въ военную службу.

При записаніи Державина въ Преображенскій полкъ, ему изготовленъ былъ пашпортъ, по которому онъ могъ пробыть въ гимназіи только до паступленія 1762 года и который с тѣхъ порь оставался въ полковой канцеляріи. По смерти Елисаветы Петровны, новый императоръ, Петръ III, замышляя походъ въ Данію одновременно съ продолжавшеюся Семилѣтией войной, приказалъ потребовать на службу въ полки всѣхъ отпускныхъ. Въ слѣдствіе этого-то пришла въ гимназію бумага и о Державинѣ. Онъ былъ очень озадаченъ такимъ неожидаішымъ вызовомъ, по надо было ѣхать не теряя времени, потому что съ истеченія срока отпуску шелъ уже второй мѣсяцъ. И вотъ директоръ Савичъ получилъ слѣдующую просьбу:

//

// 59

«Въ Казанскіи гимназіи: лейбъ-гвардіи Преображенскаго полку солдата Гаврилы Державина

«Доношеніе.

«Нахожусь я именованной въ реченныхъ гимназіяхъ съ 759 году, гдѣ обучался до сего 762 году въ разныхъ классахъ, н прошлаго 761 года записанъ я въ лейбъ-гвардіи Преображенской полкъ, о чемъ Казанская гимназія сама не безызвестна. А нынѣ склонность моя и лѣта болѣе не дозволяютъ быть при оной гимназіи, а желаю вступить въ дѣйствительную службу Его Императорскаго Величества въ вышеозначенной лейбъ-гвардіи Преображенскій полкъ. Къ сему

«Того ради Казанскія гимназіи покорно прошу сіе мое доношсніе принять, меня изъ оныхъ гимназій выключить и дать о поступкахъ моихъ въ бытность при гимназіяхъ атестатъ и дм проѣзду моего въ Санктъ-Петербургъ пашпортъ. Февраля 2 дня 1762 году. Доношенію лейбъ-гвардіи Преображенскаго полку солдатъ Гаврило Державинъ руку приложилъ» *.

Въ одномъ неконченномъ сочиненіи[35], которое онъ началъ было писать въ 1811 году для чтенія въ Бесѣдѣ любителей россійскаго слова, Державинъ говоритъ: «Недостатокъ мой исповѣдую въ томъ, что я былъ воснитанъ въ то время и въ тѣхъ предѣлахъ имперіи, когда и куда не проникало еще въ полной мѣрѣ просвѣщеніе наукъ не только на умы народа, но и на то состояніе, къ которому принадлежу. Насъ научали тогда: вѣрѣ — безъ катихизиса, языкамъ — безъ грамматики, числамъ и измѣренію — безъ доказательствъ, музыкѣ — безъ нотъ, и тому подобное. Книгъ, кромѣ духовныхъ, почти никакихъ не читали, откуда бы можно было почерпнуть глубокія и обширныя свѣдѣніи». Эти замечательный слова показываютъ, какъ самъ Державинъ ясно понималъ, чего ему недоставало въ сравненіи съ людьми, которые въ молодости были счастливѣе его и получили болѣе удовлетворительное восіпитаніе. Около того времени, когда высказано было это скромное сознаніе, начиналъ свое общественное воспитанiе знаменитѣйшій русскій поэтъ, который

// 60

талантомъ своимъ долженъ былъ затмить и Державина, и всѣхъ своихъ предшественниковъ. Какъ Царскосельскій лицей, возникшій черезъ сто лѣтъ послѣ рождешя Ломоносова, гордится именемь Пушкина на первой сгранпцѣ своей исторіи, такъ и начало Казанской гимназіи озарено славой Державина. Временно закрытая въ 1789 году, но возстановленная императоромъ Павломъ, эта гимназія 21-го января 1868 праздновала столѣтнюю годовщину своего существованія и удостоилась тогда получить наименованіе «Императорской». Въ высочайшемъ рескриптѣ, данномъ по этому случаю на имя министра народнаго просвѣщенія, находятся между-прочимъ слѣдующія слова: «Изъ семнадцати тысячъ ея воспитанниковъ многіе съ честью подвизались въ различиыхъ отрасляхъ государственной службы и на поприщѣ науки и литературы; имя одного изъ нихъ—Державина останется навсегда незабытымъ и дорогимъ для русскаго народа»[36]. Сопоставленіе Державина съ Пушкинымъ, кстати подвернувшееся подъ перо наше, подаетъ намъ поводъ припомнить здѣсь еще другое сравненіе между этими двумя поэтами. «Превосходный стихъ Державина», по замѣчанію г. Шелгунова, «дѣлалъ его такимъ популяризаторов новыхъ идей, которыя онъ изъ кружка интеллигенціи и вельможества, въ которомъ вращался, проводилъ въ начинавшую читать грамотную публику, что воспитательное его значеніе было конечно гораздо больше, чѣмъ въ первой половинѣ 19-го вѣка воспитательное значеніе Пушкина»[37]. Наконецъ, въ довершеніе параллели между обоими замечательными писателями, можно привести то, что и Пушкинъ развитіемъ своимъ гораздо болѣе былъ обязанъ своей самодѣятельности и обширной начитанности нежели правильному ученію, которымъ онъ, вообще говоря, мало пользовался. «Скоро явится свѣту новый Державинъ», говорилъ о Пушкинѣ маститый лирикъ незадолго передъ своею кончиной. Но Пушкинъ настолько же сталъ выше Державина, насколько Россія шагнула впередъ въ полустолѣтіе, протекшее отъ учрежденія Казанской гимназіи до основанія лицея.

// 61

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

ВОЕННАЯ СЛУЖБА ДО ПУГАЧЕВЩИНЫ.

(1762—1773.)

//63

1.      СОЛДАТСКАЯ ЖИЗНЬ ВЪ КАЗАРМѢ

Двѣнадцать лѣтъ военной службы со времени пріѣзда Державина въ Петербурга составляютъ одинъ изъ безотрадныхъ періодовъ въ жизни его. Тяжкій тѣлесный трудъ, грубая среда, невѣжество и развратъ товарищей, наконецъ полное нравственное паденіе, вотъ что пришлось испытать или увидѣть въ своемъ новомъ положеніи даровитому юношѣ съ благородными наклонностями. Вмѣсто жизни сердца, какой можно бы ожидать отъ него въ этомъ возрастѣ при другихъ обстоятельствахъ, мы видимъ его въ отношеніяхъ совсѣмъ не платоническаго свойства. Литературная деятельность его въ эти годы еще слаба и незамѣтна. Уже ему грозить неминуемая погибель, но къ счастію, дорогія воспоминапія дѣтства, остатокъ благочестія, пустившаго глубокіе корпи въ его сердцѣ, наконецъ еще не подавленная энергія духа заставляютъ его сдѣлатъ внезапное надъ собою усиліе—и спасаютъ его. Такъ какъ онъ тогда еще не игралъ никакой роли, и отъ этой эпохи не сохранилось писемъ его, то понятно, что почти единственнымъ матеріаломъ для его біографіи за это время служатъ его записки, но по этой именно причинѣ онѣ составляютъ драгоцѣнный источникъ для свѣдѣній о тогдашней жизни Державина, какъ и вообще для исторіи нашихъ обществешіыхъ нравовъ, особливо военнаго быта, въ 60-хъ годахъ прошлаго столѣтія.

Изъ Казани Державинъ пріѣхалъ въ Пстербургъ въ мартѣ 1762 года, то-есть за три съ неболышимъ мѣсяца до восшествія на престолъ Екатерины II. Когда онъ явился въ Преображенскій

//64

полкъ, залежавшійся пашпортъ, изготовленный для него на прожитіе въ Казани, оказался просроченными. Дежурный офицеръ, майоръ Текутьевъ, строгій служака и крикунъ, взглянувъ на пашпортъ, расхохотался съ словами: «Э, брать, просрочилъ!» По приказанію его, Державинъ отведенъ былъ вѣстовымъ» въ полковую канделярію и тамъ подвергся формальному допросу. Но такъ какъ обнаружилось, что онъ въ просрочкѣ не виноватъ, то его и приняли въ полкъ, зачисливъ въ 3-ю роту рядовымъ.

При этомъ естественно представляется вопросы отчего Державинъ поступилъ въ солдаты, когда многіе другіе дворяне около того же времени начинали военную службу въ гвардіи прямо съ офицерскихъ или по крайней мѣрѣ съ унтеръ-офидерскихъ чиновъ? Фонъ-Визинъ, кончившій свое воспитаніе почти одновременно съ Державинымъ, еще при поступленiи въ Московскій университетъ былъ записанъ въ Семеновскій полкъ сержантомъ и, разумѣется, только считался въ полку[38]; Потемкинъ, въ 1760 году исключенный изъ того же университета, числился капраломъ гвардіи[39]. Одною изъ причинъ этой разности было то, что выходившимъ изъ университета (какъ и изъ Сухопутнаго кадетскаго корпуса), или получившимъ огтуда аттестатъ о своихъ познаніяхъ положено было давать оберъ-офицерскіе чины. О выпускѣ же изъ гимназій прямо въ службу собственно не было закона, а было опредѣлено переводить оттуда въ Кадетскій корпусъ, въ Академію наукъ или въ Университетъ[40]. Впрочемъ, за исключеніемъ сказанной привилегіи въ пользу питомцевъ университета, кажется, не было точныхъ правилъ о вступленіи дворянъ въ службу: какъ во многомъ другомъ, такъ и въ этомъ господствовалъ произволъ, и все рѣшала такъ называемая протекція. Начинать военную службу съ званія рядового заведено было Петромъ Великимъ, и оставалось при немъ въ обыкновеніи, какъ видно напр.

//65

изъ записокъ князя Я. П. Шаховского, который 14-ти лѣтъ (1719 г.) былъ представленъ въ Семеновскій полкъ и въ немъ «былъ по нѣскольку времени солдатомъ, капраломъ, каптенар-мусомъ и сержантом»[41], на самомъ дѣлѣ отправляя эти должности; но послѣ Петра обычай этотъ сталь ослабѣвать, и молодые дворяне, бывъ въ малолѣтствѣ записаны въ гвардію, оставались дома до достиженія по старшинству офицерскихъ чиновъ, какъ разсказываютъ тотъ же князь Шаховской и князь И. М. Долгорукій. Изъ извѣстныхъ лицъ, начавншхъ уже послѣ Петра Великаго службу свою также въ нижнихъ чинахъ, назовемъ князя Н. В. Репнина, обоихъ графовъ Паниныхъ (поступившихъ въ гвардію солдатами при Аннѣ Іоанновнѣ) и историка, князя М. М. Щербатова, который съ 1746 г. проходилъ унтеръ-офицерскіе чины, подобно Шаховскому, въ Семеновскомъ полку. Болотовъ разсказываеть, что и онъ лѣтъ 10-ти отроду изъ отцовскаго дома былъ отданъ въ армейскій полкъ солдатомъ, а черезъ мѣсяцъ произведенъ въ капралы (первый унтеръ-офицерскій чинъ). Какъ много опредѣленіе молодыхъ людей въ службу зависало отъ связей и положенія ихъ родителей, видно изъ того, что и изъ товарищей. Державина по гимназіи одни, уже при поступленіи въ нее, были записаны въ солдаты, напр, два брата Полянскіе, а другіе, напр. Левашевъ, въ капралы (Семеновскаго полка, какъ и первые). Любопытно замѣтить, что около того же времени какъ Державинъ иачиналъ свою службу въ Преображеискомъ полку, т. е. въ началѣ 1762 г., Новиковъ солдатомъ же постушить въ Измайловскій полкъ[42].

У Державина, какъ самъ онъ говорилъ, «протекторовъ» не было, и вотъ конечно главная причина, почему онъ, сделавшись солдатомъ девятнадцати лѣтъ безъ четырехъ мѣсяцевъ, только черезъ десять лѣгь получилъ первый офицерскій чинъ (NB. Румянцовъ-Задунайскій на 19-мъ году отъ рождепія былъ уже капитаномъ арміи). Внрочемъ поступленіе хотя и въ рядовые старѣйшаго гвардейскаго полка, безъ сомнѣнія, считалось

//66

отличіемъ. Такъ какъ у Державина не было въ Петербургѣ никакого пристанища, то его помѣстили въ казармѣ со сдаточными солдатами (т. е. такими, которые сданы были въ рядовые изъ крестьянъ); ему пришлось жить вмѣстѣ съ тремя женатыми и двумя холостыми товарищами. По разсказу И. И. Дмитріева, Державинъ пошелъ на хлѣбы къ семейному солдату. Флигельману[43] приказано было учить новичка ружейнымъ пріемамъ и фрунтовой службѣ, и въ короткое время онъ оказалъ такіе успѣхи, что могъ участвовать въ парадѣ, бывшемъ въ присутствіи Петра III, великаго охотника, какъ выражается Державинъ, до военныхъ ученій. Въ то же время нашъ поэтъ, съ другими солдатами, долженъ былъ то ходить на ученье и стоять въ караулѣ на ротномъ дворѣ, то отправлять разныя черныя работы, какъ то ходить за провіантомъ, чистить каналы, разгребать снѣгъ около съѣзжей, усыпать пескомъ учебную площадку и т. п. Все это покажется намъ менѣе страннымъ, когда мы вспомнимъ, что въ свое время и самъ Петръ Великій дѣлалъ то же, добровольно начавъ службу съ рядового.

Вскорѣ Державинъ отыскалъ бывшаго своего начальника по гимназіи, Веревкина, и отнесъ ему бумаги и вещи, вывезенныя по его порученію изъ Бблгаръ: за неожиданнымъ отъѣздомъ Веревкина изъ Казани онѣ оставались въ рукахъ Державина. Веревкинъ представилъ его, вмѣстѣ съ этими работами и найденными древностями, И. И. Шувалову. Это была первая встрѣча вельможи съ молодымъ человѣкомъ, который съ этихъ поръ на всю жизнь сохранить къ нему неизменную преданность[44]. Несмотря на доброту и любезность своего бывшаго начальника, Державинъ,

//67

какъ видно, не посмѣлъ при этомъ случаѣ напомнить о прежнемъ обѣщаніи поместить его въ кондукторы. Впрочемъ въ то время еще нельзя было предвидѣть удаленія Шувалова на многіе годы изъ Россіи, и Державинъ имѣлъ полное право надѣяться, что солдатская служба его, при покровительстве внимательнаго сановника, не будетъ слишкомъ продолжительна. Шуваловъ принялъ своего кліэнта очень привѣтливо и, желая поощрить его талантъ къ рисованію и черченью, послалъ его къ известному граверу Чемесову въ Академію художествъ[45]. Чемесовъ также обласкалъ поэта, хвалилъ принесенные имъ рисунки, звалъ его къ себѣ и обѣщалъ доставить ему чрезъ Шувалова средства продолжать занятія науками и литературой. Но объ этомъ нечего было и думать при безпрестанныхъ ротныхъ и баталіонныхъ ученіяхъ, заведенныхъ Петромъ III; къ тому же заниматься музыкой и рисованіемъ было почти невозможно при тѣснотѣ и неудобствѣ казарменнаго помѣщенія. Оставалось только по ночамъ, когда всѣ улягутся, читать случай по-добытыя книги, да пописывать стихи. Тогда-то, по словамъ Дмитріева, Державинъ между-прочимъ переложить на рифмы бывшіе въ ходу у военныхъ «площадные прибаски насчетъ каждаго гвардейскаго полка»[46]. Подмѣтивъ въ немъ страсть къ письменнымъ занятіямъ, видя его то съ перомъ въ рукахъ, то за книгою, его товарищи, и особенно жены ихъ, стали просить его писать для нихъ грамотки къ отсутствующимъ ихъ родственникамъ. Державинъ, стараясь при этомъ употреблять простонародный выраженія, чрезвычайно угодилъ имъ. Еще болѣе заслужилъ онъ ихъ расположеніе тѣмъ, что иногда давалъ имъ взаймы по рублю или по два изъ своихъ неболыпихъ средствъ (при отъѣздѣ изъ Казани онъ получилъ отъ матери сто рублей). Спустя нѣсколько времени, солдатскія жены, по его просьбѣ, уговорили своихъ мужей отправлять за него очередную службу и работу.

//68

Такимъ образомъ онъ успѣлъ пріобрѣсти уваженіе всей роты, и когда Петръ III объявилъ гвардіи походъ противъ Даніи, то сослуживцы Державина выбрали его своимъ казначеемъ, поручивъ ему артельныя деньги и заготовленіе всего нужнаго для похода, который однакожъ, какъ извѣстно, не состоялся.

2. ВОЦАРЕНІЕ ЕКАТЕРИНЫ II. ОТЪѢЗДЪ ВЪ МОСКВУ.

Случайная встрѣча съ бывшимъ учителемъ Казанской гимназіи, Гельтергофомъ, о которомъ было говорено выше, чуть было не измѣнила положенія Державина. Гельтергофъ, жалѣя о тяжкой участи одного изъ лучшихъ учениковъ своихъ, вызвался похлопотать, черезъ окружавшихъ императора Нѣмцевъ, о переводѣ молодого человѣка въ офицеры голштинскаго отряда. Но совершившійся вскорѣ переворотъ помѣшалъ исполненію этого плана, — «благодаря Провидѣнію», многозначительно прибавляетъ Державинъ.

Въ событіяхъ 28-го іюня участвовалъ и Преображенскій полкъ: по словамъ поэта, 3-я рота вмѣстѣ съ прочими прибѣжала къ Зимнему дворцу, вокругъ котораго уже прежде расположились полки Семеновскій и Измайловскій: Преображенцы поставлены были внутри дворца и приведены архіепископомъ къ присягѣ въ вѣрности императрицѣ, которая такяге успѣла уже пріѣхать во дворецъ въ сопровожденіи Измайловскаго полка. Часу въ 4-мъ по полудни полки были отведены къ деревянному дворцу на Мойкѣ[47], а вечеромъ пошли подъ предводительствомъ самой Екатерины въ Петергофъ, откуда на другой день возвратились въ городъ. Державинъ очень пораженъ былъ тѣмъ, чтб видѣлъ, но сознается, что въ отчужденномъ своемъ положеніи, вовсе не зная обстоятельствъ, не могъ особенно сочувствовать ни той, ни другой сторонѣ. Къ тому же наканунѣ переворота у него изъ-подъ подушки украли деньги, и этотъ «непріятный случай сдѣлалъ его совсѣмъ невнимательнымъ къ вещамъ

//69

постороннимъ». Впрочемъ и воръ и деньги были вскорѣ отысканы товарищами Державина, которые приняли живое участіе въ его горѣ. По словамъ И. И. Дмитріева, онъ стоялъ на часахъ въ петергофскомъ дворцѣ въ ту ночь, когда Екатерина отправилась оттуда вѣ Петербургъ. Другое преданіе, которое много разъ повторялось въ печати, говоритъ, что Державинъ въ день восшествія на престолъ Екатерины стоялъ на часахъ въ Зимнемъ дворцѣ. Ни одного изъ этихъ извѣстій нѣтъ между подробностями, сообщаемыми самимъ Державинымъ; по общему же характеру записокъ его можно навѣрное сказать, что еслибъ то или другое изъ приведенныхъ свѣдѣній было справедливо, то онъ никакъ не умолчаіъ бы о такомъ замѣчательномъ для него обстоятельствѣ.

Когда спокойствіе совершенно возстановшгось, гвардіи назначено было итти въ Москву для торжества коронаціи: въ августѣ мѣсядѣ Державинъ получилъ пашпортъ съ приказаніемъ отправтъся туда же и явиться въ полкъ въ первыхъ числахъ сентября, т. е. ко времени прибытія въ Москву и самой императрицы. «Снабдясь кибитченкой и купя одиу лошадь», говоритъ Державинъ, «потащился потихоньку». Денегъ у него было въ то время не много, особенно послѣ того, какъ другой солдатъ изъ дворянъ, Шишкинъ, съ которымъ онъ подружился, перебралъ въ долгъ лощи все, что у него было. Очень наглядно описываетъ Державинъ костюмъ, въ которомъ онъ, до возвращенія полку прежней формы, щеголялъ передъ глазѣвшими на него Москвичами: онъ носилъ тогда кургузый мундиръ голштинскаго покроя, съ золотыми петлицами, съ камзоломъ и брюками изъ желтаго сукна; на затылкѣ красовалась у него толстая прусская коса, выгнутая дугою, a подлѣ ушей какъ грибы торчали букли, слѣпленные густой сальной помадой.

Государыня, не доѣзжая Москвы, остановилась на нѣсколько дней въ селѣ Петровскомъ гр. Разумовскаго. Державинъ, въ числѣ другихъ солдатъ, наряженныхъ на караулъ, стоялъ здѣсь въ саду на ночномъ пикетѣ; можетъ-быть это-то обстоятельство и послуяшло поводомъ къ упомянутымъ выше невѣрнымъ слухамъ. Послѣ коронаціи, бывшей 22-го сентября, императрица часто

// 70

 присутствовала въ сенатѣ, который тогда помещался въ кремлевскомъ дворцѣ: когда она проходила туда, Державинъ, стоя на часахъ, имѣлъ случай, наравнѣ съ другими тутъ же бывшими, цѣловать ея руку, «ни мало не помышляя», прибавляетъ онъ, «что будетъ современемъ ея статсъ-секретарь и сенаторъ». Послѣ коронаціи дворъ оставался въ Москвѣ еще до половины іюня 1763 года. На масляницѣ Державинъ былъ свидѣтелемъ происходившаго на улицахъ народнаго маскарада, памятникомъ котораго осталась небольшая книжка, напечатанная при Московскомъ университетѣ подъ заглавіемъ: «Торжествующая Минерва, общенародное зрѣлище, представленное большимъ маскарадомъ въ Москвѣ[48]».

3. НЕСБЫВШАЯСЯ МЕЧТА. УНТЕРЪ-ОФИЦЕРЪ. ОТПУСКЪ

ВЪ КАЗАНЬ.

Въ Москвѣ Державинъ опять жилъ съ солдатами, горюя, что не могъ заниматься. Услышавъ, что бывшій начальникъ его И. И. Шуваловъ также пріѣхалъ на коронацію и намѣренъ предпринять путешествіе въ чужіе край, онъ задумалъ воспользоваться этимъ случаемъ, чтобы побывать за границей. Написавъ письмо, въ которомъ просилъ Шувалова взять его съ собой, онъ самъ отправился къ этому вельможѣ и подалъ ему свою просьбу, когда тотъ, сбираясь ѣхать во дворецъ, вышелъ въ прихожую, гдѣ его дожидались многіе просители. Шуваловъ остановился, прочиталъ письмо и велѣлъ притти въ другой разъ за отвѣтомъ. Но дѣло разстроила тетка Державина, двоюродная сестра матери его Фекла Савична Блудова, урожденная Новикова[49]. Какъ женщина стараго вѣка, она видѣла въ путешествіи источникъ ересей и всякаго зла, Шувалова же, какъ человѣка съ европейскимъ образованіемъ, считала опаснымъ фармазономь, однимъ изъ тѣхъ «отступниковъ отъ вѣры, еретиковъ,

// 71

богохульниковъ, преданныхъ антихристу, о которыхъ разглашали, что от заочно за нѣсколько тысячъ верстъ непріятелей своихъ умерщвляютъ, и тому подобный бредни». Фекла Савична энергически воспротивилась намѣренію своего любознательная племянника, порученнаго ей сестрою, дала ему страшный нагоняй за дерзкіе замыслы и накрѣпко запретила ходить къ Шувалову, подъ угрозою написать къ матери, если онъ ея не послушаетъ. Скрѣпя сердце, Державинъ долженъ былъ отказаться отъ своей мечты, и не являлся болѣе къ своему покровителю. Въ серединѣ апрѣля[50] Шуваловъ уѣхалъ надолго, и дѣло было непоправимо: отъ Державина ускользнулъ единственный случай, который могъ бы имѣть великое значеніе въ дальнѣйшемъ умственномъ развитiи и во всей судьбѣ его. Послѣ того, обстоятельства уже никогда не позволяли ему думать о возможности посѣтить чужiе края.

Какъ простой солдатъ, Державинъ обязанъ былъ между-прочимъ нерѣдко разносить къ офицерамъ своего полка отданные съ вечера приказы, а такъ какъ эти офицеры стояли въ разныхъ частяхъ Москвы, то ему приходилось иногда прогулять всю ночь. Такія прогулки по пустыннымъ, занесеннымъ снѣгомъ улицамъ были не совсѣмъ безопасны: разъ, проходя на Прѣсню, онъ «потонулъ было въ снѣгу»; на него напали собаки, и чтобы спастись отъ нихъ, онъ долженъ былъ прибѣгнуть къ тесаку. Въ другой разъ съ нимъ былъ довольно забавный случай. Къ 3-й же ротѣ Преображенская полка принадлежалъ прапорщикъ князь ф. А. Козловскій, извѣстный нѣсколькими литературными трудами, умомъ, который обворожилъ Вольтера, и геройскою смертью въ Чесменскомъ бою. Какъ стихотворецъ, онъ нравился Державину по легкости слога и въ то время даже служилъ ему образцомъ. Живя въ Москвѣ у другого знаменитая въ ту эпоху писателя, В. И. Майкова, Козловскій однажды читалъ

//72

 ему вслухъ какую-то трагедію, какъ вдругъ чтеніе было прервано приходомъ вѣстового. Отдавъ приказъ, Державинъ изъ любопытства пріостановился въ дверяхъ. «Поди, братедъ, служивый, съ Богомъ», сказалъ ему Козловскій: «что тебѣ здѣсь попусту зѣвать? вѣдь ты ничего не смыслишь». И бѣдный поэтъ долженъ былъ смиренно удалиться. Иному можетъ показаться страннымъ, отчего Державинъ, осмотрѣвшись въ полку, не старался сблизиться съ такими людьми, каковъ былъ, напр., Козловскій; но не имѣя никакихъ особенныхъ правъ на вниманіе, какъ могъ рядовой, хотя бы и изъ дворянъ, навязываться въ знакомство кому бы то ни было изъ своихъ командировъ?

Естественно, что такое унизительное положеніе болѣе и болѣе тяготило Державина, особливо когда многіе, даже младшіе его товарищи прежде него получили унтеръ-офицерскій чинъ, благодаря только протекціи. Такая несправедливость заставила его обратиться къ своему майору, графу Алексѣю Григорьевичу Орлову, съ письмомъ, въ которомъ онъ объяснилъ ему свои права на повышеніе. Просьба эта была уважена, и Державинъ произведенъ въ капралы[51] первый унтеръ-офицерскій чинъ. Вниманіе Орлова никогда не изгладилось изъ памяти поэта, и въ 1796 г. онъ въ пьесѣ Аѳинейскому витязю говорилъ:

«Изъ одного благодаренья

По чувству сердца моего

Я пѣснь ему пою простую»[52].

Въ своемъ новомъ чинѣ Державину захотѣлось показаться матери, и онъ отпросился въ годовой отпускъ въ Казань. Въ дорогѣ, на Клязьмѣ, случилась у него крупная ссора съ перевозчиками которые силой хотѣли принудить его заплатить болѣе условленной платы. Эта ссора чуть не кончилась трагически: онъ уже хотѣлъ было выстрѣлить изъ ружья, но къ счастью, оно осѣклось. Любопытны обстоятельства, которыя онъ по этому поводу разсказываетъ. Отправляясь въ Казань, онъ нашелъ себѣ попутчиковъ:

// 73

то были сослуживецъ его Аристовъ (также капралъ) и молодая, прекрасная собой «благородная дѣвица, имѣвшая любовную связь съ бывшимъ директоромъ гимназіи Веревкинымъ», который теперь опять былъ въ Казани[53]. Въ путешествіи, будучи безпрестанно съ нею и обходясь попросту, Державинъ живостью своею и разговорами такъ ей понравился, что товарищъ, сколько ему ни завидовалъ и какія ни дѣлалъ на всякомъ шагу препятствія, не могъ помѣшать «соединенію ихъ пламени». Пріѣхавъ въ Казань, онъ желалъ чаще видѣться съ своей красавицей, но будучи не большого чина и не богатъ, не успѣлъ въ своихъ стараніяхъ найти къ ней доступъ: она жила у Веревкина, подъ одной крышей съ его женою.

По порученію матери Державинъ вскорѣ долженъ былъ ѣхать въ Шацкъ для вывода оттуда небольшого числа крестьянъ, доставшихся ей на седьмую часть отъ перваго ея мужа, Горина. По исполненіи этого и мать и сынъ съѣхались въ оренбургской деревнѣ, гдѣ и прожили остальную часть лѣта. Въ исходѣ сентября мать отправил» его, по дѣламъ имѣнія, въ Оренбургъ. На пути туда было съ нимъ опять приключеніе. Пока у коляски его чинили ось, онъ пошелъ къ рѣчкѣ съ ружьемъ, какъ вдругъ наткнулся на стадо кабановъ. Одинъ изъ нихъ бросился на него и разорвалъ ему икру; пуля изъ его ружья предупредила вторичное нападеніе. Державинъ видитъ въ своемъ спасеніи чудесное покровительство Божіе. Недѣль шесть пролежалъ онъ послѣ того въ Оренбургѣ, пользуясь попеченіями тамошняго губернатора, князя Путятина.

4. ТОВАРИЩИ. ПЕРВЫЯ ЛИТЕРАТУРНЬТЯ ЗНАКОМСТВА.

По возвращеніи въ Петербургъ, Державинъ получилъ въ казармѣ помѣщеніе уже съ дворянами. Въ матеріальномъ отношеніи

// 74

бытъ его нѣсколько улучшился, но безпрестанное сообщество съ молодыми людьми, которые страстно предавались карточной игрѣ и всякаго рода разгулу, привели его на край пропасти. Между тѣмъ однакожъ въ немъ жило какъ будто предчувствіе, что талантъ выведетъ его въ люди. Продолжая писать стихи, онъ началъ изрѣдка показывать ихъ своимъ сослуживцамъ. Стансы солдатской дочери Наташѣ доставили ему похвалу всѣхъ товарищейипріязнь братьевъ Неклюдовыхъ, изъ которыхъ одинъ былъ унтеръ-офицеромъ, а другой сержантомъ. Напротивъ, сатирическими и непристойными стихами на счетъ одного капрала, жену котораго любилъ полковой секретарь, онъ надѣлалъ себѣ хлопотъ. Когда-то Державинъ нарисовалъ этому секретарю перомъ гербовую печать его и за то попалъ къ нему въ милость, чтб было очень важно, потому что тотъ былъ въ великой силѣ у подполковника, гр. Бутурлина; теперь же онъ изъ покровителя сдѣлался врагомъ Державина. Стихи, гдѣ онъ былъ осмѣянъ, разгласились неожиданнымъ образомъ. Одинъ изъ офицеровъ, нося ихъ въ карманѣ, подалъ ихъ вмѣсто приказа гренадерскому капитану, а тотъ разсказалъ этотъ анекдотъ своимъ товарищамъ. Обиженный полковой секретарь сталъ гнать молодого стихотворца и всегда вычеркивалъ его имя изъ ротнаго списка, подававшагося къ производству въ чины. Такимъ образомъ Державинъ пробылъ четыре года въ капралахъ.

Къ числу знакомыхъ, которыхъ онъ посѣщалъ въ эту эпоху, принадлежалъ (какъ мы знаемъ изъ записокъ Дмитріева) уроженецъ Казани Осокинъ, отецъ котораго имѣлъ тамъ суконную Фабрику. Молодой Осокинъ, впослѣдствіи самъ издавшій книгу по части сельскаго хозяйства[54], любилъ литературу, писалъ стихи и былъ знакомъ съ некоторыми изъ тогдашнихъ писателей: онъ задавалъ имъ иногда пирушки, на которыя приглашалъ и Державина, какъ земляка своего. Тутъ дочь Кондратовича играла на гусляхъ и была душою бесѣды; тутъ же поэтъ увидѣлъ и

// 75

Тредьяковскаго. Встрѣчи съ современными литераторами должны были поддерживать въ немъ охоту къ авторству.

Въ концѣ 1766 года полковымъ секретаремъ назначенъ былъ Петръ Васильевичъ Неклюдовъ, одинъ изъ названныхъ выше братьевъ, хорошо расположенныхъ къ Державину. Съ этихъ поръ служба его стала принимать болѣе благопріятный оборотъ. Императрица вознамѣрилась ѣхать въ Москву для открытія комиссіи о составленіи проекта новаго уложенія. Державинъ назначенъ въ Фурьеры[55] и командированъ при подпоручикѣ Лутовиновѣ, на ямскую подставу для надзора за исправнымъ приготовленіемъ лошадей къ проѣзду двора. Этотъ Лутовиновъ посланъ былъ въ Яжелбицы, a старшій братъ его въ Зимогорье. Оба, картежники и кутилы, проводили почти все свое время, съ ноября 1766 до конца марта слѣдующаго года, въ близлежащемъ Валдаѣ, этомъ, по словамъ Державина, «извѣстномъ по распутству селѣ». Тамъ они иногда цѣлыя ночи на пролетъ просиживали въ кабакѣ; тамъ и ему зачастую приходилось быть съ ними, но, говорить онъ, никакими принужденіями они не могли ни разу заставить его напиться пьянымъ, такъ какъ онъ и вообще вовсе не пилъ не только вина, но даже ни пива, ни меду. Въ обществѣ этихъ двухъ офицеровъ опъ научился только играть въ карты. Въ то же время однакожъ онъ не оставлялъ и стихотворства, и написалъ въ первый разъ правильные шестистопные ямбы, на проѣздъ императрицы. Кабинетъ-министръ Ад. Вас. Олсуфьевъ, проѣзжая здѣсь вслѣдъ за дворомъ, велѣлъ всѣмъ гвардейскимъ командамъ отправляться также въ Москву. Лутовиновы, а за ними, разумѣется, и Державинъ, опрометью поскакали туда; въ селѣ Подсолнечномъ, гдѣ не случилось лошадей, братья подняли страшный шумъ, начали буянить и чуть было не вступили въ кровавую драку съ стоявшею здѣсь другою командой; Державинъ приписываетъ себѣ отклоненіе этого «вздорнаго междоусобія». Но старшему Лутовинову, который кромѣ того не платилъ ямщикамъ прогоновъ, все это не прошло даромъ: по жалобѣ, принесенной Олсуфьеву при его

//

проѣздѣ, этотъ офицеръ былъ разжалованъ за свои безчинства. Меньшой братъ, по словамъ Державина, избѣгъ подобной участи только тѣмъ, что поручилъ ему и деньги свои, и плату прогоновъ.

5. ВТОРИЧНЫЙ ОТПУСКЪ. ЖИЗНЬ ВЪ МОСКВѢ. СЕРЕБРЯКОВЪ.

Между тѣмъ еще въ самомъ началѣ 1767 года, то-есть черезъ три съ половиною мѣсяца послѣ назначенія въ Фурьеры, Державинъ былъ произведенъ въ каптенармусы; когда же, въ началѣ весны, гвардіи приказано было возвратиться въ Петербурга, то онъ опять отпросился въ отпускъ въ Казань, куда около того же времени[56] и императрица отправилась по Волгѣ съ блестящею свитой. Какъ на это историческое плаваніе, такъ и на маскарадъ, данный государынѣ въ Казани, Державинъ паписалъ стихи[57], которые впослѣдствіи были напечатаны въ С.-Петербургскомъ Вѣстникѣ. Изъ Казани онъ, вмѣстѣ съ матерью и меньшимъ братомъ Андреемъ[58], поѣхалъ въ Оренбургскую губернію и прожилъ тамъ до глубокой осени. Возвращаясь изъ отпуска, онъ взялъ съ собою и брата своего, котораго потомъ изъ Москвы отправилъ въ Петербуръ и записалъ также въ Преображенскій полкъ. Самъ же опъ остановился въ Москвѣ для покупки, по порученію матери, имѣнія на Вяткѣ, получилъ отсрочку на два мѣсяца и не возвращался въ Петербургъ болѣе двухъ лѣтъ. Какъ это возможно было при его службѣ въ Преображенскомъ полку, будетъ сейчасъ объяснено.

Въ Моеквѣ жилъ онъ на этотъ разъ у своего троюроднаго брата Ивана Яковлевича Блудова, въ собственномъ его домѣ за Арбатскими воротами на Поварской. Въ томъ же домѣ жилъ

//

еще и другой братъ Блудова, поручикъ Сергѣй Тимофеевичъ Максимовъ, и общество этихъ обоихъ родственниковъ завлекло Державина еще болѣе прежняго въ карточную игру, сперва въ маленькую, а потомъ и въ большую, такъ что онъ вскорѣ проигралъ деньги, полученныя отъ матери на покупку имѣнія. Забывъ о срокѣ своего отпуска, онъ хотѣлъ отыграться; когда же это не удалось, то, занявъ денегъ у Блудова, купилъ на свое имя деревню и заложилъ ему какъ это имѣніе, такъ и материнское, хотя и не имѣлъ на то права. «Попавъ въ такую бѣду, ѣздилъ», говорить Державинъ, «съ отчаянія день и ночь по трактирамъ искать игры. Спознакомился съ игроками, или, лучше, съ прикрытыми благопристойными поступками и одеждою разбойниками; у нихъ научился заговорамъ, какъ новичковъ заводить въ игру, подборамъ картъ, поддѣлкамъ и всякимъ игрецкимъ мошенничествамъ». Словомъ, нашъ поэтъ сдѣлался отъявленнымъ шулеромъ. Въ запискахъ его прибавлено, что къ счастью, «никакой выигрышъ не служиль ему въ прокъ, и потому онъ не могъ сердечно прилѣпиться къ игрѣ, а игралъ по нуждѣ. Когда же не на что было не только играть, но и жить, то, запершись дома, ѣлъ хлѣбъ съ водою и маралъ стихи при слабомъ иногда свѣтѣ полушечной сальной свѣчки или при сіяніи солнечномъ сквозь щелки затворенныхъ ставней». Такой образъ жизни и уже полугодовая просрочка отпуска могли дорого обойтись Державину. Но покровительствовавшiй ему полковой секретарь Неклюдовъ рѣшился спасти молодого человѣка, и безъ всякой со стороны его просьбы велѣлъ причислить его къ московской командѣ. Тогда Державинъ былъ уже сержантомъ. Въ теченіе того же 1768 года былъ онъ короткое время однимъ изъ секретарей («сочинителемъ») депутатской законодательной комиссіи и ѣздилъ опять, по вызову матери, въ Казань.

Оставшись въ Москвѣ и послѣ этого отпуска, Державинъ продолжалъ вести прежній образъ жизни, и въ слѣдствіе того съ нимъ было нѣсколько не совсѣмъ пріятныхъ случаевъ. Такъ однажды, когда онъ въ каретѣ четверкой возвращался изъ Вотчинной коллегіи, куда ѣздилъ по своимъ дѣламъ, его окружили при звукахъ трещетокъ будочники, и взявъ лошадей подъ уздцы,

//

повезли чрезъ всю Москву въ полицію. Сутки просидѣлъ онъ съ другими арестантами въ караулѣ. На слѣдующее утро повели его въ судейскую и хотѣли заставить жениться на дочери приходскаго дьякона, которая хаживала къ Блудову и Максимову. Дѣло объ этомъ, начатое ея родителями, тянулось съ недѣлю; но такъ какъ ничѣмъ нельзя было доказать его связи съ этою дѣвушкой, то наконецъ и должны были его выпустить. Въ другой разъ одинъ изъ трактирныхъ его пріятелей, оскорбленный откровеннымъ предостереженіемъ Державина насчетъ поведенія своей жены, захотѣлъ угостить его бастоннадою и зазвалъ къ себѣ. Державинъ нашелъ у него за ширмами трехъ посторонпихъ людей; одинъ изъ нихъ лежалъ на постели, и Державинъ, узнавъ въ немъ офицера, который однажды въ его присутствии проигрался на бильярдѣ, тотчасъ напомнилъ ему объ этомъ. Между тѣмъ хозяинъ вступилъ съ Державинымъ въ разговоръ, и всячески стараясь вывести его изъ терпѣнія, началъ уже дѣлать троимъ пріятелямъ знаки, чтобъ они принялись за дѣло. Но лежавшій на постелѣ здоровенный, приземистый малый, имѣвшій подлѣ себя арясину, сказалъ совершенно неожиданно хозяину: «Нѣтъ братъ, онъ правъ, а ты виноватъ, и ежели кто изъ васъ тронетъ его волосомъ, то я вступлюсь за него и переломаю вамъ руки и ноги». Хозяинъ и остальные два пріятеля, говорить Державинъ, удивились и онѣмѣли. Этотъ защитиикъ былъ землемѣръ, недавно пріѣхавшій изъ Саратова, поручикъ Петръ Алексѣевичъ Гасвицкій. Начавшаяся такимъ образомъ между ними дружба продолжалась во всю жизнь Державина: свидѣтельствомъ ея остается его переписка съ Гасвицкимъ[59].

У Максимова Державинъ встрѣчалъ бывшаго монастырскаго слугу, экономическаго крестьянина Ивана Серебрякова, изъ села Малыковки (нынѣшн. города Вольска), близъ котораго было имѣніе Максимова. Этотъ Серебряковъ будетъ впослѣдствіи часто встрѣчаться намъ при изложеніи дѣятельности Державина во время Пугачевщины. Поводъ, по которому онъ былъ вытребованъ

// 79

въ Москву, заключался въ томъ, что онъ подавалъ императору Петру III проектъ заселенія береговъ рѣки Иргиза выходящими изъ Польши раскольниками; проектъ былъ утвержденъ, но при исполненіи его происходили разныя злоупотребленія, и на Иргизъ принимались всякаго рода люди, никогда не бывавшіе въ Польшѣ. Во время слѣдствія по этому дѣлу Серебряковъ содержался въ Сыскномъ приказѣ. Съ нимъ вмѣстѣ сидѣлъ атаманъ Запорожцевъ Черняй. Извѣстно, что подъ предводительствомъ Черняя и Желѣзняка эти казаки, опустошивъ польскую Украину, разорили турецкую слободу Балту и тѣмъ подали поводъ къ первой при Екатеринѣ II войнѣ съ Турціей. Переловленные въ слѣдствіе того Запорожцы, въ томъ числѣ и Желѣзнякъ, отправлены были въ Сибирь; Черняй же, подъ предлогомъ болѣзни, остался въ Москвѣ, и тюрьма свела его съ Серебряковымъ. По разсказамъ Черняя, награбленныя Запорожцами богатства были зарыты въ землю, жемчугъ же и червонцы спрятаны въ пушки. Серебряковъ передалъ это Максимову, и они вмѣстѣ стали придумывать, какъ бы добыть эти сокровища; а такъ какъ безъ помощниковъ нельзя было выполнить такого плана, то Максимовъ склонилъ на свою сторону нѣсколькихъ сенатскихъ чииовниковъ и другихъ лицъ[60]. Прежде всего надо было выпустить на волю Черняя и Серебрякова. Для освобожденія перваго воспользовались закономъ, которымъ разрешалось посылать колодниковъ, по требованіямъ ихъ заимодавцевъ, въ магистрата, а изъ магистрата позволено было отпускать ихъ подъ присмотромъ для разныхъ надобностей. На имя Черняя составленъ былъ подложный вексель, съ помощію котораго и удалось доставить ему свободу. Серебряковъ же былъ отданъ Максимову на поруки. Всѣ эти обстоятельства нужно намъ будетъ имѣть въ виду при разсказѣ о дальнѣйшихъ дѣйствіяхъ Серебрякова. Мимоходомъ замѣтимъ, что исторіею Желѣзняка и Черняя Державинъ воспользовался въ своей комедіи Дурочка умнѣе умныхь, въ которой являются два лица подъ этими самыми именами[61].

//

Разсказывая о разныхъ подобныхъ исторіяхъ, случившихся съ нимъ въ Москвѣ, Державинъ не упомянулъ еще объ одной непріятности, которую навлекь на себя несчастною игрою въ карты. Въ концѣ 1769 года мать прапорщика Д. И. Дмитріева[62] подала въ полицію жалобу, что Державинъ и Максимовъ, обыгравъ ея сына, взяли съ него вексель въ 300 руб. на имя одного купца, а потомъ выпросили у него купчую въ 500 рублей на пензинское имѣніе его отца. Въ слѣдствіе этой жалобы, въ полицію призывали для допроса какъ Дмитріева, такъ и обвиняемыхъ, и еще двухъ свидѣтелей. Дмитріевъ показалъ, что, познакомившись съ Державинымъ въ іюлѣ 1769 года, онъ нѣсколько разъ игралъ съ нимъ въ банкъ Фаро на кредитъ (у нихъ наличныхъ денегъ не было) при Максимовѣ, и подтвердилъ заявленіе матери. Напротивъ, Державинъ и Максимовъ отреклись отъ всякой игры съ Дмитріевымъ, а насчетъ векселя и купчей объяснили, что эти документы имѣли совершенно другое, вполнѣ законное происхожденіе. Дѣло это поступило было въ Юстицъ-коллегію, по за отсутствіемъ прикосновенныхъ лицъ остановилось, и наконецъ, въ 1782 году, за давностію лѣтъ производство его прекращено[63].

Таковы были люди и обстоятельства, посреди которыхъ Державину пришлось жить въ Москвѣ. Насталъ уже 1770 годъ. Тогда наконецъ глубокое нравственное униженiе, до котораго они довели его, сделалось ему невыносимымъ; совѣсть пробудилась въ немъ и онъ рѣшился насильно вырваться изъ окружавшей его среды, а для этого единственнымъ средствомъ было оставить Москву. Но чтобы найти въ себѣ довольно силы къ тому, онъ долженъ былъ долго бороться съ собой, какъ самъ говоритъ въ написанной имъ передъ отъѣздомъ въ Петербурга пьесѣ Раскаянье, въ которой онъ, сравнивая Москву то съ Вавилономъ, то съ магнитной горой, сознается, что она неодолимою силой влечетъ его къ себѣ, и между-прочимъ такъ выражается:

// 81

«Повѣса, мотъ, буянъ, картежникъ очутился

И, вмѣсто чтобъ талантъ мой въ пользу обратилъ,

Порочной жизнію его я погубилъ»...

Впрочемъ, Державинъ и въ Москвѣ не оставлялъ вполнѣ стихотворства: извѣстны между-прочимъ двѣ эпиграммы, написанныя имъ здѣсь. Мы обратимъ на нихъ вниманіе, когда будетъ рѣчь о его литературной дѣятельности за это время.

6. ВОЗВРАЩЕНІЕ ВЪ ПЕТЕРБУРГА ПРОИЗВОДСТВО ВЪ ПРАПОРЩИКИ.

Въ мартѣ 1770 г., когда въ Москвѣ уже начиналась моровая язва, Державинъ окончательно собрался въ Петербургъ. Занявъ 50 руб. у пріятеля своей матери, онъ опрометью бросился въ сани и поскакалъ. Въ Твери его чуть было не удержалъ одинъ изъ прежнихъ друзей его, но онъ, поплатясь всѣми остальными своими деньгами, успѣлъ таки наконецъ выбраться оттуда. Ѣхавшій изъ Астрахани садовый ученикъ, который везъ ко двору виноградныя лозы, ссудилъ его 50 р., но и эти деньги онъ въ новгородскомъ трактирѣ проигралъ почти всѣ: у него оставалось едва столько, сколько нужно было на проѣздъ, да крестовикъ, полученный отъ матери, который онъ сохранилъ до конца жизни. Подъѣзжая къ Петербургу, онъ наткнулся въ Тоснѣ на карантинную заставу, гдѣ ему объявили, что надо будетъ просидѣть здѣсь двѣ недѣли. Это показалось нетерпѣливому сержанту цѣлымъ вѣкомъ, да и чѣмъ было ему жить столько времени? Она сталъ упрашивать карантиннаго начальника не задерживать его, представляя, что у него, какъ у человѣка небогатаго, почти нѣтъ и платья, которое бы нужно было окуривать и провѣтривать. Ему указали на бывшій при немъ сундукъ съ бумагами, большую часть которыхъ составляли его юношескіе опыты въ стихотворствѣ, накопившіеся въ теченіе многихъ лѣтъ, начиная со времени его воспитанія въ Казанской гимназіи. Чтобы уничтожить это нрепятствіе, Державши, не задумываясь употребилъ самое простое средство: въ присутствіи караульныхъ сжегъ сундукъ со всѣмъ, что въ немъ было. Мы увидимъ однакожъ

// 82

впослѣдствіи, что не всѣ ранніе опыты его были такимъ образомъ уничтожены.

Возвратясь въ Петербургъ, Державинъ засталъ своего брата Андрея уже капраломъ, но больнымъ въ чахоткѣ, почему и отправилъ его въ Казань; тамъ бѣдный молодой человѣкъ, несмотря на нѣжныя попеченія матери, прожилъ только до осени и умеръ 25-ти лѣтъ отъ роду. Издержавъ въ дорогѣ послѣднія свои деньги (кромѣ завѣтнаго рубля), Державинъ принужденъ былъ занять 80 р. у своего сослуживца, земляка и стараго товарища по гимназіи, Киселева. На эту сумму выигралъ онъ еще сотни двѣ рублей у подпоручика Протасова, съ которымъ сблизился въ Москвѣ и который впослѣдствіи былъ кавалеромъ при великомъ князѣ Александрѣ Павловичѣ. Державинъ въ это время часто видѣлся съ этимъ офицеромъ; они составляли кружокъ съ Петромъ Васильевичемъ Неклюдовымъ и Александромъ Васильевичемъ Толстымъ, капитаномъ 10-й роты, въ которой тогда находился и Державинъ. Послѣдній часто оказывалъ имъ услуги перомъ своимъ: онъ писалъ для нихъ то дѣловыя бумаги, то письма, между прочимъ и любовныя для Неклюдова. Сверхъ того онъ имъ угождалъ и искуствомъ своимъ срисовывать перомъ гравюры лучшихъ художниковъ. Къ этому-то времени, вѣроятно, относится и копія, сдѣланная Державинымъ съ гравированнаго портрета Елисаветы Петровны, работа, которую Дмитріевъ, едва ли вѣрно, относитъ къ гимназическимъ годамъ поэта. По словамъ Державина, «честные и почтенные люди» очень полюбили его и, кажется, имѣли на него хорошее вліяніе. Они же вскорѣ помогли ему получить первый офицерскій чинъ. Вотъ какъ это было.

Въ 1771 г. Державинъ переведенъ былъ въ 16-ую роту и сдѣланъ фельдфебелемъ. Эту должность исполнялъ онъ такъ усердно и исправно, что когда назначено было итти въ лагерь подъ Красный Кабачекъ, то капитанъ роты Корсаковъ, вовсе не зная службы, какъ и большая часть тогдашнихъ офицеровъ, возложилъ всю свою надежду на Державина. Но такъ какъ и онъ еще не былъ знакомъ съ порядкомъ вступленія въ лагерь, а между тѣмъ не хотѣлъ ударить лицомъ въ грязь, то и сталъ

//

учиться у солдатъ, недавно переведенныхъ въ гвардію изъ армейскихъ полковъ: каждый день, вставая на зарѣ, онъ собиралъ роту и, разставя колья, назначалъ лагерныя улицы и входы, и вводилъ въ нихъ людей. Во время лагеря Державинъ снискалъ въ такой степени довѣріе всѣхъ офицеровъ и унтеръ-офицеровъ, что они избрали его въ хозяева и поручили ему общую свою кассу. Къ новому году собраніе ротныхъ командировъ и прочихъ офицеровъ (которое въ то время подавало мнѣніе о производствахъ изъ унтеръ-офицеровъ) нашло фельдфебеля достойнымъ повышенія въ прапорщики. Но этому старался помѣшать полковой адъютантъ Желтухинъ (внослѣдствіи вятскій губернаторъ), который хотѣлъ дать ходъ своему брату и легко могъ успѣть въ томъ, пользуясь болынимъ вліяніемъ на майора Маслова. Желтухинъ сталъ гнать Державина, чтобы представить его неисправнымъ, и однажды поставилъ его подъ ружье за то, что онъ пришелъ за приказомъ минутою позже пріѣзда адъютанта на полковой дворъ. По наговорамъ Желтухина, майоръ дѣйствительно рѣшилъ: Державина, за бѣдностію, въ офицеры гвардіи не производить, а выпустить въ армейскіе офицеры. Но названные выше Неклюдовъ, Протасовъ и Толстой объявили положительно, что если Державинъ «не аттестуется», то они никого другого аттестовать не могутъ. Это подѣйствовало: 1-го января 1772 г. онъ произведенъ въ прапорщики той же 16-ой роты, въ которой служилъ фельдфебелемъ. Такимъ образомъ, двадцати восьми лѣтъ отроду Державинъ наконецъ офицеръ! «Бѣдность», говорить онъ, «была для него въ самомъ дѣлѣ великимъ препятствіемъ носить званіе гвардейскаго офицера съ приличіемъ: особливо такъ какъ тогда болѣе даже нежели нынаѣ блескъ богатства и знатность предпочитались скромнымъ достоинствамъ и ревности къ службѣ». Къ счастію, онъ могъ получить изъ полка въ ссуду, съ вычетомъ изъ жалованья, сукно, позументъ и другія вещи. Продавъ сержантскій мундиръ и занявъ небольшую сумму, онъ купилъ англійскіе сапоги и старенькую карету, послѣднюю въ долгъ, и такимъ образомъ кое-какъ обзавелся всѣмъ нужнымъ. Мы видимъ изъ этого, какъ тогда дѣйствительно распространена была роскошь между гвардейскою молодежью, а это указываетъ

// 84

на общую въ то время черту нравовъ русскаго дворянства: только что произведенному офицеру понадобилась карета. Жилъ онъ тогда на Литейной (гдѣ были и Преображенскія казармы) «въ маленькихъ деревянныхъ покойчикахъ, хотя бѣдно, однакожъ порядочно, устраняясь отъ всякаго развратнаго сообщества». Замѣчательна причина, которою онъ объясняетъ послѣднее обстоятельство: «ибо» прибавляетъ онъ, «имѣлъ любовную связь съ одною хорошихъ нравовъ и благороднаго поведенія дамою. Какъ былъ очень къ ней привязанъ, а она не отпускала его отъ себя уклоняться въ дурное знакомство, то и исправиль онъ по малу свое поведете». Не менѣе характеристично и его замѣчаніе, что онъ въ это время игралъ въ карты уже не по страсти, а благоразумно и умѣренно—«по необходимости, для прожитку». Самымъ короткимъ изъ тогдашнихъ пріятелей его, между офицерами, былъ поручикъ Алексѣй Николаевичъ Масловъ, человѣкъ довольно умный и начитанный, особливо во французской литературѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ вѣтреный и безпутный: за дружбу съ нимъ Державинъ впослѣдствіи дорого поплатился, неосторожно поручившись за него по банковому долгу въ значительной суммѣ. Изъ-за этого онъ не разъ попадалъ въ большія затрудненія. Кончилось однакожъ тѣмъ, что онъ, впослѣдствіи заплативъ за Маслова въ банкъ болѣе 7,000 р., выигралъ дѣло противъ отца его, неправильно заложившаго сыновнее имѣніе, и купилъ съ публичнаго торга изъ этого имѣнія 300 душъ въ Рязанской губерніи*.

//

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

ПУГАЧЕВЩИНА. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВЪ КАЗАНИ.

(1773—1774.)

//

1.БИБИКОВЪ. ПОСТУПЛЕНIЕ ВЪ СЕКРЕТНУЮ КОМИССIЮ.

Грозная общественная буря, глубоко потрясшая всѣ слои населенія обширной части Русскаго государства, вовлекла въ вызванную ею борьбу и нашего въ то время тридцатилѣтняго поэта. Обогативъ его многостороннимъ опытомъ и плодотворнымъ непосредственнымъ знакомствомъ съ русскимъ народомъ и Россіей, эта тревожная эпоха окончательно вывела его изъ прежняго скромнаго положенія, изъ темной неизвѣстности, и проложила ему путь къ первымъ успѣхамъ въ службѣ и литературѣ.

Въ исходѣ сентября 1773 года въ Петербургѣ праздновалось бракосочетаніе великаго князя Павла Петровича съ Дармштадтскою принцессой Наталіей Алексѣевной. Въ то самое время при дворѣ начались смутные толки о волненіяхъ на юго-востокѣ Россіи и о виновникѣ ихъ, Пугачевѣ. 15-го сентября комендантъ Яицкаго городка (ныпѣ Уральска) Симоновъ писалъ, что этотъ Донской казакъ скитается въ степи по направленію къ сызранской дорогѣ. Затѣмъ стали приходить извѣстія о быстромъ возрастами его толпы и взятіи имъ, одной за другою, крѣпостей по рѣкѣ Яику, почти до Оренбурга. 5-го октября наконецъ онъ сталъ подъ самымъ этимъ городомъ, и съ тѣхъ поръ цѣлые полгода осаждалъ его. Со вступленія на престолъ Екатерины II являлось въ разныхъ мѣстахъ уже нѣсколько обманщиковъ, выдававшихъ себя за Петра III, но ни одинъ изъ нихъ не имѣлъ успѣха; къ Пугачеву же толпами приставали недовольные Яицкіе казаки, между которыми, въ слѣдствіе злоупотребленій мѣстнаго начальства, давно уже происходили безпорядки. Посланный противъ самозванца

// 88

въ октябрѣ мѣсяцѣ генералъ Каръ, при недостаточности бывшихъ въ распоряженіи его силъ, не могъ ничего сдѣлать, сбирался въ Петербургъ для объясненія съ Военной коллегіей и кончилъ тѣмъ, что подъ предлогомъ болѣзни позорно уѣхалъ въ Москву[64]. Императрица въ негодованіи поспѣшила уволить Кара отъ службы и на мѣсто его избрала генералъ-аншефа Бибикова*.

Окончивъ съ блестящимъ успѣхомъ усмиреніе польскихъ конфедератовъ, Бибиковъ (какъ онъ думалъ, въ слѣдствіе чьей-то интриги, можетъ-быть гр. 3. Г. Чернышева, президента Военной коллегіи), получилъ было повелѣніе отправиться въ турецкую армію подъ начальство нерасположеннаго къ нему Румянцова, и такимъ образомъ изъ главнокомандующаго долженъ былъ сделаться корпуснымъ генераломъ. Онъ однакожъ безропотно принялъ это назначеніе, собирался въ Молдавію и только выпросилъ позволеніе пріѣхать передъ тѣмъ на короткое время въ Петербургъ. Здѣсь онъ и находился, когда императрица увидѣла въ немъ надобность для усмиренія Пугачева. Державинъ, со словъ сына Бибикова[65], разсказываетъ, что она объявила Александру Ильичу новое назначеніе, подойдя къ нему съ особенною привѣтливостью, на придворномъ балѣ, и что Бибиковъ смѣло отвѣчалъ государынѣ словами народной пѣсни:

Сарафанъ ли мой, дорогой сарафанъ!

Вездѣ ты, сарафанъ пригожаешься,

А не надо, сарафанъ, и подъ лавкой лежишь.

29-го ноября ему дана была подробная инструкція въ рескриптѣ, писанномъ самою государыней. Съ званіемъ главнокомандующаго ему были предоставлены самыя обширныя полномочія, и въ распоряженіе его отданы въ неспокойныхъ мѣстностяхъ всѣ духовныя, военныя и гражданскія власти. Онъ долженъ былъ на первый случай ѣхать прямо въ Казань и дождаться

// 89

тамъ войскъ, отправляемыхъ Военной коллегіей, а между тѣмъ ознакомиться на мѣстахъ съ положеніемъ дѣлъ и, созвавъ казанское дворянство, стараться возбудить его къ патріотическимъ пожертвованіямъ и подвигамъ. Для вразумленія народа ему данъ былъ особый печатный манифестъ съ повелѣніемъ распространять его «между толпами бунтовщиковъ и въ ихъ окрестностяхъ»[66].

Не даромъ Екатерина въ своемъ рескриптѣ назвала Бибикова «истиннымъ патріотомъ». Въ тогдашнемъ русскомъ обществѣ мало было людей съ такимъ пониманіемъ своихъ обязанностей, съ такимъ высокимъ образованіемъ и благороднымъ образомъ мыслей. Не любя внѣшняго блеска, ненавидя лесть, онъ дорожилъ однимъ существеннымъ и всегда служилъ дѣлу, а не лицамъ. Екатерина II, хотя по разнымъ причинамъ и не особенно благоволила къ нему, однакожъ въ опасныхъ случаяхъ умѣла имъ пользоваться. Такъ на другой годъ послѣ своего воцаренія она послала его въ Казань для усмиренія бунта крестьянъ на уральскихъ заводахъ (такъ называемой Дубинщины), и онъ при этомъ дѣйствовалъ съ такимъ благоразуміемъ, человѣколюбіемъ и знаніемъ народа, что достигъ цѣли безъ кровопролитія: тысячи виновиыхъ были пощажены, и только двадцать человѣкъ зачинщиковъ сосланы. Конечно воспоминаніе о тогдашнихъ его распоряженіяхъ имѣло вліяніе на императрицу въ новомъ ея выборѣ. При учрежденіи въ Москвѣ комиссіи для сочиненія проекта новаго уложенія, Бибиковъ, избранный сначала депутатомъ отъ костромскаго дворянства, былъ назначенъ императрицею, изъ числа трехъ кандидатовъ, маршаломъ собранія. Какъ военачальникъ, Бибиковъ, дѣйствуя въ Польшѣ противъ конфедератовъ, успѣлъ обратить на себя вниманіе перваго полководца того времени,

 //

Фридриха II, который собственноручнымъ письмомъ звалъ его къ себѣ. Но въ жизни Бибикова есть черты, ставящія его еще выше какъ человѣка. Такъ, не слѣдуя примѣру своего бывшаго начальника Румянцева, который въ семилѣтнюю войну не отдавалъ ему должной справедливости, Бибиковъ въ польскую кампанію особенно отличалъ своего подчиненнаго Суворова и испросилъ ему награду (орденъ Александра-Невскаго), которой самъ еще не имѣлъ[67]. Замѣчательно, что Бибиковъ, какъ и гр. Панинъ не одобрялъ раздѣла Польши. Посреди своей политической деятельности онъ занимался и литературою. Владѣя языкомъ лучше большей части современныхъ ему русскихъ вельможъ (какъ доказываютъ его письма), Бибиковъ между прочимъ перевелъ знаменитую въ свое время поэму Фридриха II о военномъ искуствѣ[68]. Здѣсь не мѣсто останавливаться на другихъ его заслугахъ и обстоятельствахъ его жизни. Замѣтимъ только, что о любви Бибикова къ просвѣщенію свидѣтельствуетъ также школа для унтеръ-офицеровъ изъ дворянъ, учрежденная имъ при Измайловскомъ полку, къ которому онъ самъ принадлежалъ. Въ характерѣ его были два не легко совмѣстимыя качества: мучительная заботливость, не дававшая ему покоя, и рядомъ съ нею веселость, шутка, соединенный съ хладнокровіемъ, позволявшимъ ему всегда владеть собою. Таковъ былъ человѣкъ, который на 45-мъ году жизни (онъ былъ ровесникъ Екатерины) долженъ былъ начать борьбу съ дерзкимъ бродягой, угрожавшимъ спокойствію всего государства.

При назначеніи Бибикова главнокомандующимъ, ему между-прочимъ поручены были и слѣдственныя дѣла о сообщникахъ

// 91

Пугачева; для этого къ нему командированы капитанъ Лунинъ, служившій при немъ еще въ Польшѣ, и два офицера гвардіи по собственному его выбору. Они должны были, подъ его предсѣдательствомъ, составить въ Казани слѣдственную комиссію (подъ имёнемъ секретной) и исполнять его порученія. Слухъ объ этомъ пробудилъ честолюбіе Державина, который давно тяготился однообразіемъ вседневной строевой службы и не могъ надѣяться участвовать въ походѣ, такъ какъ гвардіи тогда на войну не посылали, а чтобы ѣхать въ армію волонтеромъ, у него недоставало средствъ. Итакъ, узнавъ о предоставленномъ Бибикову выборѣ офицеровъ, Державинъ захотѣлъ попытать счастія. Не бывъ лично знакомь съ генераломъ, но наслышавшись о его достоинствахъ, онъ рѣшился, безъ всякаго посторонняго посредничества, представиться ему. Это былъ одинъ изъ тѣхъ смѣлыхъ поступковъ въ жизни Державина, которые не разъ выводили его изъ затруднительныхъ обстоятельствъ и давали направленіе дальнѣйшей судьбѣ его. Явясь къ Бибикову въ первыхъ числахъ декабря 1773 года, Державинъ объяснилъ ему, что будучи уроженцемъ Казани и довольно хорошо зная ту сторону, онъ предлагаетъ свои услуги. Бибиковъ отвѣчалъ, что къ сожалѣнію не можетъ исполнить его желанія, потому что уже выбралъ двухъ извѣстныхъ ему офицеровъ (это были капитанъ-поручикъ Семеновскаго полка Савва Ивановичъ Мавринъ и Измайловскаго—подпоручикъ Собакинъ)[69]; однакожъ генералъ вступилъ въ разговоръ съ развязнымъ прапорщикомъ, и, какъ вскорѣ оказалось, почувствовалъ къ нему расположеніе. Вечеромъ того же дня Державинъ, котораго очень огорчила неудача, съ удивленіемъ прочиталъ въ полковомъ приказѣ, что долженъ опять явиться къ генералъ-аншефу Бибикову. При вторичномъ свиданіи ему было приказано: черезъ три дня быть готовымъ къ отъѣзду.

Мы видѣли, что въ молодые годы Державина судьба свела

//

его съ И. И. Шуваловымъ; теперь она приближала его къ другому знаменитому современнику высокихъ качествъ. Это новое сближеніе могло сдѣлаться многозначительнымъ для будущности нашего поэта. Между нимъ и просвѣщеннымъ начальникомъ установились въ короткое время самыя дружелюбный отношенія, который служатъ къ чести того и другого; къ сожалѣнію, смерть скоро положила конецъ поприщу Бибикова.

О         деятельности Державина во время Пугачевщины дошли до насъ самыя подробный свѣдѣнія, основанныя не только на запискахъ его, но и на современной событіямъ офиціальной и частной его перепискѣ, на журналѣ, тогда же веденномъ имъ, и разныхъ черновыхъ бумагахъ его руки, а также и на друтихъ подлинныхъ документахъ, хранящихся въ архивахъ. Поэтому мы имѣемъ всѣ средства для повѣрки показаній, встрѣчающихся въ его запискахъ; но одно уже добросовѣстное сбереженіе всѣхъ его бумагъ отъ этой эпохи служитъ доказательствомъ, что ему нечего было опасаться самаго мелочного анализа дѣйствій его со стороны любопьггнаго потомка, и надобно сказать безпристрастно, что Державинъ съ честію выдерживаетъ такой анализъ. Конечно, въ его поступкахъ и за это время легко замѣтить ошибки и увлеченія, общія впрочемъ всѣмъ участвовавшимъ въ тогдашнихъ правительственныхъ расноряженіяхъ, но мы не найдемъ въ его поведеніи ничего, что бы могло бросить тѣнь на его честность и правдивость.

Въ Петербургѣ Державинъ случайно узналъ, что во Владимірскомъ гренадерскомъ полку, который стоялъ при Ладожскомъ каналѣ и долженъ былъ также отправиться въ Казань, некоторые недовольные солдаты сбирались положить оружіе передъ Пугачевымъ. Державинъ, находя, что въ тогдашнее смутное время нельзя было оставлять такого обстоятельства безъ вниманія, разсказалъ объ этихъ толкахъ Бибикову. Тотъ счелъ нужнымъ предписать начальствамъ тѣхъ губерній, гдѣ войска должны были проходить, чтобы за солдатами названнаго полка строго наблюдали. Распоряженіе это было не напрасно: по пріѣздѣ въ Казань Бибиковъ, по свидетельству Державина, получилъ отъ нижегородскаго губернатора Ступишина донесеніе, что между

// 93

гренадерами Владимірскаго полка действительно были злоумышленники, но что они уже наказаны.

2. ПРИБЫТІЕ ВЪ КАЗАНЬ. УСПѢХИ ПУГАЧЕВА.

По распоряженію главнокомандующего, согласно съ данными ему приказаніями, избранные имъ въ «секретную комиссію» офицеры должны были, еще прежде него, ѣхать въ Казань. Вслѣдъ за другими пустился въ путь и Державинъ. Между Петербургомъ и Москвой его обогналъ самъ Бибиковъ, выѣхавшій 9-го декабря. Онъ везъ съ собою помянутый манифестъ, напечатанный при сенатѣ въ 1200 экземплярахъ. Этотъ самый манифестъ положено было перепечатать въ Москвѣ церковными буквами. Для этого, а также для распоряженій объ отправкѣ бывшихъ тамъ полковъ къ Казани, Бибиковъ пробылъ въ Москвѣ четыре дня отъ (14-го до 18-го декабря). Здѣсь въ то время еще не вполнѣ изгладились слѣды моровой язвы, и недавно успокоившаяся чернь волновалась опять, съ явнымъ сочувствіемъ къ самозванцу.

Такимъ образомъ Державинъ пріѣхалъ въ Казань ранѣе Бибикова. Назначеніе полководца, памятнаго въ этомъ краю по своей дѣятельности во время бывшихъ тамъ за десять лѣтъ передъ тѣмъ волненій, произвело на мѣстныхъ жителей самое благопріятное впечатлѣніе. При одномъ извѣстіи о скоромъ его прибытіи многіе Казанцы, отъ страха удалившіеся, стали возвращаться въ городъ. Совсѣмъ другого рода молву готовили себѣ нѣкоторые изъ подчиненныхъ Бибикова. Старшимъ офицеромъ секретной комиссіи былъ Лунинъ. Вотъ что писалъ о немъ въ частномъ письмѣ архимандритъ Платонъ Любарскій[70]: «На сихъ дняхъ прибылъ сюда г. капитанъ Лунинъ съ канцеляріею

// 94

и командою для строжайшаго по оренбургскимъ дѣламъ слѣдствія; для комиссіи и содержанія секретныхъ колодниковъ занялъ онъ насильно семинарію и тѣмъ насъ не мало утѣснилъ, да чуть ли и совсѣмъ скоро не выживетъ. Онъ не смотритъ ни на какія привилегіи и состоянія». Державинъ также говорить въ своихъ запискахъ, что прибывшіе въ Казань офицеры, какъ люди зажиточные, имѣвшіе тамъ много знакомыхъ, а иные и родственниковъ, шумно встрѣчали наступившіе святки; онъ же, напротивъ, жилъ уединенно въ домѣ своей недостаточной матери, пользуясь случаями, чтобы отъ крестьянъ, пріѣзжавшихъ изъ его «деревнишекъ» съ оренбургскаго тракта, разузнавать о движеніи злодѣйскихъ шаекъ и расположеніи умовъ въ народѣ.

Наконецъ, въ ночь съ 25-го на 26-е декабря, т. е. на второй праздникъ Рождества, прибыль въ Казань и самь главнокомандующій. Пріѣздъ его окончательно успокоилъ городъ: всѣ стали вѣрить, что опасность совершенно миновалась и что «благоразуміе и храбрость героя», какъ выразился тотъ же Платонъ, скоро положатъ конецъ мятежу. Такое ослѣпленіе жителей Казани продолжалась почти до самаго разгрома этого города Пугачевымъ. Между тѣмъ у Бибикова еще не было войска: оно начало приходить только 29-го числа, и медленность, съ какою полки собирались, крайне тревожила его при безпрерывно получаемыхъ извѣстіяхъ объ усиленіи Пугачева и распространеніи грознаго мятежа. Безпокойство нетерпѣливаго военачальника выражалось во всѣхъ его донесеніяхъ императрицѣ и письмахъ къ женѣ. «День и ночь работаю какъ каторжный», писалъ онъ къ послѣдней: «рвусь, надсаждаюсь и горю, какъ въ огнѣ адскомъ». Онъ ясно видѣлъ опасное положеніе края, не скрывалъ его отъ государыни и понималъ всю великость своей отвѣтственности. Конечно, самъ Пугачевъ былъ въ то время еще далеко: овладѣвъ всѣми крѣпостями между Яицкимъ городкомъ и Оренбургомъ, онъ осаждалъ оба эти важные пункта. Но шайки его разливались все выше и выше по Волгѣ и прилегающимъ къ ней съ востока областямъ. Неистовыя толпы врывались въ села и города, и устрашенные жители принимали ихъ съ покорностью. Буйные Башкирцы, поднявшись поголовно, производили грабежи

// 95

и убійства въ селеніяхъ и на заводахъ, и окружили Уфу; Калмыки также взбунтовались. Но особенно тревожило Бибикова своеволіе черни, которая не только не сопротивлялась самымъ ничтожнымъ шайкамъ, но шла толпами на встрѣчу Пугачеву. Въ то же время воеводы и вообще мѣстныя власти искали спасенія въ бѣгствѣ. «Гарнизоны», писалъ Бибиковъ женѣ, «никуда носа не смѣютъ показать, сидятъ по мѣстамъ какъ сурки и только что рапорты страшные присылаютъ». По плану Бибикова, войска должны были со всѣхъ сторонъ сходиться къ Казани, — изъ Тобольска, Малороссіи, Польши, даже изъ Петербурга, — чтобы потомъ, подъ собственнымъ его главнымъ начальствомъ, итти къ Оренбургу и не дать Пугачеву проникнуть, съ одной стороны во внутреннія губерніи, а съ другой—въ сѣверовосгочный край, гдѣ онъ могъ соединиться съ Башкирцами и заводскими крестьянами.

3. ПОСЫЛКА ВЪ САМАРУ. ВОЗЗВАНІЕ КЪ КАЛМЫКАМЪ.

Черезъ два дня по пріѣздѣ Бибикова въ Казань Державинъ отправился къ нему вечеромъ, и разсказавъ о разъѣзжающихъ вокругъ города шайкахъ, напомнилъ ему, что пора начать действовать: «Знаю», возразилъ съ нѣкоторой досадой Бибиковъ: «но что дѣлать? войскй еще не пришли». Конечно, онъ не нуждался въ нодобномъ напоминаніи, и самъ не терялъ времени. Тотчасъ по прибытіи въ Казань онъ видѣлся съ престарѣлымъ и больнымъ губернаторомъ Фонъ-Брантомъ, который уѣхалъ было въ Козьмодемьянскъ, но вернулся, услышавъ о скоромъ прибытіи новаго главнокомандующаго. Потомъ разосланъ былъ съ нарочными въ назначенныя мѣста привезенный Бибиковымъ манифестъ.

Между тѣмъ пришло извѣстіе, что 25-го декабря, въ самый день Рождества, Самарой овладѣла толпа мятежниковъ, которую жители и духовенство встрѣтили съ колокольнымъ звономъ, съ крестами, съ хлѣбомъ и солью, какъ прежде въ крѣпостяхъ по Яику встрѣчали самого Пугачева. Получивъ донесеніе о томъ, главнокомандующій послалъ въ Симбирскъ приказаніе майору

// 96

Муфелю и подполковнику Гриневу очистить Самару. Для производства же тамъ слѣдствія онъ рѣшился употребить Державина. 29-го декабря, т. е. на другой день послѣ приведеннаго разговора, генералъ въ присутствіи собранныхъ у него дворянъ, подошелъ къ этому офицеру и тихо сказалъ ему: «Вы отправляетесь въ Самару; сейчасъ же возьмите въ канцеляріи бумаги и ступайте». Державинъ принужденъ былъ уѣхать такъ поспѣшно, что едва могъ наскоро проститься съ матерью.

Зачѣмъ онъ ѣхалъ, было ему самому неизвѣстно. Бибиковъ, передавая ему свое приказаніе, такъ таинственно взглянулъ на него, что онъ готовился уже на вѣрную гибель. Подробности порученія были изложены въ двухъ запечатанныхъ пакетахъ, которые онъ долженъ былъ открыть не прежде какъ удалясь на тридцать верстъ отъ Казани. Изъ нихъ оказалось однакожъ, что дѣло было не такъ страшно, какъ онъ думалъ: ему предписывалось ѣхать въ Симбирскъ, тамъ присоединиться къ Гриневу и вмѣстѣ съ нимъ итти на освобожденіе Самары, а между тѣмъ наблюдать, въ какомъ состояніи находятся войска, во всемъ ли они исправны и каковъ духъ офицеровъ. Пушкинъ справедливо замѣчаетъ, что Бибиковъ сначала сомнѣвался въ духѣ своего войска. По бывшимъ уже случаямъ измѣны онъ сталь недовѣрчивъ и обѣщалъ государынѣ строго преслѣдовать «недостойныхъ военнаго званія людей». По освобожденіи Самары Державинъ долженъ былъ отыскать виновныхъ въ сдачѣ города, и зачинщиковъ отправить скованными въ Казань, менѣе виновныхъ наказать плетьми, а о тѣхъ, которые действовали по страху, донести, представивъ и самыя показанія ихъ.

Любопытны разсказываемыя поэтомъ подробности проезда его до Симбирска, куда онъ прибылъ 30-го декабря: по словамъ его, въ народѣ замѣтенъ былъ духъ злоумышленія; мѣстами не хотѣли ему давать и лошадей, такъ что онъ долженъ былъ требовать ихъ приставя пистолетъ къ горлу старосты. Не доѣзжая верстъ пять до Симбирска, онъ увидѣлъ крестьянъ, которые, но распродажѣ въ городѣ своихъ товаровъ, возвращались порожнёмъ. Желая отъ нихъ узнать, въ чьихъ рукахъ находится Симбирскъ, онъ приказывалъ стоявшему у него на

// 97

запяткахъ слугѣ остановить какого-нибудь мужика. Когда же тотъ, какъ человѣкъ вялый и непроворный, не рѣшался на это, то Державинъ положилъ его на свое мѣсто въ повозку, а самъ, ставъ на запятки и притворись дремлющимъ, схватилъ одного изъ встрѣчныхъ: отъ него онъ услышалъ, что въ Симбирскѣ есть военные люди, но что они ходятъ не въ солдатскихъ мундирахъ, а въ крестьянскомъ платьѣ и собираютъ по городу шубы. Это обстоятельство заставило Державина подозрѣвать, не взятъ ли Симбирскъ Пугачевцами. Одно только показаніе, что у всѣхъ тамошнихъ солдатъ ружья со штыками, успокоило его, потому что бунтовщики не могли имѣть штыковъ. Итакъ онъ въѣхалъ въ Симбирскъ. Это было уже часу въ 10-мъ вечера. Воевода объявилъ , что Гриневъ съ своею командой уже часа за два передъ тѣмъ выступилъ по самарской дорогѣ для соединенія съ Муфелемъ. Державинъ поспѣшилъ нагнать Гринева. Они нашли Самару уже занятою Муфелемъ, который еще 28-го числа выгналъ оттуда толпу, состоявшую изъ нѣсколькихъ тысячъ, большею частью Ставропольскихъ Калмыковъ и отставныхъ солдатъ. Толпа эта бѣжала въ пригородъ Алексѣевскъ, лежащій въ 25-ти верстахъ отъ Самары, выше по той же рѣкѣ.

Въ Самарѣ Державинъ узналъ, что когда къ городу приближалась злодѣйская шайка, то жители для переговоровъ съ нею посылали нарочныхъ и что въ этомъ особенно участвовали священники. Они, по его мнѣнію, заслуживали бы тотчасъ быть отосланными въ секретную комиссію; но чтобъ не дать повода обвинять правительство въ утѣсненіи вѣры, Державинъ въ рапортѣ Бибикову просилъ напередъ прислать въ Самару новыхъ священниковъ, а потомъ уже отослать прежнихъ куда слѣдуетъ. Въ отвѣтѣ на этотъ рапортъ Бибиковъ выразилъ ему свою признательность; предположеніе же Державина «о наказаніи пойманныхъ злодѣевъ для устрашенія прочихъ» главнокомандующій передалъ на разсмотрѣніе генералъ-майора Мансурова, которому поручено было охранять Самарскую линію[71]: ему между тѣмъ

// 98

Бибиковъ предписалъ важнѣйшихъ только преступииковъ повѣсить, «а другихъ пересѣчь, ибо всѣхъ казнить будетъ много».

Другое расноряженіе Державина было также одобрено его начальникомъ: чтобъ имѣть возможность вполнѣ удостовѣриться, можно ли полагаться на Гринева и его подчиненныхъ, Державинъ рѣшился прервать на нѣсколько дней самарское слѣдствіе и принять участіе въ походѣ подъ Алексѣевскую крѣпость, куда шелъ Гриневъ съ цѣлью прогнать укрывшуюся тамъ шайку. Это было выполнено удачно, и Державинъ, видѣвъ на дѣлѣ усердіе команды и ея начальниковъ, далъ о нихъ Бибикову самый похвальный отзывъ. Отсюда начались дружескія отношенія между Державинымъ и Гриневымъ[72].

Пригородъ Алексѣевскъ былъ почти весь населенъ отставными гвардейскими солдатами; нѣкоторые изъ нихъ были въ Невскомъ монастырѣ на погребеніи Петра III, и несмотря на то, тамошнее населеніе также поддалось обману. Чтобы дать примѣръ строгости, Державинъ, по приказанію Бибикова, велѣлъ, на церковной оградѣ передъ собраннымъ народомъ, пересѣчь плетьми виновныхъ солдатъ. Въ высшей степени мягкій человѣкъ, Бибиковъ видѣлъ необходимость, при тогдашнихъ чрезвычайныхъ обстоятельствахъ, действовать страхомъ и прибѣгать къ жестокимъ мѣрамъ. Смертныя казни и тѣлесныя кары для обузданія народа были въ общемъ планѣ распоряженій правительства; это необходимо имѣть въ виду при тѣхъ наказаніяхъ, которыя въ эту эпоху не разъ приходилось совершать и Державину.

Изъ-подъ Алексѣевска онъ вмѣстѣ съ Гриневымъ ходилъ и къ Красному Яру (верстахъ въ 15-ти оттуда, на рѣкѣ Соку), чтобы наказать Калмыковъ, которые, овладѣвъ Ставрополемъ, увезли оттуда начальниковъ, послѣ убитыхъ ими, и нѣсколько пушекъ. Разсѣявъ Калмыковъ и отнявъ у нихъ эти пушки, Гриневъ присоединился къ генералу Мансурову. По приказанію Бибикова Мансуровъ долженъ былъ отъ своего имени написать къ Калмыкамъ увѣщательное посланіе. Трудъ этотъ взялъ

// 99

на себя Державинъ. «Кто вамъ сказалъ», говорилось между прочимъ въ этомъ воззваніи, «что государь Петръ III живъ? Послѣ одиннадцати лѣтъ смерти его откуда онъ взялся? Но ежели бъ онъ и былъ живъ, то пришелъ ли бъ онъ къ казакамъ требовать себѣ помощи? Нѣтъ развѣ на свѣтѣ государей, друзей его и сродниковъ, кто бъ за него вступился, кромѣ бѣглыхъ людей и казаковъ? У него есть отечество, Голштинія, и свойственникъ, великій государь Прусскій, котораго вы ужасъ и силу, бывши противъ его на войнѣ, довольно знаете. Стыдно вамъ, Калмыкамъ, слушаться мужика, бѣглаго съ Дона казака Емельяна Пугачева, и почитать его за царя, который хуже васъ всѣхъ, для того что онъ разбойникъ, а вы всегда были люди честные[73]». Далѣе письмо убѣждаетъ Калмыковъ поспѣшить принести государыне повинную, потому что въ противномъ случаѣ всѣ погибнуть при первомъ появленіи ея войскъ.

Донося императрицѣ объ этомъ распоряженіи Бибиковъ представилъ ей и самое письмо, какъ заслуживающее особеннаго вниманія, при чемъ упомянулъ, что его сочинялъ «поручикь Державинъ», котораго онъ нарочно для того посылалъ въ Самару по его знакомству съ нравами и образомъ мыслей Ставропольскихъ Калмыковъ. Изъ такого отзыва можно заключить, что Бибиковъ былъ вполнѣ доволенъ редакціей Державина. Иное впечатлѣніе произвела она на императрицу, которая въ отвѣтѣ своемъ главнокомандующему замѣтила: «Письмо Мансурова къ Калмыкамъ такого слога, что онаго конечно не напечатаю[74]». Въ сущности Екатерина была непріятно поражена не слогомъ письма, который повидимому вполнѣ соотвѣтствовалъ его назначенію, а смысломъ нѣкоторыхъ выраженій, которыя могли показаться ей неуместными или безтактными. Сколько намъ извѣстно, тогда въ первый разъ на Державина было обращено вниманіе Екатерины II.

По возвращеніи въ Самару, онъ продолжалъ допрашивать жителей. Чтобы предупредить всякую огласку тайныхъ показаній

// 100

и дерзкихъ рѣчей, онъ долженъ былъ производить это слѣдствіе совершенно одинъ, даже безъ писца, такъ что ему приходилось самому записывать всѣ показанія: называя порученное ему дѣло «непріятною комиссіей», Державинъ конечно имѣлъ въ виду не только самое свойство его, но и тягость сопряженной съ нимъ механической работы. Самъ Бибиковъ, прося князя Вяземскаго прислать писцовъ, писалъ ему: «Нѣтъ возможности исправиться, и офицеры сами съ Зряховымъ» (секретаремъ тайной экспедиціи, присланнымъ также изъ Петербурга) «день и ночь пишутъ, потому что число колодниковъ умножается». Однакожъ и въ послѣдующее время командировки своей Державинъ оставался безъ писца. Окончивъ допросы и отправивъ важнѣйшихъ преступниковъ въ секретную комиссію, Державинъ въ Самарѣ дождался генерала Мансурова и потомъ возвратился въ Казань. Такъ кончилась первая его служебная поѣздка во время Пугачевщины.

Въ отсутствіи его, Бибиковъ получилъ отъ государыни приказаніе собирать свѣдѣнія о всѣхъ лицахъ, пострадавшихъ отъ мятежа, о захваченныхъ въ измѣнническую толпу и лишенныхъ жизни, о ихъ женахъ и дѣтяхъ. Оцѣнивъ распорядительность Державина и его способность къ письменнымъ дѣламъ, Бибиковъ поручилъ ему же составлять алфавитные списки, какъ всѣмъ главнымъ сообщникамъ Пугачева, такъ и лицамъ, отъ нихъ пострадавшимъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ возложилъ на него еще и другую работу—веденіе журнала всей дѣловой перепискѣ по бунту, съ описаніемъ и самыхъ мѣръ, принимаемыхъ къ прекращенію его. Сохранившаяся часть этого труда напечатана въ VІІ томѣ *.

4. ПОЖЕРТВОВАНІЕ КАЗАНЦЕВЪ. РѢЧЬ ДЕРЖАВИНА. ОТЪѢЗДЪ ЕГО.

Державинъ долженъ былъ также «возбуждать въ землякахъ своихъ ревность къ оборонѣ» и склонять ихъ къ образованiю на свой счетъ вооруженныхъ отрядовъ. Это было одною изъ обязанностей, возложенныхъ на Бибикова Екатериною: рескриптомъ 29-го ноября ему между-прочимъ было повелѣно созвать къ себѣ все въ Казани и въ окрестностяхъ ея находящееся

// 101

дворянство, и изобразивъ ему живыми красками опасное положеніе края, стараться подвигнуть это сословіе къ вооруженію части людей своихъ. Бибиковъ, при содѣйствіи Державина, умѣлъ въ короткое время съ большою ловкостью исполнить это щекотливое порученіе. Но ни Державинъ, ни впослѣдствіи Пушкинъ, излагая распоряженія Бибикова, не знали, что онъ въ этомъ случае буквально слѣдовалъ повелѣніямъ императрицы. Умолчалъ о томъ и сынъ его, который притомъ, — что очень странно, — въ запискахъ о службѣ Александра Ильича не сообщилъ данныхъ ему при его назначеніи рескриптовъ[75].

Черезъ предводителя дворянства всѣ мѣстные дворяне къ концу года были созваны въ городъ, и 29-го декабря происходило первое собраніе ихъ. Рано утромъ въ этотъ день по всѣмъ улицамъ Казани слышалось публичное чтеніе повѣстки отъ полиціи, чтобы всѣ горожане сходились въ соборъ, а потомъ, часу въ 10-мъ, раздался звонъ въ большой соборный колоколъ. Въ церкви прочитанъ былъ извѣстный манифестъ, привезенный главнокомандующимъ изъ Петербурга и послѣ молебна приглашены въ квартиру генерала всѣ дворяне, а съ ними и преосвященный Веніаминъ, тотъ самый, который впослѣдствіи навлекъ на себя несправедливое подозрѣніе въ измѣнѣ: при восшествіи на престолъ Екатерины II онъ занималъ архіепископскую кафедру въ Петербургѣ, а вскорѣ послѣ того (еще въ 1762 году) былъ нереведенъ въ Казань. На этомъ-то собраніи Бибиковъ подошелъ къ Державину и объявилъ ему приказаніе тот-часъ же ѣхать въ Самару. Оно было немедленно исполнено[76].

По отъѣздѣ Державина было новое собраніе дворянъ, 1-го января 1774 года. Бибиковъ обратился къ нимъ съ патріотическою рѣчью, въ которой, представивъ бѣдствія, ожидающія ихъ въ случаѣ ниспроверженія законнаго порядка, грозилъ наказаніемъ за измѣну, обѣщалъ награды за вѣрность и усердіе, и вызывалъ дворянство на содѣйствіе правительству. Рѣчь его произвела сильное

// 102

впечатлѣніе: собраніе съ большимъ одушевленіемъ приступило въ тоть же день къ общему между собою совѣщанію и единогласно опредѣлило выставить на свой счетъ вооруженный конный корпусъ, давъ по одному человѣку съ каждыхъ двухсотъ душъ. Опредѣленіе это было окончательно изготовлено уже 3-го января и тогда же препровождено къ главнокомандующему при письмѣ отъ имени дворянства всего Казанскаго уѣзда*.

Извѣстно, какъ Екатерина II оцѣнила это пожертвованіе: въ рескриптѣ на имя Бибикова, назвавъ себя «помѣщицей Казанской губерніи», она объявила, что слѣдуетъ примѣру дворянства и также даетъ по рекруту съ каждыхъ 200 душь въ тамошнихъ дворцовыхъ волостяхъ своихъ. Благодарность дворянства за эту милость, возбудившую общій восторгъ, взялся выразить Державинъ и написалъ рѣчь, обращенную къ государынѣ. Для выслушанія рѣчи дворяне, въ первыхъ числахъ февраля, приглашены были въ домъ губернскаго предводителя И. Д. Макарова, который и прочелъ ее передъ портретомъ Екатерины. Рѣчь эта, которую Державинъ въ одной изъ своихъ рукописей называетъ «первымъ опытомъ малыхъ своихъ способностей», тогда же была напечатана въ С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ. Въ ней поэтъ торжественнымъ тономъ, во вкусѣ Ломоносова, иногда съ истиннымъ одушевленіемъ, восхваляетъ дѣйствія императрицы въ тогдашнихъ трудныхъ обстоятельствахъ, начиная съ самаго назначенія Бибикова. «Величіе монарховъ», говорить онъ, «наипаче познается въ томъ, что они умѣютъ разбирать людей и употреблять ихъ во благовременіи: то и въ немъ (т. е. въ Бибиковѣ) не оскудѣваетъ ваше тончайшее проницаніе. На сей случай здѣсь надобенъ министръ, герой, судья, всенародный чтитель святыя вѣры. По прозорливому вашего императорскаго величества соизволенію, мы все сіе въ немъ видимъ, за все сіе изъ глубины сердецъ нашихъ любомудрой душѣ твоей восписуемъ благодареніе»[77]. Такія похвалы Бибикову были конечно искреннимъ выраженіемъ общаго о немъ мнѣнія, которое, какъ мы видѣли, давно уже утвердилось въ тамошнемъ краю. По поводу этихъ похвалъ, Бибиковъ, представляя

//103

рѣчь Екатеринѣ, оговорился такимъ образомъ: «Признаюсь, всемилостивѣйшая государыня, что претительно подносить сочиненіе, гдѣ дворянство почтило и меня хвалами, но всѣ сіи хвалы относятся, какъ къ главному источнику, къ вашему императорскому величеству. Дворянство же о поднесеніи сего убѣдительно меня просило»[78]. Въ заключеніи рѣчи Державинъ такъ выражается по поводу принятаго императрицею названія казанской помѣщицы: «Та, которая владычествуетъ нами, подражаетъ нашему примѣру… Признаёмъ тебя своею помѣщицею. Принимаемъ тебя въ свое товарищество. Когда угодно тебѣ, равняемъ тебя съ собою. Но за сіе ходатайствуй и ты за насъ у престола величества твоего» и т. д. Рѣчь была представлена императрицѣ при томъ же донесеніи, какъ и письмо къ Калмыкамъ; однакожъ сочинившій ее «казанскій дворянинъ» не былъ названъ по имени. Но рѣчь эта произвела совсѣмъ другое впечатлѣніе, чѣмъ то письмо: въ отвѣтѣ своемъ главнокомандующему императрица замѣтила, что «рѣчь, говоренная въ собраніи дворянскомъ, прямо благородными мыслями наполнена», и вслѣдъ затѣмъ присланъ былъ манифестъ, который повелѣно прочесть во всѣхъ церквахъ и положить въ архивѣ каждаго города въ нѣсколькихъ экземплярахъ. Это расноряженіе было вызвано тѣмъ, что нѣкоторые уѣзды послѣдовали примѣру Казанскаго; манифестъ относился и къ нимъ; въ Казани же и мѣщане приняли участіе въ составлений конныхъ отрядовъ.

Когда прибыль въ Казань этотъ манифестъ, Бибиковъ готовился уже къ отъѣзду, и не могъ дождаться собранія дворянъ (12-го марта), въ которомъ онъ былъ читанъ. По состоявшемуся тутъ опредѣленію предводитель дворянства Макаровъ препроводилъ по экземпляру этого манифеста, чрезъ нарочнаго, подполковника Бутлерова, при поздравительномъ письмѣ, какъ къ Бибикову, такъ и къ Державину, «какъ имѣвшему участіе въ полезныхъ опредѣленіяхъ казанскаго общества»[79].

// 104

Бибиковъ не имѣлъ причины долѣе оставаться въ Казани. Склонивъ дворянъ къ патріотическимъ пожертвованіямъ, дождавшись посланныхъ къ нему на подкрѣпленіе войскъ и направивъ ихъ по тремъ дорогамъ къ осажденному Оренбургу, главнокомандующий могъ считать свое дѣло въ Казани оконченнымъ. 7-го марта прибыль туда князь Щербатовъ; сдавъ ему дѣла, Бибиковъ на другой же день выѣхалъ по оренбургской дорогѣ, въ намѣреніи остановиться въ Кичуевскомъ шандѣ[80] или въ Бугульмѣ, чтобъ быть между обоими корпусами своей арміи. Однимъ командовалъ князь Петръ Михайловичъ Голицынъ, бывшій при немъ уже въ Польшѣ и оттуда вмѣстѣ съ нимъ вызванный; ему поручено было заграждать московскую дорогу между Казанью и Оренбургомъ. Другой корпусъ былъ подъ предводительствомъ Павла Дмитріевича Мансурова, который изъ города Самары долженъ былъ доставлять провіантъ Оренбургу и Яицкому городку, а также предпринимать поиски вверхъ по рѣкѣ Самарѣ до крѣпости Бузулуцкой на такъ называемой Самарской линіи; обоимъ корпусамъ предписано было соединиться въ Сорочинской крѣпости и потомъ итти вмѣстѣ къ осажденному городу.

Державинъ выѣхалъ изъ Казани еще за день до Бибикова. Главнокомандующій, оцѣнивъ способности и полюбивъ свойства смѣлаго и рѣшительнаго офицера, нашелъ полезнымъ расширить кругъ дѣйствій его и дать ему въ другомъ мѣстѣ болѣе самостоятельное назначеніе: онъ послалъ его въ окрестности Саратова съ порученіями, для объясненія которыхъ необходимо напередъ войти въ нѣкоторыя подробности относительно тамошняго края и положенія дѣлъ.

//

ГЛАВА ПЯТАЯ.

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВЪ САРАТОВСКОМЪ КРАЮ.

(1774.)

// 107

1.      ПОСЫЛКА НА ИРГИЗЪ. СЕРЕБРЯКОВЪ И ГЕРАСИМОВЪ.

Верстъ сто-сорокъ выше Саратова, въ Волгу впадаетъ рѣка Большой Иргизъ, которая, вышедши изъ Общаго Сырта, орошаетъ потомъ длинную низменную полосу заволжской степи. Вдоль Иргиза расположено нѣсколько селеній, жители которыхъ большею частью раскольники. Главнымъ изъ этихъ селеній была нѣкогда слобода Мечетная (нынѣ уѣздный городъ Самарской губерніи Николаевскъ) съ близлежащимъ Филаретовымъ скитомъ. Есть по этой рѣкѣ и нѣсколько другихъ раскольничьихъ монастырей, которые, по словамъ Екатерины II, издавна служили «укрывательствомъ ворамъ и бѣглымъ, коимъ раскольники, тамо скиты и монастыри заведшіе, за добродѣтель почитаютъ давать пристанище»[81].

Другой притонъ для людей этого рода представляли берега двухъ степныхъ рѣкъ поюжнѣе Иргиза. Начинаясь верстахъ въ тридцати отъ него, Большой и Малый Узени текутъ почти параллельно другъ съ другомъ по направленію къ устью Урала и, не доходя до него, кончаются огромнымъ разливомъ озеръ, соединяющихся между собой протоками.

Противъ впаденія Иргиза въ Волгу, на нагорномъ (правомъ) берегу ея, лежитъ городъ Вольскъ, который въ занимающую насъ эпоху еще составлялъ дворцовое село Малыковку. Мѣстоположеніе его такъ живописно, что, по увѣренію нѣкоторыхъ,

// 108

напоминаетъ южный берегъ Крыма[82]. По другую сторону Волги лѣсистыя горы огибаютъ городъ дугою, которая сѣвернымъ концомъ своимъ упирается въ Волгу. Нынѣшній Вольскъ находится въ предѣлахъ губерніи Саратовской, но при Пугачевѣ село Малыковка принадлежало къ Симбирской провинціи огромной Казанской губерніи, которая на сѣверъ простиралась до Перми, а на югъ до Астрахани[83]. Петръ Великій пожаловалъ это село Меньшикову; когда же у послѣдняго были отобраны всѣ имѣнія, то оно перешло въ дворцовое вѣдомство. Тамошніе дворцовые и экономическіе крестьяне были въ большинствѣ раскольники. Жители, остальную часть которыхъ составляли Татары и колонисты, промышляли преимущественно рыболовствомъ и хлѣбной торговлей. При учрежденіи намѣстничествъ, послѣ Пугачевщины, Малыковка преобразована въ уѣздный городъ Вольскъ[84].

Извѣстно, что еще при царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ множество раскольниковъ бѣжало отъ преслѣдованій правительства въ предѣлы Польши, гдѣ они укрывались особенно въ белорусской слободѣ Вѣткѣ[85]. Чтобы побудить ихъ возвратиться, имъ, при Петрѣ III, обѣщаны были разныя льготы, и между-прочимъ позволено свободно селиться по Иргизу. Вотъ почему Пугачевъ, въ началѣ своего шатанія, бѣжалъ въ  Вѣтку, а оттуда при шелъ

//

на Иргизъ[86]. Здѣсь онъ посѣтилъ въ Мечетной раскольничьяго игумна Филарета, который при этомъ одобрилъ его планъ взбунтовать Яицкое войско и обѣщалъ свое содѣйствіе. Съѣздивъ въ Яицкій городотсь, Пугачевъ возвратился на Иргизъ и явился въ Малыковкѣ продавцомъ рыбы. Но туть провѣдали о немъ, какъ подозрительном, человѣкѣ, два крестьянина, изъ которыхъ съ однимъ мы уже познакомились во время пребыванія Державина въ Москвѣ, а другой будетъ отнынѣ играть важную роль въ командировкѣ Гаврилы Романовича. Это были—Иванъ Серебряковъ и Троaимъ Герасимовъ. Послѣднему удалось открыть мѣстопребываніе Пугачева въ Малыковкѣ: по указанію Герасимова онъ былъ схваченъ и отправленъ въ Казань; но отсюда, въ іюнѣ 1773 года, онъ опять бѣжалъ на Яикъ: послѣдствія этого бѣгства извѣстны.

Естественно было, что на Иргизѣ и въ Малыковкѣ ожидали вторичнаго появленія самозванца. Это-то предположеніе, впрочемъ на дѣлѣ не оправдавшееся, и было причиною отправленія Державина въ Малыковку. Поводомъ къ тому послужилъ пріѣздъ Серебрякова въ Казань съ предложеиіемъ своихъ услугъ правительству.

Прежде всего надо знать, чтб за человѣкъ былъ этоть Серебряковъ. Изъ разсказовъ Державина о его поступкахъ мы въ правѣ видѣть въ немъ продувного плута, прошедшаго чрезъ огонь и воду, готоваго на все для своей выгоды. Какъ уже было замечено выше, онъ былъ однимъ изъ составителей проекта о поселеніи на Иргизѣ выходящихъ изъ Польши раскольниковъ; когда же эта мѣра была разрѣшена, то Серебряковъ, участвовавши въ приведеніи ея въ дѣйствіе, сталь допускать на Иргизъ всякого рода бѣглыхъ людей, въ томъ числѣ и крѣпостныхъ. Въ слѣдствіе этого онъ былъ потребованъ для допроса въ Москву

// 110

и посаженъ въ тюрьму при Сыскномъ приказѣ, гдѣ очутился вмѣстѣ съ извѣстнымъ запорожцемъ Черняемъ. Въ Москвѣ нашелся для обоихъ освободитель: пріятель Державина по родству съ Блудовымъ, Максимовъ, картежникъ и пройдоха, а притомъ владѣлецъ помѣстьевъ около Малыковки, былъ знакомъ съ Серебряковымъ и, имѣя связи въ кругу сенатскихъ чиновниковъ, взялъ его на поруки. Въ то же время онъ весьма ловкимъ способомъ, какъ мы видѣли, доставилъ свободу Черняю, явно надѣясь участвовать съ ними обоими въ дѣлежѣ награбленной казакомъ добычи. Съ такою цѣлью они втроемъ отправились на Днѣпръ, но такъ какъ тамошній край, поблизости къ театру турецкой войны, былъ занять войсками, и слѣдовательно искать предполагавшихся тамъ кладовъ было очень опасно, то Максимовъ и Серебряковъ, видя трудность предпріятія, «отпустили Черняя, или», прибавляетъ Державинъ, «куда дѣвали—неизвѣстно». Между тѣмъ, при появленіи Пугачева, когда еще не знали кто онъ таковъ, родилась мысль, не Черняй ли это, освобожденный изъ заключенія, и потому приняты были мѣры къ отысканію Серебрякова и Максимова. Тогда-то, чтобъ избѣжать бѣды и, можетъ-быть, загладить вины свои, они рѣшились предложить Бибикову свои услуги къ поимкѣ Пугачева.

Серебряковъ воображалъ, что самозванцу, въ случаѣ его пораженія, «некуда будетъ броситься на первый случай», кромѣ какъ въ пустынные глухіе притоны по Иргизу и Узенямъ, къ своимъ доброжелателямъ раскольникамъ. Пользуясь пріобрѣтеннымъ въ Москвѣ знакомствомъ съ Державинымъ, Серебряковъ явился къ нему въ Казань, чтобъ быть представленнымъ Бибикову. Въ привезенномъ имъ доношеніи на имя генерала было подробно описано, какъ товарищу Серебрякова, крестьянину Герасимову, удалось уже разъ выслѣдить Пугачева, и затѣмъ онъ просилъ поручить имъ обоимъ поймать злодѣя, когда онъ будетъ снова искать убѣжища въ тѣхъ же мѣстахъ. Для исполненія такого плана, Серебряковъ предлагалъ ввѣрить надзоръ за ихъ распоряженіями подпоручику Максимову, какъ тамошнему помѣщику и офицеру, хорошо знакомому съ краемъ и его населеніемъ.

// 111

Бибиковъ, принявъ Серебрякова ночью наединѣ въ своемъ кабинетѣ, сказалъ потомъ Державину: «Это птица залетная и говорить много дѣльнаго; но какъ ты его представилъ, то и долженъ съ нимъ возиться, а Максимову его я не повѣрю». Въ этомъ недовѣріи къ Максимову Бибиковъ показалъ свою проницательность: мы уже видѣли, какъ этотъ легкомысленный офицеръ въ Москвѣ завлекъ Державина въ большую игру и чтб предпринялъ потомъ вмѣстѣ съ бѣглымъ разбойникомъ Черняемъ. Письма его къ Державину показываютъ, что онъ по образованію стоялъ такъ же низко, какъ и въ нравственномъ отношеніи. Что касается сущности предположеній Серебрякова, то, не отвергая вѣроятія ихъ, Бибиковъ рѣшился командировать на Иргизъ Державина.

Въ особомъ «тайномъ наставленіи» отъ 6-го марта ему поручалось ѣхать въ Саратовъ, а оттуда въ Малыковку, съ тѣмъ чтобы заранѣе разставить Пугачеву сѣти на Иргизѣ и Узеняхъ, а между тѣмъ собирать свѣдѣнія о тѣхъ, къ кому обманщикъ могъ прибѣгнуть, развѣдывать о его дѣйствіяхъ и намѣреніяхъ, подсылать въ толпу его надежныхъ лазутчиковъ, наблюдать расположеніе умовъ и стараться направлять образъ мыслей населенія. Инструкція оканчивалась слѣдующимъ образомъ:

«Наконецъ, для вступленія въ дѣло возьмите себѣ въ помощь представленныхъ вами, извѣстныхъ Серебрякова и Герасимова, изъ которыхъ Серебряковъ примѣченъ мною какъ человѣкъ съ разумомъ и довольно тамошнія обстоятельства знающій; но разсужденіе здравое и собственный вашъ умъ да будетъ вамъ лучшимъ руководителемъ; а ревность и усердіе къ службѣ представить вамъ такіе способы, которые не бывъ на мѣстѣ и по заочности предписать не можно, ихъ же Герасимова и Серебрякова къ тому по разсмотрѣнію вашему употребите, для чего они въ команду вашу точно и поручаются.

«Впрочемъ я, полагаясь на искуство ваше, усердіе и вѣрность, оставляю болѣе наблюденіе дѣла, для котораго вы посылаетесь, собственной вашей расторопности. И надѣюсь, что вы какъ все сіе весьма тайно содержать будете, такъ не упустите никакого

// 112

случая, коимъ бы не воспользоваться, понимая силу прямую посылки вашей»[87].

Это заключеніе показываетъ, какъ много Бибиковъ полагался на способности, усердіе и ловкость Державина; вмѣстѣ съ тѣмъ однакожъ онъ счелъ нужнымъ предостеречь его противъ излишней запальчивости: давъ ему письма къ мѣстнымъ властямъ, онъ замѣтилъ въ той же инструкціи: «Для снисканія и привлеченія къ вамъ отъ тамошнихъ людей довѣренности, ласковое и скромное съ ними обращеніе всего болѣе вамъ способствовать будетъ». На разныя издержки по порученному дѣлу Державину тогда же отпущено четыреста рублей изъ экстраординарной суммы. О своихъ дѣйствіяхъ онъ долженъ былъ доносить какъ Бибикову, такъ и двумъ главнымъ послѣ него генераламъ, князю Голицыну и Мансурову, а для переписки съ ними получилъ особый ключъ цыфирнаго письма, которымъ иногда и пользовался.

2.         РАСПОРЯЖЕНІЯ ВЪ МАЛЫКОВКѢ. ПОѢЗДКА ВЪ САРАТОВЪ.

7-го марта Державинъ выѣхалъ изъ Казани съ подорожною на семь подводъ, выданной ему за печатью Бибикова, на которой былъ вырѣзанъ столь идущій къ обоимъ девизъ: Ѵіgіl еt audax (бдителенъ и смѣлъ). Онъ взялъ съ собою и Серебрякова, но изъ Симбирска предусмотрительно отправилъ его впередъ, боясь, что если они вмѣстѣ явятся въ Малыковку, то это возбудить толки въ народѣ.

По пріѣздѣ туда первой заботой его было пріискать надежныхъ лазутчиковъ. Серебряковъ и Герасимовъ привели къ нему дворцоваго красноярскаго крестьянина Дюпина, который взялся съѣздить на Иргизъ за раскольничьимъ старцемъ Іовомъ. Этотъ, какъ удостовѣряли всѣ трое, былъ по усердію своему особенно годенъ для подсылки къ бунтовщикамъ, тѣмъ болѣе что зналъ Пугачева въ лицо: онъ познакомился съ бродягой, когда тотъ въ первый разъ укрывался на Иргизѣ. Черезъ два

// 113

дня Дюпинъ воротился съ Іовомъ. Державинъ рѣшшся употребить обоихъ, такъ какъ за нихъ ручались Серебряковъ и Герасимовъ, у Дюпина же была на Иргизѣ «семья и дѣлая изба дѣтей». Они взялись ѣхать на Яикъ съ тайными порученіями Державина; Іовъ долженъ былъ постоянно оставаться въ толпѣ Пугачева и по возможности присылать извѣстія обо всемъ, чтб тамъ будетъ происходить. Державинъ далъ имъ на путевыя издержки сто рублей, и обнадежилъ ихъ милостью правительства. Сверхъ того онъ снабдилъ ихъ «наставленіемъ»: Іову поручалось сперва доставить яицкому коменданту Симонову письмо, въ которомъ Державинъ просилъ у него свѣдѣній и ободрялъ его; потомъ итти въ сборище Пугачева подъ Оренбургъ и развѣдать тамъ подробно обо всѣхъ касающихся до него обстоятельствахъ. А чтобы прибытіе Іова къ мятежникамъ не показалось подозрительнымъ, Державинъ научилъ его разсказывать, что онъ присланъ Филаретомъ, извѣстнымъ игумпомъ Мечетной слободы, который, при первомъ появленіи Пугачева на Иргизѣ, благословилъ его на дерзкое предпріятіе[88], но послѣ былъ схваченъ въ Сызрани и отвезенъ въ Казань. Іовъ долженъ былъ сказать, что видѣлся съ нимъ въ Казани и слышалъ отъ него слѣдующее: Филаретъ склонилъ въ пользу Пугачева очень многихъ, но они требовали, для своей безопасности, чтобъ игуменъ побывалъ у даря (самозванца) и возвратился къ нимъ съ увѣреніемъ въ его милости, а такъ какъ это теперь за неволею Филарета невозможно, то вмѣсто него отправился Іовъ, съ тѣмъ чтобы Пугачевъ выслалъ его къ нимъ обратно съ ожидаемымъ удостовѣреніемъ; Филаретъ же, взятый въ секретную комиссію, готовъ скорѣе вытерпѣть всевозможный истязанія и даже быть замученнымъ до смерти, нежели открыть что-нибудь. Кажется однакожъ, что самъ Державинъ потомъ нашелъ эту сказку неудобною и замѣнилъ ее другою: по крайней мѣрѣ въ запискахъ своихъ онъ разсказываетъ, что научилъ посланныхъ говорить Пугачеву, что они бѣжали къ нему съ Иргиза отъ страха скорой казни за то, что принимали его въ своихъ жилищахъ.

//114

Предполагая, между тѣмъ, и возможность измѣны со стороны своихъ повѣренныхъ, Державинъ, согласно съ инструкціей Бибикова, старался увѣрить ихъ, будто онъ пріѣхалъ въ Малыковку для встрѣчи гусарскихъ полковъ, идущихъ изъ Астрахани, и для закупки имъ провіанта. Разглашая это и вообще въ населеніи, Державинъ, какъ самъ онъ сознается, имѣлъ тайную цѣль: въ случаѣ, если скопища Пугачева уклонятся по Иргизу къ Волгѣ, гдѣ никакихъ войскъ не было, — «нѣсколько ихъ отъ того удержать», какъ говоритъ Державинъ въ подлинномъ журналѣ, веденномъ имъ во время Пугачевщины. Къ сожалѣнію, онъ въ старости, когда писалъ свои записки, слишкомъ усилилъ это довольно умѣренное выраженіе, сказавъ, что намѣревался удержать впаденіе мятежниковъ во внутренность имперіи или пріостановить ихъ до прибьггія на Яикъ генерала Мансурова и что «это была истинная его дѣль, которая ему и удалась». Такой планъ показывалъ бы излишнюю самонадѣянность въ подпоручикѣ, при которомъ не было никакого войска, тѣмъ болѣе, что это предпріятіе далеко выходило изъ границъ даннаго ему порученія. Мы увидимъ, въ какой мѣрѣ слова его впослѣдствіи получили оправданіе.

Въ то же время онъ приказалъ Серебрякову и Герасимову находиться на Иргизѣ и Узеняхъ, чтобы предупреждать сообщеніе съ Пугачевымъ, ловить подсылаемыхъ имъ лазутчиковъ, выставивъ для этого особыхъ надсмотрщиковъ на дорогахъ и перевозахъ; въ случаѣ же ожидаемаго вскорѣ пораженія Пугачева примѣчать, не появится ли онъ между жителями, и если онъ въ самомъ дѣлѣ будетъ укрываться у нихъ, то немедленно увѣдомить о томъ Державина.

«Словомъ сказать», писалъ онъ имъ между-прочимъ, «чтобъ уши ваши и глаза были вездѣ, дабы чрезъ нерадѣніе не упустать того, чего смотрѣть должно. Исполняя же сіе, какъ можно хранить вамъ себя отъ того, чтобъ никакихъ на васъ жалобъ не было: нигдѣ ничего силою не брать, ибо должность ваша оказать свое усердіе состоитъ токмо въ пронырливыхъ съ ласкою поступкахъ, и то весьма скрытымъ, а не явнымъ образомъ. Нигдѣ жителей никакъ не стращать, по еще послаблять

// 115

имъ ихъ языкъ, дабы извѣдать ихъ сокровенный мысли; уговаривать, чтобъ они ничего не боялись и оставались бы въ своихъ мѣстахъ, а ежели можно, то подавать еще искуснымъ образомъ и поводъ, чтобъ они привлекали къ себѣ желанное нами. Поступайте такъ, чтобъ вамъ, кажется, ни до чего дѣла не было, въ противномъ же случаѣ вы принудите о себѣ мыслить и догадываться, что вы не просто разъѣзжаете»[89].

При такомъ взглядѣ на дѣло Державинъ не могъ быть доволенъ распоряженіями стоявшаго на Иргизѣ капитана Лодыгина, который, не кстати пугая народъ казнями и висѣлицами, могъ только разогнать тамошнихъ жителей и тѣмъ самымъ сдѣлать прибытіе туда Пугачева невозможнымъ. Поэтому Державинъ, увѣдомляя Бибикова о первыхъ своихъ дѣйствіяхъ, жаловался на Лодыгина: ... «не прикажете ли ему», писалъ ойъ, «остаться въ своемъ домѣ и помолчать? а если онъ здѣсь надобенъ, то по крайней мѣрѣ сообщалъ бы мнѣ, чтб онъ намѣренъ дѣлать»[90]. На это Бибиковъ отвѣчалъ: «Всѣ принятыя вами на первый случай распоряженія производятъ во мнѣ особливое удовольствіе. Я на благоразуміе ваше полагаюсь... Капитана Лодыгина не терпите. Я къ нему посылаю при семъ ордеръ, чтобъ онъ или въ домѣ своемъ остался и жилъ бы спокойно, или ѣхалъ бы въ Казань. Если же онъ непоѣдетъ, то имѣете отправить его подъ присмотромъ въ Казань»[91]. *

Сдѣлавъ въ Малыковкѣ все, что на первый случай было нужно, Державинъ согласно съ инструкціей, поспѣшилъ въ Саратовъ, стоящій верстахъ въ 140-а оттуда. Этотъ городъ находился тогда въ предѣлахъ Астраханской губерніи, куда въ исходѣ 1773 года назначенъ былъ новый начальникъ, дѣятельный, строгій и даже нѣсколько жесткій Петръ Никитичъ Кречетниковъ, родной братъ болѣе извѣстнаго Михаила Никитича. Ему при этомъ было предписано оставаться, пока требовать будутъ обстоятельства, въ Саратовѣ, какъ городѣ ближайшемъ къ театру военныхъ дѣйствій. Главною цѣлью поѣздки

// 116

туда Державина было желаніе получить въ свое распоряжение отрядъ изъ войска, которымъ располагалъ губернаторъ въ Саратовѣ. Поводомъ къ тому могло служить полученное въ Малыковкѣ извѣстіе о готовности Киргизъ-Кайсаковъ присоединиться къ Пугачеву, для чего они, по его приглашенію, уже и собирались на Узеняхъ. Вручая Кречетникову письмо Бибикова о содѣйствіи подателю, Державинъ упомянулъ объ этомъ извѣстіи и указывалъ на угрожавшую со стороны Киргизовъ опасность. Въ то время гвардейскій офицеръ пользовался, особливо въ провинціи, еще гораздо большимъ почетомъ нежели нынѣ: военные люди, носившіе уже высшіе чины и званія, въ видѣ отличія были назначаемы въ старѣйшіе полки гвардіи майорами или полковниками. Поэтому Державинъ, снабженный полномочіями главнокомандующаго, могъ справедливо ожидать отъ губернатора полнаго вниманія къ своему ходатайству. Но Кречетниковъ, вѣроятно оскорбившись его требовательньшъ тономъ, наотрѣзъ отказалъ ему, и между ними съ перваго же свиданія произошло недоразумѣніе, которымъ начинается рядъ столкновеній командированнаго офицера съ мѣстными властями. Къ этому, конечно, отчасти способствовалъ настойчивый и заносчивый характеръ Державина, но были тому и другія болѣе глубокая причины: онѣ заключались главнымъ образомъ, какъ будетъ ниже показано, въ отношеніяхъ самихъ высшихъ начальниковъ между собою. Въ подлинныхъ документахъ за это время есть доказательства, что Кречетниковъ былъ недоволенъ самимъ Бибиковымъи, въ рапортѣ отъ 19-го марта, косвенно жаловался сенату на недостатокъ войска въ Саратовѣ. Пока былъ живъ Бибиковъ, такъ хорошо понимавшій Державина, несогласія между властями не могли быть опасны для послѣдняго, но по смерти достойнаго полководца обстоятельства перемѣнились.

Первая неудача не могла однакожъ заставить честолюбиваго офицера отказаться отъ своего плана. Онъ придумалъ другой способъ достигнуть цѣли. Въ Саратовѣ была (какъ и теперь существуетъ, хотя на другихъ основаніяхъ) контора для управленія колонистами, поселенными въ началѣ царствованія Екатерины II по обѣ стороны Волги, внизъ по теченію, начиная от

// 117

устья Иргиза. Эта контора была подчинена учрежденной въ Петербургѣ «канцеляріи опекунства иностранныхъ», которая, на правахъ государственной коллегіи, состояла подъ предсѣдательствомъ графа Гр. Гр. Орлова. Въ распоряженіи саратовской «конторы опекунства иностранныхъ» было нисколько артиллерійскихъ ротъ[92] (всего 600 человѣкъ), которыя, какъ и самая контора, не зависѣли отъ губернатора. Начальникъ этой конторы, статскій совѣтникъ Михаилъ Михайловичъ Лодыжинскій, былъ даже въ непріязненныхъ отношеніяхъ съ Кречетниковымъ. Сблизясь вѣроятно тогда же съ Лодыжинскимъ, Державинъ послалъ нарочнаго къ Бибикову и выпросилъ у него позволеніе, въ случаѣ надобности, брать Фузелерныя роты саратовской конторы. Главнокомандующій благодарилъ его за усердіе, а конторѣ предписалъ дать ему людей, съ тѣмъ, чтобы начальникъ команды «непремѣнно и дѣйствительно» исполнялъ его требованія.

3. ВОИНСКІЯ ПРЕДПРIЯТІЯ ДЕРЖАВИНА. КНЯЗЬ ГОЛИЦЫНЪ.

ПРОИЗВОДСТВО ВЪ ПОРУЧИКИ.

По возвращеніи въ Малыковку, Державинъ услышалъ, что на Иргизѣ, за крайними селеніями, явилось на хуторахъ нѣсколько человѣкъ изъ шайки Пугачева. Онъ тотчасъ же приказалъ Серебрякову и Герасимову взять двадцать надежныхъ крестьянъ и ѣхать съ ними на Иргизъ. На это нужно было согласіе двухъ лицъ: дворцоваго управителя, Федора Кузьмича Шишковскаго, и экономическаго казначея, поручика Василія Ермолаевича Тишина. Послѣдній (изъ новгородскихъ дворянъ) находился въ дальнемъ родствѣ съ Державинымъ: Николай Яковлевичъ Блудовъ былъ женатъ на родной сестрѣ Тишина, Екатеринѣ Ермолаевнѣ, и отъ этого-то брака родился въ 1785 году графъ Дмитрій Николаевичъ Блудовъ[93]. Шишковскій безпрекословно отрядилъ къ Державину десять человѣкъ, Тишинъ же отозвался, что безъ особеннаго

// 118

разрѣшенія начальства не можетъ дать людей «въ невѣдомую посылку», тѣмъ болѣе, что Серебряковъ, по прежнимъ его дѣламъ, требуется «въ юстицію» и у него, какъ подозрительнаго человѣка, люди подъ присмотромъ быть не могутъ.

Сильно взволнованный этимъ отказомъ, Державинъ съ негодованіемъ жаловался Бибикову на неповиновеніе казначея. Но Александръ Ильичъ, измученный слишкомъ напряженною деятельностью, былъ уже безнадежно боленъ и не могъ самъ отвѣчать. За него написалъ отвѣтъ родственникъ его, избранный въ начальники казанскаго ополченія (но къ сожалѣнію не оправдавшій этого выбора) генералъ-майоръ Александръ Леонтьевичъ Ларіоновъ. Въ этомъ письмѣ было сказано, что главнокомапдующій «съ крайнимъ огорченіемъ внималъ поступокъ» Тишина и приказалъ послать ему ордеръ, «чтобъ онъ немедленно приказаніе Державина исполнилъ и никогда не смѣлъ отговариваться. Сіе снисхожденіе», продолжахь Ларіоновъ, «показывается ему для того, чтобъ онъ особливымъ радѣніемъ и стараніемъ о исполненіи вами ему предписвіваемаго вину свою загладилъ. И чтобъ никакой надежды на экономическое правленіе не полагалъ и волѣ вашей повиновался, о томъ и въ оное правленіе предложеніе послано»[94]. Казначей долженъ былъ смириться и въ точности исполнить требованіе Державина. Однакожъ неудовольствія между ними возобновлялись и послѣ. Трудно при этомъ слагать вину на одного Тишина, но нельзя умолчать, что противъ него есть еще и другое свидетельство, именно жалоба протопопа Кирилла въ письмѣ къ Державину. Жители Малыковки, по письменнымъ приговорамъ, дали мѣсто подъ постройку духовнаго правленія. Тишинъ, поссорившись съ священникомъ, пришелъ съ своими людьми къ начатому строенію, велѣлъ имъ разломать сдѣланное и разогналъ работниковъ палкой, грозя высѣчь ихъ плетьми. «Когда протопопъ» говорилъ онъ, «у Державина милости ищетъ, такъ я посмотрю, какъ онъ его защитить»[95]. Мы увидимъ впослѣдствіи, какою ужасною смертію погибъ отъ пугачевской толпы этотъ самый Тишинъ со всѣмъ своимъ семействомъ.

// 119

Требуя помощи отъ малыковскихъ властей, Державинъ учтивымъ письмомъ обратился и къ Кречетникову съ возобновленіемъ просьбы прислать 20 или 30 казаковъ, но получилъ вторичный отказъ.

Бибиковъ, въ послѣднемъ письмѣ своемъ къ Державину, отъ 31-гомарта, радостно сообщилъ ему важное извѣстіе о пораженіи Пугачева княземъ Голицынымъ при крѣпости Татищевой, въ слѣдствіе чего съ Оренбурга снята была осада, продолжавшаяся уже полгода. Здѣсь скажемъ нѣсколько словъ объ этомъ первомъ побѣдителѣ самозванца, храбромъ и образованномъ генералѣ, съ которымъ Державинъ скоро вступить въ частыя сношенія и который полюбить его такъ же какъ Бибиковъ. Князь Петръ Михайловичъ съ отличіемъ участвовалъ, подъ начальствомъ Бибикова, уже въ польской кампаніи; сынъ знаменитаго петровскаго генералъ-адмирала, онъ былъ пятью годами старше Державина, и судя по дѣйствіямъ его въ Пугачевщину, конечно прославился бы еще болѣе, еслибъ дѣятельности его не прекратила ранняя смерть уже въ 1775 году. Извѣстно, впрочемъ ничѣмъ недоказанное, преданіе о смерти его отъ предательскаго удара Шепелева на дуэли, устроенной будто бы Потемкинымъ изъ ревности[96]. Во время Пугачевщины Голицынъ велъ походный журналъ, которымъ пользовался Рычковъ въ своей лѣтописи объ осадѣ Оренбурга[97].

Соединившись на Самарской линіи съ Мансуровымъ, Голицынъ пошелъ къ Оренбургу. На пути его лежала крѣпость Татищева, которая, находясь при Яикѣ, открывала дорогу съ одной стороны къ Оренбургу, а съ другой — къ Яицкому городку. Здѣсь-то Пугачевъ встрѣтилъ шедшія противънего войска, имѣя 9,000 человѣкъ съ 36-ю пушками, и 22-го марта былъ разбитъ на голову, при чемъ потерялъ двѣ трети своей толпы и всю свою

// 120

артиллерію[98]. Сначала надѣялись, что и самъ онъ въ числѣ убитыхъ, но вскорѣ оказалось, что онъ бѣжалъ въ степь за рѣку Сакмару: у Сакмарскаго городка князь Голицынъ настигъ его и вторично разбилъ. Освобожденный Оренбургъ благословлялъ побѣдителей. Генералъ Мансуровъ 4-го апрѣля былъ отряженъ къ Яицкому городку, который уже давно былъ въ рукахъ мятежниковъ, а крѣпость его три мѣсяца терпѣла осаду.

0          второмъ пораженіи Пугачева увѣдомилъ Державина Ларіоновъ, сообщая притомъ, что самозванецъ пробрался въ Башкирію и намѣренъ оттуда устремиться опять на Яикъ. Это извѣстіе подало Державину мысль итти самому на освобожденіе Яицкаго городка. Полученное между тѣмъ свѣдѣніе о походѣ Мансурова не измѣнило плана смѣлаго подпоручика, который полагалъ, что пока разлитіе рѣкъ будетъ задерживать генерала, онъ (Державинъ) съ другой стороны подступить къ городку. Итакъ онъ началъ составлять вооруженный отрядъ. Еще прежде саратовская контора опекунства колонистовъ отправила, по его требованію, часть своихъ фузелеровъ въ крайнюю колонію Шафгаузенъ и, съ тѣми, которые тамъ уже находились, отдала въ его распоряженіе до 200 человѣкъ съ двумя пушками. Начальникъ этого отряда, капитанъ артиллеріи Елчинъ, долженъ былъ исполнять приказанія Державина. Имѣя, сверхъ того, сотни полторы малыковскихъ крестьянъ, послѣдній снова обратился еще и къ Кречетникову съ просьбою отпустить съ нимъ партію стоявшихъ на Иргизѣ казаковъ. По этому поводу завязалась у него любопытная переписка съ астраханскимъ губернаторомъ, все еще жившимъ въ Саратовѣ. Кречетниковъ подъ благовиднымъ предлогомъ опять отказалъ ему и совѣтовалъ присоединиться къ гусарскому майору Шевичу, посланному тоже на Яикъ, «почему и можете», заключалъ онъ съ ироніей, «пользоваться уже немалѣйшимъ числомъ казаковъ, а цѣлыми эскадронами»[99].

// 121

Не успѣвъ добромъ получить желаемую помощь, Державинъ всетаки рѣшился поставить на своемъ и по пути взять съ Иргиза Донскихъ казаковъ опекунской конторы, отданныхъ ею въ распоряженіе губернатора. Не зная еще про смерть Бибикова, онъ передъ выстушеніемъ написалъ ему длинный рапортъ съ похвалами конторѣ и съ жалобой на Кречетникова, письма котораго приложить въ копіи. Онъ очень хорошо понималъ, что въ сущности не имѣлъ права удаляться отъ мѣста, гдѣ ему поручено было стеречь Пугачева, и потому счелъ нужнымъ заранѣе оправдаться въ своемъ предпріятіи. Онъ представлялъ, съ одной стороны, что успѣетъ вернуться прежде нежели Пугачевъ можетъ притти на Иргизъ, а съ другой, — что если Мансуровъ и предупредить его въ Яидкомъ городкѣ, то никакой бѣды не произойдетъ отъ напрасносдѣланнаго марша (верстъ до 500 въ одинъ конецъ, по расчету Кречетникова).

Принявъ всѣ нужныя мѣры, склонивъ Максимова къ пожертвованію ста четвертей муки въ пользу Яицкаго городка и переправивъ этотъ провіантъ черезъ Волгу, Державинъ, 21 -го апрѣля, и самъ выступилъ съ своимъ отрядомъ, но уже на другой день встрѣтилъ возвращавшагося съ Яика посланца своего, старца Іова, который вручилъ ему письмо Мансурова съ извѣстіемъ, что этотъ генералъ занялъ Яицкій городокъ 16-го апрѣля, за пять дней до выступленія Державина. Такъ первое воинское предпріятіе его было прервано въ самомъ началѣ своемъ, къ немалому торжеству Кречетникова.

Этотъ опытный служака не даромъ предсказывалъ Державину именно такой исходъ дѣла, утверждая, что полученный имъ свѣдѣнія не могутъ быть вѣрны и приглашая его пріѣхать въ Саратовъ, «если вамъ желательно истину о состояніи Яика вѣдать», на что Державинъ очень учтиво отвѣчалъ, что если у него не будетъ дѣла на Иргизѣ, то онъ непремѣнно явится. Вообще замѣчательна сдержанность, съ какою онъ возражалъ на колкія насмѣшки и остроты своего противника. Конечно предпріятіе Державина было опрометчиво, но надо сознаться, что онъ выказалъ въ этомъ случаѣ распорядительность, отвагу и рѣшимость, драгоценный въ военномъ человѣкѣ при тогдашнихъ обстоятельствахъ.

// 122

Въ концѣ послѣдняго письма своего Кречетниковъ снисходительно приписалъ своею рукою: «Сейчасъ курьеръ привезъ къ вамъ въ моемъ пакетѣ письмо, кое при семъ посылаю; между тѣмъ по надписи вижу васъ порутчикомъ, то всеусердно имѣю честь поздравить, желая, чтобъ безъ замедленія и высшими преимуществами воспользоваться». Это извѣстіе о своемъ производствѣ Державинъ получилъ 30-го апрѣля: въ С.-Петербургским Вѣдомостяхъ[100] имя его напечатано въ числѣ множества тогда же произведенныхъ въ слѣдующій чинъ гвардейскихъ офицеровъ; въ главѣ же этихъ производствъ стоить имя генералъ-поручика Григорія Александровича Потемкина, который особливымъ указомъ 15-го марта пожалованъ былъ въ подполковники Преображенскаго полка, такъ что Державинъ сдѣлался его сослуживдемъ.

Мы видѣли, что письмо Мансурова изъ Яицкаго городка было привезено старцемъ Іовомъ, котораго Державинъ подсылалъ къ Пугачеву, какъ надежнаго лазутчика. Мансуровъ писалъ, что онъ вырвалъ этого человѣка изъ челюстей смерти, что Іовъ былъ въ заключеніи, терпѣлъ истязанія и откупался отъ присужденной ему казни деньгами, которыя съ трудомъ занималъ. Обстоятельство, что Іовъ попалъ въ руки Пугачева, тогда какъ онъ долженъ былъ играть роль его приверженца, показалось Державину подозрительнымъ, и потому въ отвѣтѣ Мансурову онъ спрашивалъ: «Захваченные вашимъ превосходительствомъ въ Яицкѣ злодѣи по строгомъ ихъ разспросѣ не докажутъ ли, что они имѣли съ здѣшними раскольниками, а особливо въ бытность мою здѣсь, переписку, ибо мнѣ чудно, что ни одинъ шпіонъ, посланный мною на Яикъ, ко мнѣ не возвращался, даже и сей самый Іовъ, имѣя важныя наставленія въ разсужденіи Пугачева, попался къ нимъ въ руки. Неужто былъ онъ столь нерасторопенъ, что самъ себя открыть могъ?» Сомнѣнія Державина выражены имъ еще полнѣе и положительное въ позднѣйшемъ письмѣ къ Мансурову же, гдѣ онъ между-прочимъ говорить: «По смятности его (т. е. Іова) разсказовъ, для меня его похожденія непонятная загадка. Какъ онъ раскольникъ, а они

// 123

всѣ подозрѣваются въ доброжелательство къ злодѣю, то не было ли отъ него, вмѣсто услуги, какихъ пакостей[101]»?

Послѣ носился слухъ, прибавляетъ Державинъ въ запискахъ своихъ, что Іовъ и товарищъ его Дюпинъ, по словамъ его убитый, сами пришли къ бывшей въ Яицкомъ городкѣ женѣ Пугачева Устиньѣ, объявили о своемъ порученіи и открыли письмо къ Симонову.

4. СМЕРТЬ БИБИКОВА. КНЯЗЬ ЩЕРБА'ГОВЪ.

Первое извѣстіе о кончинѣ любимаго начальника Державинъ получилъ не прежде 24-го апрѣля въ краткомъ письмѣ астраханскаго губернатора. Оно должно было сильно поразить его. Не суждено было Бибикову доѣхать до Оренбурга вслѣдъ за войсками. Горячка, слѣдствіе неномѣрныхъ трудовъ и невниманія къ здоровью, остановила его въ Бугульмѣ. Адъютантъ штаба главнокомандующаго Алексѣй Мих. Бушуевъ, рукою котораго писана большая часть донесеній Бибикова императрицѣ, въ самомъ началѣ апрѣля сообщалъ Державину: «Онъ крайне боленъ, и вчерашній вечеръ были мы въ крайнемъ смущеніи о его жизни, по сегодня смогъ онъ подписать всѣ мои бумаги съ великимъ трудомъ. Онъ приказалъ о семъ таить, однакожъ я, по преданности моей къ вамъ, не могу того отъ васъ скрыть, съ тѣмъ только, чтобъ никому не сказывать. Машмейеръ (докторъ) увѣряетъ насъ, что онъ чрезъ нѣсколько дней встанетъ, и самъ изъ крайняго смущенія сдѣлался веселъ». Причиною видимаго улучшенія въ ходѣ болѣзни было извѣстіе о побѣдѣ при Татищевой: оно оживило страждущаго, но не надолго. Бибиковъ самъ уже понималъ свое положеніе и за два дня передъ смертью, въ послѣднемъ донесеніи государынѣ, дрожащею рукою приписалъ на поляхъ: «Sі j’аѵаіs un seul habite home, il maurait sauve; mais helas, je me meurs sans ѵоus ѵоіг...» (Если бъ при мнѣ былъ хоть одинъ искусный человѣкъ, онъ бы спасъ меня; но увы, я умираю вдали отъ васъ) [102].

// 124

Екатерина, въ самый день полученія этихъ строкъ (20-го апрѣля, наканунѣ Свѣтлаго воскресенья), своей рукою написала въ Москву князю Волконскому, чтобъ онъ немедленно отправилъ къ больному лѣкаря Самойловича, «дабы не мѣшкавъ ѣхалъ къ нему и посмотрѣлъ, не можно ли какъ-нибудь возстановить здравіе, столь нужное въ теперешнихъ обстоятельствахъ, сего генерала»[103]. Но уже было поздно: еще 9-го апрѣля Бибикова не стало. Эта внезапная и невознаградимая утрата привела въуныпіе не только его приближенныхъ, напр. Бушуева и Кологривова, которые въ письмахъ выражали свое горе Державину[104], но и всю Россію. Платонъ Любарскій, сказавшій слово на погребете Бибикова (24-го апрѣля), писадъ чрезъ нѣсколько дней Бантышу-Каменскому: «О Бибиковѣ я уже писалъ; теперь нечего, ибо объ немъ или много, или уже ничего лучше не упоминать. О Бибиковъ! или бы онъ вѣчно жилъ, или ужъ его никогда бы на свѣтѣ не было! тѣло его здѣсь еще, до упаденія въ Волгѣ воды» (по желанію семейства покойнаго, оно должно было отвезено быть въ его имѣніе). Какъ обыкновенно бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, молва приписывала эту кончину отравѣ и обвиняла въ ней польскихъ конфедератовъ[105]. Между тѣмъ блестящее начало дѣятельности Бибикова возбудило общую увѣренность въ скоромъ прекращеніи мятежа. Думали, что Пугачевъ, бѣжавъ къ Башкирцамъ ми Киргизамъ, уже не оправится, что ничего не будетъ стоить «поймать или истребить его съ коренемъ», какъ говорилъ архимандритъ Платонъ. Однакожъ, какъ обманчивы были эти надежды, оказалось очень скоро: изъ юго-восточной окраины государства мятежъ съ ужасною быстротою разлился до средней Волги и внутреннихъ великорусскихъ губерній, откуда угрожалъ самой Москвѣ.

Глубоко опечалила Державина кончина Бибикова: онъ терялъ въ немъ покровителя, который дѣнилъ и уважалъ его, которому онъ былъ уже такъ много обязанъ, и терялъ человѣка, къ которому

// 125

самъ чувствовалъ сердечную преданность. Въ стихахъ, написанныхъ имъ на этотъ случай, слышится искреннее чувство, и какъ дорога была ему память добраго начальника, видно изъ того, что онъ спустя много лѣтъ снова принялся за эту пьесу и передѣлалъ ее, отказавшись почти отъ всѣхъ другихъ стиховъ, написанныхъ одновременно съ нею[106]. Когда, еще гораздо позднѣе, сынъ покойнаго готовилъ Записки о жизни и службѣ его, Державинъ, по желанію сенатора Бибикова, написалъ краткую характеристику отца его, которая и напечатана при названныхъ запискахъ[107].

Вмѣстѣ съ извѣстіемъ о смерти начальника Державинъ получилъ отъ Кречетникова увѣдомленіе, что въ должность главнокомандующего вступилъ старшій по умершемъ генералъ, князь Федоръ Фед. Щербатовъ, который и донесъ императрицѣ о кончинѣ Бибикова. Въ рескриптѣ отъ 1-го мая за нимъ утверждена главная команда, однакожъ съ оговоркою «впредь до новыхъ повелѣній» и притомъ съ значительнымъ ограниченіемъ власти: онъ могъ распоряжаться только военною силой, дѣйствуя притомъ по соглашенію съ губернаторами. О секретной комиссіи, къ которой принадлежалъ Державинъ, не было ничего упомянуто; въ черновомъ же проектѣ рескрипта было даже сказано: «комиссія, изъ офицеровъ гвардіи нашей въ Казани составленная, имѣетъ оставаться особенно отъ васъ въ нынѣшнемъ ея положеніи». Въ окончательной редакціи эти слова исчезли вмѣстѣ съ нѣкоторыми другими выраженіями, которыя могли бы дать слишкомъ высокое понятіе о довѣріи императрицы къ Щербатову. О секретной комиссіи Екатерина умолчала, въ намѣреніи подчинить ее особому довѣренному лицу, и дѣйствительно вскорѣ поручила начальство надъ нею Павлу Сергѣевичу Потемкину. Но еще до того въ этомъ учрежденіи послѣдовала важная перемѣна. Въ освобожденномъ Оренбургѣ оказалось такъ много колодниковъ, что Бибиковъ призналъ необходимымъ учредить и тамъ слѣдственную комиссію, отдѣльную отъ Казанской.

// 126

Императрица одобрила это предположеніе, съ тѣмъ чтобы каждая изъ обѣихъ комиссій состояла въ вѣдѣніи мѣстнаго губернатора. Бранту и Рейнсдорпу при этомъ поручалось: «конфирмовать чинимыя по дѣламъ рѣшенія, наказуя злодѣевъ цо мѣрѣ ихъ преступленія и соображая наказанія съ природнымъ намъ человѣколюбіемъ; экстракты изъ дѣлъ присылать въ тайную при сенатѣ экспедицію»[108]. Въ то же время повелѣно было отправить въ Оренбургъ изъ Казани офицеровъ Лунина и Маврина съ секретаремъ и писцами, на мѣсто же выбывшихъ прислать въ Казань изъ Москвы другихъ двухъ оберъ-офицеровъ (Волоцкого и Горчакова)[109].

Щербатовъ, находя, что около Казани все успокоилось и что распоряжаться войсками ему удобнѣе будетъ изъ Оренбурга, передалъ дѣла по Казанской губерніи Бранту, а самъ 10-го мая выступилъ съ 300 Малороссійскихъ казаковъ, которыхъ потомъ оставилъ въ Бузулуцкой крѣпости, и 19 -го числа прибыль въ Оренбургъ. Этимъ онъ конечно исполнилъ планъ своего предшественника, но по принимавшимъ новый оборотъ обстоятельствамъ присутствіе главнокомандующаго, какъ вскорѣ обнаружилось, было нужнѣе въ Казани.

Кончина Бибикова повлекла нѣкоторыя измѣненія въ штабѣ войскъ. Почти вёсь составь его былъ распущенъ по желанію фаворита Потемкина, пріобрѣтавшаго въ это время все болѣе и болѣе силы. Служившіе при Бибиковѣ волонтерами гвардейскіе офицеры просились назадъ въ свои полки подъ предлогомъ, что главная опасность миновалась, и уже на другой день послѣ прибытія въ Оренбургъ Щербатовъ писалъ императрицѣ, что

//127

по поданнымъ ему настоятельнымъ просьбамъ онъ уволилъ четырехъ офицеровъ. Сверхъ того Преображенскій майоръ Кологривовъ былъ отставленъ съ чиномъ полковника и сбирался въ Петербургъ. «Вотъ судьба какова!» писалъ онъ своему пріятелю Державину изъ Казани: «человѣку и счастіе превращается въ несчастіе... Спѣшу скорѣй уѣхать изъ сего мѣста, дабы сколько нибудь опомниться отъ горести»[110].

При такихъ перемѣнахъ не могъ и Державинъ оставаться спокойнымъ насчетъ своего будущаго положенія. Не зная, что ему предпринять, онъ совѣтовался съ Кологривовымъ и Мавринымъ. Оба отвѣчали очень неопределенно. «Думаю», писалъ Кологривовъ, «что ты по своей комиссіи долженъ быть подчиненъ здѣшнему (казанскому) губернатору или, какъ у тебя есть военная команда, то но оному будешь болѣе принадлежать въ команду князя Ф. Ф. Щербатова, чего бы я лучше желалъ, ибо онъ человѣкъ очень честный и тебя заочно полюбилъ; впрочемъ самъ разсудишь: тебѣ больше всѣхъ по твоей комиссіи извѣстно, гдѣ лучше быть»[111].

Мавринъ съ своей стороны говорилъ: «О дѣлахъ вашихъ другого наставленія дать не могу, какъ съ прописаніемъ ввѣреннаго вамъ дѣла входить письменнымъ сношеніемъ въ ту или другую комиссію, и какъ главные плуты и содѣтели великихъ злодѣяніевъ всѣ почти въ вѣдѣніи оренбургской комиссіи, а потому и уповаю, что изыскиваемыя вами нечестивыя каверзы слѣдуютъ сюда быть присыланы. Не говорю о чрезвычайности ввѣренной вамъ: въ такомъ случаѣ, чаятельно, вы наставленіе имѣете»[112].

Державинъ видѣлъ, что его положеніе стало невѣрнымъ, и думалъ уже проситься назадъ въ полкъ, на что намекалъ и въ перепискѣ съ самимъ Щербатовымъ. Бушуевъ, жалуясь, что новый начальникъ, вопреки праву адъютантовъ выбирать себѣ назначеніе, самовластно опредѣляетъ его въ дѣйствующіе полки и

//128

старается утѣшить его однимъ ласковымъ обращеніемъ, писалъ Державину: «Изъ рапортовъ вашихъ угадываю и вашу мысль, но не думаю, чтобъ безъ указа военной коллегіи васъ онъ уволилъ, почитая важнымъ ваше дѣло, что изъ ордера усмотрите, и потому что коллегіи далъ онъ о вашей экспедиціи знать, описывая съ похвалою ваши распоряженія и предприимчивость. Между тѣмъ вы только одинъ подобно мнѣ мучиться здѣсь остались, a прочіе гвардейскіе всѣ отпущены»[113]. О добромъ расположеніи къ себѣ новаго главнокомандующаго Державинъ слышалъ уже и отъ Кологривова, да и самъ Щербатовъ писалъ ему, что императрица повелѣваетъ вести дѣла совершенно на прежнемъ основаніи, отнюдь не измѣняя «связи и теченія» ихъ, почему онъ, главнокомандующий, и надѣется, что Державинъ не поскучаетъ продолжать свое дѣло съ тѣмъ же усердіемъ. Одно изъ послѣдующихъ писемъ, полученныхъ имъ отъ главнокомандующаго изъ Оренбурга, начиналось словами: «Я всегда съ особливымъ удовольствіемъ рапорты ваши получаю, усматривая изъ нихъ особливое попеченіе и труды ваши, съ которыми исполняете вы возлагаемое на васъ дѣло. Всѣ послѣдніе рапорты ваши дѣлаютъ вамъ честь, а во мнѣ производятъ къ вамъ признаніе»[114].

Естественно было, что видя такое вниманіе къ своей дѣятельности, Державинъ перемѣнилъ намѣреніе, тѣмъ болѣе что вскорѣ князь Голицынъ и Мансуровъ также стали, въ самыхъ лестныхъ выраженіяхъ, изъявлять ему свое довѣріе. Особенно долженъ онъ былъ ободриться, когда, въ противоположность рѣзкимъ сужденіямъ Кречетникова, всѣ три генерала стали рѣшительно одобрять не удавшійся его планъ итти на помощь Яицкому городку. Теперь сами военачальники совѣтовали или даже предписывали ему дѣйствовать вооруженною рукою, къ чему давно стремилось его честолюбіе, и такимъ образомъ роль его, по крайней мѣрѣ на время, измѣнялась. Генералы писали ему, чтобы онъ со своими отрядами принялъ

//129

участіе въ истребленіи или поимкѣ разбѣжавшихся шаекъ Пугачева. Щербатовъ приказывалъ ему составить отъ Иргиза до Яика цѣпь изъ фузелерныхъ ротъ и Донскихъ казаковъ для прикрытія теченія Волги. По просьбѣ Державина, доблестному полковнику Денисову, шедшему съ Дона съ пятьюстами казаковъ, велѣно было оставить сотню въ Малыковкѣ*. Прибывъ туда въ началѣ мая мѣсяца, Денисовъ сталъ требовать провіанта для своего отряда. Державинъ, уже отправивъ на Яикъ къ Мансурову весь пожертвованный Максимовымъ запасъ, былъ въ затрудненіи. Кречетниковъ, у котораго онъ просилъ провіанта изъ саратовскихъ магазиновъ, опять отказалъ ему. Между тѣмъ Державинъ, по требованію Мансурова, закупалъ провіантъ въ Сызрани чрезъ тамошняго воеводу Иванова, который очень почтительно переписывался съ нимъ и увѣдомлялъ, что припасовъ заготовлено на 2,000 руб., но что для отправки ихъ надо ждать прикрытія съ пушками, такъ какъ по степи бродятъ большія партіи Калмыковъ, «съ которыми безъ орудій сладить никакъ нельзя, потому что они имѣютъ кольчуги и поступаютъ азартно». Возсганіе Калмыковъ было слѣдствіемъ занятія Яицкаго городка Мансуровымъ: часть непокорныхъ Яицкихъ казаковъ, подъ предводительствомъ Овчинникова, перебралась черезъ Самарскую линію и пробѣжала въ Башкирію; другая же часть, разсыпавшись по степи, успѣла возмутить Оренбургскихъ и Ставропольскихъ Калмыковъ и склонила ихъ бѣжать за Овчинниковымъ также черезъ Самарскую линію[115].

Вѣсть о разбояхъ этихъ Калмыковъ была причиною, что Державинъ уже не довольствовался сотнею казаковъ, а съ разрѣшенія Щербатова требовалъ, чтобы Денисовъ ему отрядилъ ихъ двѣсти, съ остальными же шелъ бы къ Сызрани для прикрытія провіанта, который оттуда будетъ посланъ. Денисовъ сначала медлилъ, но скоро долженъ былъ исполнить это требованіе и весьма учтиво извѣстилъ о томъ Державина. Между тѣмъ къ воинской предпріимчивости послѣдняго обращались уже не только Щербатовъ и Мансуровъ: Кречетниковъ, который

// 130

недавно издѣвался надъ нею, теперь посылалъ ему изъ Саратова одно письмо за другимъ, вызывая его на помощь другимъ отрядамъ противъ калмыцкихъ шаекъ. Къ одному изъ этихъ писемъ губернаторъ своеручно прибавилъ: «Я не уповаю, чтобъ такое ихъ большое число было, какъ пишутъ изъ Сызрани, но сколько имѣется, то нужно истребить, о чемъ благоволите постараться»[116]. Державинъ сбирался и самъ итти противъ Калмыковъ, которые появились на Иргизѣ со всѣми своими пожитками, съ женами и дѣтьми; но между тѣмъ пришло извѣстіе, что посланный Мансуровымъ съ Яика подполковникъ Муфель съ 800 человѣкъ успѣлъ уже, въ кондѣ мая, кончить дѣло, разсѣявъ шайку изъ 1000 слишкомъ Калмыковъ, предводимую Дербетевымъ. «Этотъ воръ и мятежникъ», писалъ Мансуровъ Державину, «истребленъ, взятъ въ плѣнъ и, будучи отправленъ ко мнѣ, въ дорогѣ отъ ранъ издохъ».

Что касается предоставленныхъ Державину фузелерныхъ ротъ, то Лодыжинскому непріятно было удаленіе ихъ изъ Саратова. Еще прежде, узнавъ о намѣреніи перваго итти на Яикъ, онъ объяснялъ ему, что этотъ отрядъ отпущенъ только для охраненія колоній. Теперь же, когда грабежи усилились и бунтовщики уводили лошадей, да и «на нагорной сторонѣ появились такіе разбои, что и днемъ бѣднымъ колонистамъ проѣзда не было», Лодыжинскій находилъ, что аргиллерійскія роты гораздо нужнѣе ему самому, и поэтому просилъ: всѣхъ Фузелеровъ возвратить въ Саратовъ. Они сдѣлались ему еще необходимѣе послѣ пожара, постигшаго Саратовъ 13-го мая. «Городъ весь выгорѣлъ въ два часа времени», писалъ онъ Державину: «дѣла и денежную казну спасъ я съ своими людьми и съ половиною караула; огонь мгновенно распространился по всему городу и не до-пустилъ никого притти на помощь. Всѣ мы чисты осталися... Для разсѣянныхъ повсюду колонистскихъ и казенныхъ вещей караулъ удвоить принужденъ»[117]. Требуя, въ слѣдствіе того, назадъ свои роты, онъ въ припискѣ такъ оправдывался: «Я все

// 131

для васъ сдѣлалъ, что можно было, а глава низовыхъ странъ (т. е. Кречетниковъ) не то поетъ». Такъ какъ незадолго передъ тѣмъ Калмыки, грабившіе около колоній, были на голову разбиты Муфелемъ, то Державинъ, съ своей стороны, покуда не имѣлъ болѣе надобности въ конторской командѣ и безъ затрудненія отпустилъ ее назадъ въ Саратовъ, оставивъ у себя только 25 человѣкъ съ унтеръ-офицеромъ для содержанія колодниковъ подъ карауломъ и для разсылокъ. Но при этомъ онъ просыъ контору, въ случаѣ непредвидимой надобности, опять выслать ему свои роты. Бумага оканчивалась саркастическою выходкой противъ перваго начальника команды, капитана Елчина, котораго сперва считали очень храбрымъ, но о которомъ послѣ Лодыжинскій, извиняясь передъ Державинымъ въ своей ошибкѣ, писалъ, что «онъ великій трусъ и только любитъ стрѣлять по-пустому холостыми зарядами». — «О бранныхъ подвигахъ капитана Елчина», говорилъ Державинъ, «я думаю, контора меня донесть уволить. Яко не бывшій въ сраженіи и яко младшій его, съ удивленіемъ молчу!»[118].

0 предшествующей дѣятельности Державина извѣстно еще, что онъ устроилъ по Волгѣ пикеты на лодкахъ, чтобы, какъ онъ писалъ Щербатову, «иногда рыбачій ботикъ не унесъ язву, заразившую наше отечество». Соображая, что водою Пугачевъ можетъ скорѣе и незамѣтнѣе пробраться на Кубань, Державинъ прибавлялъ, что еслибъ такая предосторожность, почти не требующая особыхъ издержекъ, была взята по Камѣ и Волгѣ, «то бы какъ земля, такъ и вода стерегли Пугачева». Около того же времени Державинъ отправилъ въ Казань, какъ онъ думалъ было, «важнѣйшаго и секретнѣйшаго колодника», выбѣжавшаго изъ яицкой степи и называвшаго себя Мамаевымъ[119]. Въ слѣдствіе его разнорѣчивыхъ показаній, его допрашивали нѣсколько разъ, и допросы посылали въ Оренбургъ, требуя о немъ свѣдѣній. Оттуда

// 132

Мавринъ отвѣчалъ, что этотъ злодѣй «въ главной толпѣ у Пугачева отнюдь не былъ», а находился нѣсколько времени въ Яицкой крѣпости у коменданта Симонова, но оттуда бѣжалъ въ городъ къ мятежникамъ, и здѣсь отправлялъ должность писаря. Мавринъ находилъ этого преступника очень важнымъ и совѣтовалъ отправить его къ императрицѣ въ Петербурга. Однакожъ Державинъ на это не рѣшился, боясь произвести пустую тревогу, и колодникъ отправленъ былъ въ Казань. Сохранилась инструкція, данная Державинымъ по этому случаю одному изъ фузелеровъ, который долженъ былъ везти Мамаева подъ конвоемъ въ повозкѣ, окруженной шестью солдатами съ примкнутыми штыками и заряженными ружьями[120]. Щербатовъ не дождался его въ Казани и съ дороги писалъ Державину: «Этимъ вы оправдали то неусыпное стараніе и похвальный распоряженія, кои къ особенной вамъ чести вездѣ въ рапортахъ вашихъ вижу»[121]. Изъ свѣдѣній, въ новѣйшее время появившихся въ печати, оказывается, что Мамаевъ действительно не былъ такимъ важнымъ преступникомъ, какого въ немъ сначала предполагали. Это былъ солдата пѣхотнаго армейскаго полка, который бѣжалъ изъ Смоленска въ Саратовъ, а оттуда, послѣ паказанія батогами и четырехмѣсячнаго заключенія въ острогѣ, былъ отправленъ въ Казань, гдѣ содержался одновременно съ Пугачевымъ. Потомъ онъ бѣжалъ въ Яицкій городокъ и хотѣлъ пробраться на Узени, но былъ пойманъ и привезенъ къ коменданту Симонову, передъ которымъ назвался погонщикомъ Богомоловымъ. Во время сидѣнія Симонова съ вѣрными ему людьми въ ретраншаментѣ Мамаевъ находился въ его отрядѣ, но, страдая отъ голода, бѣжалъ къ бунтовщикамъ, которые, услышавъ отъ него что онъ прежде былъ подьячимъ, поручили ему исправлять за ихъ писарями увѣщательныя письма къ коменданту. Но пробывъ въ этой толпѣ 16 дней, Мамаевъ, испугавшись приближенія генерала Мансурова, бѣжалъ на Иргизъ и по совѣту одного крестьянина отдался въ руки Серебрякова, а этотъ отправилъ его въ

// 133

Малыковку къ своему начальнику. Мамаевъ былъ допрашиваемъ нѣсколько разъ Державинымъ, потомъ въ Казанской секретной комиссіи и наконецъ, въ Оренбургской. На одномъ изъ послѣднихъ допросовъ онъ утверждалъ, что его показанія Державину были ложны и будто бы исторгнуты у него побоями; но такъ какъ онъ съ самаго начала безпрестанно лгалъ и выдумывалъ, то и это увѣреніе могло быть вымышленнымъ[122]. Державину онъ говорилъ между прочимъ, что былъ кабинетскимъ секретаремъ у Пугачева, что вмѣстѣ съ нимъ бѣжалъ изъ Казани на Яикъ и что но дорогѣ они заѣзжали къ игумну Филарету, а потомъ посылали въ Петербургъ двухъ Яицкихъ казаковъ, чтобы извести императрицу и великаго князя, другихъ же людей посылали въ Казань для отравленія Бибикова. На слѣдующій день однакожъ пріѣхавшій съ Яика купецъ узналъ Мамаева, и изъ разговора между ними сдѣлалось яснымъ, что все разсказанное Мамаевымъ было выдумано. Державинъ потребовалъ, чтобы въ концѣ протокола допросу онъ письменно сознался въ этомъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ «Державинъ, желая удостовѣриться, не было ли и въ самомъ дѣлѣ такого рода происшествія, о которомъ разсказывалось въ показаніи, призвалъ какого-то раскольничьяго старца и сказалъ Мамаеву: — Ну вотъ, ты показывалъ будто бы все навралъ на себя напрасно, a вѣдь вотъ это (указывая на старца) отецъ Филаретъ: онъ самъ говорить, что ты съ Пугачевымъ къ нему пріѣзжалъ; такъ для чего же ты меня обманываешь?— Нѣтъ, я его не знаю, отвѣчалъ Мамаевъ.— «Какъ! такъ вы не пріѣзжали ко мнѣ? спросилъ старецъ, уставя на Мамаева глаза: побойся ты Бога! лучше, дуракъ, скажи правду, такъ тебѣ ничего не будетъ.—Виноватъ передъ Богомъ ! завопилъ Мамаевъ: такъ и было, мы съ Пугачевымъ пріѣзжали къ нему.—Ну, такъ врешь ясе, дуракъ! разсмѣявшись замѣтилъ Державинъ: теперь я вижу, что ты все тутъ перепуталъ;

// 134

чуть было я не послалъ твоего вранья въ Петербурга». Затѣмъ Державинъ отправилъ его въ Казанскую секретную ко-миссію, гдѣ, не смотря на застращиваніе Мамаева легкими ударами плети и застѣнкомъ, онъ упорно отвѣчалъ, что все взвелъ на себя напрасно отъ одного только страха и отчаянія[123].

5. ПЕРЕПИСКА СЪ БРАНТОМЪ. ДОВѢРІЕ ГЕНЕРАЛОВЪ.

Въ это время въ сношеніяхъ Державина является новое лицо, именно казанскій губернаторъ, Яковъ Ларіоновичъ фонъ-Брантъ, котораго неспособность къ такому важному посту въ тогдашнихъ обстоятельствахъ достаточно видна изъ записокъ Бибикова. Хотя извѣстный графъ Сиверсъ и признавалъ въ немъ благоразуміе и мужество[124], но этого отзыва Брантъ вовсе не оправдалъ своимъ поведеніемъ: Павелъ Потемкинъ, находясь въ Казани при нападеніи на нее Пугачева, называлъ Бранта губернаторомъ ничего не разумѣющимъ. Когда, въ первый разъ пойманпый, Пугачевъ, прежде своихъ успѣховъ на Яикѣ, содержался въ Казани, Брантъ поступалъ очень странно. Арестанта допрашивали небрежно и пропустили много времени прежде нежели дѣло было представлено въ сенатъ. Ходили слухи, что жена губернатора, родомъ Русская, узнавъ объ умѣніи Пугачева разсказывать, посылала за нимъ каждый вечеръ и не могла уснуть безъ его розсказней: по ея просьбѣ съ него сняли кандалы и онъ былъ переведенъ изъ губернской канцеляріи въ обыкновенный острога. Когда же онъ бѣжалъ изъ Казани, циркуляръ о томъ губернатора былъ разосланъ только четыре недѣли спустя. При этомъ погоня за нимъ была направлена въ такія мѣста, гдѣ вовсе не было повода искать его[125].

По отъѣздѣ Щербатова изъ Казани, охраненіе безопасности губерніи и завѣдываніе секретной комиссіей лежало на губернаторѣ. Увѣдомляя о томъ Державина, онъ просилъ «благороднаго

// 135

и почтеннаго поручика» (выраженіе, употребленное въ письмѣ его), чтобы тотъ, донося обо всѣхъ обстоятельствахъ въ Оренбургъ главнокомандующему, вмѣстѣ съ тѣмъ давалъ знать о нихъ и ему, губернатору, а также присылалъ бы захваченныхъ людей въ казанскую секретную комиссію. Это побудило Державина въ запискахъ своихъ сказать, что онъ въ то время не зналъ, кто былъ его настоящій начальникъ, и рѣшился выполнять всякое предписаніе, лишь бы оно клонилось къ пользѣ службы.

Отвѣтъ Державина Бранту, написанный по-нѣмецки въ видѣ частнаго письма, очень замѣчателенъ[126]. Любопытно это письмо уже и потому, что оно составляетъ почти единственный изъ сохранившихся документовъ, по которому можно судить о степени знакомства Гаврилы Романовича съ нѣмецкимъ языкомъ; но особенное вниманіе заслуживаетъ письмо это по своему содержанію. Находя, что теперь въ мѣстности, порученной его наблюденію, все успокоилось и покуда не нужно никакихъ распоряженій, Державинъ просить позволенія представить на обсужденіе губернатора или секретной комиссіи подробный докладъ по особенно важному предмету, и тутъ же предварительно объясняетъ, въ чемъ дѣло. Главную причину общаго неудовольствія противъ правительства онъ видитъ въ лихоимствѣ чиновниковъ: «надобно», говоритъ онъ, «остановить грабительство, или, чтобъ сказать яснѣе, безпрестанное взяточничество, которое почти совершенно истощаетъ иодей. Въ секретной инструкціи, данной мнѣ покойпымъ Александромъ Ильичемъ, было мнѣ между прочимъ предписано разузнавать образъ мыслей населенія. Сколько я могъ примѣтить, это лихоимство производить наиболѣе ропота въ жителяхъ, потому что всякій, кто имѣетъ съ ними малѣйшее дѣло, грабить іхъ. Это дѣлаетъ легковѣрную и неразумную чернь недовольною и, если смѣю говорить откровенно, это всего болѣе поддерживаетъ язву, которая теперь свирѣпствуетъ въ нашемъ отечествѣ».

Извѣстно, что повсемѣстное распространеніе лихоимства давно уже озабочивало у насъ правительство: еще Елисавета Петровна, на одрѣ предсмертной болѣзни, обратила вниманіе

// 136

на это гибельное зло, и въ указѣ отъ 16-го августа 1760 года призывала сенатъ «всѣ свои силы и старанія употребить къ искорененію зла» и «къ достижению правды», при чемъ приписывала неисполненіе законовъ «внутреннимъ общимъ непріятелямъ, которые свою беззаконную прибыль присягѣ, долгу и чести предпочитаютъ». «Несытая алчба корысти», говорилось въ указѣ, «до того дошла, что нѣкоторыя мѣста, учрежденный для правосудія, сдѣлались торжшцемъ, лихоимство и пристрастіе — предводительствомъ судей, а потворство и упущеніе — одобреніемъ беззаконникамъ»[127]. Екатерина II уже съ первыхъ дней своего дарствованія энергически возставала противъ этой заразы[128], которую называла «скверноприбытчествомъ», во время же Пугачевщины она приписывала наиболѣе этому злу малодушіе властей, которое считала столько же вреднымъ общему благу, какъ и самого Пугачева. Князь Вяземскій и Бибиковъ, бывъ посланы одинъ за другимъ для усмиренія заводскихъ крестьянъ, въ донесеніяхъ имнератрицѣ съ подробностію говорили о взяточничествѣ, распространенномъ не только между низшими губернскими чиновниками, но и между воеводами; наконецъ, въ послѣднемъ періодѣ Пугачевщины, графъ Панинъ, раздѣляя мысли государыни о взяткахъ, какъ источникѣ нравственнаго ничтожества служащихъ, не разъ прибѣгалъ къ угрозѣ строгихъ наказаній за это гнусное злоупотребленіе[129]. Понятно, что и Державинъ, какъ изъ сношеній съ Бибиковымъ, такъ и изъ собственныхъ своихъ наблюденій, легко могъ притти ко взгляду, изложенному въ письмѣ къ Бранту. До него никто еще такъ рѣзко не высказывалъ мысли о прямой связи между бунтомъ и безнравственностью чиновнаго міра. Справедлива ли была эта мысль, или нѣтъ, она во всякомъ случаѣ заслуживала вниманія. Но минута была слишкомъ неблагопріятна для заботъ о мѣрахъ къ улучшенію нравовъ, и изъ дальнѣйшей

// 137

переписки Державина не видно, какъ письмо его было принято Брантомъ.

Напрасно правительство и военачальники ласкали себя мечтою, что послѣ двухъ побѣдъ князя Голицына Пугачевъ уже не опасенъ. Со смертію Бибикова исчезло единство дѣйствій противъ возмущенія, и вскорѣ, какъ сказалъ поэтъ въ элегіи на смерть главнокомандующаго:

«Разстроилось побѣдъ начало,

Сильнѣе разлилася язва».

Щербатовъ всѣ неудачи объяснялъ приверженностью простого народа къ злодѣю и великимъ пространствомъ земли, которое повсюду обнять войсками не было возможности и которое причиняло замедленіе въ перепискѣ. Онъ не сознавалъ, что неуспѣхъ происходилъ главнымъ образомъ отъ нераспорядительности полководцевъ: не только самъ онъ, но и князь Голицынъ, одинъ изъ способнѣйшихъ военачальниковъ въ этой борьба, оставались безъ дѣла на югѣ, тогда какъ ихъ присутствіе могло бы быть гораздо полезнѣе на сѣверовостокѣ.

Что же происходило тамъ, пока Державинъ, вмѣстѣ съ генералами, воображалъ, что около Саратова уже не нужно было брать никакихъ предосторожностей?

Потерпѣвъ пораженіе при Татищевой и потомъ при Сакмарскомъ городкѣ, Пугачевъ бросился черезъ Общій Сыртъ къ селеніямъ и заводамъ, расположеннымъ вдоль рѣки Бѣлой, и тамъ, подкрѣпленный взбунтовавшимися снова Башкирцами, быстро переходилъ изъ одного мѣста въ другое. Но пребываніе въ томъ краю бдительнаго Михельсона заставило Пугачева опять устремиться къ Яику, и теперь онъ началъ было, въ верховьяхъ этой рѣки, забирать крѣпости, какъ прежде по среднему ея теченію. Однакожъ это ему не удалось. Овладѣвъ Магнитною, гдѣ былъ раненъ въ руку, онъ не посмѣлъ долѣе оставаться на Яикѣ и перешелъ за Уральскія горы въ Киргизскую степь. Здѣсь взялъ онъ также нѣсколько крѣпостей на Уйской линіи (рѣка Уя впадаетъ въ Тоболъ), но при Троицкой, бывшей

//138

уже въ его рукахъ, ему нанесъ пораженіе генералъ Деколонгъ, до тѣхъ поръ отличавшійся только своимъ бездѣйствіемъ въ Исетской провинціи. Сраженіе при Троицкой было 21-го мая, почти «ровно черезъ два мѣсяца послѣ битвы при Татищевой. На другой день Пугачеву пришлось въ первый разъ стать лицомъ къ лицу съ грознымъ противникомъ, Михельсономъ, который недавно освободилъ Уфу и часто уже разгонялъ мятежническія шайки. Теперь онъ, 22-го мая, довершилъ пораженіе Пугачева, загородивъ ему дорогу къ Челябинску, и живо преслѣдовалъ его въ Уральскихъ горахъ. Самозванецъ хотѣлъ итти къ Екатеринбургу, но при Кунгурѣ встрѣтилъ энергическій отпоръ секундъ-майора Попова и въ серединѣ іюня поворотилъ къ Камѣ, а оттуда, взявъ и истребивъ огнемъ пригородокъ Осу, устремился къ Казани.

Успѣхъ при Троицкой возбудить въ военачальникахъ такія же надежды, какъ прежде побѣда Голицына при Татищевой. Щербатовъ еще не зналъ въ точности, куда бѣжалъ Пугачевъ, но воображалъ, что онъ, спасшись только съ восемью человѣками и находясь въ краю, гдѣ много войска, не будетъ въ состояния собрать новыя силы, a поспѣшитъ искать убѣжища на Иргизѣ. Поэтому Щербатовъ 12-го іюня писалъ Державину, что считаетъ присутствіе его въ томъ краю нужнымъ и что всѣ прежде сдѣланныя имъ тамъ распоряженія должны быть возстановлены. Вскорѣ и Брантъ изъ Казани послалъ Державину приказаніе возобновить мѣры для задержанія Пугачева на Иргизѣ; при этомъ казанскій губернаторъ извѣщалъ, что онъ, по совѣту Державина, при устьѣ Камы и въ Симбирскѣ «учредилъ преграды» изъ сыскныхъ командъ и нѣсколькихъ судовъ.

Между тѣмъ Державинъ, незадолго до того, отправилъ своихъ сподручниковъ, Серебрякова и Герасимова, съ провіантомъ въ Яицкій городокъ, къ Мансурову, который обласкалъ ихъ. Они тотчасъ увѣдомили Державина, что разнесли его письма и посылки; Павелъ Дмитріевичъ (такъ писалъ Герасимовъ), «поговоря, приказалъ мнѣ Трофиму всегда къ себѣ ходить и отъ квартиры не отлучаться, и самого о происшедшемъ распрашивалъ, и за поимку Косого ваше высокоблагородіе весьма благодарилъ,

//139

и до насъ, по вашей милости, весьма милостивъ и изволилъ говорить, что Косой очень надобный человѣкъ» и проч. Этотъ Косой былъ житель Мечетной слободы, у котораго останавливался Пугачевъ послѣ своей первой поѣздки на Яикъ и передъ посѣщеніемъ Малыковки.—Въ слѣдствіе новаго приказанія Щербатова, Серебряковъ и Герасимовъ опять понадобились Державину , и онъ потребовалъ ихъ обратно, a вмѣстѣ съ тѣмъ просилъ генераловъ удалить съ Иргиза всякія военныя команды, безъ чего Пугачевъ конечно не придетъ туда укрываться.

Какъ много начальники надѣялись на Державина, забывая, что онъ собственно не располагалъ никакою военной силой, видно между прочимъ изъ письма Щербатова къ Мансурову, отъ 2-го іюля, гдѣ въ числѣ мѣръ, принимаемыхъ Брантомъ, упоминается намѣреніе его писать къ поручику Державину «о такомъ же учрежденіи на берегу командъ», а въ концѣ письма Щербатовъ просить увѣдомить г. Державина, чтобъ онъ, «по требованію губернатора и по своему собственному расположенію, взялъ нужныя къ тому предосторожности».

Въ слѣдствіе полученныхъ приказаній Державинъ опять усилилъ свою дѣятельность: по обѣ стороны Волги разставилъ онъ пикеты, каждый изъ 35-ти человѣкъ, которые день и ночь должны были дѣлать разъѣзды вверхъ по рѣкѣ, чтобы ловить подсылаемыхъ Пугачевымъ для возмущенія народа «передовщиковъ». По деревнямъ подтвердилъ онъ приказаніе имѣть крѣпкіе караулы и на Волгѣ изготовилъ суда. Сверхъ того онъ рѣшился опять потребовать изъ Саратова команду, чтобы употреблять ее вмѣстѣ съ стоявшими на Иргизѣ казаками и ополченіемъ изъ обывателей. Наконедъ, замѣчая, что выбираемые міромъ старшины крестьянскаго общества въ Малыковкѣ по большей части пьяницы и плуты, которые потакаютъ ворамъ и подъ видомъ осмотровъ сами грабятъ, онъ особымъ приказомъ предписалъ мѣстнымъ властямъ озаботиться выборомъ другихъ, болѣе надеяшыхъ людей, «хотя самыхъ первостатейныхъ мужиковъ», которые бы злодѣевъ ловили и истребляли, донося о всѣхъ попыткахъ возмущать народъ. «Ежели», заключалъ Державинъ, «впредь сотники и прочіе начальные явятся въ неисправленiя

//140

своей прямой должности, то причтется сіе вамъ въ слабость, а вы можете на сей случай ихъ выбрать не народомъ ищущимъ ему потатчиковъ, но сами собою, на кого вы положиться можете»[130].

На просьбу о присылкѣ команды Державинъ на этотъ разъ получилъ отказъ: несмотря на продолжавшіяся съ нимъ дружескія сношенія, Лодыжинскій не могъ рѣшиться, въ угожденіе ему, уменьшить и безъ того скудныя оборонительныя средства Саратова. Но дѣло не ограничилось одной этой неудачей; едва Державинъ успѣлъ принять обозначенный здѣсь мѣры, какъ неожиданное несчастіе разстроило его деятельность. 13-го іюля пожаръ истребилъ Малыковку: люди лишились не только оружія, но и пропитанія; нельзя было уже и думать о вооруженіи судовъ бывшими у крестьянъ Фалконетами. Находя затѣмъ, что ему нечего болѣе дѣлать въ Малыковкѣ и увѣдомивъ о томъ генераловъ, Державинъ рѣшился ѣхать въ Саратовъ, гдѣ Кречетниковъ давно совѣтовалъ ему побывать. Онъ отправился изъ Малыковки черезъ два дня послѣ пожара, сдѣлавъ еще послѣднія распоряженія на случай тревоги во время своего отсутствія. Онъ располагалъ еще небольшимъ остаткомъ саратовской команды и сотнею Донскихъ казаковъ. Фузелеры доляшы были по отъѣздѣ его оставаться безотлучно при селѣ и ночью оберегать его квартиру. Послѣдняя предосторожность указываешь на опасеніе, которое и въ самомъ дѣлѣ оправдалось двукратнымъ покушеніемъ сжечь домъ, гдѣ онъ стоялъ: можно подозрѣвать, что были люди, желавшіе отмстить ему за его заботы объ охраненіи порядка. Онъ приказалъ въ случаѣ надобности вооружить народъ противъ мятежниковъ; если же средства для обороны Малыковки окажутся недостаточными, то командамъ отступить къ Саратову, куда отправить и вѣрныхъ изъ обывателей, а также отвезти казну и дѣла на приготовленныхъ заранѣе лодкахъ. Впрочемъ обо всякой опасности Державинъ велѣлъ немедленно извѣщать себя съ нарочнымъ.

//141

6.         ЧАСТНАЯ ПЕРЕПИСКА.

Болѣе четырехъ мѣсяцевъ было прожито Державинымъ то въ Малыковкѣ, то въ колоніяхъ. До сихъ поръ мы видѣли его тутъ по большей части только въ офиціальныхъ сношеніяхъ, но сохранились слѣды и частныхъ его связей за это время. Служебная его переписка показываетъ въ немъ человѣка, пользующегося вниманіемъ и довѣріемъ своихъ начальниковъ; въ частныхъ къ нему письмахъ онъ является лицомъ, которое считаютъ вліятельнымъ, котораго расположеніемъ или даже покровительствомъ дорожатъ; ему стараются угождать, въ немъ ищутъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ эти письма указываюсь намъ на нѣкоторыя весьма характеристическія бытовыя черты эпохи. Какъ самые ранніе остатки изъ всей дошедшей до насъ переписки поэта, они тѣмъ болѣе заслуживаюсь вниманія.

Мы уже сообщили кое-что изъ его сношеній съ своими сослуживцами подъ начальствомъ Бибикова, — съ Кологривовымъ, Бушуевымъ, Мавринымъ, также съ Лодыжинскимъ. Теперь просмотримъ его переписку съ нѣкоторыми другими лицами.

Къ числу ихъ принадлежалъ, во-первыхъ, подполковникъ Петръ Гриневъ, тотъ самый, которому Бибиковъ, по полученіи извѣстія о занятіи Самары мятежниками, поручилъ очистить этотъ городъ[131]. Державинъ присоединился къ нему и засвидѣтельствовалъ передъ Бибиковымъ о его благонадежности: вотъ начало ихъ взаимной пріязни. Послѣ того Гриневъ пошелъ съ генераломъ Мансуровымъ по Самарской линіи и былъ главнымъ участникомъ въ пораженіи шайки, овладѣвшей Бузулуцкою крѣпостью. Въ письмѣ, писанномъ недѣли черезъ двѣ послѣ этого дѣла, онъ благодаритъ Державина за присланную водку, обѣщаетъ по просьбѣ его купить ему лошадь, и жалуется, что не получилъ награды за бузулуцкое сраженіе, въ которомъ онъ, какъ мы

//142

знаемъ изъ подлинныхъ документовъ, действительно отличился. «Возьмите участіе», пишетъ онъ, «въ жалости моей при сраженіи подъ бузулуцкой крѣпостью: кто имянинникъ, тому пирога нѣтъ, отчего и по сѣхъ поръ не выздоровѣлъ». Позднѣе Гриневъ, при письмѣ изъ Яицкаго городка, куда онъ вступилъ съ Мансуровымъ, посылаетъ Державину калмыцкую дѣвочку съ пожеланіемъ, чтобы она ему «пондравилась». Здѣсь раскрывается передъ нами любопытная черта нравовъ того вѣка, на которую есть указанія и въ другихъ письмахъ. Въ Уфимскомъ краѣ, по свидѣтельству С. Т. Аксакова[132], было весьма обыкновеннымъ дѣломъ покупать Киргизятъ и Калмычатъ обоего пола у ихъ родителей юга родственниковъ, и эти малолѣтные инородцы становились крѣпостными людьми покупателя. Державинъ, повидимому, обращался къ разнымъ лицамъ съ просьбой о доставленіи ему добычи этого рода. «Братецъ сударикъ», писалъ ему армейскій гусаръ Соловьевъ, сблизившійся съ нимъ въ Казани, «касательно до Калмычатъ и Башкирчатъ, такъ мы еще ихъ не видали, а если случай допуститъ, такъ вѣрьте, что не пропущу вамъ тѣмъ служить»[133]. Муфель же увѣдомлялъ Державина: «По прибытіи моемъ въ Яицкій городокъ, изъ плѣнныхъ Калмычатъ для васъ мальчиковъ двухъ и дѣвочекъ двухъ же выбравъ, отправлю къ вамъ»[134]. Наконецъ, уже послѣ усмиренія бунта, пріятель Державина Вильгельми изъ колоній пишетъ ему: «Ваша девушка растетъ и тѣломъ и умомъ-разумомъ» (Ihre Jungfer nimmt zu an Grosse, Weisheit und Verstand).

Названный выше майоръ Соловьевъ былъ храбрый воинъ, служившій при Бибиковѣ въ Казани и потомъ участвовавшій въ походѣ подъ Алексѣевскъ. Державинъ отозвался о немъ главнокомандующему съ большою похвалой: онъ вмѣстѣ съ Гриневымъ напалъ на извѣстнаго пугачевскаго атамана Арапова, ворвавшагося въ Самару, и разбилъ 10-ти тысячную тому Калмыковъ. Объ этомъ самъ онъ въ своемъ письмѣ такъ напоминаетъ Державину:

//143

 «Это правда, высказали, что завоевался: я все время былъ отдѣленъ впередъ и въ иномъ мѣстѣ сутокъ и за трое не получалъ сикурса, и не имѣлъ время къ вамъ писать, а все сидя на лошади, оглядался во всѣ стороны какъ волкъ, чтобъ иногда злодѣи не похитили и меня... Однако, какъ то ни есть, а имя Соловьева съ гусарами его глупскому величеству (Пугачеву) довольно чрезъ Арапова извѣстно, который отъ меня и по сіе время бѣжитъ»[135].

Во время проѣзда изъ Казани въ Малыковку, Державинъ сблизился съ сызранскимъ воеводой Ив. Вас. Ивановымъ, который, сдѣлавшись его усерднымъ приверженцемъ, съ тѣхъ поръ и сообщаетъ ему всякіе слухи и вѣсти, разсылаетъ къ начальствухощимъ лицамъ его рапорты, хлопочетъ по порученіямъ его о закупкѣ и отправкѣ провіанта; вообще предлагаетъ почтительно свои услуги, a вмѣстѣ и самъ прибѣгаетъ къ его помощи, прося подкрѣпленія людьми. Действительно, въ концѣ іюня Державинъ послалъ ему, съ разрѣшенія Мансурова, сотню Донскихъ казаковъ. Человѣкъ безъ больнаго образованія, Ивановъ писалъ однакожъ довольно правильно, хотя иногда и слишкомъ ужъ кудревато. «Извольте, государь мой», говорилъ онъ, «быть увѣрены: что принадлежитъ до высочайшихъ интересовъ и ихъ особъ и для общества къ пользѣ, представляю себя жертвою, какъ должность моя велитъ, и какія бы ни коснулись вамъ надобности, прошу меня къ тому употреблять, что и исполнено будетъ въ неукоснительномъ времени».

Такимъ же почитателемъ Державина былъ Петръ Ивановичъ Новосильцовъ, служившій секретаремъ въ саратовской «конторѣ опекунства иностранныхъ» и слѣдовательно подчиненный Лодыжинскаго[136]. Исполняя также разныя порученія Державина, дѣлая для него закупки по хозяйству и туалету[137], онъ настоятельно звалъ его въ Саратовъ, называя Малыковку скучнымъ мѣстомъ

//144

и пеняя ему, что онъ совсѣмъ забылъ городъ, гдѣ, говорилъ онъ, и кратковременнымъ пребываніемъ вашимъ «несказанно обрадованы бы были многіе усердные къ вамъ изъ нашихъ согражданъ».

Съ родственникомъ Державина Максимовымъ читатель уже знакомъ изъ предыдущихъ главъ. У него было близъ Малыковки, на Волгѣ, между Саратовомъ и Сызранью, два имѣнія: Терса и Сосново. О тонѣ его писемъ можно судить по слѣдующему привѣтствію отъ 23-го января 1774 г.: «Братецъ, душа моя Гаврила Романовичъ. Сердцемъ и душою радуюсь, услыша о вашемъ пріѣздѣ въ Казань, а паче въ Самару. За приписку въ письмѣ брата Ивана Яковлевича (Блудова) нижайше благодарствую; точно, что вы писали, оба да и я третій, великіе дураки: унасъ денегь нѣтъ. Напиши, голубчикъ, стихи на быка, у котораго денегъ много: какой умница онъ, а у кого денегъ нѣтъ, великій дуракъ! Вѣдь на меня и въ Москвѣ гнѣваются, а въ Казани бѣсятся, все за деньги. Чортъ знаетъ, откуда зараза въ людей вошла, что всѣ уже нынѣ въ гошпиталяхъ валяются, одержимы не болѣзнію, а только деньгами, деньгами, деньгами»[138].

Максимовъ считалъ себя обязаннымъ Державину: въ томъ же письмѣ онъ, на своемъ полуграмотномъ языкѣ, благодарить Гаврилу Романовича за помощь въ полученіи деревни, т. е. вероятно въ счастливомъ окончаніи какой-нибудь тяжбы: «Дай Богъ», говорить онъ, «чтобы я въ жизни имѣлъ такую жъ радость, чтобъ вамъ за то заслужить».

Часто переписывался съ нашимъ поэтомъ и управлявшій саратовскою конторою М. М. Лодыжинскій. Любопытно, что онъ, пересылая къ Державину письма, которыя получалъ на его имя, нерѣдко извинялся въ томъ, что они распечатаны. Между тѣмъ Бушуевъ писалъ Гаврилѣ Романовичу: «Письма партикулярныя посылайте осторожнѣе: они всѣ распечатываются». Однажды Державинъ выразилъ Лодыжинскому свое подозрѣніе или, по крайней мѣрѣ, удивленіе по поводу такихъ странныхъ присылокъ. Тотъ отвѣчалъ: «Повелѣнія я никакого не имѣю письма распечатывать и ко мнѣ всегда запечатанныя привозятся,

// 145

а только нечаянною ошибкою, отъ множества писемъ полученныхъ, вдругъ сіе послѣдовало; вы жъ не токмо прежнія, но и при томъ письмѣ другое получили нераспечатанное, почему сами можете заключить, что сіе сдѣлалось неумышленно; а что оно никѣмъ не читано, въ томъ клянусь вамъ честію, ибо по распечатаніи скоро усмотрѣно, что принадлежитъ не къ намъ»[139].

Самая дружеская переписка была у Державина съ однимъ изъ крейсъ-комиссаровъ колоній на луговой сторонѣ Волги (къ юго-западу отъ устья Иргиза), гдѣ Гаврила Романовичъ нерѣдко, въ эту эпоху, также долженъ быль находиться. Это быль жившій то въ колоніи Панинской, то въ Шафгаузенѣ, капитанъ Іоаннъ Вильгельми—Иванъ Давыдовичъ, какъ его называли по-русски,—человѣкъ сердечный, общительный, веселый и притомъ масонъ; онъ особенно полюбилъ Державина: всѣ письма его (до 20-ти), писанныя по-нѣмецки, безъ Фразъ и лести, доказываюсь искреннюю пріязнь и преданность.

Въ серединѣ апрѣля Вильгельми разослалъ по колоніямъ циркуляръ о томъ, чтобы по требованіямъ присланнаго поручика гвардіи Державина ему оказываемо было всякое содѣйствіе и особенно давались бы подводы. Черезъ недѣлю была пасха, и Вильгельми писалъ ему: «Христосъ воскресъ! Я и семья моя искренно благодаримъ васъ за добрыя ваши пожеланія, и взаимно поздравляемъ васъ отъ всего сердца. Когда вы возвратитесь, то получите здѣсь наши пасхальныя яйца. Вамъ же да будетъ дано счастіе положить къ стопамъ великой нашей монархини Пугачева вмѣсто краснаго яичка»[140]. Въ Малыковкѣ Державинъ безпрестанно чувствовалъ недостатокъ въ первыхъ потребностяхъ жизни, и потому, какъ Новосильцовъ изъ Саратова, такъ Вильгельми изъ колоній доставляли ему разные предметы; напр, къ этому самому письму приложенъ былъ между-прочимъ кожаный колетъ. Въ другой разъ онъ посылаетъ Державину корзинку салату или снабжаетъ его кофеемъ. «Прошу васъ», пишетъ онъ однажды,

//146

«прислать мнѣ завтра изъ Малыковки хорошую лодку, въ которой я бы могъ отправить къ вамъ 800 или 1000 р. мѣдью (казенныхъ денегъ); здѣсь же нѣтъ ни одной годной лодки». Адресъ на этомъ письмѣ написанъ былъ по-французски[141].

Въ іюнѣ Вильгельми поѣхалъ въ Симбирскъ закупать хлѣбъ для колоній. Онъ увѣдомляетъ Державина о ходѣ своего дѣла и о смятеніи, распространяемомъ по Волгѣ слухами про Пугачева, такъ что онъ не решается даже, какъ предполагалъ прежде, ѣхать и въ Казань. Оставивъ семью свою въ колоніяхъ, онъ поручаетъ жену Державину, прося навѣщать ее и заблаговременно предостеречь въ случаѣ опасности, чтобы она успѣла перебраться на другую сторону Волги. Наконецъ, 10-го іюля, извѣщая Державина о конченной закупкѣ 7,000 четв. ржи, Вильгельми пишетъ: «Здѣсь новая армія Пугачева производить столько шума и ужаса, что повѣрить трудно; въ случаѣ надобности поручаю вамъ мой домъ». Вильгельми и послѣ Пугачевщины продолжалъ переписываться съ Державинымъ: «Вы, почтеннѣйшій другъ», говорилъ онъ однажды, «оставили въ сердцѣ моей семьи чувство искреннѣйшей пріязни и чистѣйшаго уваженія, которыя по гробъ не угаснуть»[142]. Но здоровье Вильгельми въ это время было уже совершенно разстроено; принужденный ходить накостыляхъ, онъвъ 1776 г. поѣхалъ лѣчиться въ Сарепту (вмѣстѣ съ Лодыжинскимъ, который между тѣмъ, лишившись жены, просилъ Державина не оставлять осиротѣвшихъ дѣтей его), и мы уже навсегда теряемъ обоихъ изъ виду. Вильгельми скоро умерь.

Обзоръ переписки Державина, до отъѣзда его въ Саратовъ, знакомить насъ съ характеромъ его частныхъ сношеній за это время. Если значительная доля изъявляемой ему приверженности и должна быть отнесена на счетъ его положенія, то всетаки нельзя не видѣть въ этихъ чувствахъ и отклика на собственныя его симпатическія свойства, внушавшія любовь и довѣріе: на его добродушіе, участливое отношеніе къ людямъ и общительность. Такимъ рисуютъ его многія свидѣтельства и въ позднѣйшее время.

//

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

ДѢЛА ВЪ САРАТОВѢ К ИХЪ П0СЛѢДСТВIЯ.

(Іюль и августа 1774.)

//

1. ПОѢЗДКА ВЪ САРАТОВЪ. П. С. ПОТЕМКИНЪ.

Отправляясь въ Саратовъ, послѣ бывшаго въ Малыковкѣ пожара, Державинъ намѣревался лично похлопотать, чтобы опекунская контора вторично отпустила ему часть своей артиллерійской команды и вмѣстѣ изслѣдовать обстоятельство, которое контора приводила какъ главную причину своего отказа, т. е. будто въ колоніяхъ на луговой сторонѣ Волги становилось неспокойно.

Была у него еще и другая цѣль при этой поѣздкѣ. Въ Покровской слободѣ (противъ Саратова на другомъ берегу Волги, ширина которой тутъ составляетъ болѣе четырехъ верстъ) живутъ переселенные при Петрѣ Великомъ Малороссіяне[143]. До Державина дошло, будто всѣ они втайнѣ согласились бѣжать къ Пугачеву въ Башкирію. Доносчикомъ былъ малыковскій дворцовый крестьянинъ Василій Ивановъ Поповъ, который сказывалъ, что недавно самъ онъ это слышалъ въ Покровской слободѣ отъ своего пріятеля. Такое показаніе повидимому подтверждалось полученнымъ съ Иргиза извѣстіемъ, что тамъ шатаются Малороссіяне, развѣдывая, гдѣ именно стоятъ наши команды. Державинъ послалъ Попова къ Лодыжинскому съ письмомъ объ изслѣдованіи этого дѣла. Долго не получая отвѣта, онъ рѣшился на мѣстѣ развѣдать, справедливо ли обвиненіе Малороссіянъ, которые могли быть въ сношеніяхъ съ малыковскими жителями.

//150

По пріѣздѣ въ Саратовъ, Державинъ узналъ, что Лодыжинскій передалъ дѣло коменданту Бошняку, а Бошнякъ далъ Попову отрядъ казаковъ, которые забирали Малороссіянъ подъ стражу и стали грабить ихъ домы. Между тѣмъ обвиняемые рѣшительно отреклись отъ всякаго злого умысла, и Поповъ за ложный доносъ посаженъ подъ карауль. Надо замѣтить, что когда въ 1772 году Пугачевъ былъ взятъ въ Малыковкѣ и отправленъ въ Симбирскъ, то извозчикомъ былъ этотъ самый Поповъ, впослѣдствіи оказавшійся большимъ плутомъ и пьяницей. Пугачевъ тогда говорилъ ему, что оставилъ у раскольничьяго игумна Филарета (на Иргизѣ) 470 рублей. Поповъ, возвратясь домой, писалъ къ Филарету и требовалъ этихъ денегъ подъ угрозой извѣта. Когда впослѣдствіи Пугачевъ овладѣлъ Саратовомъ, то Малороссіяне отыскали Попова, все еще сидѣвшаго подъ карауломъ, и изранили его такъ, что жизнь его висѣла на волоскѣ[144]. При окончательномъ слѣдствіи долговременное заключеніе и это насиліе вмѣнены Попову въ наказаніе, и въ приговорѣ онъ отнесенъ къ разряду оправданныхъ.

Удостовѣрясь въ неосновательности доноса Попова на Малороссіянъ, Державинъ старался лично склонить контору иностранныхъ къ отпуску съ нимъ Фузелеровъ, но настоянія его были напрасны: Лодыжинскій слишкомъ хорошо усвоилъ себѣ смыслъ пословицы: «своя рубашка къ тѣлу ближе».

            Въ Саратовѣ Державинъ получилъ отъ сызранскаго воеводы Иванова сообщеніе о бѣдствіи, постигшемъ его родную Казань. Пугачевъ, съ уральскихъ заводовъ бросившись къ Камѣ, овладѣлъ на этой рѣкѣ пригородомъ Осою. Вѣсть о томъ заставила Щербатова двинуться изъ Оренбурга къ Казани; чтобы скорѣе поспѣть туда, онъ на пути отделился отъ войска и прибыль въ Бугульму на почтовыхъ. Здѣсь онъ узналъ о разореніи

//151

Казани. Пугачевъ, ворвавшись въ городъ, опустошилъ большую половину его огнемъ и мечемъ, но не могъ овладѣть крѣпостью, гдѣ заключились городскія власти и множество жителей. Михельсонъ не успѣлъ нагнать его до Казани, но подошелъ къ ней уже въ вечеру того же дня. Услышавъ о его приближеніи, Пугачевъ встрѣтилъ его въ 7-ми верстахъ отъ города, около села Царицына, и здѣсь былъ совершенно разбитъ, что повторилось въ слѣдующее утро на Арскомъ полѣ, а черезъ два дня опять близъ Царицына. Послѣ этихъ пораженій самозванецъ устремился вверхъ по Волгѣ. Думали, что онъ пойдетъ на Москву, и уже тамошній градоначальникъ кн. Волконскій готовился встрѣтить его; но Пугачевъ у Кокшайска переправился черезъ Волгу и обратился на югъ, — только не къ Дону, какъ того ожидали, а по нагорному берегу Волги. Понятно, что онъ не хотѣлъ слишкомъ удаляться отъ низовыхъ областей и Яика, чтобы въ случаѣ неудачи имѣть куда укрыться. Вѣсть о несчастіи Казани была знаменательна для Саратова, и Державинъ поспѣшилъ передать ее тамошнимъ властямъ.

Почти въ то же время онъ получилъ другое, лично для него очень важное извѣстіе. На сцену дѣйствія вступалъ новый человѣкъ, и въ немъ еще новый начальникъ для Державина. Екатерина II, назначая кн. Щербатова главнокомандующимъ въ военныхъ дѣйствіяхъ, не подчинила ему секретныхъ комиссій, а отдала ихъ въ вѣдѣніе губернаторовъ—Бранта въ Казани и Рейнсдорпа въ Оренбургѣ. Между тѣмъ, однакожъ, понимая необходимость связи въ дѣйствіяхъ обѣихъ комиссій, она пріискивала человѣка, которому могла бы поручить ихъ съ полнымъ довѣріемъ, и выборъ ея остановился на молодомъ генералъ-майорѣ Павлѣ Сергѣевичѣ Потемкинѣ, внучатномъ братѣ любимца. Павелъ Потемкинъ былъ человѣкъ свѣтскій, получивши порядочное образованіе (по преданію, въ Моск. университетѣ), большой почитатель Вольтера и Руссо, которыхъ онъ переводить, обходительный, любезный, но безъ особенныхъ способностей и безъ твердыхъ нравственныхъ правилъ. Его литературные труды, между-прочимъ драма въ пяти дѣйствіяхъ на подвиги Русскихъ въ Архипелагѣ, давно забыты. Только что

//152

кончившаяся турецкая война, въ которой онъ отличился, доставила ему георгіевскій крестъ и генеральскій чинъ. Вызвавъ его изъ дѣйствующей арміи, императрица инструкціей 11-го іюня возложила на него новыя важныя обязанности и, кромѣ начальства надъ секретными комиссіями, поручила ему: изслѣдовать причины возмущенія, изыскать на мѣстѣ лучшія средства къ искорененію этихъ причинъ и придумать новыя основанія, на которыхъ можно, впредь установить «поселянскій порядокъ» и повиновеніе взбунтовавшагося «яицкаго народа». Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ долженъ былъ принимать въ свое вѣдѣніе казаковъ, возвращавшихся съ раскаяніемъ, и «персоною своею» внушая Яицкимъ казакамъ уваженіе и довѣріе, умиротворять ихъ[145].

Прибывъ въ Казань въ ночь на 8-е іюля, то-есть ровно за четыре дня до нашествія Пугачева, Павелъ Потемкинъ принялъ начальство надъ стоявшими тамъ полками, но ничего не могъ сдѣлать къ спасенію города: 12-го числа, какъ онъ послѣ доносить императрицѣ, онъ вышелъ съ отрядомъ изъ 400 человѣкъ на встрѣчу мятежниковъ, но былъ не въ силахъ остановить ихъ и едва успѣлъ укрыться въ крѣпости. На другое утро онъ выступить оттуда только тогда, когда Михельсонъ, разбивъ Пугачева, на разсвѣтѣ занялъ Арское поле и далъ знать о своемъ приближеніи казанскимъ властямъ. Здѣсь Потемкинъ, по словамъ Михельсона, «своимъ присутствіемъ былъ свидѣтель вторичной побѣдѣ надъ Пугачевымъ»[146], слѣдовательно, самъ въ ней не участвовалъ.

Вскорѣ опредѣлились отношенія Державина къ Потемкину.

//153

Щербатовъ, узнавъ о прибытіи въ Казань послѣдняго, поспѣшилъ отправить къ нему всѣ рапорты Державина и другія бумаги, относившіяся къ дѣятельности этого офицера, о которомъ въ то же время отозвался съ большой похвалою. Вслѣдъ за тѣмъ и Потемкинъ сталъ переписываться очень благосклонно съ своимъ новымъ подчиненнымъ. «Разсматривая дѣла, вами произведенный», писалъ онъ, «съ особливымъ удовольствіемъ находилъ я порядокъ оныхъ, образъ вашего намѣренія и связь его съ дѣлами, а потому вамъ нелестно скажу, что таковый помощникъ много облегчить меня при обстоятельствахъ, въ какихъ я наѣхалъ Казань»[147]. Нѣсколько позже Потемкинъ сообщаетъ Державину о мѣрахъ, принятыхъ противъ Пугачева: Михельсонъ его преслѣдуетъ, графу Меллину приказано отрѣзать его отъ московской дороги, a Мюфелю — итти съ третьей стороны, отъ Симбирска. «Какъ по таковымъ обстоятельствамъ», продолжаешь онъ, «можетъ-быть принужденъ будетъ злодѣй обратиться на прежнее гнѣздо, то представляется вамъ пространное поле къ усугубленію опытовъ ревности вашей къ службѣ нашей премудрой монархини. Я увѣренъ, что вы знаете совершенно цѣну ея щедротъ и премудрости. Способности же ваши могутъ измѣрить важность дѣла и предстоящую вамъ славу, ежели злодѣй устремится въ вашу сторону и найдетъ въ сѣти, отъ васъ приготовляемыя. Не щадите ни трудовъ, ни денегъ: двадцать тысячъ и болѣе готовы наградить того, кто можетъ сего варвара, разорителя государственнаго, представить. Увѣдомляйте меня чаще какъ возможно, какіе объ немъ слухи есть въ вашей сторонѣ. Здѣсь многіе думаютъ, что онъ пробирается на Донъ, но я не думаю, а думаю, что если не усилитъ онъ своей толпы, то пойдетъ или на Яикъ, или къ вамъ (т. е. въ Малыковку). За лишнее почитаю подтверждать вамъ, что трудъ вашъ будетъ имѣть должное воздаяніе: вы извѣстны, что ея императорское величество прозорлива и милостива, а по мѣрѣ и важности дѣлъ вашихъ, будучи посредникъ дѣлъ, не упущу я ничего представлять ея величеству съ достойной справедливостью,

//154

и могу удостовѣрить васъ, что хотя не имѣлъ случая васъ знать, но, видя дѣла ваши, съ совершеннымъ признаніемъ пребываю вашего высокоблагородія искренній слуга Павелъ Потемкинъ»[148]. Послѣ такихъ доказательствъ высокаго мнѣнія начальниковъ о деятельности Державина, насъ не должно удивлять , если онъ иногда придавалъ ей слишкомъ большую важность и выходилъ изъ границъ, которыя ему предписывало его служебное положеніе.

2. САРАТОВСКИЯ ПРЕРЕКАНІЯ.

Посмотримъ, что происходило между тѣмъ въ Саратовѣ. Это былъ въ то время важнѣйшій городъ обширной Астраханской губерніи, расположенной по обѣ стороны Волги: граница ея начиналась на сѣверѣ отъ устья Самары, а на югѣ обнимала все течете Терека. Въ губернскомъ городѣ Астрахани было немного болѣе 3,500 жителей, тогда какъ населеніе Саратова простиралось почти до 7,000. Не надо однакожъ забывать, что этотъ городъ, какъ выше показано, очень пострадалъ отъ бывшаго въ маѣ 1774 года пожара. Многія улицы представляли печальный видъ пожарища; мѣстами строились новые домй. Уцѣлѣли между-прочимъ на краю города обширные хлѣбные магазины, принадлежавшіе колонистамъ и потому бывшіе въ вѣдѣніи Лодыжинскаго.

При отправленіи Кречетникова на губернаторство послѣ Бекетова, ему приказано было оставаться въ Саратовѣ, какъ менѣе отдаленномъ мѣстѣ[149]. Несмотря на то, новый губернаторъ, неизвѣстно по какимъ побужденіямъ, 25-го іюня уѣхалъ въ Астрахань и цѣлый мѣсяцъ оставался въ дорогѣ. Можетъ-быть онъ думалъ, что Пугачевъ, потерпѣвъ нѣсколько пораженій, уже не опасенъ: послѣдствія показали недальновидность этого соображенія. Уѣхавъ такъ не во-время, онъ оставилъ Саратовъ

//155

на жертву несогласій двухъ начальниковъ, не хотѣвшихъ подчиняться другъ другу. Полковникъ Бошнякъ[150], бывшій тамъ комендантомъ съ 1771 г. и исправлявшій вмѣстѣ должность воеводы, считалъ себя выше Лодыжинскаго, чиновника гражданскаго и притомъ «человѣка новаго», какъ самъ онъ называлъ себя по недавнему своему опредѣленію въ тогдашнюю свою должность. Тѣмъ не менѣе Лодыжинскій, будучи бригадиромъ[151], слѣдовательно по чину старше Бошняка, и нося званіе главнаго судьи опекунской конторы, смотрѣлъ на себя, какъ на первое въ городѣ лицо. Такого же мнѣнія о немъ былъ и Державинъ. Служивъ прежде по инженерной части, Лодыжинскій, въ вопросѣ о способѣ обороны Саратова, могъ конечно считаться болѣе свѣдущимъ нежели Бошнякъ, человѣкъ хотя и храбрый, но, какъ видно изъ его поступковъ, ограниченный и нерѣшительный[152]. Лодыжинскій не зависѣлъ отъ губернатора; по одному этому Кречетниковъ не могъ быть особенно расположенъ къ нему, а съ Державинымъ онъ уже прежде имѣлъ столкновенія. Уѣзжая изъ Саратова, Кречетниковъ поручилъ охраненіе города коменданту, но съ тѣмъ чтобы онъ совѣщался съ другими начальниками и дѣйствовалъ съ общаго согласія[153]. Въ этомъ распоряженіи заключалось уже сѣмя раздора. Когда получено было извѣстіе о разореніи Казани и о направленіи, взятомъ Пугачевымъ, то Лодыжинскій, по предложенію Державина, рѣшился созвать совѣтъ для обсужденія мѣръ къ оборонѣ города*. Извѣстно, что такія совѣщанія въ тогдашнихъ обстоятельствахъ бывали и въ другихъ городахъ.

//156

24-го іюля Лодыжинскій пригласить въ свою контору коменданта, нашего пріѣзжаго офицера и еще Кикина, своего товарища по должности. Комендантъ былъ того мнѣнія, что надо укрѣпить Саратовъ и дожидаться нападенія; Державинъ же, а за нимъ и другіе находили, что по обширности и положенію города укрѣпить его въ короткое время невозможно, притомъ нѣтъ въ достаточномъ количествѣ ни войска, ни артиллеріи для занятія такого значительная пространства. Поэтому, согласно съ настоятельнымъ требованіемъ Державина, положено было, въ случаѣ приближенія мятежниковъ, итти къ нимъ вооруженною силой на встрѣчу, а чтобъ укрыть казенныя деньги и тѣхъ жителей, которые неспособны носить оружіе, — построить земляное укрѣпленіе близъ города на берегу Волги, въ томъ мѣстѣ, гдѣ находятся конторскіе магазины и казармы. Лодыжинскій, какъ бывшій штабъ - офицеръ инженернаго корпуса, составилъ уже и планъ такого укрѣпленія. Для постройки его комендантъ, — который въ должности воеводы имѣлъ въ своемъ вѣдѣніи и полицію, — согласился въ одинъ изъ ближайшихъ дней прислать работниковъ съ инструментами. Онъ обѣщалъ также отдать артиллерійской командѣ, для исправленія, городскія пушки, повреждеиныя отъ пожара. Державинъ, съ своей стороны, вызвался отрядить, изъ бывшихъ въ распоряженіи его казаковъ, 50 человѣкь для разъѣздовъ, а въ случаѣ приближенія Пугачева, отдать и всю свою двухсотенную команду.

На другой день Державинъ, совершенно успокоенный, поскакалъ обратно въ Малыковку, чтобы приготовить вооруженныхъ крестьянъ для встрѣчи Пугачева или поимки его въ случаѣ бѣгства, и, дѣйствительно, ему удалось собрать толпу тысячи въ полторы обывателей, которую онъ и поручилъ своему повѣренному, Герасимову.

Во время краткаго пребыванія въ Малыковкѣ Державинъ поспѣшилъ чрезъ нарочныхъ извѣстить кн. Щербатова, Мансурова и Бранта о положеніи дѣлъ въ Саратовѣ. Онъ выражалъ при этомъ надежду, что саратовское войско будетъ въ состояніи отразить Пугачева, если онъ вздумаетъ попытаться пройти

//157

на Донъ. Но Державина сильно безпокоили, съ одной стороны, несогласія саратовскахъ властей, а съ другой, общее настроеніе жителей. По первому обстоятельству онъ просилъ Щербатова прислать поскорѣе ордеръ, кому, за отсутствіемъ губернатора, быть главнымъ начальникомъ. О расположеніи же умовъ онъ писалъ: «Народъ здѣсь отъ казанскаго несчастія въ страшномъ колебаніи. Должно сказать, что если въ страну сію пойдетъ злодѣй, то нѣтъ надежды никакъ за вѣрность жителей поручиться. Хотя не можно ничего сказать о какомъ-либо явномъ замѣшательствѣ, однако по тайному слуху всѣ ждутъ чаемаго ими Петра Федоровича. Внѣдрившаяся въ сердца язва, начавшая утоляться, кажется оживляется и будто ждетъ только случая открыть себя. Ни разумъ, ни истинная проповѣдь о милосердіи всемилостивѣйшей нашей государыни,— ничто не можетъ извлечь укоренившагося грубаго и невѣжественнаго мнѣнія. Кажется бы нужно нѣсколько преступниковъ въ сей край прислать для казни: авось либо незримое здѣсь и страшное то позорище дастъ нѣсколько иньи мысли»[154]. При письмѣ къ Бранту была отправлена и копія съ опредѣленія, къ которому Державинъ, какъ онъ выразился, «подвигъ начальниковъ» въ Саратовѣ.

Но между тѣмъ, уже въ самый день отъѣзда его оттуда, Бошнякъ объявилъ, что не исполнить опредѣленія, наканунѣ постановленнаго. Поводомъ къ тому былъ только что привезенный отъ князя Щербатова отвѣтъ на выраженныя ему комендантомъ опасенія. Увѣдомляя Бошняка о побѣдахъ Михельсона, о стремленіи Пугачева къ Курмышу и о преслѣдованіи его, главнокомандующий заключалъ такъ: «Городу же Саратову опасности быть не можетъ, потому что отъ стороны Симбирска и Самары приказалъ я обратить, для перехваченія сего изверга, стоящія тамъ войски». Воротившійся съ этой бумагой офицеръ (Мосоловъ) сообщать въ дополненіе слухъ, будто Пугачевъ бѣжитъ такъ стремительно, что почти всѣхъ своихъ оставляетъ на дорогѣ, а самъ убирается на перемѣнныхъ лошадяхъ»[155].

//158

Въ этихъ извѣстіяхъ Бошнякъ увидѣлъ желанный предлогъ отступиться отъ опредѣленія, подписаннаго имъ неохотно. Онъ положительно отказался дать рабочихъ людей и не слушалъ никакихъ убѣжденій Лодыжинскаго и другихъ лицъ, который понимали, что «опасность не только не миновалась, но еще умножилась»[156]. Между тѣмъ и Бошнякъ долженъ былъ такъ же хорошо понимать это, потому что онъ, въ одинъ день съ ордеромъ кн. Щербатова, получилъ изъ Пензы офиціальное извѣстіе, что Пугачевъ съ толпою изъ 2,000 человѣкъ уже въ пятидесяти верстахъ отъ Алатыря, откуда до Саратова менѣе 400 верстъ. Не смотря на то, Бошнякъ въ тотъ же день написадъ Кречетникову, что, въ слѣдствіе увѣдомленія Щербатова, онъ впредь до новыхъ извѣстій рѣшился предположеннаго землянаго укрѣпленія недѣлать. Лодыжинскій и его сторонники, не имѣя возможности безъ согласія Бошняка добыть работниковъ, сочли нужнымъ прибѣгнуть къ энергической помощи Державина. Новосильцовъ и Свербеевъ[157] тотчасъ же написали ему въ Малыковку обо всемъ происходившемъ въ Саратовѣ. «Всѣ здѣшніе господа медлители», сообщалъ Свербеевъ, «состоять въ той же нерѣшимости, а пречестные усы (Бошнякъ), въ бытность свою вчера здѣсь (т. е. въ конторѣ), благоволили обеззаботить всѣхъ насъ своимъ упрямствомъ, при чемъ нѣкоторые съ пристойностью помолчали, нѣкоторые пошумѣли, а мы, будучи зрителями, послушали и, пожелавъ другъ другу покойнаго сна, разошлись, и тѣмъ спектакль кончился. Пріѣзжай, братецъ, поскорѣе и нагони на нихъ страхъ: авось, подѣйствуютъ всего лучше ваши слова и тѣмъ успокоятся жители»[158].

По этимъ письмамъ Державинъ 30-го іюля воротился въ Саратовъ и узналъ тамъ слѣдующее: По поводу извѣстій о приближеніи Пугачева, 27-го числа было новое совѣщаніе, на этоть разъ при участіи мѣстнаго купечества

//159

и членовъ Низовой соляной конторы. Здѣсь первоначальное опредѣленіе было возобновлено, но Бошнякъ не подписалъ его. Купечество даю отъ себя работниковъ, и въ продолженіе двухъ дней нѣсколько сотъ человѣкъ трудились надъ укрѣпленіемъ. Между тѣмъ пришло извѣстіе, что Пугачевъ уже въ Алатырѣ и идетъ къ Саранску. Бошнякъ началъ убѣждаться въ необходимости какихъ-нибудь предосторожностей. Онъ соглашался имѣть около провіантскихъ магазиновъ небольшое укрѣпленіе, но считалъ всетаки нужнымъ возобновить валъ, окружавшій весь городъ, поставивъ на демъ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ батареи. Объ этомъ прислалъ онъ Лодыжинскому 28-го числа особое мнѣніе, объясняя, что онъ, какъ комендантъ, не можетъ оставить города и церквей, остроговъ и складовъ вина на расхищеніе злодѣямъ.

Неудобство плана сдѣлать укрѣпленіе вокругъ всего города было признано уже на первомъ совѣщаніи, и потому лица, подписавшія тогда опредѣленіе, отправились 29-го къ коменданту и старались переубедить его. Бошнякъ не только не принялъ ихъ доводовъ, но на слѣдующій день уже находилъ всякое укрѣпленіе около провіантскихъ магазиновъ излишнимъ, такъ какъ они лежать въ ямѣ, и предлагалъ перевезти провіантъ въ городъ подъ защиту задуманнаго имъ вала, а также и лагерь перемѣстить оттуда на большую дорогу, расположивъ его «передъ самымъ городомъ близъ каменной часовни, гдѣ и воды было бы довольно». Съ этимъ мнѣніемъ Бошнякъ 30-го числа поѣхалъ въ опекунскую контору и вмѣстѣ съ тѣмъ объявилъ только что полученный отъ Кречетникова ордеръ, чтобы всѣ бывшіе въ городѣ воинскіе чины отданы были въ распоряженіе коменданта. Но съ мыслію его о способѣ укрѣпленія Саратова Лодыжинскій не соглашался, находя, что провіантскіе магазины во всѣхъ отношеніяхъ удобнѣйшее для укрѣпленія мѣсто, тѣмъ болѣе что тамъ сложено болѣе 20,000 четвертей муки и немалое количество овса. Въ этомъ смыслѣ Лодыжинскій и Державинъ, только что вернувшійся въ Саратовъ, съ жаромъ оспаривали Бошняка. Но онъ, не склоняясь на ихъ сторону, въ тотъ же день началъ строить укрѣпленіе по своему собственному плану и написалъ обо

//160

всемъ этомъ Кречетникову, увѣдомляя его вмѣстѣ съ тѣмъ, что онъ требуетъ изъ Царицына на помощь майора Дица съ его отрядомъ. Дица звалъ въ Саратовъ и Державинъ.

Тогда же, сильно раздраженный упорствомъ Бошняка, Державинъ рѣшился высказать ему откровенно свои мысли и написалъ къ нему длинное, заносчивое письмо, въ которомъ, сославшись на свое полномочіе, язвительно осмѣиваетъ разсужденія Бошняка, какъ вовсе незнакомаго съ инженернымъ дѣломъ, грозить донести обо всемъ П. С. Потемкину, объявляетъ, что онъ со всѣми подписавшими опредѣленіе беретъ на себя отвѣтственность въ принятомъ рѣшеніи, и, наконецъ, снова настаиваетъ на постройкѣ укрѣпленія по мысли Лодыжинскаго. (Это письмо, въ первый разъ напечатанное Пушкинымъ, можно найти въ V томѣ нашего изданія, стр. 150.) Письмо въ томъ же родѣ было наканунѣ послано къ Бошняку и отъ Лодыжинскаго, который выражался еще безцеремоннѣе своего пріятеля и просто дразнилъ коменданта своими грубыми выходками *.

1-го августа Державинъ внесъ въ магистрата предложеніе, чтобы укрѣпленіе было безотлагательно построено въ томъ или другомъ мѣстѣ; онъ требовалъ: приложить къ тому всѣ силы, не исключая ни одного человѣка способнаго къ работѣ, и приготовиться къ защитѣ до послѣдней капли крови, а ежели кто обнаружить недостатокъ усердія, тотъ будетъ признанъ измѣнникомъ и немедленно отосланъ, скованный, въ секретную комиссію. Въ подкрѣпленіе этого приговора онъ взялъ съ жителей подписку, которою они, въ случаѣ колебанія или перехода къ Пугачеву, сами себя обрекали на смертную казнь.

Предложеніе Державина магистрату привело къ тому, что въ тотъ же день состоялось собраніе всѣхъ бывшихъ въ городѣ офицеровъ. Видя продолжавшееся упорство коменданта, тутъже присутствовавшаго, всѣ единодушно соединились противъ него и составили опредѣленіе, подъ которымъ для выигранія времени согласились подписываться безъ соблюденія старшинства, кому какъ случится. Въ этомъ опредѣленіи было между-прочимъ сказано, что «какъ коменданта, съ 24-го іюля продолжая почти всякій день непонятныя отговорки, понынѣ почти ни на чемъ не

//161

утвердился и потому къ безопасности здѣшняго города никакого начала не сдѣлано и время почти упущено, то всѣ нижеподписавшіеся согласно опредѣлили: несмотря на несогласіе означеннаго коменданта, по вышеписанному учрежденію дѣлать непремѣнно исполненіе», т. е. поспѣшно строить укрѣпленіе по плану Лодыжинскаго. Этотъ общій приговоръ позволяетъ догадываться, что ссора Державина съ Бошнякомъ не была частнымъ между ними дѣломъ, какъ можно бы заключить изъ записокъ поэта, а выражала неудовольствіе большинства саратовскаго общества противъ упрямаго коменданта. По послѣднему опредѣленію, работы надъ укрѣпленіемъ возобновились, но черезъ два дня опять были прекращены. Послали спросить полиціймейстера (Мальцова), что это значить. Онъ отвѣчалъ, что наканунѣ получилъ отъ коменданта приказаніе объявить народу черезъ сотскихъ и десятскихъ, что никто на работы не наряжается, но что желающіе могутъ итти отъ себя. Державинъ кипѣлъ гнѣвомъ и негодованіемъ: немедленно онъ опять написалъ въ магистратъ, строго требуя отчета въ нарушеніи письменнаго обязательства[159]. По праву члена секретной комиссіи, онъ настаивалъ, чтобы воеводская канцелярія прислала къ нему зачинщиковъ ослушанія.

Бошнякъ между тѣмъ не уставалъ жаловаться Кречетникову на дѣйствія своихъ противниковъ, между-прочимъ и на поданное въ магистратъ предложеніе Державина, прося внушить имъ, чтобы они прекратили споры, которые производятъ въ народѣ волненіе. «Въ происшедшихъ спорахъ», писалъ онъ въ одномъ изъ своихъ рапортовъ, «они, а особливо г. поручикъ Державинъ, всячески меня ругательными и весьма безчестными словами поносили и бранили, и онъ г. Державинъ намѣрялся меня, яко совсѣмъ—по ихъ мнѣнію—осужденнаго, арестовать, въ чемъ я при теперешнемъ весьма нужномъ случаѣ вашего превосходительства и не утруждаю, a послѣ буду просить должной по закону сатисфакціи... Да и какъ я тому бригадиру Лодыжинскому паки про полученный мною отъ вашего превосходительства ордеръ напомянулъ токмо, онъ и на то мнѣ объявилъ, что онъ хотя и читалъ,

//162

но не помнить, да и контора де у губернатора не подъ властію». Наконецъ, Бошнякъ жаловался, что офицеры, подписавшіе послѣднее опредѣленіе (майоры Бутыркинъ, Салмановъ, Зоргеръ, Быковъ и Тимонинъ), созваны были безъ его вѣдома, хотя и отъ имени его, и «отобрали у него команду», почему и просилъ новыхъ приказаній о мѣрахъ, какія слѣдовало принять.

Кто былъ правъ? кто виноватъ? Мы не знаемъ, чѣмъ кончилось бы дѣло, еслибъ принято было предложеніе Державина итти на встрѣчу Пугачеву и сразиться съ нимъ въ полѣ, но знаемъ, что послѣдствія не оправдали мнѣнія и поступковъ Бошняка: вмѣсто того, чтобы, по желанію самого губернатора, энергически дѣйствовать заодно съ другими, комендантъ посылалъ за нѣсколько сотъ верстъ просить разрѣшенія у своего начальника. Отвѣты Кречетникова получены были уже послѣ занятія Саратова Пугачевымъ; послѣдній ордеръ его даже и писанъ былъ только тогда, когда мятежники уже были въ этомъ городѣ. Именно, въ день ихъ прихода, 6-го августа, онъ писалъ коменданту, что одобряетъ его предположеніе о городскомъ валѣ и что должно тотчасъ же приступить къ постройкѣ его «всѣмъ гражданствомъ». Еще позднѣе Кречетниковъ просилъ сенатъ подтвердить Лодыжинскому, чтобъ онъ въ приготовленіяхъ къ оборонѣ Саратова поступалъ согласно съ распоряженіями коменданта, которому онъ губернаторъ въ своемъ отсутствіи поручать охраненіе города, какъ первому тамъ военному начальнику. При этомъ онъ не забылъ сослаться на указъ 1764 г., по которому губернаторы въ смутное время «берутъ надъ всѣми въ губерніи своей главную команду», но прибавилъ, что ему Кречетникову, по крайнему недостатку людей, никакъ нельзя притти на помощь Саратову*. Разумѣется, сенатъ ничего уже не могъ сдѣлать по такому представленію. Эти обстоятельства еще разъ доказываюсь, какъ несостоятельны были по большей части правительственный лица, которымъ пришлось дѣйствовать во время Пугачевщины.

Пока Бошнякъ жаловался на своихъ противниковъ Кречетникову, Державинъ то же дѣлалъ въ своей перепискѣ съ Павломъ Потемкинымъ. «Комендантъ», писалъ онъ въ рапортѣ, который впослѣдствіи былъ доставленъ въ руки императрицы, «явнымъ

//163

дѣлается развратителемъ народа и посѣваетъ въ сердца ихъ интригами недоброхотство... чернь ропщетъ и указываетъ, что имъ комендантъ не велитъ»[160]. — «Къ крайнему оскорбленію», отвѣчалъ Потемкинъ, «получилъ я вашъ рапортъ, что г. полковникъ и саратовскій комендантъ Бошнякъ, забывая долгъ свой, не только не вспомоществуетъ благому учрежденью вашему къ охраненію Саратова, но и препятствуетъ укрѣплять оный: того для объявите ему, что я именемъ ея имнераторскаго величества объявляю, что ежели онъ что-либо упустить къ воспріятію мѣръ должныхъ, какъ на пораженіе злодѣя, стремглавъ бѣгущаго отъ деташаментовъ майора гр. Меллина и подполковника Муфеля, такъ и на укрѣпленіе города Саратова по положенію условному, о коемъ вы мнѣ доносили: тогда я данною мнѣ властію отъ ея величества по всѣмъ строгимъ законамъ учиню надъ нимъ судъ»[161].

Разумѣется, что и это письмо опоздало. Мы увидимъ впослѣдствіи, что тѣмъ дѣло не кончилось: Бошнякъ, благодаря Кречетникову, нашелъ могучаго заступника въ графѣ П. И. Панинѣ, въ глазахъ котораго Державину сильно повредила его ссора съ комендантомъ. Князь Голицынъ, какъ и Потемкинъ, былъ совершенно на сторонѣ нашего поэта, но это тѣмъ болѣе навлекло на послѣдняго нерасположеніе Панина, смотрѣвшаго косо на обоихъ генераловъ.

3. ЭКСПЕДИЦІЯ ВЪ ПЕТРОВСКЪ.

Пока въ Саратовѣ происходили описанные споры, Пугачевъ быстро приближался къ этому городу. Никогда еще его злодѣйства не были такъ многочисленны и ужасны. Устрашенные жители встрѣчали его съ покорностью, и города сдавались одинъ за другимъ. Въ Саратовѣ уже знали, что онъ 1-го августа вступилъ въ Пензу. Державинъ писалъ Потемкину, что тамъ онъ «взялъ довольно пороху и пушекъ, да болѣе 200,000 казенныхъ денегъ. Вотъ ему помощь», прибавлялъ Державинъ, «еще производить

//164

злодѣянія его. Мы его покупаемъ за 20,000[162], а онъ за насъ, уповаю, не пожалѣетъ всѣхъ 200,000»[163]. Державинъ продолжалъ принимать дѣятельныя мѣры къ огражденію Саратова. Еще прежде онъ поставилъ противъ Сызрани, на луговой сторонѣ, сотню изъ казаковъ, остававшихся на Иргизѣ, и велѣлъ этому отряду дѣлать разъѣзды до Самары, а другую сотню расположить въ Малыковкѣ, съ тѣмъ чтобы и она разъѣзжала какъ до Сызрани, такъ и къ сторонѣ Пензы. Теперь онъ приказалъ на большомъ протяженіи свести суда съ нагорнаго берега на луговой или затопить ихъ. Но этого казалось ему еще мало: онъ жаловался Потемкину на недостаточность своей власти и просилъ подтвердить мѣстнымъ началъствамъ, чтобы его слушались.

Наконецъ пришло извѣстіе, что Пугачевъ идетъ на Петровскъ (крѣпость нар. Медвѣдицѣ), откуда до Саратова только девяносто-семь верстъ. Тамошній воевода, полковникъ Зимнинскій, бѣжалъ черезъ Саратовъ въ Астрахань. Секретарь его, Яковлевъ, также искалъ спасенія въ Саратовѣ, гдѣ, однакожъ, впослѣдствіи былъ убитъ мятежниками. Изъ властей въ Петровскѣ остался на свою бѣду только воеводскій товарищъ Буткевичъ (изрубленный при вступленіи туда Пугачева). Въ городѣ не было принято никакихъ мѣръ; успѣли только вывезти часть казны въ Сызрань. Жители бунтовали.

Еще на первомъ совѣщаніи, происходившемъ въ Саратовѣ 24-го іюля, Державинъ обязался дать свою команду для разъѣздовъ къ сторонѣ Петровска и, въ случаѣ приближенія Пугачева, присоединить ее къ саратовскому отряду. Когда обстоятельства того потребовали, онъ, правда, не могъ дать команды, которая оставалась въ Малыковкѣ, но зато взялся ѣхать лично въ Петровскъ, выпросивъ изъ опекунской конторы сто человѣкъ Донскихъ казаковъ съ есауломъ Фоминымъ[164]. Поводъ къ

//165

этому предпріятію быль слѣдующій. Державинъ писалъ въ Петровскую воеводскую канцелярію, чтобы оттуда прислали въ Саратовъ казну и государственный дѣла (архивъ). Согласно съ этимъ деньги и бумаги дѣйствительно были сложены на подводы, но городской сотникъ съ мірскими людьми, а потомъ и воинская команда съ своимъ офицеромъ остановили возы, сбросили съ нихъ клажу и не позволили забирать изъ воеводской канцеляріи остальное. Тогда секундъ-майоръ Буткевичъ написалъ Державину (3-го августа), чтобъ онъ для вывоза денегъ и бумагъ немедленно командировалъ въ Петровскъ «человѣкъ до ста»[165].  Державинъ рѣшился въ тотъ же день исполнить это требованіе и притомъ лично присоединиться къ командѣ. Цѣлью его при этомъ было вывезти изъ Петровска не только казну и дѣла, но также пушки и порохъ, узнать силы Пугачева и подать саратовскимъ властямъ примѣръ рѣшимости. Съ вечера 3-го числа онъ послалъ впередъ свой отрядъ[166], приказавъ по станціямъ заготовить себѣ лошадей. Проведя почти всю слѣдующую ночь безъ сна, онъ написалъ къ Потемкину рапортъ обо всемъ, чтб видѣлъ въ Саратовѣ, и о предпринятомъ дѣлѣ. Тогда-то разгоряченному воображенію поэта явилось видѣніе, о которомъ онъ разсказываетъ въ своихъ запискахъ. Стоя середи своей комнаты (въ крестьянской избѣ) и разговаривая съ Лодыжинскимъ, Новосильцовымъ и Свербеевымъ, онъ посмотрѣлъ нечаянно въ маленькое боковое окно и увидѣлъ въ немъ голову остова, бѣлую, будто она вся была изъ тумана; ему казалось, что она, вытараща глаза, хлопала губами. Хотя, говорить онъ, трудно было при этомъ защититься отъ суевѣрнаго страха, однакожъ онъ

//166

не отложилъ своей поѣздки и никому не сказалъ о видѣніи, которое всякій счелъ бы за дурное предзнаменованіе.

4-го числа, рано утромъ, Державинъ пустился въ путь вмѣстѣ съ майоромъ Гогелемъ, офицеромъ польской службы, который, по поводу переселенія польскихъ выходцевъ на Иргизъ, жилъ въ колоніяхъ[167] и добровольно присоединился къ нему. Верстахъ въ 15-ти отъ Петровска, возвращавшійся курьеръ Бошняка сказалъ имъ, что Пугачевъ верстъ за тридцать отъ города по ту сторону его и будетъ въ немъ ночевать. Державинъ надѣялся еще поспѣть туда вовремя, чтобы, по крайней мѣрѣ, заклепать пушки и затопить порохъ; но, проѣхавъ еще пять верстъ, онъ услышалъ отъ встрѣченнаго имъ мужика, что мятежники уже только въ пяти верстахъ отъ Петровска. Нечего было дѣлать: Державинъ остановился, чтобы послать погоню за отправленными впередъ казаками. Гогель вызвался ѣхать къ нимъ самъ, желая развѣдать, въ какомъ числѣ приближающаяся толпа. Нагнавъ казаковъ, онъ отрядилъ четырехъ человѣкъ къ Петровску. Долго они пропадали; наконецъ, только двое вернулись[168], сознаваясь, что они были у Пугачева, который уже въ городѣ. Тогда и прочіе казаки объявили есаулу, что они поѣдутъ къ мнимому государю. Гогель, примѣтивъ, что они и его самого хотятъ схватить, поспѣшилъ удалиться, а есаулъ прибѣгнулъ къ хитрости и сказалъ имъ: «Ну, ребята, когда вы не слушаетесь меня, то я съ вами; только дайте мнѣ попридержать или заколоть офицеровъ». Они его отпустили. Державинъ между тѣмъ отправилъ къ графу Меллину малыковскаго крестьянина съ письмомъ объ ускореніи помощи Саратову, но едва онъ успѣлъ отпустить его, какъ увидѣлъ скачущаго во весь духъ Гогеля и за нимъ Фомина; они

//167

кричали: «Казаки измѣнили, спасайтесь!» Державинъ вмѣстѣ съ ними поскакалъ къ Саратову. Самъ Пугачевъ съ нѣсколькими изъ своихъ сообщниковъ гнался за ними верстъ десять. Они уже были у него въ виду, но, благодаря прыткости своихъ лошадей, не были настигнуты. Въ руки мятежниковъ попалъ только слуга Державина, нанятый имъ въ Казани гусаръ изъ польскихъ конфедератовъ. Когда Державинъ ускакалъ верхомъ, этотъ человѣкъ остался назади въ кибиткѣ его съ ружьями и пистолетами, и былъ захваченъ людьми Пугачева. Ниже увидимъ, какую роль онъ позднее взялъ на себя въ отношеніи къ своему бывшему господину.

Пушкинъ, въ первый разъ, сообщилъ довольно вѣрныя, хотя и не совсѣмъ точныя свѣдѣнія объ экспедиціи Державина подъ Петровскъ[169]. Въ наше время нѣкоторые критики находили бѣгство его въ этомъ эпизодѣ постыднымъ, но едва ли справедливо: оставленный своимъ отрядомъ, онъ внезапно очутился почти лицомъ къ лицу съ толпой въ нѣсколько тысячъ человѣкъ. Начать сопротивляться значило бы вступить, безъ всякой надобности и пользы, въ неравный бой: итакъ Державинъ могъ говорить объ этомъ случаѣ не краснѣя, и добросовѣстно передалъ въ своихъ запискахъ подробности дѣла. Мы дополнили ихъ по подлиннымъ актамъ. Графу Панину онъ писалъ впослѣдствіи: «Здѣсь признаться должно вашему сіятельству, что я, Гогель и есаулъ до Саратова спаслись бѣгствомъ, но и въ сей необходимости я не позабылъ своего долга»[170].

4. ПУГАЧЕВЪ ВЪ САРАТОВѢ.

Державинъ возвратился въ Саратовъ въ четвертомъ часу утра 6-го августа. Опасность сдѣлалась неминуемой, а между тѣмъ войска въ городѣ было очень мало: около 400 артиллеристовъ,

//168

270 казаковъ (Волжскихъ и Саратовскихъ), да человѣкъ 720 гарнизонныхъ солдатъ[171]. Пушекъ было всего 12, но вполнѣ исправныхъ между ними только четыре (въ томъ числѣ одна мортира).

Лодыжинскій и Державинъ рѣшились еще разъ попытаться склонить коменданта къ принятію ихъ плана обороны. Они пригласили его въ контору. Отказавшись сначала ѣхать, онъ однакожъ прибылъ туда часу въ 7-мъ утра, но ничего положительнаго не обѣщалъ. Черезъ часъ Лодыжинскій вновь отправился къ нему, взявъ съ собою своихъ сослуживдевъ Кикина и Батурина, артиллерійскаго майора Семанжа, а также и Державина, «яко очевиднаго свидѣтеля всѣмъ происшествіямъ». Послѣдній при этомъ случаѣ возобновилъ свое смѣлое предложеніе итти со всѣми силами, какія есть, на встрѣчу Пугачеву; когда же на это не соглашались, то онъ подалъ такое мнѣніе, къ которому присталъ и Лодыжинскій: такъ какъ вслѣдъ за Пугачевымъ идутъ наши войска, которыя должны подоспѣть не позже какъ дня черезъ три послѣ него, то нужно придумать средство, какъ бы продержаться до того времени, а для этого можно построить на первый случай грудной оплотъ (или ретраншаментъ) изъ кулей муки и извести и за нимъ отсидѣться подъ прикрытіемъ пушекъ. Однакожъ и этотъ планъ не былъ признанъ удобоисполнимымъ[172].

Комендантъ рѣшился дѣйствовать по собственному усмотрѣнію: послѣ полудня, часу въ третьемъ, на московскую (петровскую) дорогу выведено было около двухъ сотъ пѣшихъ солдатъ, вооруженныхъ одними кольями, безъ огнестрѣльнаго оружія; они были расположены поперекъ дороги, влѣво отъ Соколовой горы. Такое распоряженіе, по мнѣнію противной партіи, было чрезвычайно необдуманно: Соколова гора, господствуя надъ всѣмъ городомъ, представляла непріятелю самое удобное для батареи мѣсто: съ нея можно было обстрѣливать и городской валъ, отдѣлявшійся

//169

отъ нея только буеракомъ, за которымъ кое-гдѣ было поставлено по жалкой пушкѣ. Спереди, по описанію Державина[173], были рвы, которые могли служить мятежникамъ вмѣсто траншей, съ одной стороны названная гора, съ другой — открытое поле, а сзади строеніе, куда атакующіе безопасно могли отступить въ случаѣ неудачи; люди не были размѣщены въ опредѣленномъ количествѣ. «Жители безъ начальника», продолжаетъ Державинъ, «и толпы безъ присмотра собирались гдѣ хотѣли... тутъ я вообразилъ, что это ратуетъ на Тамерлана нѣкакій древній воевода: нарядный былъ безпорядокъ! Хотя Пугачевъ и грубіянъ, но, какъ слышно, и онъ умѣлъ пользоваться всегда таковыми выгодами. Сего не довольно. Майоры Зоргеръ и Бутыркинъ сказывали мнѣ, что городовыя пушки заколочены ядрами и что ежели де мы сего не усмотрѣли, то можетъ-быть со всѣми сіе случилось. Услышавъ сіе, я ужаснулся! Пошелъ къ коменданту и спросилъ его съ учтивостію, въ присутствіи бригадира и прочихъ, объ ономъ; онъ отвѣчалъ, что это бездѣлица и что это пушкари, учившися, изъ шалости сдѣлали».

Своими настойчивыми спорами Державинъ до такой степени возстановилъ противъ себя Бошняка, что еще наканунѣ петровской экспедиціи послѣдній могъ объявить ему приказаніе губернатора немедленно удалиться на Иргизъ, какъ мѣсто, собственно назначенное для его пребыванія[174]. Хотя послѣ этого Державинъ имѣлъ полное право не дожидаться нападенія Пугачева на Саратовъ, тѣмъ болѣе, что онъ, пріѣхавъ сюда на время съ особою цѣлью, безъ воинской команды, вовсе не былъ обязанъ участвовать въ защитѣ Саратова по плану, который горячо оспаривалъ, однакожъ, по чувству чести русскаго офицера, онъ рѣшился раздѣлить опасность съ жителями города: выпросилъ себѣ у майора Семанжа роту, не имѣвшую офицера, и уже взялъ ее въ свою команду, какъ вдругъ неожиданное обстоятельство заставило его отказаться отъ этого плана, потребовавъ его присутствія въ другомъ мѣстѣ. Поздно вечеромъ        

//170

того же дня, находясь у Лодыжинскаго вмѣстѣ съ Семанжемъ, онъ получилъ отъ своего повѣреннаго Герасимова рапортъ съ тревожнымъ извѣстіемъ. Припомнимъ, что Державинъ успѣлъ собрать въ Малыковкѣ до 1,500 вѣрныхъ крестьянъ, которыхъ, по его распоряженію, Герасимовъ долженъ быль привести на помощь Саратову. Они уже были на пути, но въ селѣ Чардынѣ, услышавъ объ измѣнѣ казаковъ подъ Петровскомъ и неудачѣ Державина, отказались итти безъ него далѣе и требовали, чтобъ онъ, если еще живъ, самъ повелъ ихъ. «То не изволите ли», писалъ Герасимовъ, «пріѣхать къ намъ поспѣшнѣе сами и ободрить проклятую чернь собою? Недалеко отъ сего мѣста село Усовка бунтуетъ, да и всѣ жительства не надежны, и мы съ ними хотѣли драться. Кричатъ но улицамъ во весь народъ, что де батюшка нашъ Петръ Федоровичъ близко, и онъ де васъ всѣхъ перевѣшаетъ. Боюсь, чтобъ и наши того жъ не затѣяли: извольте поспѣшить къ намъ поскорѣе»[175]. Такого требованія Державинъ не могь оставить безъ исполненія: рѣшился ѣхать, о чемъ и сообщилъ Лодыжинскому, умолчавъ однакожъ о волненiи крестьянъ, чтобъ не произвести еще большаго смятенія въ Саратовѣ. Желая, напротивъ, ободрить жителей, онъ обѣщалъ просить Мансурова итти изъ Симбирска на помощь Саратову, и для этого онъ, дѣйствительно, отправилъ къ названному генералу другого своего повѣреннаго, Серебрякова[176]. Самъ же онъ выѣхалъ изъ Саратова въ ночь на 6-е августа, черезъ нѣсколько часовъ по полученіи письма Герасимова и часовъ за пятнадцать до прихода туда Пугачева. По нагорной сторонѣ уже слишкомъ опасно было ѣхать среди бунтующаго народа, и потому онъ переправился черезъ Волгу въ село Покровское (лежащее

//171

на другомъ берегу рѣки, противъ Саратова). Въ ожиданіи здѣсь лошадей онъ написалъ длинный рапортъ Потемкину, гдѣ отдалъ ему отчетъ и въ своей поѣздкѣ подъ Петровскъ, и въ позднѣйшихъ обстоятельствахъ.

Между тѣмъ начальствующіе въ Саратовѣ, въ виду предстоявшей опасности, заботились о заблаговременномъ вывозѣ оттуда казенныхъ денегъ и бумагъ. Въ день возвращенія Державина изъ-подъ Петровска, Лодыжинскій, былъ у Бошняка рано утромъ, просилъ помочь ему въ пріисканіи судовъ и доставить чрезъ полицію извозчиковъ для перевозки на суда денежной казны. Бошнякъ обѣщалъ, но ничего не сдѣлалъ. Къ вечеру казначей, поручикъ Стихеусъ, насилу могъ достать одно судно и, не имѣя лошадей, долженъ былъ прибѣгнуть къ караульнымъ и случившимся въ Саратовѣ колонистамъ для переноса на рукахъ мѣдной монеты, которой было въ конторѣ около 27,000 руб.[177] Они проработали до 4-го часа по полудни слѣдующаго дня, т. е. до той минуты, когда мятежники уже начали вступать въ городъ. Тогда на это же судно сѣлъ самъ Лодыжинскій съ Кикинымъ и Батуринымъ; они отплыли въ Царицынъ и прибыли туда благополучно на шестьм сутки (11 -го августа)[178].

Для удаленія конторскихъ дѣлъ и остальной монеты (15,000 мѣдью и серебромъ) было взято судно съ невыгруженною еще мукою; но оно было не такъ счастливо какъ первое: его разграбили въ пути дворцовые крестьяне; бывшіе на немъ чиновники и служители подверглись истязаніямъ и были отвезены къ Пугачеву, конвой же и купцы отпущены въ Саратовъ. Бошнякъ также успѣлъ отправить водою дѣла воеводской канцеляріи и казну ея, составлявшую болѣе 50,000 руб., съ воеводскимъ товарищемъ Телегинымъ и служителями. Они прибыли въ Царицынъ

//172

въ одинъ день съ судномъ Лодыжинскаго. Но въ Саратовѣ оставалась еще порядочная сумма казенныхъ денегъ (26,000 руб.), которая попала въ руки мятежниковъ.

По показанію Бошняка, къ нему уже въ 9 часовъ утра 6-го числа пришелъ майоръ Семанжъ и объявилъ, что Лодыжинскій уѣхалъ. Наканунѣ вечеромъ начальникъ опекунской конторы приказалъ Семанжу: присоединивъ казаковъ къ артиллерійской командѣ, выступить въ ночь на встрѣчу мятежникамъ; если же отразить ихъ окажется невозможнымъ, то примкнуть къ командѣ, составленной Бошнякомъ за городскимъ валомъ, и быть у него въ подчиненіи. Въ ночь на 6-е Семанжъ, дѣйствителыю, двинулся по петровской дорогѣ съ 300 рядовыхъ и 27-ю офицерами, и въ двухъ верстахъ отъ Саратова расположился лагеремъ. Поутру посланные Семанжемъ въ разъѣздъ Волжскіе казаки (62 человѣка) бѣжали къ Пугачеву, стоявшему уже только въ трехъ верстахъ отъ города. Вернулся одинъ есаулъ Тараринъ; казаки за нимъ погнались, и онъ едва спасся, заколовъ двухъ изъ нихъ[179]. Между тѣмъ комендантъ вывезъ на встрѣчу самозванца свои десять пушекъ, поставилъ въ боевой порядокъ всѣхъ воинскихъ людей по валу, по обѣимъ сторонамъ московскихъ воротъ, а остальныхъ казаковъ и саратовскихъ жителей, вооруживъ ихъ чѣмъ только могь, протянулъ отъ праваго Фланга до буерака[180].

Вскорѣ Семанжу дано было знать комендантомъ, что мятежники уже врываются въ Саратовъ съ другой стороны. Семанжъ поспѣшилъ въ городъ и, донеся обо всемъ Бошняку, сталъ съ нимъ въ одинъ полигонъ за валомъ. Они обложились рогатками и, гдѣ удобно было, поставили пушки. Жители стали вдоль вала группами, въ небольшомъ разстояніи одна отъ другой. Пугачевъ приближался. Съ нимъ было, по словамъ Пушкина, до 10,500 человѣкъ, въ томъ числѣ 300 Яицкихъ казаковъ,

//173

да около 150 Донскихъ, которые перебѣжали къ нему уже изъ Саратова; остальную массу составляли Калмыки, Башкирцы, Татары и всякая сволочь. По показанію же Бошняка, вся толпа самозванца не превышала тутъ 4,000 человѣкъ. Они подъѣхали къ валу и стали разговаривать съ казаками. Тогда же многіе изъ городскаго войска стали перебѣгать къ мятежникамъ. По совѣту бывшаго бургомистра, купца Матвѣя Протопопова, жители послали къ Пугачеву первостатейнаго купца Кобякова для переговоровъ о сдачѣ города. Бошняюь велѣлъ Семанжу дать выстрѣлъ изъ пушки картечью. Окружавшіе майора долго его останавливали; когда же онъ, не смотря на то, наконецъ выстрѣлилъ, то стали кричать, что онъ сгубилъ лучшаго человѣка (разумѣя Кобякова). Особенно Саратовскіе казаки съ большимъ азартомъ кричали на Семанжа и, стащивъ съ лошади есаула Винокурова, такъ что онъ упалъ замертво, всѣ передались. Съ такимъ же озлобленіемъ жители, особенно Протопоповъ, бранили Бошняка за то, что онъ велѣлъ стрѣлять, не дождавшись возвращенія посланнаго. Между тѣмъ, Кобяковъ вернулся съ запечатаннымъ письмомъ. Бошнякъ разорвалъ буйагу, не распечатывая конверта, и растопталъ ее[181]. Но обыватели продолжали говорить, что не хотятъ драться съ Пугачевымъ; офицеры и солдаты дурно исполняли свою обязанность. Тѣмъ временемъ мятежники открыли огонь изъ восьми пушекъ, изъ которыхъ, впрочемъ, только одна доставала въ укрѣпленіе. Послѣ десятаго выстрѣла часть жителей съ оружіемъ побѣжала въ толпу; другая, именно все купечество, бросилась въ городъ. Оборону продолжали только артиллеристы и баталіонные солдаты, окинувшись рогатками. Мятежники, съ крикомъ поскакавъ съ Соколовой горы, поставили пушки противъ редута, и въ половинѣ 2-го часа по полудни началась съ обѣихъ сторонъ пальба, продолжавшаяся около часу; но убитъ былъ только одинъ фузелеръ. Семанжъ, отчасти строгостью, отчасти лаской, успѣлъ два раза удержать солдатъ отъ бѣгства.

//174

Наконецъ, однакожъ, вся артиллерійская команда, внезапно поднявшись вмѣстѣ съ своими офицерами, также ушла въ толпу. Бошнякъ велѣлъ отступать. Но едва успѣли вывезти два орудія и, сомкнувшись съ остававшимися еще при знаменахъ солдатами саратовскаго баталіона (человѣкъ до 70), вышли изъ укрѣпленія, какъ новая измѣна разстроила въ самомъ началѣ правильное отступленіе. Баталіонный командиръ, секундъ-майоръ Салмановъ, которому приказано было, построивъ солдатъ въ карэ, итти съ половиною строя вдругъ поворотить со всѣми бывшими при немъ и ушелъ къ Пугачеву, оставя Бошняка и Семанжа только съ 66-ю человѣками офицеровъ и рядовыхъ. Этотъ небольшой отрядъ продолжалъ отступленіе подъ выстрѣлами мятежниковъ, отстрѣливаясь изъ своихъ ружей и вездѣ отражая нападавшихъ, которые преслѣдовали горсть храбрыхъ верстъ шесть, пока не стемнѣло. Продолжая свой маршъ внизъ по Волгѣ, отступавшіе верстахъ въ 35-ти отъ Саратова сѣли въ лодку[182] и 11-го августа прибыли благополучно въ Царицынъ «со знаменами и со всею воеводскаго вѣдомства казною», какъ доносилъ Бошнякъ Кречетникову и Панину.

Подъ вечеръ 6-го августа Пугачевъ въѣхалъ въ Саратовъ съ частію своихъ людей; остальныя толпы его расположились по Улѣшамъ. Въ соборной церкви, куда онъ прежде всего отправился, всѣ жители, какъ самаго города, такъ и окрестностей, были приведены къ присягѣ. По обыкновенію, начались грабежи и убійства; между жертвами было нѣсколько оставшихся офицеровъ. Нѣкоторые изъ жителей успѣли бѣжать, въ томъ числѣ и членъ соляной конторы генералъ-аудиторъ лейтенантъ Савельевъ, который, со своими подчиненными и слушателями, цѣлыхъ пять сутокъ скитался въ лѣсу. Отъ смерти избавился также гарнизонный капитанъ Мосоловъ, но артиллеріи капитанъ князь Баритаевъ былъ впослѣдствіи изрубленъ въ Камышенкѣ. Одинъ изъ передавшихся Пугачеву казаковъ, пятидесятникъ

//175

Уфимцевъ, назначенъ саратовскимъ комендантомъ. Изъ острога были выпущены всѣ колодники, винные погреба разграблены, амбары открыты для безденежной раздачи хлѣба. На другой день Пугачевъ съ шестью сообщниками пріѣхалъ къ Троицкой церкви, гдѣ спрятана была часть денежной казны опекунской конторы, и велѣлъ сложить ее на возы. Денежная казна соляной конторы находилась на суднѣ, не успѣвшемъ отплыть. Оно было задержано со всѣми бывшими на немъ людьми. Пониже Улѣшей Пугачевъ велѣлъ этимъ людямъ раздѣться и плыть черезъ Волгу, а своихъ заставить стрѣлять по нимъ изъ ружей: несчастные всѣ до одного погибли.

9-го числа, въ суботу, Пугачевъ со своими толпами ушелъ внизъ по Волгѣ, приказавъ слѣдовать за собой и захваченному судну, съ деньгами. По уходѣ самозванца, въ соборной церкви былъ отслуженъ молебенъ съ колокольнымъ звономъ. 11-го августа въ Саратовъ прибыли Муфель и гр. Меллинъ. Они остановились было въ 50-ти верстахъ, не считая себя довольно сильными для пораженія мятежниковъ, но, узнавъ, что Пугачевъ уже выступилъ, продолжали путь. Отставшая въ городѣ шайка была истреблена Меллипомъ, казаки же Муфеля на слѣдующее утро разбили другую въ полѣ. 14-го числа пришелъ и Михельсонъ; они всѣ трое двинулись вслѣдъ за Пугачевымъ. Начальство надъ городомъ временно поручено названному выше лейтейнанту Савельеву.

5. ДЕРЖАВИНЪ ВЪ СЫЗРАНИ. БѢДСТВІЕ МАЛЫКОВКИ.

Мы оставили Державина въ Покровской слободѣ, гдѣ онъ, по выѣздѣ изъ Саратова, долженъ былъ ждать лошадей и провелъ ночь за рапортомъ къ П. С. Потемкину. Потерявъ столько времени, онъ уже не успѣлъ, какъ намѣревался, присоединиться къ собраннымъ крестьянамъ: услышавъ о разореніи Саратова, онъ боялся, чтобъ они не передались Пугачеву, а потому и счелъ благоразумнѣйшимъ распустить ихъ. Послѣ этого онъ провелі два дня въ ближайшихъ колоніяхъ, надѣясь чрезъ обывателей узнать, куда направился Пугачевъ, — на Яикъ, или внизъ по

//176

Волгѣ. Остановившись у своего пріятеля, крейсъ - комиссара Вильгельми, онъ едва не попалъ въ руки бунтовщиковъ. Бывшій его слуга изъ польскихъ конфедераторовъ, схваченный, какъ выше было разсказано, подъ Петровскомъ, взялся за 10,000 руб. доставить ускользнувшаго офицера Пугачеву. Полякъ прибылъ въ колоніи съ прокламаціей, успѣлъ привлечь къ себѣ многихъ колонистовъ и разослалъ нарочныхъ искать обреченнаго на гибель. 8-го числа Державинъ услышалъ объ угрожающей ему опасности. Его спасъ егерь капитана Вильгельми: этотъ служитель, посланный подробнѣе развѣдать въ чемъ дѣло, поспѣшно воротился съ извѣстіемъ, что шайка, ищущая Державина, завтракаетъ въ сосѣдней колоніи. Державинъ взялъ лошадь, примчавшую егеря, поскакалъ въ Сызрань, до которой было 90 верстъ, къ Мансурову, и благополучно пріѣхалъ въ этотъ городъ 15-го августа. Самъ Мансуровъ прибылъ туда только наканунѣ. Извѣщеніе, отправленное Державинымъ изъ-подъ Петровска объ опасности Саратова, было получено генераломъ за недѣлю, при переправѣ черезъ Волгу. Но Мансуровъ, вопреки всѣмъ ожиданіямъ, не думалъ итти на помощь Саратову, имѣя при себѣ только слабый отрядъ, состоявшій большею частью изъ ненадежныхъ Яиіщихъ казаковъ, которые прежде сами участвовали въ бунтѣ. Вмѣстѣ съ Мансуровымъ Державинъ рѣшился дождаться въ Сызрани князя Голицына.

Этотъ генералъ, отправленный Щербатовымъ изъ Оренбурга въ Башкирію, дѣйствовалъ тамъ съ большимъ успѣхомъ и очистилъ край по обѣ стороны рѣки Бѣлой до Уфы. Послѣ несчастія Казани онъ приблизился къ Мензелинску, откуда могъ продолжать слѣдить за Башкирцами. Здѣсь, въ послѣднихъ числахъ іюля, получилъ онъ неожиданно рескриптъ императрицы о принятіи отъ кн. Щербатова главнаго начальства надъ войсками. 8-го іюля, слѣдовательно еще до разоренія Казани, Екатерина подписала какъ этотъ рескриптъ, такъ и другой на имя кн. Щербатова съ повелѣніемъ ему «немедленно возвратиться ко двору для изустнаго донесенія о настоящихъ того края обстоятельствахъ». Мы видѣли, что императрица уже при назначеніи Щербатова не вполнѣ довѣряла его способностямъ; естественно

//177

было еще болѣе усомниться въ нихъ послѣ новыхъ успѣховъ Пугачева. Впрочемъ, кн. Голидынъ очень не долго оставался преемникомъ Щербатова: уже черезъ три недѣли послѣ того какъ состоялся помянутый рескрипгъ, именно 29-го іюля, главное начальство по усмиренію бунта было ввѣрено графу П. И. Панину. 30-го іюля Голицынъ, по вызову Щербатова, прибылъ въ Казань, 1-го августа принялъ команду надъ войсками, а 8-го, находясь еще въ Казани, получилъ увѣдомленіе гр. Панина о назначеніи послѣдняго главнокомандующимъ. Въ ночь на 10-е августа онъ оставилъ Казань, чтобы, направясь внизъ по Волгѣ, быть ближе къ наступательнымъ движеніямъ противъ Пугачева. Изъ Симбирска онъ отправился на соединеніе съ Мансуровымъ и 16-го числа доносилъ Панину[183], что въ два дня прошелъ болѣе 160 верстъ. Главною дѣлью его, какъ онъ писалъ, было помѣшать Пугачеву пробраться опять въ тамошнія мѣста; онъ надѣялся настигнуть его въ Саратовѣ и атаковать съ двухъ сторонъ. Но изъ предыдущего разсказа намъ уже извѣстно, что этотъ планъ не могъ удаться, такъ какъ Пугачевъ былъ въ Саратовѣ уже 6-го августа.

Съ Мансуровымъ и Державинымъ Голицынъ свидѣлся въ селѣ Колоднѣ, близъ Сызрани, и отъ нихъ узналъ о послѣднихъ событіяхъ. Мансуровъ, по его приказанію, долженъ былъ, взявъ подъ свою команду отряды Муфеля и Меллина, отправиться съ ними для преслѣдованія Пугачева. Державинъ же пробылъ нисколько дней при князѣ, чтобы дождаться отъ П. Потемкина, изъ Казани, повелѣнія: что предпринять и куда обратиться, такъ какъ въ мѣстахъ, порученныхъ его наблюденію, уже не для чего было оставаться послѣ того, какъ чрезъ нихъ прошелъ Пугачевъ.

Малыковка, по близости своей къ Саратову, не могла избѣгнуть той же участи. Державинъ предвидѣлъ этой, несмотря на свое опасное положеніе при проѣздѣ черезъ колоніи, имѣлъ столько присутствія духа, что принялъ важную предосторожность: онъ послалъ въ Малыковку приказаніе казначею и управителю увезти казну и бумаги на какой-нибудь островокъ на

//178

Волгѣ и тамъ окопаться. Тишинъ и Шишковскій въ точности исполнили это, взявъ съ собою своихъ женъ, лучшихъ крестьянъ и десятка два солдатъ.

9-го августа толпа малыковскихъ обывателей, услышавъ о приближеніи мятежниковъ, поѣхала къ нимъ на встрѣчу. Семнадцать сообщниковъ Пугачева, ворвавшись въ село, велѣли искать управителя и казначея, расхитили ихъ имущество, выпустили на волю около 15-ти колодниковъ и, разбивъ питейный домъ, заставили народъ пить за здоровье государя Петра Федоровича: многіе присоединились къ нимъ.

Неподалеку, въ селѣ Воскресенскомъ, стоялъ отрядь Донскихъ казаковъ; есаулъ Богатыревъ послалъ часть ихъ въ Малыковку, но изъ этой партіи четверо, бросивъ копья и ружья, тотчасъ же пристали къ бунтовщикамъ. Прочіе успѣли схватить девять человѣкъ изъ этихъ послѣднихъ и отвести ихъ къ Богатыреву. Остальные восемь мятежниковъ стали разъѣзжать по селу, били крестьянъ плетьми и вѣшали непокорныхъ, таскали соль изъ амбаровъ и грабили деньги. Къ вечеру всѣ они лежали пьяные передъ кружаломъ. Обыватели, перешедшіе на сторону самозванца, поставили при нихъ караулъ, и ночь прошла спокойно. Но утромъ опять полилась кровь, въ слѣдствіе неосторожности казначейши. Живя на островѣ и не подозрѣвая, что Малыковка уже въ рукахъ мятежниковъ, она уговорила мужа съездить къ оставленнымъ дома дѣтямъ. По указанію безжалостнаго лодочника, супруговъ схватили, мучили, били плетьми, и наконецъ, застрѣливъ, повѣсили на мачтахъ; потомъ отыскали дѣтей и также убили. Послѣ разныхъ другихъ неистовствъ злодѣи, взявъ на селѣ пятьдесятъ лошадей, со всѣми приставшими къ нимъ крестьянами и судорабочими разбѣжались разными дорогами внизъ по Волгѣ. Богатыревъ послалъ за ними погоню, и нѣкоторые были переловлены. Затѣмъ Малыковки болѣе не тревожили: Шишковскій и бывшіе при немъ солдаты спокойно воротились въ село[184].

//179

6. КОЛОНІИ. ПОХОДЪ ВЪ КИРГИЗСКУЮ СТЕПЬ.

Было уже сказано о возмущеніи большей части колонистовъ. Въ Сызрани Державинъ, извѣстивъ о томъ Мансурова, далъ ему подписать воззваніе къ нимъ, составленное по-нѣмецки капитаномъ Вильгельми и переведенное по-русски Державинымъ. Въ этой бумагѣ, названной манифестомъ, генералъ обращается къ колонистамъ какъ «къ разсудительнымъ Европейцамъ» и приглашаетъ ихъ усмириться, обѣщая поспѣшить на защиту ихъ; упорнымъ же угрожаетъ жестокою казнію. Тутъ же объявлено, что тому, кто доставить Пугачева живымъ, будетъ выдано 25,000 р., а за мертваго половина этой суммы. Обнародованіе этого воззванія принялъ на себя писавшій его Вильгельми, съ тѣмъ чтобъ ему дали 80 казаковъ для обороны отъ нападавшихъ Киргизовъ.

Слухи о набѣгахъ этихъ инородцевъ дошли до кн. Голицына. Нужно было принять мѣры для возстановленія въ колоніяхъ спокойствія и безопасности. Такъ какъ отрядъ Голицына былъ очень не великъ, а притомъ часть его отправлена въ другую сторону, къ Пензѣ и Сызрани, то ему самому не съ чѣмъ было итти на помощь разоряемымъ селеніямъ. Тогда-то Державинъ, не получая отвѣта отъ Потемкина, вызвался предпринять съ крестьянами поискъ на Киргизъ-кайсаковъ, и просилъ только дать ему въ подкрѣпленіе небольшое число военныхъ людей. Голицынъ согласился.

Здѣсь мѣсто нѣсколько ближе ознакомить читателя съ заволжскими колоніями, гдѣ Державинъ жилъ не разъ во время Пугачевщины, гдѣ онъ на досугѣ занимался поэзіей и написалъ свои извѣстныя «Читалагайскія оды».

Уже въ началѣ своего царствованія Екатерина II прибѣгнула къ вызову иностранцевъ для заселенія нѣкоторыхъ малолюдныхъ мѣстностей Россіи, для содѣйствія успѣхамъ земледѣлія и промышленности. Такъ возникли, лѣтъ за десять до Пугачевщины, нѣмецкія колоніи по обѣ стороны Волги, около Саратова. Онѣ состоять изъ четырехъ группъ—двухъ на нагорномъ и двухъ на луговомъ берегу рѣки. Мы должпы коснуться только послѣднихъ, и именно той группы, которая, начинаясь въ 35-ти всрстахъ отъ Саратова колоніею Екатеринштадтъ, тянется верстъ

//180

на пятьдесятъ вверхъ по Волгѣ, почти до впаденія въ нее Иргиза, или до окрестностей города Вольска (бывшаго села Малыковки). Въ этой группѣ 41 колонія; онѣ раздѣлены на четыре крейса или округа. На сѣверѣ крайняя къ Иргизу колонія называется Шафгаузенъ; на югѣ же онѣ кончаются Тонкошкуровскимъ округомъ, который вдается клиномъ въ обширную Уральскую степь, по обѣ стороны рѣки Большого Карамана[185].

Первоначальные поселенцы собрались почти изъ всѣхъ странъ Германіи, даже изъ Эльзаса и Лотарингіи, изъ Швейцаріи и Нидерландовъ. Болѣе всего высельниковъ было, однакожъ, изъ Гессена и Швабіи. Сборнымъ мѣстомъ ихъ для отправленія въ Россію былъ Регенсбургъ. По прибытіи первой партіи въ Кронштадтъ, Екатерина милостиво привѣтствовала своихъ гостей въ Ораніенбаумѣ. Число первыхъ поселенцевъ къ 1770 г. составляло около 27,000 душъ или 8,000 семей; но послѣ Пугачевщины оставалось лишь съ небольшимъ 23,000 душъ или 5,500 семействъ[186]. Нынче всѣ жители колоній говорятъ по-русски, но въ быту сохраняютъ особенности своего происхожденія.

Преданія о Пугачевщинѣ до сихъ поръ живы между колонистами: «Когда я»,—писалъ намъ въ1860-хъ годахъ г. Пундапи, бывшій пасторъ колоніи Баратаевки, — «определился сюда лѣтъ сорокъ тому назадъ, нѣкоторые старожилы Шафгаузена разсказывали мнѣ про Пугачевщину и говорили, что тамъ стояли двѣ пушки, которыя потомъ отправлены были на Иргизъ». Отъ первыхъ же поселенцевъ идетъ преданіе, что при холмѣ, въ чертѣ

//181

Баратаевки, когда-то стояло войско, и теперь еще тамъ видны остатки укрѣпленій.

Недолго иностранцы, поселившіеся за Волгой, наслаждались спокойствіемъ. Уже въ 1771 году пришли изъ-за яицкихъ степей Киргизъ-кайсаки и опустошили двѣ верхнія колоніи. Слухъ о всеобщей неурядицѣ во время пугачевскаго бунта вызвалъ ихъ на новые грабежи: они повторили свой набѣгъ лѣтомъ 1774 г., но, возвращаясь, наткнулись близъ Яика на казаковъ и принуждены были бросить часть добычи и плѣнныхъ. 15-го августа, въ день Успенія, колонія Тонкошкуровка опять подверглась такому вторженію. Киргизы напали на нее въ то время, когда жители были въ церкви; многихъ перебили, другихъ потащили въ плѣнъ. Разбѣжавшіеся по лѣсамъ возвратились вечеромъ, но нашли свои дома разграбленными и отправились въ Покровскую слободу искать себѣ тамъ пристанища.

Черезъ нѣсколько дней послѣ этого набѣга, Державинъ взялся итти па Киргизовъ съ крестьянами, которыхъ онъ надѣялся набрать въ Малыковкѣ и другихъ селеніяхъ. По его желанію, князь Голицынъ обѣщалъ дать ему сверхъ того часть казаковъ изъ отряда Мансурова и 25 Бахмутскихъ гусаръ; наконецъ, капитанъ Вильгельми вызвался набрать для него 300 колонистовъ. Начальство надъ последними предполагалось поручить упомянутому выше Гогелю, также изъявившему готовность участвовать въ этой экспедиціи, которую Голицынъ, въ данной Державину бумагѣ, назвалъ «столь благороднымъ для общества дѣломъ».

21-го августа Державинъ выступилъ съ гусарами. На пути онъ долженъ былъ остановиться въ двухъ селахъ для совершенія казней. Князь Голицынъ отправилъ съ нимъ восемь колодниковъ, виновныхъ въ задержаніи курьера и отсылкѣ его къ Пугачеву. Главный изъ нихъ и былъ повѣшенъ въ томъ самомъ селѣ (Поселкахъ), гдѣ это случилось. Въ друтомъ селѣ (Сосновѣ) такому же наказанію подвергся самый виновный изъ солдатъ, оказавшихся убійцами Серебрякова.

Прибывъ въ Малыковку, Державинъ нашелъ ее еще подъ впечатлѣніемъ совершившихся тамъ недѣли за двѣ передъ тѣмъ ужасовъ. Когда тамъ провѣдали о приближеніи его съ частію

// 182

отряда Голицына, то обыватели, боясь заслуженнаго наказанія за предательство, схватили участниковъ въ убіеніи семейства Тишиныхъ и посадили ихъ подъ караулъ. Державинъ тотчасъ допросилъ ихъ и, по данной ему власти, приговорилъ къ смерти. Одинъ изъ нихъ принадлежалъ къ извѣстной впослѣдствіи купеческой фамиліи; это былъ Семенъ Сапожниковъ, который въ современныхъ актахъ поименованъ между экономическими крестьянами, поѣхавшими изъ Малыковки на встрѣчу къ бунтовщикамъ. Этою казнью Державинъ желалъ какъ можно сильнѣе подействовать на колебавшійся народъ, и потому, созвавъ всѣхъ обывателей села, обставилъ ее особенною торжественностью, о чемъ подробно разсказано въ его запискахъ[187]. Зачинщики были повѣшены, а 200 человѣкъ высѣчены плетьми.

Затѣмъ, по требованію Державина, въ Малыковкѣ набрано было 700 конныхъ вооруженныхъ ратниковъ съ обозомъ изъ ста телѣгъ. Во время остановки въ этомъ селѣ получено было имъ нѣсколько важныхъ бумагъ, въ томъ числѣ извѣстный циркуляръ новаго главнокомандующаго гр. Панина о мѣрахъ строгости для обузданія народа[188], потомъ разрѣшеніе П. Потемкина Державину пріѣхать въ Казань и два приказа кн. Голицына о производствѣ слѣдствій и казней въ селахъ. Въ одной изъ этихъ бумагъ князь повторялъ свое обѣщаніе прислать въ подкрѣплепіе 50 Яицкихъ казаковъ, но Державинъ не дождался ихъ и 30-го августа переправился черезъ Волгу. Действительно, надо было спѣшить: пока Державинъ шелъ въ степь, Киргизы еще разъ опустошили нѣсколько колоній: 28-го августа они въ числѣ 50—60 человѣкъ ворвались въ Тонкошкуровку, захватили всѣ табуны, увлекли до 200 несчастныхъ, большею частью женщинъ и дѣтей, — между-прочимъ, однакожъ, и католическаго патера. Объ этомъ Вильгельми на другой день писалъ Державину[189]; не знаемъ, получилъ ли тотъ во-время письмо его.

Остановись въ селеиіи Красный Яръ, на Иргизѣ, Державинъ

//183

написалъ Голицыну, что онъ «еще третьяго дня могъ бы съ Киргизъ-кайсаками имѣть дѣло, но сіи вѣтреные воры бѣгаютъ съ мѣста на мѣсто по степи и не даютъ наказать себя». Въ Красномъ Ярѣ сдѣлалъ онъ привалъ, чтобы добыть съ ѣстныхъ припасовъ и сождать крестьянъ, еще собиравшихся изъ нѣкоторыхъ селъ, а также казаковъ кн. Голицына. Что же касается допроса и наказанія виновныхъ, то онъ писалъ: «Алексѣевскихъ жителей мнѣ было пересѣчь некогда... Когда буду возвращаться то вашего сіятельства приказъ исполню. Малыковскіе жители, грабившіе приказчика Смирнова, разберутся также какъ я возвращуся, и что отъ нихъ отобрано будетъ, приказчику возвращу».

Въ колоніяхъ къ Державину присоединился Гогель, но безъ людей, которые нужны были дома для охраненія своихъ жилищъ и семействъ. Въ отрядѣ былъ еще офицеръ, поручикъ саратовскаго баталіона Зубрицкій. Все ополченіе состояло изъ 700 крестьянъ и 2 5 гусаръ; ни казаки, ни поджидаемые еще крестьяне во-время не явились. Оставя сотню крестьянъ на Иргизѣ для прикрытія тамъ селеній, Державинъ 1-го сентября выступилъ изъ Краснаго Яра и пошелъ степью, по направленію къ Узенямъ. Трое сутокъ подвигался отрядъ, не встрѣчая тѣхъ, кого искалъ. Только въ четвертый день, на разсвѣтѣ, завидѣли съ пригорка облако пыли, которое, какъ послѣ оказалось, скрывало болѣе тысячи Киргизовъ. Это было въ верховьяхъ рѣки Малаго Карамана. Державинъ тотчасъ раздѣлмъ своихъ гусаръ на два отряда и, поручивъ одинъ Гогелю, а другой Зубрицкому, велѣлъ имъ атаковать шайку съ фланговъ, а самъ, прикрывъ свою пушку и сдѣлавъ изъ обоза вагенбургъ, сталъ противъ центра. Завязалась стычка, и скоро Киргизы, бросая добычу, ударились въ бѣгство. На мѣстѣ осталось ихъ убитыми 48 человѣкъ, въ плѣнъ взято только шестеро («ибо», говорить Державинъ, «люди разгоряченные легче кололи, нежели брали въ плѣнъ»); по мнѣнію Державина, разбитая партія состояла изъ 1,000 человѣкъ, «и я бы всѣхъ не упустилъ», писалъ онъ, «если бъ воины мои были не мужики, и лошади были у нихъ, какъ у Киргизовъ, легкія». Но всего важнѣе было то, что у Киргизовъ отбито 811 колонистовъ, 20 покровскихъ

//184

Малороссіянъ и трое Русскихъ[190]. Нельзя описать радости освобожденныхъ: они на колѣняхъ благодарили своихъ избавителей, помогали другъ другу, подбирали вещи и складывали ихъ на телѣги. Люди, имущество и скотъ были поручены Гогелю для доставленія въ колоніи. Онъ повелъ также и плѣнныхъ Киргизовъ; часть взятыхъ лошадей отдана была гусарамъ. По прибытіи въ колоніи, Державинъ собралъ крейсъ-комиссаровъ и сдалъ имъ какъ освобожденныхъ людей, такъ и отбитый скотъ. Возвратившіеся колонисты нашли свои дома разграбленными, отчасти разоренными; все было пусто: даже спасшіеся отъ Киргизовъ люди разбѣжались и лишь понемногу приходили назадъ на свои пепелища. Набѣги Киргизовъ оставили по себѣ глубокіе слѣды въ восьми колоніяхъ по Большому Караману; онѣ много лѣтъ не могли сравняться съ другими, расположенными по Волгѣ. Чтобы оградить разоренный жилища отъ повторенія подобныхъ опустошеній, Державинъ разставилъ по колоніямъ посты и учредилъ разъѣзды изъ жителей. Съ того времени военная команда съ орудіями оставалась въ колоніяхъ до тѣхъ поръ, пока не была построена линія укрѣпленій отъ Оренбурга до Астрахани. Въ Тонкошкуровкѣ и Екатеринштадтѣ возведены были даже шанцы съ батареями. Однакожъ, хищные сосѣди не тревожили болѣе колонистовъ, которые уже просили было переселить ихъ на Кавказъ *.

Немедленно по возвращеніи въ колоніи, Державинъ написалъ къ Голицыну рапортъ объ успѣшномъ окончаніи своего предпріятія, прибавляя, что онъ готовъ былъ продолжать маршъ еще далѣе въ степь, за той киргизской партіей, которая шла впереди другихъ и успѣла увесть около 150 поселенцевъ; но онъ не могъ этого сдѣлать по большому числу отбитыхъ имъ плѣнныхъ, которые нуждались въ одеждѣ и пищѣ и были такъ измучены, что надо было везти ихъ на лошадяхъ. Наконецъ, Державинъ въ своемъ письмѣ къ князю Голицыну горячо хвалилъ своихъ сподвижниковъ, Гогеля и Зубрицкаго, особенно перваго, «яко болѣе всѣхъ при семъ случаѣ рачившаго и трудившагося».

//185

Не даромъ и въ колоніяхъ до сихъ поръ сохранилась память о Гогелѣ, какъ спасителѣ ихъ отъ Киргизовъ. Вѣроятно, ходатайство о немъ Державина не осталось безъ удовлетворенія: въ апрѣлѣ слѣдующаго года Вильгельми писалъ поэту: «Итакъ, Гогель въ Полыпѣ и не доволенъ 2,000 руб.; боюсь, что жалобы не принесутъ ему никакой пользы». Рапортъ свой Державинъ отправилъ къ князю Голицыну съ Герасимовымъ, прося, для поощренія друтихъ крестьянъ, наградить его званіемъ мѣщанина. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ послалъ къ князю и двухъ оставшихся въ живыхъ плѣнныхъ Киргизовъ (прочіе умерли отъ рань), которые показывали, что товарищи ихъ сдѣлали набѣгъ безъ вѣдома хана, по наущенію киргизскаго владельца Короная.

Какъ извѣстіе объ этомъ успѣхѣ порадовало князя Голицына, видно изъ отвѣта его Державину (отъ 7-го сентября):

«Я не въ состояніи описать моего удовольствія, получа вашъ рапортъ, въ которомъ нашелъ, что вы надъ Киргизъ-кайсаками одержали совершенную побѣду, освободя отъ неволи болѣе осьмисотъ несчастныхъ колонистовъ, которые были въ оковахъ. Однимъ словомъ, чрезъ хорошее ваше учрежденіе совсѣмъ привели вы тамошній край въ спокойствіе и безопасность. Признаться должно, что ваша побѣда не столь велика бы была, когда бы вы имѣли команду военныхъ людей, но тѣмъ болѣе пріобрѣли вы себѣ чести, одержавъ побѣду такими людьми, которые ни образа нашей битвы, ни малѣйшей привычки не имѣютъ. За все сіе приношу вамъ искреннее мое благодареніе, равно какъ и соучаствовавшимъ съ вами: г. Гогелю и поручику Зубрицкому, a командѣ вашей вы объявите, что безъ награжденія не останется. Я же спѣшу о столь достохвальныхъ вашихъ подвигахъ донести главнокомандующему, г. генералъ-аншефу и трехъ россійскихъ орденовъ кавалеру графу П. И. Панину»[191] и т. д.

//186

Въ тотъ же день кн. Голицынъ, стоявшій тогда на луговой сторонѣ Волги, въ селѣ Широкомъ Буеракѣ, поспѣшилъ донести гр. Панину о подвигѣ Державина. Передавъ подробно содержаніе полуненнаго отъ него рапорта, генералъ ссылается на его отзывъ «о лютости киргизъ-кайсацкихъ тиранствъ въ иностранныхъ селеніяхъ». При этомъ князь Голицынъ выписываетъ слѣдующія слова Державина: «Какъ щедродарная рука премудрой нашей императрицы тщилась ихъ насаждать (т. е. насаждать колоніи), такъ варварство свирѣпствовало преобратить оныя въ пустыню. Кто охотникъ до просвѣщенія, тогьза-плачетъ, глядя на ученыхъ людей книги; кто домостроитель, тотъ потужитъ о сокрушеніи домоводства; а кто человѣкъ, тотъ содрогнется и возрыдаетъ, смотря на тѣла, по частямъ изорванныя и избіенныя, гдѣ и младенцы пощажены не были, которыхъ при одной колоніи Маріенталѣ собралъ я двадцать-восемь и предалъ погребенію»[192]. Далѣе Голицынъ приводить мнѣніё Державина, что Киргизъ-кайсаки дѣйствовали по наущенію Пугачева, «отъ котораго, по объявленію плѣнныхъ, присыланы были въ ихъ орду бѣглые изъ Татаръ съ Яику казаки».

Упомянувъ потомъ о засвидѣтельствованіи Державина въ пользу Гогеля и Зубрицкаго, князь Голицынъ такъ выражается: «Я, препоручая сихъ офицеровъ въ протекцію вашего сіятельства, за долгъ себѣ поставляю особливо рекомендовать начальника ихъ г. Державина, который, по его усердію и ревности къ службѣ ея императорскаго величества, удостоивается (т. е. становится достойнымъ) за свои подвиги монаршаго благоволенія». Гр. Панинъ, въ отвѣтѣ кн. Голицыну, приказалъ выразить Державину свою благодарность и обѣщалъ донести о немъ императрицѣ; но между тѣмъ до Панина уже начали доходить со стороны астрахаискаго губернатора наговоры на Державина по саратовской исторіи, которые должны были возбудить въ главнокомандующемъ предубѣжденіе противъ этого офицера. Изъ

//187

всѣхъ современныхъ свидѣтельствъ оказывается, что смѣлое предпріятіе Державина противъ Киргизъ-кайсаковъ было по справедливости одѣнено какъ начальствомъ его, такъ и окрестнымъ населеніемъ. Тотчасъ по возвращеніи его изъ степи, Вильгельми писалъ ему: «Благодареніе Богу и вамъ, что вы освободили нашихъ плѣнныхъ». Еще черезъ годъ опекунская контора сочла нужнымъ выразить ему свою благодарность за спасеніе столькихъ людей и имущества, «о чемъ», прибавлено въ бумагѣ, «и канцелярія опекунства иностранныхъ (центральное учрежденіе, въ вѣдѣніи котораго находилась контора) давно уже увѣдомлена». Дѣло съ Киргизъ-кайсаками распространило извѣстность Державина: о немъ услышалъ Суворовъ; яицкій комендантъ Симоновъ особымъ письмомъ выразилъ желаніе сблизиться съ Державинымъ: «слыша» писалъ онъ, «отъ всѣхъ бывшихъ здѣсь генераловъ объ отличныхъ вашихъ свойствахъ, касательныхъ до совершенной похвалы, полагалъ я въ сердцѣ моемъ всегда обязанность, чтобъ удостоиться вашего знакомства»[193]:

Несмотря, однакожъ, на общія похвалы себѣ, которыя слышалъ Державинъ, добрыя отношенія его къ начальствующимъ лицамъ должны были измѣниться, въ слѣдствіе назначенія графа П. Панина. Но прежде нежели перейдемъ къ изложенію обстоятельствъ этой перемѣны, взглянемъ на послѣднія порученія, возложенныя на Державина княземъ Голицынымъ.

25-го августа Пугачевъ былъ окончательно разбитъ настигнувшимъ его полковникомъ Михельсопомъ при Черномъ Ярѣ, во 100 верстахъ за Царицыномъ. Сначала не знали, куда онъ бѣжалъ послѣ этого пораженія; кн. Голицынъ думалъ, что онъ направился вверхъ по луговой сторонѣ Волги. Узнавъ потомъ о бѣгствѣ его къ Узенямъ, генералъ просилъ Державина послать туда «вѣрныхъ подлазчиковъ»: «теперь», писалъ онъ, «предстоите намъ случай совсѣмъ его сокрушить.....я на васъ полную надежду возлагаю, что вы не пропустите всего того, что можетъ служить къ пользѣ нашего предпріятія». Самъ онъ шелъ на Иргизъ,

//188

съ тѣмъ чтобъ оттуда итти къ Яицкому городку, и назначилъ Державину свиданіе въ селѣ Красномъ Ярѣ.

Въ распоряженіи Державина оставались еще малыковскіе крестьяне, съ которыми онъ ходилъ въ степь. Выбравъ изъ нихъ сто самыхъ надежныхъ, онъ рѣшился отправить ихъ какъ будто для преслѣдованія Киргизовъ, а въ самомъ дѣлѣ съ тѣмъ, чтобы они, приставъ къ шайкѣ Пугачева, старались поймать его. Князь Голицынъ одобрилъ этотъ планъ, и передъ выступленіемъ съ своимъ корпусомъ изъ Краснаго Яра, 9-го сентября, отдалъ приказъ, въ которомъ между прочимъ было упомянуто, что команда поручика Державина тронется за часъ до корпуса, т. е. въ 4 часа утра, и будеть «патрули свои посылать по сторонамъ, открывая землю сколько можно далѣе и болѣе»[194]. Чтобы возвысить духъ крестьянъ и предупредить всякое покушеніе къ измѣнѣ, онъ приказалъ имъ въ полночь собраться въ лѣсу, и поставивъ въ ихъ кругь священника съ евангеліемъ на налоѣ, привелъ ихъ къ присягѣ, а чтобы подѣйствовать на нихъ и страхомъ, совершилъ тутъ же казнь надъ преступникомъ: именно повѣсилъ того изъ убійцъ Тишина, который въ свое время успѣлъ скрыться и избѣгнулъ казни, постигшей его сообщниковъ въ Малыковкѣ. Для обезпеченія себя въ вѣрности посылаемыхъ крестьянъ, Державинъ взялъ у нихъ женъ и дѣтей въ залогъ, а въ поощреніе далъ имъ, съ разрѣшенія князя, по пяти рублей на каждаго. Крестьяне подъ присягою обѣщали употребить всѣ усилія, чтобы привести Пугачева живого или мертваго, и отправились нодъ начальствомъ избраннаго ими же старшины. Вслѣдъ за ними, рано утромъ 10-го сентября, князь съ своимъ корпусомъ пошелъ къ Яицкому городку, чтобы въ случаѣ нападенія защитить это открытое мѣсто; Державинъ же съ остальными крестьянами остался на Иргизѣ, въ слободѣ Мечетной, съ тѣмъ чтобы, по порученію Голицына, наблюдать за всѣми по этой рѣкѣ лежащими селеніями. «Присутствіе ваше здѣсь», говорилъ князь, «за необходимое почитаю до тѣхъ поръ, пока не

//189

откроются точные замыслы самозванца». Кромѣ того, онъ поручалъ Державину постоянно имѣть свѣдѣнія отъ стороны Узеней и смотрѣть за всѣми командами, расположенными въ колоніяхъ, гдѣ еще было вовсе не спокойно: и послѣ пораженія Пугачева бродили еще бунтующія шайки, да и между колонистами являлись измѣнники.

15-го числа, разосланные по степи подзорщики возвратились, правда, не съ пустыми руками, но и не съ Пугачевымъ: они привели бывшаго при немъ полковникомъ заводскаго крестьянина Мельникова, который разсказалъ чрезвычайно важную новость: Пугачевъ былъ схваченъ своими сообщниками на Узеняхъ и увезенъ въ Яицкій городокъ для передачи бывшему тамъ отъ секретной комиссіи офицеру Маврину: посланный Державинымъ отрядъ опоздалъ двумя днями на мѣсто, гдѣ казаки связали самозванца. Извѣстіе о поимкѣ Пугачева подало Державину мысль немедленно увѣдомить объ этомъ счастливомъ событіи Потемкина.

Въ это самое время надъ головою нашего поэта стали собираться тучи. До сихъ поръ онъ по своей командировкѣ имѣлъ нѣсколько непріятныхъ столкновеній только съ мѣстными властями, всѣ же начальники показывали ему особенное расположеніе. Теперь онъ вдругъ увидѣлъ совсѣмъ другое со стороны новаго главнокомандующаго, съ которымъ еще не былъ въ непосредственныхъ сношеніяхъ.

ПРИЛОЖЕНИЕ КЪ ГЛАВѢ VI.

1. Изъ донесеній Павла Потемкина[195]. — 2-го августа 1774 года, на другой день по прибытіи въ Казань князя Голицына, П. С. Потемкинъ доносилъ императрицѣ: «Я уповаю, всемилостивѣйшая Государыня, что дѣла возьмутъ другой оборотъ... Весьма ослабно пекся губернаторъ[196] о соблюденіи города; по столько жъ слабо командиръ воинскій (князь Щербатовъ) пекся соблюсти пространство имперіи, въ которую теперь впустили злодѣя. Я съ отчаяніемъ нашелъ на такія обстоятельства, и не имѣя возможности помочь къ пользѣ дѣлъ и службы вашего величества, имѣю вѣчное

//190

сокрушеніе, что былъ въ числѣ (тѣхъ), кои не могли спасти Казань; хотя самъ Богъ свидѣтель, что я не щадилъ жизни моей, но сего не довольно было соблюсти городъ и поправить дѣла.

«Сердце мое обливается кровію отъ горести, всемилостивѣйшая Государыня, видѣть въ такой разстройкѣ дѣла. Множество причинъ стѣснилися къ произведенію зла, изъ коихъ первая есть лихоимство»...

2. 11-го августа: «О оборотахъ злодѣя имѣемъ здѣсь извѣстіе, что онъ, прошедши Саранскъ и Пензу и оставя варварства своего слѣды повсюду, обратился чрезъ Петровскъ на Саратовъ: я весьма опасаюсь, чтобы по несогласно тамошнихъ командировъ не удалось ему сорвать сей городъ до прибытія деташаментовъ Муфеля и гр. Меллииа, которые соединились въ Пензѣ и поспѣшаютъ настичь злодѣя. Но ежели, Боже сохрани, удастся ему въ Саратовѣ, то весьма усилится онъ ополченіемъ и людьми.

«Слабости правителей и мѣстъ суть виною, что злодѣй, будучи разбитъ, бѣжалъ какъ отчаянный и могъ вновь сдѣлаться сильнымъ. Въ Кокшайскѣ онъ перебрался чрезъ Волгу съ 50-ю человѣкъ, въ Цывильскѣ онъ былъ только во 150; въ Алатырѣ въ 500; въ Саранскѣ около 1,200, гдѣ досталъ пушки и порохъ, а въ Пензѣ и въ Саранскѣ набралъ болѣе 1,000 человѣкъ и умножилъ артиллерію и припасы. Такимъ образомъ, изъ бѣглеца дѣлается сильнымъ и ужасаетъ народъ. Я съ нетерпѣніемъ ожидаю извѣстій отъ полковника Муфеля и генералъ-майора Меллина, котораго усердіе и добрая воля къ службѣ вашего нмператорскаго величества достойны монаршаго воззрѣнія, ибо онъ прибыль въ Пензу и соединился съ Муфелемъ невѣроятнымъ образомъ скоро, и ничего больше не желаетъ какъ только чтобъ настичь злодѣя».

3.         Изъ донесенія князя Голицына отъ 4-го августа изъ Казани: «Нижегородскій губернаторъ Ступищинъ увѣдомляетъ, что самозванецъ по всѣмъ своимъ слѣдамъ оставилъ возмутителей, кои удачно въ томъ и успѣваютъ, подходя изъ нихъ нѣкоторые и къ Нижнему верстахъ въ 15-ти.

«Синбирскій комендантъ писалъ, что въ Саранскѣ дворовые люди и крестьяне, помѣщиковъ своихъ разграбя, самопроизвольно къ Пугачеву пристаютъ по большей части отъ пьянства и что самозванецъ обѣщаетъ каждому по 100 р. на мѣсяцъ и вѣчную волю, ослушниковъ же лишаетъ жизни.

4.         Рапортъ графа Меллина князю Щербатову отъ 2-го августа изъ Саранска: «Удивительно миѣ, что не только крестьяне, но и священническіе, монашескіе и архимандритскіе чины дѣлаютъ всему государству возмущеніе, возмущая чувственный и нечувствеиный народъ, тѣмъ поминая въ небытность уже его злодѣйское варварское имя въ службѣ Божіей при литургіяхъ и молебнахъ, которое уже св. Синодомъ на анаѳемѣ проклято, что учинено здѣсь архимандритомъ Александромъ... Дворянство и купечество и всѣ обыватели въ Саранскѣ никакого сопротивленія съ злодѣемъ не дѣлали».

//191

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

НЕВЗГОДЫ ПОДЪ НАЧАЛЬСТВОМ» ГРАФА ПАНИНА.

(1774—1776.)

//193

1. ГРАФЪ П. И. ПАНИНЪ.

Графъ Петръ Панинъ, извѣстный до тѣхъ поръ особенно какъ «покоритель Бендеръ», вскорѣ послѣ взятія этой крѣпости въ 1770 году вышелъ въ отставку. Такой неожиданный шагъ приписывали тому, что онъ былъ недоволенъ полученными за свой подвигъ наградами (Георгія 1-й степ, и 2,500 душъ крестьянъ)[197]. Живя въ Москвѣ, онъ громко порицалъ дѣйствія правительства, такъ что императрица считала его «персональнымъ себѣ оскорбителемъ» и поручила московскому градоначальнику князю М. Н. Волконскому наблюдать за нимъ, называя его, въ перепискѣ съ этимъ вельможею, «дерзкимъ болтуномъ». Между тѣмъ брать его, Никита Ивановичъ, какъ государственный канцлеръ и воспитатель наслѣдника престола, принадлежалъ къ числу самыхъ близкихъ къ государынѣ лицъ, и доказательствомъ милости, какою онъ пользовался, служили пожалованный ему въ сентябрѣ 1773 года, при празднованіи совершеннолѣтія великаго князя, щедрыя награды.

Когда, послѣ паденія Казани, Екатерина II увидѣла необходимость болѣе энергическихъ мѣръ противъ Пугачева и сама уже думала ѣхать въ Москву, чтобы стать во главѣ своей арміи, Никита Панинъ указалъ ей, для этого дѣла, на своего брата, который незадолго передъ тѣмъ выражалъ намѣреніе вооружить своихъ крестьянъ, итти съ ними противъ Пугачева и подчиниться

//194

начальнику перваго настигнутаго имъ въ пути отряда. Екатерина, на собранномъ ею совѣтѣ, одобрила, хотя и неохотно, предложеніе канцлера, и 2 9 -го іюля подписала въ Петергофѣ бумаги о назначеніи Петра Панина главнокомандующимъ войскъ, дѣйствовавшахъ противъ Пугачева. Рескриптомъ императрицы даны были Панину гб же обширныя полномочія, какими пользовался Бибиковъ, и управление его ввѣрены со всѣми мѣстными властями три губерніи: Казанская, Оренбургская и Нижегородская, при чемъ ему предоставлено «съ полною и неограниченною довѣренностію изысканіе и употребленіе всякихъ средствъ и мѣръ къ прекращенію продолжающихся безпокойствъ, по лучшему его усмотрѣнію». О томъ, что происходило въ душѣ императрицы при облеченіи Панина такою властію, ясно свидѣтельствуетъ ея собственноручная записка къ Потемкину, гдѣ она говоритъ, что Никита Панинъ «изъ братца своего изволитъ дѣлать властителя съ безпредѣльною властію въ лучшей части имперіи» и т. д.[198] Между тѣмъ бумаги о графѣ Петрѣ Ивановичѣ Панинѣ, въ самый же день ихъ подписанія, были отправлены съ нарочнымъ въ Москву. Съ какимъ восторгомъ честолюбивый вельможа, съ этой минуты сдѣлавшійся изъ недовольнаго самымъ усерднымъ слугой императрицы, принялъ извѣстіе о своемъ назначеніи, видно изъ первыхъ писемъ его къ ней. Но страдая подагрой и разными болѣзненными припадками, хотя ему было еще не болѣе 53-хъ лѣтъ отроду, Панинъ опасался, что новая дѣятельность его можетъ быть внезапно прервана болѣзнію или даже смертію: чтобы въ такомъ случаѣ предупредить послѣдствія, подобныя тѣмъ, какія повлекла за собою кончина Бибикова, онъ просилъ императрицу избрать тогда же генерала, который могъ бы замѣнить его, какъ скоро будетъ нужно. Екатерина и безъ того уже писала Румянцову, чтобъ онъ поскорѣе прислалъ изъ арміи Суворова; тѣмъ легче она теперь изъявила согласіе дать ему новое назначеніе при Панинѣ.

Со времени разоренія Казани, Москва съ трепетомъ ждала

//195

Пугачева. Слухъ о мирѣ съ Турціей, въ слѣдствіе котораго большей части генераловъ повелѣно было изъ дѣйствующей арміи отправиться въ «зараженныя бунтомъ мѣста», значительно успокоилъ умы жителей древней столицы; однакожъ нападеніе я на нее все еще казалось вѣроятнымъ. Екатерина, еще до назначенія гр. Панина, отправила туда нѣсколько полковъ подъ командою генералъ-майора Чорбы и дѣятельно переписывалась съ княземъ Волконскимъ. Послѣ избранія Панина, она просила ихъ обоихъ дѣйствовать единодушно; между тѣмъ и сама сбиралась ѣхать въ Москву вмѣстѣ съ великимъ княземъ Павломъ Петровичемъ.

Вступивъ въ новую должность 2-го августа, графъ Панинъ имѣлъ нѣсколько совѣщаній съ княземъ Волконскимъ и не хотѣлъ оставлять Москвы, пока не выяснится вполнѣ планъ движеній Пугачева. Наконецъ, 17-го августа, Панинъ выѣхалъ въ Коломну. Удержавъ подъ своимъ собственнымъ главнымъ предводительствомъ отрядъ генералъ-майора Чорбы, онъ намѣревался итти до самыхъ передовыхъ отрядовъ. Черезъ Коломну и Переславль-Рязанскій, онъ направилъ путь на Шацкъ, а оттуда на Керенскъ, Нижній „Томовъ и Пензу. Замѣчая, что въ мѣстахъ, гдѣ проходить Пугачевъ, подсылаемые имъ люди въ тылу его возмущаютъ крестьянъ, и такимъ образомъ составляются новыя многочисленныя шайки, графъ Панинъ рѣшился на самыя строгія мѣры. Въ первое время послѣ его назначенія распространился было въ народѣ слухъ, что братъ дядьки наслѣдника ѣдетъ съ хлѣбомъ и чсолью на встрѣчу императору. Чтобы скорѣе опровергнуть этотъ слухъ, Панинъ захотѣлъ показать всѣмъ, какую хлѣбъ-соль онъ везетъ, и немедленно приступилъ къ жестокимъ казнямъ. Тогда убѣдшись, что если уже братъ дядьки великаго князя такъ дѣйствуетъ, то признаваемый за Петра III есть подлинно самозванецъ. Обнародовавъ печатное, сенатомъ утвержденное, увѣщаніе ко всѣмъ жителямъ трехъ ввѣренныхъ ему губерній, онъ вслѣдъ за тѣмъ разослалъ циркуляръ о наказаніяхъ бунтовщикамъ : между-прочимъ предписывалось во всѣхъ непокорныхъ селеніяхъ поставить и впредь до указа не снимать «по одной висѣлицѣ, по одному колесу

//196

и по одному глаголю для вѣшанія за ребро»[199]. Изо всѣхъ мѣстъ, гдѣ онъ останавливался, Панинъ писалъ подробный донесенія императрицѣ, поражающія насъ своимъ плодовитымъ велерѣчіемъ и подобострастнымъ тономъ, особливо въ сравненіи съ безыскуственными донесеніями Бибикова, который и подписывался не иначе, какъ всеподданнѣйшій, тогда какъ Панинъ къ этому всегда прибавлялъ еще слово рабъ. Екатерина отвѣчала ему очень подробно и милостиво, обыкновенно на нѣсколько донесеній разомъ; эти отвѣты писались начерно собственной ея рукою[200]. Вначалѣ Панина очень тревожило, что онъ долго не получалъ извѣстій объ успѣхахъ передовыхъ отрядовъ. Эту заботу онъ не разъ выражалъ въ перепискѣ своей съ княземъ Петромъ Михайловичемъ Голицынымъ, который до его назначенія былъ короткое время главнокомандующимъ и котораго онъ теперь называлъ «надежнѣйпшмъ своимъ содѣйственникомъ».

24-го августа граоъ Панинъ находился въ селѣ Ухоловѣ, на полудорогѣ между Переславлемъ - Рязанскимъ и Шацкомъ. Вдругъ къ нему прискакалъ въ одномъ кафтанѣ, на открытой телѣгѣ, Суворовъ и, получивъ его приказанія, тотчасъ же отправился для принятія начальства надъ самыми передовыми отрядами. Панинъ поспѣшилъ донести о томъ императрицѣ; Екатерина рескриптомъ изъявила Суворову свое благоволеніе «за таковую хвалы достойную проворную ѣзду» и приложила двѣ тысячи червонцевъ на экипажъ, «котораго онъ за нужно не нашелъ взять»; но, несмотря на скорую ѣзду, Суворовъ на этотъ разъ опоздалъ: онъ явился къ Панину только наканунѣ послѣдняго пораженія Пугачева Михельсономъ, при Черномъ Ярѣ, и поспѣлъ въ Царицынъ не ранѣе 3-го сентября.

//197

Изъ подчиненныхъ лицъ, участвовавшихъ въ распоряженіяхъ и дѣйствіяхъ противъ Пугачева, особенною благосклонностію Панина пользовался капитанъ Измайловскаго полка Лунинъ. Онъ былъ, какъ сказано въ своемъ мѣстѣ, старшимъ изъ офицеровъ, взятыхъ еще Бибиковымъ въ члены секретной комиссіи, учрежденной въ Казани для слѣдствія и суда надъ сообщниками Пугачева. При избраніи Панина въ главнокомандующіе, Лунинъ находился въ Петербургѣ и повезъ ему въ Москву указъ и рескриптъ о его назначеніи. Вшманіе императрицы къ Лунину доставило ему видное положеніе и при Панинѣ, который, приближаясь постепенно къ театру главныхъ военныхъ дѣйствій, поручилъ ему истребленіе бунтовщичьихъ шаекъ въ тылу Пугачева, и въ донесеніяхъ своихъ всегда отзывался о немъ съ особенною похвалой.

2. НЕУДОВОЛЬСТВІЯ ПРОТИВЪ ДЕРЖАВИНА.

Не такъ счастливъ какъ Лунинъ былъ товаршцъ его по секретной комиссіи. Вскорѣ послѣ вступленія графа Панина въ новую должность, всѣ обстоятельства какъ будто нарочно соединились къ тому, чтобы совершенно испортить положеніе Державина.

Мы видѣли, что Павелъ Потемкинъ полюбилъ его, а отношенія между Панинымъ и Потемкинымъ были недружескія. Императрица, поручивъ Панину усмиреніе мятежа, не подчинила ему Потемкина, который продолжалъ попрежнему посылать прямо къ ней свои донесенія. Это легко могло поселить недоразумѣнія между обоими генералами. Графъ Панинъ не могъ не знать объ отношеніяхъ Павла Потемкина къ Державину, получивъ еще въ Москвѣ отъ князя Голицына копію съ рапорта этого офицера начальнику секретныхъ комиссій, гдѣ, извѣщая о своемъ намѣреніи отправиться въ Петровскъ и выражая свои опасенія за Саратовъ, онъ въ рѣзкихъ словахъ жаловался на Бошняка: «комендантъ явнымъ дѣлается развратителемъ народа и посѣваетъ въ сердца ихъ интригами недоброхотство, говоря, чтобъ не наряжалъ ихъ полицеймейстеръ на работу ретраншамента, а какъ хотятъ де они сами; чрезъ то чернь ропщетъ и указываетъ, что имъ комендантъ не велитъ». Сообщая потомъ о нѣкоторыхъ

//198

изъ своихъ распоряженій, Державинъ прибавляетъ: «Кажется, всѣ беру мѣры, но не стаетъ моихъ силъ по желанію и усердію моему все исполнять, за препятствіемъ разныхъ мнѣніи. Снимите съ меня, ваше превосходительство, бремя сіе, которое назвать изволили вы пространнымъ полемъ, либо дайте силъ къ удобоношенію его. Прикажите подтвердить въ округу сію, чрезъ непосредственное могущество свое, чтобъ меня еще лучше внимали. О, когда бы, при соотвѣтствованіи усердью моему Божіей помощи, былъ я вами довольно силенъ, то, кажется, на что бъ я не пустился къ службѣ моему отечеству и моей всемилостивѣйшей императрицѣ!»[201].

Конечно князь Голицынъ, хорошо расположенный къ Державину, послалъ къ графу Панину эту бумагу съ самымъ добрымъ намѣреніемъ. Самъ онъ вмѣстѣ съ тѣмъ писалъ главнокомандующему: «Я по такому противному его (коменданта) поступку осмѣлился предложить генералу Мансурову (какъ старшему изъ начальниковъ надъ отрядами, преслѣдующими Пугачева), дабы онъ, достигнувъ до Саратова, если въ самомъ дѣлѣ усмотритъ въ помянутомъ комендантѣ къ должности его неспособность, въ такомъ бы случаѣ перемѣнилъ его достойнымъ начальыикомъ. Я уповаю, что измѣнникъ не осмѣлится учинить покушеніе на сей городъ (Саратовъ), какъ снабденный довольнымъ числомъ гарнизона» и проч. Изъ этихъ строкъ видно, какъ Голицынъ вѣрилъ Державину; но онъ не могъ оказать ему худшей услуги, какъ препроводивъ къ Панину письмо, въ которомъ этотъ офицеръ искалъ поддержки и помощи Павла Потемкина, да притомъ жаловался на Бошняка: Бошнякъ пользовался покровительствомъ Кречетникова, а Кречетниковъ, какъ мы скоро увидимъ, былъ въ дружелюбныхъ отношеніяхъ съ Панинымъ. 

Первое извѣстіе о взятіи Пугачевымъ Саратова главнокомандующий прочелъ еще въ Москвѣ, въ рапортѣ Михельсона, шедшаго по слѣдамъ злодѣя. Потомъ, уже по выѣздѣ изъ Москвы, онъ получилъ болѣе обстоятельное донесеніе объ этомъ событіи отъ царицынскаго коменданта Цыплетева, слышавшаго о томъ

//199

отъ самого Бошняка, который,—какъ было разсказано,—отбившись отъ Пугачева, сѣлъ на Волгѣ въ лодку и 11-го августа прибылъ благополучно въ Царицынъ. Представляя Екатеринѣ рапортъ Цыплетева, графъ Панинъ обратить особенное ея вниманіе на то прискорбное обстоятельство, что при Саратовѣ въ первый разъ передались Пугачеву не одни казаки, но и регулярный императорскія войска и бывшая тамъ полевая артиллерійская команда съ нѣкоторыми «ихъ проклятыми» офицерами.

Но еще болѣе подробныя свѣдѣвія о погромѣ Саратова привезъ Панину капитанъ тамошняго баталіона Сапожниковъ. Этотъ офицеръ, прибывшій въ Царицынъ вмѣстѣ съ Бошнякомъ, ѣхалъ теперь въ Петербургъ съ депешею астраханскаго губернатора въ сенатъ. Многіе карантины, учрежденные около Москвы во время моровой язвы 1771 года, оставались, въ видѣ предосторожности, еще нѣсколько лѣтъ послѣ того[202]). Сапожникова остановили было въ коломенскомъ карантинѣ, но потомъ отправили вслѣдъ за графомъ Панинымъ, къ которому онъ и явился въ Ухоловѣ, въ одинъ день съ Суворовымъ. По требованію Панина, онъ составилъ для него записку («сказку») объ обстоятельствахъ нападенія Пугачева па Саратовъ. Очень естественно, что этотъ офицеръ смотрѣлъ на событія глазами Бошняка. Пристрастный взглядъ его всего яснѣе обнаруживается въ самомъ пачалѣ записки, гдѣ извѣстная экспедиція подъ Петровскъ приписана исключительно коменданту, о Державинѣ же нѣтъ и помину. Панинъ препроводилъ эту записку въ подлинникѣ къ императрицѣ. Въ отвѣтѣ ея были слѣдующія любопытный строки: «Если заподлинно комендантъ саратовскій поступалъ такъ, какъ въ сказкѣ капитана Сапожникова показано, то онъ достоинъ чтобъ вѣрность его не осталась безъ награжденія, что поручаю вамъ наиприлежнѣйше разсмотрѣть и въ ясность привести, а потомъ представить ко мнѣ. Доходили до меня гвардіи поручика Державина о семъ комендантѣ письма, кои не въ его пользу были; а какъ сей Державинъ самъ изъ города отлучился будто

//200

за сысканьемъ секурса, а вы объ немъ нигдѣ не упоминаете, то уже его показанье нѣсколько подвержено сомнѣнію, которое прошу, когда случай будетъ, пообъяснить навѣданіемъ объ обращеніяхъ сего гвардіи поручика Державина и соотвѣтствовала ли его храбрость и искуство его словамъ, а присланъ онъ былъ туда отъ покойнаго генерала Бибикова»[203].

Изъ этихъ строкъ оказывается, что жалобы Державина на Бошняка были хорошо извѣстны Екатеринѣ. Вѣроятно, Павелъ Потемкинъ отправлялъ къ ней, при своихъ донесеніяхъ, и рапорты уважаемаго имъ подчиненнаго или сообщалъ ихъ частнымъ образомъ своему могущественному родственнику. Около этого самаго времени начальникъ секретныхъ комиссій писалъ Державину: «Я уже о расторопности и усердіи вашемъ представлялъ высочайшему двору». Въ донесеніи императрицѣ отъ 11-го августа Потемкинъ говорить о саратовскихъ событіяхъ, какъ о чемъ-то ей уже извѣстномъ, и выражается такъ: «Я весьма опасаюсь, чтобы по несогласію тамошнихъ командировъ не удалось ему (т. е. Пугачеву) сорвать сей городъ до прибытія деташаментовъ», и проч.[204]

Понятно, какъ должно было подѣйствовать на графа Панина сомнѣніе въ его подчиненномъ, выраженное самою государыней, и насколько этимъ должно было усилиться уже пробужденное въ душѣ его нерасположеніе къ Державину. А между тѣмъ чувство это получило еще новую пищу. Надо вспомнить, что Державинъ, передъ разногласіемъ съ Бошнякомъ, давно уже былъ не въ ладахъ съ начальникомъ его, астраханскимъ губернаторомъ: Мы видѣли, что когда, въ началѣ своей командировки, онъ пріѣзжалъ въ Саратовъ съ рекомендательнымъ письмомъ отъ Бибикова, то остался очень недоволенъ пріемомъ Кречетникова; потомъ, уѣхавъ, просилъ у него казаковъ, но не получивъ ихъ, жаловался Бибикову и велъ съ губернаторомъ переписку, въ которой съ обѣихъ сторонъ были высказаны разныя колкости. 28-го августа Кречетниковъ изъ Астрахани писалъ

//201

гр. Панину: «Саратовъ злодѣями взятъ и разоренъ не иначе какъ по предательству купцовъ и на остатокъ (т. е. напослѣдокъ) гарнизоннаго майора Салманова и артиллерійской команды, кои всѣ добровольно изъ фрунта къ нему ушли; сей богомерзкой измѣнѣ спомоществовало несогласіе опекунской конторы главнаго судьи, статскаго совѣтника Лодыжинскаго съ комендантомъ, полковникомъ Бошнякомъ, коему заблаговременно отъ меня наставленіе дано было, чтобъ онъ взялъ всѣ воинскія команды въ свое распоряженіе[205], но Лодыжинскій, и съ нимъ вѣтреный человѣкъ гвардіи поручит Державинъ, того не сдѣлали и сбирались его арестовать, а потомъ сбирали на совѣтъ купцовъ и гарнизонныхъ штабъ-офицеровъ противъ коменданта и тѣмъ его ослабили, и укрѣпленія никакого не сдѣлали[206], а какъ самое зло настало и злодѣй пришелъ, то въ тотъ самый день коменданту команду отдали, а сами — Лодыжинскій въ Царицынъ, а Державинъ на Яикъ поѣхали[207]. Итакъ люди, возмутясь, въ столь непростительное зло впали и таковые плоды отъ разныхъ командъ неподчиненныхъ одинъ другому послѣдовали».

Подлинное письмо написано собственной рукой Кречетникова весьма поспѣшно, неразборчиво и притомъ въ самомъ неофиціальномъ тонѣ, который, несмотря на примѣсь лести, явно указываешь на очень короткія отношенія между обоими генералами. Отдавъ отчетъ въ своихъ распоряженіяхъ, Кречетниковъ прибавляетъ: «Итакъ, донося вашему сіятельству все сдѣланное мною, буду ожидать милостивой вашей апробаціи, кою я во вѣкъ мой почиталъ и почитать не престану». Это письмо конечно

//202

еще усилило дѣйствіе приказанія императрицы объ изслѣдованіи поведенія Державина.

3. МѢРЫ ДЛЯ ПОИМКИ ПУГАЧЕВА. СУВОРОВЪ. ВЫДАЧА САМОЗВАНЦА.

Графъ Панинъ успѣлъ доѣхать только до Шацка, когда пришло извѣстіе о бѣгствѣ Пугачева отъ Царицына; вскорѣ получена вѣсть и о совершенномъ пораженіи его 25-го августа при Черномъ Ярѣ. Теперь оставалось только овладѣгь обезсиленнымъ самозванцемъ. Къ этой цѣли одновременно стремились всѣ начальники отрядовъ за Волгою, гдѣ главный распоряженія военными дѣйствіями ввѣрены было князю Голицыну. Изъ подчиненныхъ ему лицъ мы видимъ въ этомъ дѣлѣ съ одной стороны Суворова, съ другой Державина.

Голицынъ, увѣдомляя Державина о переиравѣ Пугачева на луговую сторону, просилъ его употребить всевозможный средства, чтобы во-первыхъ удостовѣриться, куда именно злодѣй направить свое бѣгство, а во-вторыхъ, чтобы съ помощію обывателей поймать или умертвить его; при чемъ князь уполномочивалъ Державина выдать на это сколько нужно будетъ денегъ, которыя онъ, Голицынъ, приметъ на свой собственный счетъ. Поэтому онъ предписывалъ Державину послать на Узени вѣрныхъ подлазчиковъ (лазутчиковъ), а между тѣмъ и самъ сбирался переправиться за Волгу и дѣйствовать вдоль Иргиза, въ случаѣ же надобности— подкрѣпить Державина. Здѣсь мимоходомъ припомнимъ, что послѣдній незадолго передъ тѣмъ совершилъ съ отрядомъ крестьянъ свою удачную экспедицію въ степь, противъ Киргизовъ, разграбившихъ нѣмецкія колоніи. Это дѣло, за которое Голицынъ въ той же бумагѣ благодарилъ Державина, еще увеличило уваженіе его къ этому офицеру: князь звалъ его къ себѣ и обѣщалъ написать Потемкину, «что пребываніе ваше», какъ онъ выражался, «въ здѣшнихъ мѣстахъ весьма нужно и чтобы вы для того не были отсюда отлучены»[208].

//203

Между тѣмъ и Суворовъ, пробывъ только одинъ день въ Царицынѣ, отправился по луговой сторонѣ преслѣдовать Пугачева, за которымъ передъ собою велѣлъ итти также графу Меллину. 9-го сентября Суворовъ былъ на рѣкѣ Ерусланѣ, и въ рапортѣ, посланномъ оттуда къ Панину, два раза упомянулъ о Державинѣ, имя котораго конечно тутъ въ первый разъ сдѣлалось ему извѣстно. «Г. поручикъ лейбъ-гвардіи Державинъ», писалъ Суворовъ главнокомандующему, «при рѣкѣ Караманѣ Киргизцевъ разбилъ... Самъ же г. Державинъ», говорилъ онъ далѣе, «уставясь отрядилъ 120 человѣкъ преслѣдовать видимыхъ людей на Караманѣ до Иргиза»[209].

Пройдя въ слѣдующія сутки 80 верстъ, Суворовъ 10-го числа былъ на рѣчкѣ Таргунѣ, притокѣ Еруслана, впадающаго въ Волгу, и оттуда отнесся уже къ самому Державину съ слѣдующимъ ордеромъ, доказывающимъ, какую добрую славу пріобрѣлъ тогда этотъ офицеръ.

«О усердіи къ службѣ ея императорскаго величества вашего благородія я уже много извѣстенъ ; тожъ и о послѣднемъ отъ васъ разбитіи Киргизцевъ, какъ и о посланіи партіи для преслѣдованія разбойника Емельки Пугачева отъ Карамана; по возможности и способности ожидаю отъ вашего благородія о пребываніи, подвигахъ и успѣхахъ вашихъ частыхъ увѣдомленій. Я нынѣ при деташаментѣ графа Меллина слѣдую къ Узенямъ на рѣчкѣ Таргунѣ, до вершинъ его верстъ съ 60, оттуда до 1-го Узеня верстъ съ 40. Деташаментъ полковника Михельсона за мною суткахъ въ двухъ. Иду за реченнымъ Емелькою, поспѣшно прорѣзывая степь. Иргизъ важенъ, но какъ тутъ слѣдуетъ отъ Сосновки его сіятельство князь Голицынъ, то отъ Узеней не учиню ли или прикажу учинить подвигъ къ Яицкому городку[210].                                                                       Александръ Суворовъ».

10-го сентября 1774 г.

Таково было первое начало дружескихъ отношеній между великимъ полководцемъ и славнымъ лирикомъ Екатерины, — отношеній, продолжавшихся до самой кончины перваго.

//204

Ни тому, ни другому однакожъ не было суждено овладѣть Пугачевымъ. 11-го числа Суворовъ былъ на Маломъ Узенѣ, и здѣсь, раздѣливъ бывшій съ нимъ отрядъ на четыре части, «жегъ камышъ, укрывающій разбойника» (слова изъ рапорта Суворова графу Панину), «но буде бы и тамъ онъ не отыскался, такъ по слѣдамъ его настигать постараюсь, превозмогая во всемъ усталость, даже до самаго города Яика... Надежда блистаетъ!» такъ заключалъ Суворовъ: «Сейчасъ со всѣмъ деташаментомъ Меллина иду къ другому или Большому Узеню. Михельсону тоже подтвердилъ слѣдовать за мною весьма поспѣшно»[211].

Но надежда обманула Суворова. Правда, Пугачевъ дѣйствительно попалъ въ руки правительства, но безъ всякаго участія преслѣдовавшихъ его послѣ пораженія при Черномъ Ярѣ.

По повелѣнію князя Голицына, комендантъ Яицкаго городка Симоновъ 10-го сентября отправилъ на нижнеяицкіе форпосты сотника Харчева съ 50-ю казаками, чтобы помѣшатьразбитому Пугачеву пробраться за рѣку Яикъ «на бухарскую сторону»; въ случаѣ же приближенія его шайки, напасть на нее, а особливо стараться поймать его самого. Пугачевъ, послѣ пораженія при Черномъ Ярѣ (при Купецкой Ватагѣ, по словамъ Харчева), перебравшись черезъ Волгу, имѣлъ при себѣ не болѣе 150 Яицкихъ казаковъ. На совѣтѣ съ ними онъ ихъ уговаривалъ итти въ Сибирь и тамъ возмутить народъ; но товарищи его, не согласясь на это, заставили его бѣжать съ ними на Узени, любимый притонъ преступниковъ тамошняго края. Тамъ шайка Пугачева нашла выпущенныхъ изъ Яицкаго городка колодниковъ. Капитанъ Мавринъ освободилъ большое число арестантовъ и изъ нихъ же подговорилъ многихъ «во всѣ стороны метаться» и распространять слухъ, что виновные, которые съ раскаяніемъ явятся къ нему, Маврину, будутъ прощены, «а кто Емельку свяжетъ, тотъ еще и награжденіемъ воспользуется». Тогда бывшіе при Пугачевѣ Яицкіе казаки, уже и безъ того переставшіе вѣрить ему, отправили въ Яицкій городокъ шпіоновъ

//205

и, удостовѣрясь въ истинѣ слуховъ, рѣшились выдать самозваща.

Командированный изъ этого города Харчевъ, провѣдавъ обо всемъ въ пути, пошелъ на Бударинскій форпостъ, куда направилась шайка Пугачева. Еще не доходя до этого мѣста, онъ встрѣтилъ двухъ отряженныхъ изъ этой шайки казаковъ: яицкаго—Чумакова, и илецкаго — Творогова, который въ послѣднее время скрѣплялъ всѣ указы мнимаго императора. Они объявили, что ѣдутъ въ Яицкій городъ съ раскаяніемъ и предложеніемъ выдать Пугачева, если получать завѣреніе, что онъ будетъ принятъ съ честью. Харчевъ, замѣтивъ въ рѣчахъ ихъ двусмысленность, отобралъ у нихъ оружіе и деньги, и отправилъ обоихъ, съ однимъ изъ своихъ казаковъ, въ городъ. Продолжая путь, онъ, 14-го числа по утру, передъ Бударинскимъ форпостомъ съѣхался съ ихъ товарищами и требовалъ выдачи злодѣя, который наружно былъ еще въ прежнемъ у нихъ почтеніи и оставался не связаннымъ; но казаки отвѣчали, что сами его доставятъ въ руки правительства. Харчевъ, не рѣшаясь тронуть его, по многочисленности бывшей съ нимъ шайки, провожалъ ихъ до Коловертной лощины; здѣсь же, съ помощью воровского полковника Фидулева, снялъ съ Пугачева одежду и обличивъ его передъ казаками въ самозванствѣ, привелъ ихъ въ раскаяніе; потомъ, достигнувъ Кошъ-яицкаго форпоста, взялъ его отъ нихъ подъ свой карауль, заклепалъ въ колодку и привезъ въ Яицкій городокъ, въ самую полночь на 15-е сентября. Чрезъ нарочнаго Харчевъ предварилъ Симонова объ успѣхѣ дѣла, и комендантъ выслалъ на встрѣчу ему, для помощи, сержанта Бардовскаго[212].

По прибытіи въ городъ, шайка, состоявшая еще изъ 114-ти человѣкъ, была посажена подъ караулъ, въ ретраншаментъ. Самъ же Пугачевъ (по выраженію Маврина въ рапортѣ князю Голицыну) былъ «можно сказать принесенъ на головахъ» къ этому офицеру. При первомъ допросѣ онъ объявилъ прямо свое настоящее происхожденіе, не обнаружилъ однакожъ ни раскаянія,

//206

ни робости, но при дальнѣйшемъ ходѣ слѣдствія сознавался, что согрѣшилъ передъ Богомъ и государыней, и т. п.

Вслѣдъ за нимъ, на другой день, Суворовъ прибылъ также въ Яицкій городокъ, и писалъ между-прочимъ Панину. «Не уповаю, чтобы вашему высокографскому сіятельству противно быть могло, когда я выпровоженіемъ отсюда разбойника Пугачева поспѣшу».

4.         ПЕРВЫЯ ИЗВѢСТІЯ О ПОИМКѢ ПУГАЧЕВА.

Мы уже видѣли, чтб между тѣмъ дѣлали князь Голицынъ и Державинъ. Голицынъ 9-го сентября переправился на луговую сторону Волги и, отрядивъ партіи въ разныя стороны, самъ пошелъ сперва вверхъ по Иргизу, а потомъ въ Яицкій городокъ. 14-го сентября къ Державину привели пугачевскаго полковника Мельникова, который бѣжалъ отъ самозванца, когда тому изменили его сообщники[213].

 Державинъ немедленно отправилъ Мельникова подъ крѣпкимъ карауломъ къ Голицыну. Князь стоялъ на рѣчкѣ Камеликѣ, въ 130-ти верстахъ отъ Яицкой крѣпости, когда 15-го сентября ему представили бродягу. Онъ поспѣшилъ отправить къ графу Панину въ Пензу подполковника Пушкина съ радостнымъ извѣстіемъ объ арестованіи Пугачева. Въ рапортѣ князя Голицына, написанномъ по этому случаю, насъ поражаетъ показанie, что Мельникова схватили на Узеняхъ двое вѣрныхъ Яицкихъ казаковъ, отправленные туда имъ, Голицынымъ, съ тѣмъ, чтобы тайно склонить извѣстнаго казака Перфильева къ поимкѣ или умерщвленію Пугачева[214]. Изъ этого слѣдовало бы, что Державинъ, какъ въ журналѣ, веденномъ имъ во время Пугачевщины, такъ и въ позднѣйшихъ своихъ запискахъ, несправедливо приписалъ своему отряду поимку Мельникова. Для устраненія противорѣчія между обоими показаніями надо припомнить, что Голицынъ, по военной командѣ, былъ начальникомъ Державина и поэтому,

//207

кажется, считалъ себя въ правѣ смотрѣть на р