ПРЕСТУПЛЕНIЕ И НАКАЗАНIЕ.

_____

РОМАНЪ.

_____

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I.

Въ началѣ iюля, въ чрезвычайно жаркое время, подъ вечеръ, одинъ молодой человѣкъ вышелъ изъ своей каморки, которую нанималъ отъ жильцовъ въ С–мъ переулкѣ, на улицу, и медленно, какъ бы въ нерѣшимости, отправился къ К–ну мосту.

Онъ благополучно избѣгнулъ встрѣчи съ своею хозяйкой на лѣстницѣ. Каморка его приходилась подъ самою кровлей высокаго пятиэтажнаго дома и походила болѣе на шкафъ чѣмъ на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой онъ нанималъ эту каморку съ обѣдомъ и прислугой, помѣщалась одною лѣстницей ниже, въ отдѣльной квартирѣ, и каждый разъ, при выходѣ на улицу, ему непремѣнно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лѣстницу. И каждый разъ молодой человѣкъ, проходя мимо, чувствовалъ какое-то болѣзненное и трусливое ощущенiе, котораго стыдился и отъ котораго морщился. Онъ былъ долженъ кругомъ хозяйкѣ и боялся съ нею встрѣтиться.


36

Не то чтобъ онъ былъ такъ трусливъ и забитъ, совсѣмъ даже напротивъ; но съ нѣкотораго времени онъ былъ въ раздражительномъ и напряженномъ состоянiи, похожемъ на ипохондрiю. Онъ до того углубился въ себя и уединился отъ всѣхъ, что боялся даже всякой встрѣчи, не только встрѣчи съ хозяйкой. Онъ былъ задавленъ бѣдностью; но даже стѣсненное положенiе перестало въ послѣднее время тяготить его. Насущными дѣлами своими онъ совсѣмъ пересталъ и не хотѣлъ заниматься. Никакой хозяйки въ сущности онъ не боялся, что бы та ни замышляла противъ него. Но останавливаться на лѣстницѣ, слушать всякiй вздоръ про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нѣтъ никакого дѣла, всѣ эти приставанiя о платежѣ, угрозы, жалобы, и при этомъ самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нѣтъ ужь лучше проскользнуть какъ-нибудь кошкой по лѣстницѣ и улизнуть, чтобы никто не видалъ.

Впрочемъ, на этотъ разъ страхъ встрѣчи съ своею кредиторшей даже его самого поразилъ по выходѣ на улицу.

«На какое дѣло хочу покуситься и въ то же время какихъ пустяковъ боюсь!» подумалъ онъ съ странною улыбкой. «Гм... да... все въ рукахъ человѣка, и все-то онъ мимо носу проноситъ, единственно отъ одной трусости... это ужь аксiома... Любопытно, чего люди больше всего боятся? Новаго шага, новаго собственнаго слова они всего больше боятся... А впрочемъ я слишкомъ много болтаю. Оттого и ничего не дѣлаю что болтаю. Пожалуй, впрочемъ, и такъ: оттого болтаю что ничего не дѣлаю. Это я въ этотъ послѣднiй мѣсяцъ выучился болтать, лежа по цѣлымъ суткамъ въ углу и думая... о Царѣ Горохѣ. Ну зачѣмъ я теперь иду? Развѣ я способенъ на это? Развѣ это серiозно? Совсѣмъ не серiозно. Такъ ради фантазiи самъ себя тѣшу; игрушки! Да, пожалуй что и игрушки!»

На улицѣ жара стояла страшная, къ тому же духота, толкотня, всюду известка, лѣса, кирпичъ, пыль, и та особенная лѣтняя вонь, столь извѣстная каждому Петербуржцу, не имѣющему возможности нанять дачу, — все это разомъ непрiятно потрясло и безъ того уже разстроенные нервы юноши. Нестерпимая же вонь изъ распивочныхъ, которыхъ въ этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшiеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колоритъ картины. Чувство глубочайшаго омерзѣнiя мелькнуло на мигъ въ тонкихъ чертахъ молодаго


37

человѣка. Кстати, онъ былъ замѣчательно хорошъ собою, съ прекрасными темными глазами, темнорусъ, ростомъ выше средняго, тонокъ и строенъ. Но скоро онъ впалъ какъ бы въ глубокую задумчивость, даже, вѣрнѣе сказать, какъ бы въ какое–то забытье, и пошелъ уже не замѣчая окружающаго, да и не желая его замѣчать. Изрѣдка только бормоталъ онъ что–то про себя, отъ своей привычки къ монологамъ, въ которой онъ сейчасъ самъ себѣ признался. Въ эту же минуту онъ и самъ сознавалъ, что мысли его порою мѣшаются, и что онъ очень слабъ: второй день какъ ужь онъ почти совсѣмъ ничего не ѣлъ.

Онъ былъ до того худо одѣтъ, что иной, даже и привычный человѣкъ, посовѣстился бы днемъ выходить въ такихъ лохмотьяхъ на улицу. Впрочемъ, кварталъ былъ таковъ, что костюмомъ здѣсь было трудно кого–нибудь удивить. Близость Сѣнной, обилiе извѣстныхъ заведенiй и, по преимуществу, цеховое и ремесленное населенiе, скученное въ этихъ серединныхъ петербургскихъ улицахъ и переулкахъ, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрѣчѣ съ иною фигурой. Но столько злобнаго презрѣнiя уже накопилось въ душѣ молодаго человѣка, что несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, онъ менѣе всего совѣстился своихъ лохмотьевъ на улицѣ. Другое дѣло при встрѣчѣ съ иными знакомыми, или съ прежними товарищами, съ которыми вообще онъ не любилъ встрѣчаться.... А между тѣмъ, когда одинъ пьяный, котораго неизвѣстно почему и куда провозили въ это время по улицѣ въ огромной пустой телѣгѣ, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнулъ ему вдругъ, проѣзжая: «Эй ты, нѣмецкiй шляпникъ!» и заоралъ во все горло, указывая на него рукой,  молодой человѣкъ вдругъ остановился и судорожно схватился за свою шляпу. Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсѣмъ рыжая, вся въ дырахъ и пятнахъ, безъ полей, и самымъ безобразнѣйшимъ угломъ заломившаяся на сторону. Но не стыдъ, а совсѣмъ другое чувство, похожее даже на испугъ, охватило его.

 Я такъ и зналъ! бормоталъ онъ въ смущенiи,  я такъ и думалъ! Это ужь всего сквернѣе! Вотъ эдакая какая–нибудъ глупость, какая–нибудь пошлѣйшая мелочь, весь замыселъ можетъ испортить! Да, слишкомъ примѣтная шляпа.... Смѣшная, потому и примѣтная.... Къ моимъ лохмотьямъ непремѣнно


38

нужна фуражка, хотя бы старый блинъ какой-нибудь, а не этотъ уродъ. Никто такихъ не носитъ, за версту замѣтятъ, запомнятъ... главное, потомъ запомнятъ, анъ и улика. Тутъ нужно быть какъ можно непримѣтнѣе.... Мелочи, мелочи главное!... вотъ эти-то мелочи и губятъ всегда и все....

Идти ему было немного; онъ даже зналъ сколько шаговъ отъ воротъ его дома: ровно семьсотъ тридцать. Какъ-то разъ онъ ихъ сосчиталъ, когда ужь очень размечтался. Въ то время онъ и самъ еще не вѣрилъ этимъ мечтамъ своимъ и только раздражалъ себя ихъ безобразною, но соблазнительною дерзостью. Теперь же, мѣсяцъ спустя, онъ уже начиналъ смотрѣть иначе, и несмотря на всѣ поддразнивающiе монологи о собственномъ безсилiи и нерѣшимости, «безобразную» мечту какъ-то даже поневолѣ привыкъ считать уже предпрiятiемъ, хотя все еще самъ себѣ не вѣрилъ. Онъ даже шелъ теперь дѣлать пробу своему предпрiятiю, и съ каждымъ шагомъ волненiе его возрастало все сильнѣе и сильнѣе.

Съ замиранiемъ сердца и нервною дрожью подошелъ онъ къ преогромнѣйшему дому, выходившему одною стѣной на канаву, а другою въ ‑ю улицу. Этотъ домъ стоялъ весь въ мелкихъ квартирахъ и заселенъ былъ всякими промышленниками, — портными, слесарями, кухарками, разными Нѣмцами, дѣвицами, живущими отъ себя, мелкимъ чиновничествомъ и проч. Входящiе и выходящiе такъ и шмыгали подъ обоими воротами и на обоихъ дворахъ дома. Тутъ служили три или четыре дворника. Молодой человѣкъ былъ очень доволенъ не встрѣтивъ ни котораго изъ нихъ, и непримѣтно проскользнулъ сейчасъ же изъ воротъ направо на лѣстницу. Лѣстница была темная и узкая, «черная,» но онъ все уже это зналъ и изучилъ, и ему вся эта обстановка нравилась: въ такой темнотѣ даже и любопытный взглядъ былъ неопасенъ. «Если о сю пору я такъ боюсь, что же было бы еслибъ и дѣйствительно какъ-нибудь случилось до самаго дѣла дойдти?...» подумалъ онъ невольно проходя въ четвертый этажъ. Здѣсь загородили ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившiе изъ одной квартиры мебель. Онъ уже прежде зналъ, что въ этой квартирѣ жилъ одинъ семейный Нѣмецъ, чиновникъ: «стало-быть, этотъ Нѣмецъ теперь выѣзжаетъ, и стало-быть, въ четвертомъ этажѣ, по этой лѣстницѣ и на этой площадкѣ, остается, на нѣкоторое время, только одна старухина квартира занятая. Это хорошо... на всякой случай...,» подумалъ


39

онъ опять и позвонилъ въ старухину квартиру. Звонокъ брякнулъ слабо, какъ будто былъ сдѣланъ изъ жести, а не изъ мѣди. Въ подобныхъ мелкихъ квартирахъ такихъ домовъ почти все такiе звонки. Онъ уже забылъ звонъ этого колокольчика, и теперь этотъ особенный звонъ какъ будто вдругъ ему что-то напомнилъ и ясно представилъ.... Онъ такъ и вздрогнулъ, слишкомъ ужь ослабѣли нервы на этотъ разъ. Немного спустя дверь прiотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала изъ щели пришедшаго съ видимымъ недовѣрiемъ, и только виднѣлись ея сверкавшiе изъ темноты глазки. Но увидавъ на площадкѣ много народу, она ободрилась и отворила совсѣмъ. Молодой человѣкъ переступилъ черезъ порогъ въ темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня. Старуха стояла передъ нимъ молча и вопросительно на него глядѣла. Это была крошечная, сухая старушонка, лѣтъ шестидесяти, съ вострыми и злыми глазками, съ маленькимъ вострымъ носомъ и простоволосая. Бѣлобрысые, малопосѣдѣвшiе волосы ея были жирно смазаны масломъ. На ея тонкой и длинной шеѣ, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечахъ, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтѣлая мѣховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляла и кряхтѣла. Должно-быть молодой человѣкъ взглянулъ на нее какимъ-нибудь особеннымъ взглядомъ, потому что и въ ея глазахъ мелькнула вдругъ опять прежняя недовѣрчивость.

 Раскольниковъ, студентъ, былъ у васъ назадъ тому мѣсяцъ, поспѣшилъ пробормотать молодой человѣкъ съ полупоклономъ, вспомнивъ, что надо быть любезнѣе.

 Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, отчетливо проговорила старушка, попрежнему не отводя своихъ вопрошающихъ глазъ отъ его лица.

 Такъ вотъ-съ.... и опять, по такому же дѣльцу.... продолжалъ Раскольниковъ, немного смутившись и удивляясь недовѣрчивости старухи.

«Можетъ, впрочемъ, она и всегда такая, да я въ тотъ разъ не замѣтилъ, подумалъ онъ съ непрiятнымъ чувствомъ.

Старуха помолчала, какъ бы въ раздумьи, потомъ отступила въ сторону, и указывая на дверь въ комнату, произнесла пропуская гостя впередъ:

 Пройдите, батюшка.


40

Небольшая комната, въ которую прошелъ молодой человѣкъ, съ желтыми обоями, геранями и кисейными занавѣсками на окнахъ, была въ эту минуту ярко освѣщена заходящимъ солнцемъ. «И тогда стало-быть также будетъ солнце свѣтить!...» какъ бы невзначай мелькнуло въ умѣ Раскольникова, и быстрымъ взглядомъ окинулъ онъ все въ комнатѣ, чтобы по возможности изучить и запомнить расположенiе. Но въ комнатѣ не было ничего особеннаго. Мебель, вся очень старая и изъ желтаго дерева, состояла изъ дивана, съ огромною выгнутою деревянною спинкой, круглаго стола овальной формы передъ диваномъ, туалета съ зеркальцемъ въ простѣнкѣ, стульевъ по стѣнамъ, да двухъ-трехъ грошевыхъ картинокъ въ желтыхъ рамкахъ, изображавшихъ нѣмецкихъ барышень съ птицами въ рукахъ, — вотъ и вся мебель. Въ углу передъ небольшимъ образомъ горѣла лампада. Все было очень чисто; и мебель, и полы были оттерты подъ лоскъ; все блестѣло. «Лизаветина работа,» подумалъ молодой человѣкъ. Ни пылинки нельзя было найдти во всей квартирѣ. «Это у злыхъ и старыхъ вдовицъ бываетъ такая чистота,» продолжалъ про себя Раскольниковъ, и съ любопытствомъ покосился на ситцевую занавѣску передъ дверью во вторую крошечную комнатку, гдѣ стояли старухины постель и комодъ, и куда онъ еще ни разу не заглядывалъ. Вся квартира состояла изъ этихъ двухъ комнатъ.

 Что угодно? строго произнесла старушонка, войдя въ комнату и попрежнему становясь прямо передъ нимъ, чтобы глядѣть ему прямо въ лицо.

 Закладъ принесъ, вотъ-съ! — И онъ вынулъ изъ кармана старые плоскiе серебряные часы. На оборотной дощечкѣ ихъ былъ изображенъ глобусъ. Цѣпочка была стальная.

 Да вѣдь и прежнему закладу срокъ. Еще третьяго дня мѣсяцъ какъ минулъ.

 Я вамъ проценты еще за мѣсяцъ внесу; потерпите.

 А въ томъ моя добрая воля, батюшка, терпѣть или вещь вашу теперь же продать.

 Много ль за часы-то, Алена Ивановна?

 А съ пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стóитъ. За колечко вамъ прошлый разъ два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно.


41

 Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовскiе. Я скоро деньги получу.

 Полтора рубля-съ и процентъ впередъ коли хотите-съ.

 Полтора рубля! вскрикнулъ молодой человѣкъ.

 Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человѣкъ взялъ ихъ и до того разсердился, что хотѣлъ было уже уйдти; но тотчасъ одумался, вспомнивъ, что идти больше некуда, и что онъ еще и за другимъ пришелъ.

 Давайте! сказалъ онъ грубо.

Старуха полѣзла въ карманъ за ключами и пошла въ другую комнату за занавѣски. Молодой человѣкъ, оставшись одинъ среди комнаты, любопытно прислушивался и соображалъ. Слышно было какъ она отперла комодъ. «Должно-быть верхнiй ящикъ,» соображалъ онъ. «Ключи она, стало-быть, въ правомъ карманѣ носитъ... Всѣ на одной связкѣ, въ стальномъ кольцѣ... И тамъ одинъ ключъ есть всѣхъ больше, втрое, съ зубчатою бородкой, конечно, не отъ комода... Стало-быть, есть еще какая-нибудь шкатулка, али укладка... Вотъ это любопытно. У укладокъ все такiе ключи... А впрочемъ какъ это подло все....»

Старуха воротилась.

 Вотъ-съ, батюшка: коли по гривнѣ въ мѣсяцъ съ рубля, такъ за полтора рубля причтется съ васъ пятнадцать копѣекъ, за мѣсяцъ впередъ-съ. Да за два прежнихъ рубля съ васъ еще причитается по сему же счету впередъ двадцать копѣекъ. А всего стало-быть тридцать пять. Приходится же вамъ теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копѣекъ. Вотъ получите-съ.

 Какъ! такъ ужь теперь рубль пятнадцать копѣекъ!

 Точно такъ-съ.

Молодой человѣкъ спорить не сталъ и взялъ деньги. Онъ смотрѣлъ на старуху и не спѣшилъ уходить, точно ему еще хотѣлось что-то сказать или сдѣлать, но какъ будто онъ и самъ не зналъ что именно...

 Я вамъ, Алена Ивановна, можетъ-быть на дняхъ, еще одну вещь принесу... серебряную... хорошую... папиросочницу одну... вотъ какъ отъ прiятеля ворочу... Онъ смутился и замолчалъ.

 Ну тогда и будемъ говорить, батюшка.

 Прощайте-съ... А вы все дома одни сидите, сестрицы-то


42

нѣтъ? спросилъ онъ какъ можно развязнѣе, выходя въ переднюю.

 А вамъ какое до нея, батюшка, дѣло?

 Да ничего особеннаго. Я такъ спросилъ. Ужь вы сейчасъ... Прощайте, Алена Ивановна!

Раскольниковъ вышелъ въ рѣшительномъ смущенiи. Смущенiе это все болѣе и болѣе увеличивалось. Сходя по лѣстницѣ, онъ нѣсколько разъ даже останавливался, какъ будто чѣмъ-то внезапно пораженный. И наконецъ, уже на улицѣ, онъ воскликнулъ:

«О Боже! какъ это все отвратительно! И неужели, неужели я... нѣтъ, это вздоръ, это нелѣпость! прибавилъ онъ рѣшительно. И неужели такой ужасъ могъ придти мнѣ въ голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!... И я, цѣлый мѣсяцъ...»

Но онъ не могъ выразить ни словами, ни восклицанiями, своего волненiя. Чувство безконечнаго отвращенiя, начинавшее давить и мутить его сердце еще въ то время какъ онъ только шелъ къ старухѣ, достигло теперь такого размѣра и такъ ярко выяснилось, что онъ не зналъ куда дѣться отъ тоски своей. Онъ шелъ по тротуару какъ пьяный, не замѣчая прохожихъ и сталкиваясь съ ними, и опомнился уже въ слѣдующей улицѣ. Оглядѣвшись, онъ замѣтилъ, что стоитъ подлѣ распивочной, въ которую входъ былъ съ тротуара по лѣстницѣ внизъ, въ подвальный этажъ. Изъ дверей, какъ разъ въ эту минуту, выходили двое пьяныхъ, и другъ друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольниковъ тотчасъ же спустился внизъ. Никогда до сихъ поръ не входилъ онъ въ распивочныя, но теперь голова его кружилась, и къ тому же палящая жажда томила его. Ему захотѣлось выпить холоднаго пива, тѣмъ болѣе что внезапную слабость свою онъ относилъ и къ тому что былъ голоденъ. Онъ усѣлся въ темномъ и грязномъ углу, за липкимъ столикомъ, спросилъ пива и съ жадностiю выпилъ первый стаканъ. Тотчасъ же все отлегло, и мысли его прояснѣли. «Все это вздоръ,» сказалъ онъ съ надеждой, «и нечѣмъ тутъ было смущаться! Просто физическое разстройство! Одинъ какой-нибудь стаканъ пива, кусокъ сахару, — и вотъ, въ одинъ мигъ, крѣпнетъ умъ, яснѣетъ мысль, твердѣютъ намѣренiя! Тьфу какое все это ничтожество!...» Но несмотря на этотъ презрительный плевокъ, онъ глядѣлъ


43

уже весело, какъ будто внезапно освободясь отъ какого-то ужаснаго бремени, и дружелюбно окинулъ глазами присутствующихъ. Но даже и въ эту минуту онъ отдаленно предчувствовалъ, что вся эта воспрiимчивость къ лучшему была тоже болѣзненная.

Въ распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кромѣ тѣхъ двухъ пьяныхъ что попались на лѣстницѣ, вслѣдъ за ними же вышла еще разомъ цѣлая ватага, человѣкъ въ пять, съ одною дѣвкой и съ гармонiей. Послѣ нихъ стало тихо и просторно. Остались: одинъ хмѣльной, но немного, сидѣвшiй за пивомъ, съ виду мѣщанинъ; товарищъ его, толстый, огромный, въ сибиркѣ и съ сѣдою бородой, очень захмелѣвшiй, задремавшiй на лавкѣ, и изрѣдка, вдругъ, какъ бы съ просонья, начинавшiй прищелкивать пальцами, разставивъ руки врозь, и подпрыгивать верхнею частiю корпуса не вставая съ лавки, причемъ подпѣвалъ какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, въ родѣ:

Цѣлый годъ жену ласкалъ,

Цѣл-лый годъ же-ну лас-калъ....

Или вдругъ, проснувшись опять:

По Подъяческой пошелъ

Свою прежнюю нашелъ....

Но никто не раздѣлялъ его счастiя; молчаливый товарищъ его смотрѣлъ на всѣ эти взрывы даже враждебно и съ недовѣрчивостью. Былъ тутъ и еще одинъ человѣкъ, съ виду похожiй какъ бы на отставнаго чиновника. Онъ сидѣлъ особо, передъ своею посудинкой, изрѣдка отпивая и посматривая кругомъ. Онъ былъ тоже какъ будто въ нѣкоторомъ волненiи.

II.

Раскольниковъ не привыкъ къ толпѣ, и какъ уже сказано, бѣжалъ всякаго общества, особенно въ послѣднее время. Но теперь его вдругъ что-то потянуло къ людямъ. Что-то совершалось въ немъ какъ бы новое, и вмѣстѣ съ тѣмъ ощутилась какая-то жажда людей. Онъ такъ усталъ отъ цѣлаго мѣсяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачнаго возбужденiя, что хотя одну минуту хотѣлось ему вздохнуть въ


44

другомъ мiрѣ, хоть бы въ какомъ бы то ни было, и несмотря на всю грязь обстановки, онъ съ удовольствiемъ оставался теперь въ распивочной.

Хозяинъ заведенiя былъ въ другой комнатѣ, но часто входилъ въ главную, спускаясь въ нее откуда-то по ступенькамъ, причемъ прежде всего выказывались его щегольскiя смазныя сапоги съ большими красными отворотами. Онъ былъ въ поддевкѣ и въ страшно засаленномъ черномъ атласномъ жилетѣ, безъ галстука, а все лицо его было какъ будто смазано масломъ, точно желѣзный замокъ. За застойкой находился мальчишка лѣтъ четырнадцати, и былъ другой мальчишка моложе, который подавалъ если что спрашивали. Стояли крошеные огурцы, черные сухари и рѣзаная кусочками рыба; все это очень дурно пахло. Было душно, такъ что было даже нестерпимо сидѣть, и все до того было пропитано виннымъ запахомъ, что кажется отъ одного этого воздуха можно было въ пять минутъ сдѣлаться пьянымъ.

Бываютъ иныя встрѣчи, совершенно даже съ незнакомыми намъ людьми, которыми мы начинаемъ интересоваться съ перваго взгляда, какъ-то вдругъ, внезапно, прежде чѣмъ скажемъ слово. Такое точно впечатлѣнiе произвелъ на Раскольникова тотъ гость, который сидѣлъ поодаль и походилъ на отставнаго чиновника. Молодой человѣкъ нѣсколько разъ припоминалъ потомъ это первое впечатлѣнiе и даже приписывалъ его предчувствiю. Онъ безпрерывно взглядывалъ на чиновника, конечно и потому еще, что и самъ тотъ упорно смотрѣлъ на него, и видно было что тому очень хотѣлось начать разговоръ. На остальныхъ же, бывшихъ въ распивочной, не исключая и хозяина, чиновникъ смотрѣлъ какъ-то привычно и даже со скукой, а вмѣстѣ съ тѣмъ и съ оттѣнкомъ нѣкотораго высокомѣрнаго пренебреженiя, какъ бы на людей низшаго положенiя и развитiя, съ которыми нечего ему говорить. Это былъ человѣкъ лѣтъ уже за пятьдесятъ, средняго роста и плотнаго сложенiя, съ просѣдью и съ большою лысиной, съ отекшимъ отъ постояннаго пьянства желтымъ, даже зеленоватымъ лицомъ и съ припухшими вѣками, изъ-за которыхъ сiяли крошечные какъ щелочки, но одушевленные красноватые глазки. Но что-то было въ немъ очень странное; во взглядѣ его свѣтилась какъ будто даже восторженность, — пожалуй былъ и смыслъ и умъ, — но въ то же время мелькало какъ будто и безумiе. Одѣтъ онъ былъ въ старый,


45

совершенно оборванный черный фракъ, съ осыпавшимися пуговицами. Одна только еще держалась кое-какъ, и на нее-то онъ и застегивался, видимо желая не удаляться приличiй. Изъ-подъ нанковаго жилета торчала манишка, вся скомканная, запачканная и залитая. Лицо было выбрито, по чиновничьи, но давно уже, такъ что уже густо начала выступать сизая щетина. Да и въ ухваткахъ его дѣйствительно было что-то солидно-чиновничье. Но онъ былъ въ безпокойствѣ, ерошилъ волосы и подпиралъ иногда, въ тоскѣ, обѣими руками голову, положа продранные локти на залитый и липкiй столъ. Наконецъ онъ прямо посмотрѣлъ на Раскольникова и громко и твердо проговорилъ:

 А осмѣлюсь ли, милостивый государь мой, обратиться къ вамъ съ разговоромъ приличнымъ? Ибо хотя вы и не въ значительномъ видѣ, но опытность моя отличаетъ въ васъ человѣка образованнаго и къ напитку непривычнаго. Самъ всегда уважалъ образованность, соединенную съ сердечными чувствами, и кромѣ того состою титулярнымъ совѣтникомъ. Мармеладовъ — такая фамилiя; титулярный совѣтникъ. Осмѣлюсь узнать служить изволили?

 Нѣтъ, учусь.... отвѣчалъ молодой человѣкъ, отчасти удивленный и особеннымъ витiеватымъ тономъ рѣчи, и тѣмъ, что такъ прямо, въ упоръ, обратились къ нему. Несмотря на недавнее мгновенное желанiе хотя какого бы ни было сообщества съ людьми, онъ при первомъ, дѣйствительно обращенномъ къ нему словѣ, вдругъ ощутилъ свое обычное непрiятное и раздражительное чувство отвращенiя ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотѣвшему только прикоснуться къ его личности.

 Студентъ стало-быть, или бывшiй студентъ! вскричалъ чиновникъ, — такъ я и думалъ! Опытъ, милостивый государь неоднократный опытъ! и въ знакъ похвальбы онъ приложилъ палецъ ко лбу. — Были студентомъ или происходили ученую часть! А позвольте.... Онъ привсталъ, покачнулся, захватилъ свою посудинку, стаканчикъ, и подсѣлъ къ молодому человѣку, нѣсколько отъ него наискось. Онъ былъ хмеленъ, но говорилъ рѣчисто и бойко, изрѣдка только мѣстами сбиваясь немного и затягивая рѣчь. Съ какою-то даже жадностiю накинулся онъ на Раскольникова, точно цѣлый мѣсяцъ тоже ни съ кѣмъ не говорилъ.

 Милостивый государь, началъ онъ почти съ торжественностiю, 


46

бѣдность не порокъ, это истина. Знаю я, что и пьянство не добродѣтель, и это тѣмъ паче. Но нищета, милостивый государь, нищета — порокъ-съ. Въ бѣдности вы еще сохраняете свое благородство врожденныхъ чувствъ, въ нищетѣ же никогда и никто. За нищету даже и не палкой выгоняютъ, а метлой выметаютъ изъ компанiи человѣческой, чтобы тѣмъ оскорбительнѣе было; и справедливо, ибо въ нищетѣ я первый самъ готовъ оскорблять себя. И отсюда питейное! Милостивый государь, мѣсяцъ назадъ тому супругу мою избилъ г. Лебезятниковъ, а супруга моя не то что я! Понимаете-съ? Позвольте еще васъ спросить, такъ, хотя бы въ видѣ простаго любопытства: изволили вы ночевать на Невѣ, на сѣнныхъ баркахъ?

 Нѣтъ, не случалось, отвѣчалъ Раскольниковъ. — Это что такое?

 Ну-съ, а я оттуда, и уже пятую ночь-съ....

Онъ налилъ стаканчикъ, выпилъ и задумался. Дѣйствительно, на его платьѣ и даже въ волосахъ кое-гдѣ виднѣлись прилипшiя былинки сѣна. Очень вѣроятно было, что онъ пять дней не раздѣвался и не умывался. Особенно руки были грязны, жирныя, красныя, съ черными ногтями.

Его разговоръ, казалось, возбудилъ общее, хотя и лѣнивое вниманiе. Мальчишки за стойкой стали хихикать. Хозяинъ, кажется, нарочно сошелъ изъ верхней комнаты, чтобы послушать «забавника,» и сѣлъ поодаль, лѣниво, но важно позѣвывая. Очевидно, Мармеладовъ былъ здѣсь давно извѣстенъ. Да и наклонность къ витiеватой рѣчи прiобрѣлъ вѣроятно вслѣдствiе привычки къ частымъ кабачнымъ разговорамъ съ различными незнакомцами. Эта привычка обращается у иныхъ пьющихъ въ потребность, и преимущественно у тѣхъ изъ нихъ, съ которыми дома обходятся строго и которыми помыкаютъ. Оттого-то въ пьющей компанiи они и стараются всегда какъ будто выхлопотать себѣ оправданiе, а если можно, то даже и уваженiе.

 Забавникъ! громко проговорилъ хозяинъ. — А для-ча не работаешь, для-ча не служите, коли чиновникъ?

 Для чего я не служу, милостивый государь? подхватилъ Мармеладовъ, исключительно обращаясь къ Раскольникову, какъ будто это онъ ему задалъ вопросъ, — для чего не служу? А развѣ сердце у меня не болитъ о томъ, что я пресмыкаюсь втунѣ? Когда г. Лебезятниковъ, тому мѣсяцъ назадъ,


47

супругу мою собственноручно избилъ, а я лежалъ пьяненькой, развѣ я не страдалъ? Позвольте, молодой человѣкъ, случалось вамъ.... гм.... ну хоть испрашивать денегъ въ займы безнадежно?

 Случалось.... то-есть какъ безнадежно?

 То-есть безнадежно вполнѣ-съ, заранѣе зная, что изъ сего ничего не выйдетъ. Вотъ вы знаете, напримѣръ, заранѣе и досконально, что сей человѣкъ, сей благонамѣреннѣйшiй и наиполезнѣйшiй гражданинъ, ни за что вамъ денегъ не дастъ, ибо зачѣмъ, спрошу я, онъ дастъ? Вѣдь онъ знаетъ же, что я не отдамъ. Изъ состраданiя? Но г. Лебезятниковъ, слѣдящiй за новыми мыслями, объяснялъ намедни, что состраданiе въ наше время даже наукой воспрещено, и что такъ уже дѣлается въ Англiи, гдѣ политическая экономiя. Зачѣмъ же, спрошу я, онъ дастъ? И вотъ зная впередъ, что не дастъ, вы все-таки отправляетесь въ путь и....

 Для чего же ходить? прибавилъ Раскольниковъ.

 А коли не къ кому, коли идти больше некуда! Вѣдь надобно же, чтобы всякому человѣку хоть куда-нибудь можно было пойдти. Ибо бываетъ такое время, когда непремѣнно надо хоть куда-нибудь да пойдти! Когда единородная дочь моя въ первый разъ по желтому билету пошла, и я тоже тогда пошелъ.... (ибо дочь моя по желтому билету живетъ-съ....) прибавилъ онъ въ скобкахъ, съ нѣкоторымъ безпокойствомъ смотря на молодаго человѣка. — Ничего, милостивый государь, ничего! поспѣшилъ онъ тотчасъ же, и повидимому спокойно, заявить, когда фыркнули оба мальчишки за стойкой и улыбнулся самъ хозяинъ. — Ничего-съ! Симъ покиванiемъ главъ не смущаюсь, ибо уже всѣмъ все извѣстно, и все тайное становится явнымъ; и не съ презрѣнiемъ, а со смиренiемъ къ сему отношусь. Пусть! пусть! «Се человѣкъ!» Позвольте, молодой человѣкъ: можете ли вы.... Но нѣтъ, изъяснить сильнѣе и изобразительнѣе: не можете ли вы, а осмѣлитесь ли вы, взирая въ сей часъ на меня, сказать утвердительно, что я не свинья?

Молодой человѣкъ не отвѣчалъ ни слова.

 Ну-съ, продолжалъ ораторъ, солидно и даже съ усиленнымъ на этотъ разъ достоинствомъ переждавъ опять послѣдовавшее въ комнатѣ хихиканiе. — Ну-съ, я пусть свинья, а она дама! Я звѣриный образъ имѣю, а Катерина Ивановна, супруга моя — особа образованная и урожденная штабъ-офицерская дочь. Пусть, пусть я подлецъ, она же и сердца высокаго,


48

и чувствъ облагороженныхъ воспитанiемъ исполнена. А между тѣмъ.... о, еслибъ она пожалѣла меня! Милостивый государь, милостивый государь, вѣдь надобно же чтобъ у всякаго человѣка было хоть одно такое мѣсто, гдѣ бы и его пожалѣли! А Катерина Ивановна дама хотя и великодушная, но несправедливая.... И хотя я и самъ понимаю, что когда она и вихры мои деретъ, то деретъ ихъ не иначе какъ отъ жалости сердца (ибо, повторяю безъ смущенiя, она деретъ мнѣ вихры, молодой человѣкъ, подтвердилъ онъ съ грубымъ достоинствомъ, услышавъ опять хихиканье), но Боже, что еслибъ она хотя одинъ разъ.... Но нѣтъ! нѣтъ! все сiе втунѣ, и нечего говорить! нечего говорить!... ибо и не одинъ уже разъ бывало желаемое, и не одинъ уже разъ жалѣли меня, но.... но такова уже черта моя, а я прирожденный скотъ!

 Еще бы! замѣтилъ зѣвая хозяинъ.

Мармеладовъ рѣшительно стукнулъ кулакомъ по столу.

 Такова ужь черта моя! Знаете ли, знаете ли вы, государь мой, что я даже чулки ея пропилъ? Не башмаки-съ, ибо это хотя сколько-нибудь походило бы на порядокъ вещей, а чулки, чулки ея пропилъ-съ! Косыночку ея изъ зимняго пуха тоже пропилъ, дареную, прежнюю, ея собственную, не мою; а живемъ мы въ холодномъ углѣ, и она въ эту зиму простудилась и кашлять пошла, уже кровью. Дѣтей же маленькихъ у насъ трое, и Катерина Ивановна въ работѣ съ утра до ночи, скребетъ и моетъ и дѣтей обмываетъ, ибо къ чистотѣ съ измалѣтства привыкла, а съ грудью слабою и къ чахоткѣ наклонною, и я это чувствую. Развѣ я не чувствую? И чѣмъ болѣе пью, тѣмъ болѣе и чувствую. Для того и пью, что въ питiи семъ состраданiя и чувства ищу. Не веселья, а единой скорби ищу... Пью, ибо сугубо страдать хочу! — И онъ, какъ бы въ отчаянiи, склонилъ на столъ голову.

 Молодой человѣкъ, продолжалъ онъ восклоняясь опять, — въ лицѣ вашемъ я читаю какъ бы нѣкую скорбь. Какъ вошли, я прочелъ ее, а потому тотчасъ же и обратился къ вамъ. Ибо, сообщая вамъ исторiю жизни моей, не на позорище себя выставлять хочу передъ сими празднолюбцами, которымъ и безъ того все извѣстно, а чувствительнаго и образованнаго человѣка ищу. Знайте же, что супруга моя въ благородномъ губернскомъ дворянскомъ институтѣ воспитывалась и при выпускѣ съ шалью танцовала при губернаторѣ


49

и при прочихъ лицахъ, за что золотую медаль и похвальный листъ получила. Медаль.... ну медаль-то продали.... ужь давно.... гм.... похвальный листъ, на пергаментѣ, до сихъ поръ у ней въ сундукѣ лежитъ, и еще недавно его хозяйкѣ показывала. И хотя съ хозяйкой у ней наибезпрерывнѣйшiе раздоры, но хоть передъ кѣмъ-нибудь погордиться захотѣлось и сообщить о счастливыхъ минувшихъ дняхъ. И я не осуждаю, не осуждаю, ибо сiе послѣднее у ней и осталось въ воспоминанiяхъ ея, а прочее все пошло прахомъ! Да, да; дама горячая, гордая и непреклонная. Полъ сама моетъ и на черномъ хлѣбѣ сидитъ, а неуваженiя къ себѣ не допуститъ. Оттого и г. Лебезятникову грубость его не захотѣла спустить, и когда прибилъ ее за то господинъ Лебезятниковъ, то не столько отъ побоевъ, сколько отъ чувства въ постель слегла. Вдовой уже взялъ ее, съ троими дѣтьми, малъ-мала меньше. Вышла замужъ за перваго мужа, за офицера пѣхотнаго, по любви, и съ нимъ бѣжала изъ дому родительскаго. Мужа любила чрезмѣрно, но въ картишки пустился, подъ судъ попалъ, съ тѣмъ и померъ. Бивалъ онъ ее подъ конецъ; а она хоть и не спускала ему, о чемъ мнѣ доподлинно и по документамъ извѣстно, но до сихъ поръ вспоминаетъ его со слезами и меня имъ коритъ, и я радъ, я радъ, ибо хотя въ воображенiяхъ своихъ зритъ себя когда-то счастливой.... И осталась она послѣ него съ тремя малолѣтними дѣтьми въ уѣздѣ далекомъ и звѣрскомъ, гдѣ и я тогда находился, и осталась въ такой нищетѣ безнадежной, что я хотя и много видалъ приключенiй различныхъ, но даже и описать не въ состоянiи. Родные же всѣ отказались. Да и горда была, черезчуръ горда.... И тогда-то, милостивый государь, тогда я, тоже вдовецъ и отъ первой жены четырнадцатилѣтнюю дочь имѣя, руку свою предложилъ, ибо не могъ смотрѣть на такое страданiе. Можете судить потому, до какой степени ея бѣдствiя доходили, что она, образованная и воспитанная, и фамилiи извѣстной, за меня согласилась пойдти! Но пошла! Плача и рыдая, и руки ломая — пошла! Ибо некуда было идти. Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значитъ когда уже некуда больше идти? Нѣтъ! Этого вы еще не понимаете.... И цѣлый годъ я обязанность свою исполнялъ благочестиво и свято и не касался сего (онъ ткнулъ пальцемъ въ полуштофъ), ибо чувства имѣю. Но и симъ не могъ угодить; а тутъ мѣста лишился, и тоже не по винѣ, а по измѣненiю въ штатахъ,


50

и тогда прикоснулся!... Полтора года уже будетъ назадъ какъ очутились мы, наконецъ, послѣ странствiй и многочисленныхъ бѣдствiй, въ сей великолѣпной и украшенной многочисленными памятниками столицѣ. И здѣсь я мѣсто досталъ.... Досталъ, и опять потерялъ. Понимаете-съ? Тутъ уже по собственной винѣ потерялъ, ибо черта моя наступила.... Проживаемъ же теперь въ углѣ, у хозяйки Амалiи Ѳедоровны Липпевехзель, а чѣмъ живемъ и чѣмъ платимъ, не вѣдаю. Живутъ же тамъ многiе и кромѣ насъ.... Содомъ-съ, безобразнѣйшiй.... гм.... да.... А тѣмъ временемъ возросла и дочка моя, отъ перваго брака, и что только вытерпѣла она, дочка моя, отъ мачихи своей, возрастая, о томъ я умалчиваю. Ибо хотя Катерина Ивановна и преисполнена великодушныхъ чувствъ, но дама горячая и раздраженная, и оборветъ.... Да-съ! Ну, да нечего вспоминать о томъ! Воспитанiя, какъ и представить можете, Соня не получила. Пробовалъ я съ ней, года четыре тому, географiю и всемiрную исторiю проходить; но какъ я самъ въ познанiи семъ былъ не крѣпокъ, да и приличныхъ къ тому руководствъ не имѣлось, ибо какiя имѣвшiяся книжки.... гм!... ну, ихъ уже теперь и нѣтъ этихъ книжекъ, то тѣмъ и кончилось все обученiе. На Кирѣ Персидскомъ остановились. Потомъ, уже достигнувъ зрѣлаго возраста, прочла она нѣсколько книгъ содержанiя романическаго, да недавно еще, черезъ посредство господина Лебезятникова, одну книжку Физiологiю Льюиса — изволите знать-съ? — съ большимъ интересомъ прочла, и даже намъ отрывочно вслухъ сообщала: вотъ и все ея просвѣщенiе. Теперь же обращусь къ вамъ, милостивый государь мой, самъ отъ себя съ вопросомъ приватнымъ: много ли можетъ, по вашему, бѣдная, но честная дѣвица, честнымъ трудомъ заработать?... Пятнадцать копѣекъ въ день, сударь, не заработаетъ, если честна и не имѣетъ особыхъ талантовъ, да и то рукъ не покладая работавши! Да и то статскiй совѣтникъ Клопштокъ, Иванъ Ивановичъ, — изволили слышать? — не только денегъ за шитье полдюжины голландскихъ рубахъ до сихъ поръ не отдалъ, но даже съ обидой погналъ ее, затопавъ ногами и обозвавъ неприлично, подъ видомъ будто бы рубашечный воротъ сшитъ не по мѣркѣ и косякомъ. А тутъ ребятишки голодные.... А тутъ Катерина Ивановна руки ломая по комнатѣ ходитъ, да красныя пятна у ней на щекахъ выступаютъ, — что въ болѣзни этой и всегда бываетъ: «Живешь, дескать,


51

ты, дармоѣдка, у насъ, ѣшь и пьешь, и тепломъ пользуешься,» а что тутъ пьешь и ѣшь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видятъ! Лежалъ я тогда.... ну, да ужь что! лежалъ пьяненькой-съ, и слышу, говоритъ моя Соня (безотвѣтная она, и голосокъ у ней такой кроткiй.... бѣлокуренькая, и личико всегда блѣдненькое, худенькое), говоритъ: «Что жь, Катерина Ивановна, неужели же мнѣ на такое дѣло пойдти?» А ужь Дарья Францовна, женщина злонамѣренная и полицiи многократно извѣстная, раза три черезъ хозяйку навѣдывалась. «А что жь, отвѣчаетъ Катерина Ивановна, въ пересмѣшку, — чего беречь? Эко сокровище!» Но не вините, не вините, милостивый государь, не вините! Не въ здравомъ разсудкѣ сiе сказано было, а при взволнованныхъ чувствахъ, въ болѣзни и при плачѣ дѣтей не ѣвшихъ, да и сказано болѣе ради оскорбленiя чѣмъ въ точномъ смыслѣ.... Ибо Катерина Ивановна такого ужь характера, и какъ расплачутся дѣти, хоть бы и съ голоду, тотчасъ же ихъ бить начинаетъ. И вижу я, эдакъ часу въ шестомъ, Сонечка встала, надѣла платочекъ, надѣла бурнусикъ и съ квартиры отправилась, а въ девятомъ часу и назадъ обратно пришла. Пришла, и прямо къ Катеринѣ Ивановнѣ, и на столъ передъ ней тридцать цѣлковыхъ молча выложила. Ни словечка при этомъ не вымолвила, хоть бы взглянула, а взяла только нашъ большой драдедамовый зеленый платокъ (общiй такой у насъ платокъ есть, драдедамовый), накрыла имъ совсѣмъ голову и лицо и легла на кровать, лицомъ къ стѣнкѣ, только плечики, да тѣло все вздрагиваютъ.... А я, какъ и давеча, въ томъ же видѣ лежалъ-съ.... И видѣлъ я тогда, молодой человѣкъ, видѣлъ я какъ затѣмъ Катерина Ивановна, также ни слова не говоря, подошла къ Сонечкиной постелькѣ и весь вечеръ въ ногахъ у ней на колѣнкахъ простояла, ноги ей цѣловала, встать не хотѣла, а потомъ такъ обѣ и заснули вмѣстѣ, обнявшись.... обѣ.... обѣ.... да-съ.... а я.... лежалъ пьяненькой-съ.

Мармеладовъ замолчалъ, какъ будто голосъ у него пресѣкся. Потомъ вдругъ поспѣшно налилъ, выпилъ и крякнулъ.

 Съ тѣхъ поръ, государь мой, продолжалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанiя, — съ тѣхъ поръ, по одному неблагопрiятному случаю и по донесенiю неблагонамѣренныхъ лицъ, — чему особенно способствовала Дарья Францовна, за то будто бы, что ей въ надлежащемъ почтенiи манкировали, — съ тѣхъ поръ дочь моя, Софья Семеновна, желтый билетъ принуждена


52

была получить, и уже вмѣстѣ съ нами по случаю сему не могла оставаться. Ибо и хозяйка, Амалiя Ѳедоровна, того допустить не хотѣла (а сама же прежде Дарьѣ Францовнѣ способствовала), да и господинъ Лебезятниковъ.... гм.... Вотъ за Соню-то и вышла у него эта исторiя съ Катериною Ивановной. Сначала самъ добивался отъ Сонечки, а тутъ и въ амбицiю вдругъ вошли: «Какъ, дескать, я, такой просвѣщенный человѣкъ, въ одной квартирѣ съ таковскою буду жить?» А Катерина Ивановна не спустила, вступилась.... ну и произошло.... И заходитъ къ намъ Сонечка теперь болѣе въ сумерки и Катерину Ивановну облегчаетъ, и средства посильныя доставляетъ.... Живетъ же на квартирѣ у портнаго Капернаумова, квартиру у нихъ снимаетъ, а Капернаумовъ хромъ и косноязыченъ, и все многочисленнѣйшее семейство его тоже косноязычное. И жена его тоже косноязычная.... Въ одной комнатѣ помѣщаются, а Соня свою имѣетъ особую, съ перегородкой.... Гм, да.... Люди бѣднѣйшiе и косноязычные.... да.... Только всталъ я тогда поутру-съ, одѣлъ лохмотья мои, воздѣлъ руки къ небу и отправился къ его превосходительству Ивану Аѳанасьевичу. Его превосходительство Ивана Аѳанасьевича изволите знать?... Нѣтъ? Ну такъ Божiя человѣка не знаете! Это — воскъ.... воскъ передъ лицомъ Господнимъ; яко таетъ воскъ!... Даже прослезились изволивъ все выслушать. «Ну, говоритъ, Мармеладовъ, разъ уже ты обманулъ мои ожиданiя.... Беру тебя еще разъ на личную свою отвѣтственность,» — такъ и сказали, — «помни, дескать, ступай!» Облобызалъ я прахъ ногъ его, мысленно, ибо взаправду не дозволили бы, бывши сановникомъ и человѣкомъ новыхъ государственныхъ и образованныхъ мыслей; воротился домой, и какъ объявилъ, что на службу опять зачисленъ и жалованiе получаю, Господи, что тогда было!...

Мармеладовъ опять остановился въ сильномъ волненiи. Въ это время вошла съ улицы цѣлая партiя пьяницъ уже и безъ того пьяныхъ, и раздались у входа звуки нанятой шарманки и дѣтскiй, надтреснутый семилѣтнiй голосокъ, пѣвшiй Хуторокъ. Стало шумно. Хозяинъ и прислуга занялись вошедшими. Мармеладовъ, не обращая вниманiя на вошедшихъ, сталъ продолжать разказъ. Онъ, казалось, уже сильно ослабъ, но чѣмъ болѣе хмелѣлъ, тѣмъ становился словоохотнѣе. Воспоминанiя о недавнемъ успѣхѣ по службѣ какъ бы оживили


53

его и даже отразились на лицѣ его какимъ-то сiянiемъ. Раскольниковъ слушалъ внимательно.

 Было же это, государь мой, назадъ пять недѣль. Да.... Только-что узнали онѣ обѣ, Катерина Ивановна и Сонечка, Господи, точно я въ царствiе Божiе переселился. Бывало, лежи какъ скотъ, только брань! А нынѣ: на цыпочкахъ ходятъ, дѣтей унимаютъ: «Семенъ Захарычъ на службѣ усталъ, отдыхаетъ, тш!» Кофеемъ меня передъ службой поятъ, сливки кипятятъ! Сливокъ настоящихъ доставать начали, слышите! И откуда они сколотились мнѣ на обмундировку приличную, одиннадцать рублей пятьдесятъ копѣекъ, не понимаю? Сапоги, манишки каленкоровыя — великолѣпнѣйшiя, вицъ-мундиръ, все за одиннадцать съ полтиной состряпали въ превосходнѣйшемъ видѣ-съ. Пришелъ я въ первый день поутру со службы, смотрю: Катерина Ивановна два блюда сготовила, супъ и солонину подъ хрѣномъ, о чемъ и понятiя до сихъ поръ не имѣлось. Платьевъ-то нѣтъ у ней никакихъ.... то-есть никакихъ-съ, а тутъ точно въ гости собралась, прiодѣлась, и не то чтобы что-нибудь, а такъ, изъ ничего все сдѣлать съумѣютъ: причешутся, воротничекъ тамъ какой-нибудь чистенькiй, нарукавнички, анъ совсѣмъ другая особа выходитъ, и помолодѣла, и похорошѣла. Сонечка, голубка моя, только деньгами способствовала, а самой, говоритъ, мнѣ теперь, до времени, у васъ часто бывать неприлично, такъ развѣ въ сумерки, чтобы никто не видалъ. Слышите, слышите? Пришелъ я послѣ обѣда заснуть, такъ что жь бы вы думали, вѣдь не вытерпѣла Катерина Ивановна: за недѣлю еще съ хозяйкой, съ Амалiей Ѳедоровной, послѣднимъ образомъ перессорились, а тутъ на чашку кофею позвала. Два часа просидѣли и все шептались: «Дескать, какъ теперь Семенъ Захарычъ на службѣ и жалованiе получаетъ, и къ его превосходительству самъ являлся, и его превосходительство самъ вышелъ, всѣмъ ждать велѣлъ, а Семена Захарыча мимо всѣхъ за руку въ кабинетъ провелъ.» Слышите, слышите? «Я, конечно, говоритъ, Семенъ Захарычъ, помню ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но какъ ужь вы теперь обѣщаетесь, и что сверхъ того безъ васъ у насъ худо пошло (слышите, слышите!), то и надѣюсь, говоритъ, теперь на ваше благородное слово,» то-есть все это я вамъ скажу взяла да и выдумала, и не то чтобъ изъ легкомыслiя, для одной похвальбы-съ! Нѣтъ-съ, сама всему вѣритъ, собственными


54

воображенiями сама себя тѣшитъ, ей-Богу-съ! И я не осуждаю; нѣтъ, этого я не осуждаю!... Когда же, шесть дней назадъ, я первое жалованье мое — двадцать три рубля сорокъ копѣекъ сполна принесъ, малявочкой меня назвала: «Малявочка, говоритъ, ты эдакая!» И наединѣ-съ, понимаете-ли? Ну, ужь что, кажется, во мнѣ за краса, и какой я супругъ? Нѣтъ, ущипнула за щеку: «Малявочка ты эдакая!» говоритъ.

Мармеладовъ остановился, хотѣлъ-было улыбнуться, но вдругъ подбородокъ его запрыгалъ. Онъ, впрочемъ, удержался. Этотъ кабакъ, развращенный видъ, пять ночей на сѣнныхъ баркахъ и штофъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ эта болѣзненная любовь къ женѣ и семьѣ сбивали его слушателя съ толку. Раскольниковъ слушалъ напряженно, но съ ощущенiемъ болѣзненнымъ. Онъ досадовалъ, что зашелъ сюда.

 Милостивый государь, милостивый государь! воскликнулъ Мармеладовъ, оправившись, — о, государь мой, вамъ можетъ-быть все это въ смѣхъ, какъ и прочимъ, и только безпокою я васъ глупостiю всѣхъ этихъ мизерныхъ подробностей домашней жизни моей, ну, а мнѣ не въ смѣхъ! Ибо я все это могу чувствовать.... И въ продолженiе всего того райскаго дня моей жизни и всего того вечера, я и самъ въ мечтанiяхъ летучихъ препровождалъ: и то-есть, какъ я это все устрою, и ребятишекъ одѣну, и ей спокой дамъ, и дочь мою единородную отъ безчестья въ лоно семьи возвращу.... И многое, многое.... Позволительно, сударь. Ну-съ, государь ты мой (Мармеладовъ вдругъ какъ будто вздрогнулъ, поднялъ голову и въ упоръ посмотрѣлъ на своего слушателя), ну-съ, а на другой же день, послѣ всѣхъ сихъ мечтанiй (то-есть это будетъ ровно пять сутокъ назадъ тому) къ вечеру, я хитрымъ обманомъ, какъ тать въ нощи, похитилъ у Катерины Ивановны отъ сундука ея ключъ, вынулъ что осталось изъ принесеннаго жалованья, сколько всего ужь не помню, и вотъ-съ, глядите на меня, всѣ! Пятый день изъ дома, и тамъ меня ищутъ, и службѣ конецъ, и вицъ-мундиръ въ роспивочной у Египетскаго моста лежитъ, взамѣнъ чего и получилъ сiе одѣянiе.... и всему конецъ!

Мармеладовъ стукнулъ себя кулакомъ по лбу, стиснулъ зубы, закрылъ глаза и крѣпко оперся локтемъ на столъ. Но черезъ минуту лицо его вдругъ измѣнилось и съ какимъ-то напускнымъ лукавствомъ и выдѣланнымъ нахальствомъ взглянулъ на Раскольникова, засмѣялся и проговорилъ:


55

 А сегодня у Сони былъ, на похмелье ходилъ просить! Хе, хе, хе!

 Неужели дала? крикнулъ кто-то со стороны изъ вошедшихъ, крикнулъ и захохоталъ во всю глотку.

 Вотъ этотъ самый полуштофъ-съ на ея деньги и купленъ, произнесъ Мармеладовъ исключительно обращаясь къ Раскольникову. — Тридцать копѣекъ вынесла, своими руками, послѣднiя, все что было, самъ видѣлъ.... Ничего не сказала, только молча на меня посмотрѣла.... Такъ не на землѣ, а тамъ.... о людяхъ тоскуютъ, плачутъ, а не укоряютъ, не укоряютъ! а это больнѣй-съ, больнѣй-съ, когда не укоряютъ!... Тридцать копѣекъ, да-съ. А вѣдь и ей теперь онѣ нужны, а? Какъ вы думаете, сударь мой дорогой? Вѣдь она теперь чистоту наблюдать должна. Денегъ стоитъ сiя чистота, особая-то, понимаете? Понимаете? Ну, тамъ помадки тоже купить, вѣдь нельзя же-съ; юбки крахмальныя, ботиночку эдакую, пофиглярнѣе, чтобы ножку выставить, когда лужу придется переходить. Понимаете ли, понимаете ли, сударь, что значитъ сiя чистота? Ну-съ, а я вотъ, кровный-то отецъ, тридцать-то эти копѣекъ и стащилъ себѣ на похмелье! И пью-съ! И ужь пропилъ-съ!... Ну, кто же такого, какъ я, пожалѣетъ? ась? Жаль вамъ теперь меня, сударь, аль нѣтъ? Говорите, сударь, жаль, али нѣтъ? Хе, хе, хе, хе!

Онъ хотѣлъ-было налить, но уже нечего было. Полуштофъ былъ пустой.

 Да чего тебя жалѣть-то? крикнулъ хозяинъ, очутившiйся опять подлѣ нихъ.

Раздался смѣхъ и даже ругательства. Смѣялись и ругались слушавшiе и не слушавшiе, такъ, глядя только на одну фигуру отставнаго чиновника.

 Жалѣть! зачѣмъ меня жалѣть! вдругъ возопилъ Мармеладовъ, вставая съ протянутою впередъ рукой, въ рѣшительномъ вдохновенiи, какъ будто только и ждалъ этихъ словъ. — Зачѣмъ жалѣть, говоришь ты? Да! меня жалѣть не за что! Меня распять надо, распять на крестѣ, и не жалѣть! Но распни, судiя, распни и не жалѣй его! И тогда я самъ къ тебѣ пойду на пропятiе, ибо не веселья жажду, а скорби и слезъ!... Думаешь ли ты, продавецъ, что этотъ полуштофъ твой мнѣ въ сласть пошелъ? Скорби, скорби искалъ я на днѣ его, скорби и слезъ, и вкусилъ, и обрѣлъ; а пожалѣетъ насъ Тотъ Кто всѣхъ пожалѣлъ, и Кто всѣхъ и вся понималъ,


56

Онъ Единый, Онъ и Судiя. Прiидетъ въ тотъ день и спроситъ: «А гдѣ дщерь что мачихѣ злой и чахоточной, что дѣтямъ чужимъ малолѣтнимъ себя предала? Гдѣ дщерь что отца своего земнаго, пьяницу непотребнаго, не ужасаясь звѣрства его, пожалѣла? И скажетъ: «Прiиди! Я уже простилъ тебя разъ.... Простилъ тебя разъ.... Прощаются же и теперь грѣхи твои мнози, за то что возлюбила много....» И проститъ мою Соню, проститъ, я ужь знаю что проститъ.... Я это давеча, какъ у ней былъ, въ моемъ сердцѣ почувствовалъ!... И всѣхъ разсудитъ и проститъ, и добрыхъ и злыхъ, и премудрыхъ и смирныхъ.... И когда уже кончитъ надъ всѣми, тогда возглаголетъ и намъ: «Выходите, скажетъ, и вы! Выходите пьяненькiе, выходите слабенькiе, выходите соромники!» И мы выйдемъ всѣ, не стыдясь, и станемъ. И скажетъ: «Свиньи вы! образа звѣринаго и печати его; но прiидите и вы!» И возглаголятъ премудрые, возглаголятъ разумные: «Господи! почто сихъ прiемлеши?» И скажетъ: «Потому ихъ прiемлю, премудрые, потому прiемлю, разумные, что ни единый изъ нихъ самъ никогда не считалъ себя достойнымъ сего....» И простретъ къ намъ руцѣ свои, и мы припадемъ... и заплачемъ.... и все поймемъ!... Тогда все поймемъ!.. и всѣ поймутъ.... и Катерина Ивановна.... и она пойметъ.... Господи, да прiидетъ Царствiе Твое!

И онъ опустился на лавку, истощенный и обезсиленный, ни на кого не смотря, какъ бы забывъ окружающее и глубоко задумавшись. Слова его произвели нѣкоторое впечатлѣнiе; на минуту воцарилось молчанiе, но вскорѣ раздались прежнiй смѣхъ и ругательства:

 Разсудилъ!

 Заврался!

 Чиновникъ!

И проч., и проч.

 Пойдемте, сударь, сказалъ вдругъ Мармеладовъ, поднимая голову и обращаясь къ Раскольникову: — доведите меня.... Домъ Козеля, на дворѣ. Пора.... къ Катеринѣ Ивановнѣ....

Раскольникову давно уже хотѣлось уйдти; помочь же ему онъ и самъ думалъ. Мармеладовъ оказался гораздо слабѣе ногами чѣмъ въ рѣчахъ, и крѣпко оперся на молодаго человѣка. Идти было шаговъ двѣсти-триста. Смущенiе и страхъ


57

все болѣе и болѣе овладѣвали пьяницей по мѣрѣ приближенiя къ дому.

 Я не Катерины Ивановны теперь боюсь, бормоталъ онъ въ волненiи, — и не того что она мнѣ волосы драть начнетъ. Что волосы!... вздоръ волосы! Это я говорю! Оно даже и лучше коли драть начнетъ, а я не того боюсь.... я.... глазъ ея боюсь.... да.... глазъ.... Красныхъ пятенъ на щекахъ тоже боюсь.... и еще — ея дыханiя боюсь.... Видалъ ты, какъ въ этой болѣзни дышутъ.... при взволнованныхъ чувствахъ? Дѣтскаго плача тоже боюсь.... Потому, какъ если Соня не накормила, то.... ужь не знаю что! не знаю! А побоевъ не боюсь.... Знай, сударь, что мнѣ таковые побои не токмо не въ боль, но и въ наслажденiе бываютъ.... Ибо безъ сего я и самъ не могу обойдтись. Оно лучше. Пусть побьетъ, душу отведетъ.... оно лучше.... А вотъ и домъ. Козеля домъ. Слесаря, Нѣмца, богатаго.... веди!

Они вошли со двора и прошли въ четвертый этажъ. Лѣстница чѣмъ дальше, тѣмъ становилась темнѣе. Было уже почти одиннадцать часовъ, и хотя въ эту пору въ Петербургѣ нѣтъ настоящей ночи, но на верху лѣстницы было очень темно.

Маленькая закоптѣлая дверь въ концѣ лѣстницы, на самомъ верху, была отворена. Огарокъ освѣщалъ бѣднѣйшую комнату шаговъ въ десять длиной; всю ее было видно изъ сѣней. Все было разбросано и въ безпорядкѣ, въ особенности разное дѣтское тряпье. Черезъ заднiй уголъ была протянута дырявая простыня. За нею вѣроятно помѣщалась кровать. Въ самой же комнатѣ было всего только два стула и клеенчатый очень ободранный диванъ, передъ которымъ стоялъ старый кухонный сосновый столъ, не крашеный и ничѣмъ не покрытый. На краю стола стоялъ догоравшiй сальный огарокъ въ желѣзномъ подсвѣчникѣ. Выходило, что Мармеладовъ помѣщался въ особой комнатѣ, а не въ углу, но комната его была проходная. Дверь въ дальнѣйшiя помѣщенiя или клѣтки, на которыя разбивалась квартира Амалiи Липпевехзель, была прiотворена. Тамъ было шумно и крикливо. Хохотали. Кажется, играли въ карты и пили чай. Вылетали иногда слова самыя нецеремонныя.

Раскольниковъ тотчасъ призналъ Катерину Ивановну. Это была ужасно похудѣвшая женщина, тонкая, довольно высокая и стройная, еще съ прекрасными темнорусыми волосами


58

и дѣйствительно съ раскраснѣвшимися до пятенъ щеками. Она ходила взадъ и впередъ по своей небольшой комнатѣ, сжавъ руки на груди, съ запекшимися губами и неровно, прерывисто дышала. Глаза ея блестѣли какъ въ лихорадкѣ, но взглядъ былъ рѣзокъ и неподвиженъ, и болѣзненное впечатлѣнiе производило это чахоточное и взволнованное лицо, при послѣднемъ освѣщенiи догоравшаго огарка, трепетавшемъ на лицѣ ея. Раскольникову она показалась лѣтъ тридцати, и дѣйствительно, была не пара Мармеладову.... Входящихъ она не слыхала и не замѣтила; казалось, она была въ какомъ-то забытьи, не слушала и не видѣла. Въ комнатѣ было душно, но окна она не отворила; съ лѣстницы несло вонью, но дверь на лѣстницу была не затворена; изъ внутреннихъ помѣщенiй, сквозь непритворенную дверь, неслись волны табачнаго дыма, она кашляла, но дверь не притворяла. Самая маленькая дѣвочка, лѣтъ шести, спала на полу, какъ-то сидя, скорчившись и уткнувъ голову въ диванъ. Мальчикъ, годомъ постарше ея, весь дрожалъ въ углу и плакалъ. Его вѣроятно только-что прибили. Старшая дѣвочка, лѣтъ девяти, высокенькая и тоненькая какъ спичка, въ одной худенькой и разодранной всюду рубашкѣ и въ накинутомъ на голыя плечи ветхомъ драдедамовомъ бурнусикѣ, сшитомъ ей вѣроятно два года назадъ, потому что онъ не доходилъ теперь и до колѣнъ, стояла въ углу подлѣ маленькаго брата, обхвативъ его шею своею длинною, высохшею какъ спичка рукой. Она, кажется, унимала его, что-то шептала ему, всячески сдерживала, чтобъ онъ какъ-нибудь опять не захныкалъ, и въ то же время со страхомъ слѣдила за матерью своими большими-большими темными глазами, которые казались еще больше на ея исхудавшемъ и испуганномъ личикѣ. Мармеладовъ, не входя въ комнату, сталъ въ самыхъ дверяхъ на колѣнки, а Раскольникова протолкнулъ впередъ. Женщина, увидѣвъ незнакомаго, разсѣянно остановилась передъ нимъ, на мгновенiе очнувшись и какъ бы соображая: зачѣмъ это онъ вошелъ? Но вѣрно ей тотчасъ же представилось, что онъ идетъ въ другiя комнаты, такъ какъ ихняя была проходная. Сообразивъ это и не обращая уже болѣе на него вниманiя, она пошла къ сѣннымъ дверямъ, чтобы притворить ихъ, и вдругъ вскрикнула, увидѣвъ на самомъ порогѣ стоящаго на колѣнкахъ мужа.

 А! закричала она въ изступленiи, — воротился! Колодникъ!


59

Извергъ!... А гдѣ деньги? Что у тебя въ карманѣ, показывай! И платье не то! Гдѣ твое платье? гдѣ деньги? говори!...

И она бросилась его обыскивать. Мармеладовъ тотчасъ же послушно и покорно развелъ руки въ обѣ стороны, чтобы тѣмъ облегчить карманный обыскъ. Денегъ не было ни копѣйки.

 Гдѣ же деньги? кричала она. — О, Господи, неужели жь онъ все пропилъ! Вѣдь двѣнадцать цѣлковыхъ въ сундукѣ оставалось!... и вдругъ, въ бѣшенствѣ, она схватила его за волосы и потащила въ комнату. Мармеладовъ самъ облегчалъ ея усилiя, смиренно ползя за нею на колѣнкахъ.

 И это мнѣ въ наслажденiе! И это мнѣ не въ боль, а въ нас-лаж-денiе, ми-ло-сти-вый го-су-дарь, выкрикивалъ онъ потрясаемый за волосы и даже разъ стукнувшись лбомъ объ полъ. Спавшiй на полу ребенокъ проснулся и заплакалъ. Мальчикъ въ углу не выдержалъ, задрожалъ, закричалъ и бросился къ сестрѣ въ страшномъ испугѣ, почти въ припадкѣ. Старшая дѣвочка дрожала со сна какъ листъ.

 Пропилъ! все, все пропилъ! кричала въ отчаянiи бѣдная женщина, — и платье не то! Голодные, голодные! (и ломая руки, она указывала на дѣтей.) О, треклятая жизнь! А вамъ, вамъ не стыдно, вдругъ набросилась она на Раскольникова, — изъ кабака! Ты съ нимъ пилъ? Ты тоже съ нимъ пилъ! Вонъ!

Молодой человѣкъ поспѣшилъ уйдти не говоря ни слова. Къ тому же, внутренняя дверь отворилась настежь, и изъ нея выглянуло нѣсколько любопытныхъ. Протягивались наглыя смѣющiяся головы съ папиросками, съ трубками, въ ермолкахъ. Виднѣлись фигуры въ халатахъ и совершенно на распашку, въ лѣтнихъ до неприличiя костюмахъ, иныя съ картами въ рукахъ. Особенно потѣшно смѣялись они, когда Мармеладовъ, таскаемый за волосы, кричалъ, что это ему въ наслажденiе. Стали даже входить въ комнату; послышался, наконецъ, зловѣщiй визгъ: это продиралась впередъ сама Амалiя Липпевехзель, чтобы произвести распорядокъ по-свойски и въ сотый разъ испугать бѣдную женщину ругательскимъ приказанiемъ завтра же очистить квартиру. Уходя, Раскольниковъ успѣлъ просунуть руку въ карманъ, загребъ сколько пришлось мѣдныхъ денегъ, доставшихся ему съ размѣняннаго въ распивочной рубля, и непримѣтно положилъ на


60

окошко. Потомъ уже на лѣстницѣ онъ одумался и хотѣлъ было воротиться.

«Ну что это за вздоръ такой я сдѣлалъ, подумалъ онъ, тутъ у нихъ Соня есть, а мнѣ самому надо.» Но разсудивъ, что взять назадъ уже невозможно, и что все-таки онъ и безъ того бы не взялъ, онъ махнулъ рукой и пошелъ на свою квартиру. «Сонѣ помадки вѣдь тоже нужно, продолжалъ онъ, шагая по улицѣ и язвительно усмѣхаясь; денегъ стóитъ сiя чистота.... Гм! А вѣдь Сонечка-то, пожалуй, сегодня и сама обанкрутится, потому тотъ же рискъ, охота по красному звѣрю.... золотопромышленность.... вотъ они всѣ, стало-быть, и на бобахъ завтра безъ моихъ-то денегъ.... Ай-да Соня! Какой колодезь однакожь сумѣли выкопать! и пользуются! Вотъ вѣдь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли. Ко всему-то подлецъ-человѣкъ привыкаетъ!»

Онъ задумался.

 Ну а коли я совралъ, воскликнулъ онъ вдругъ невольно, — коли дѣйствительно не подлецъ человѣкъ, весь вообще, весь родъ, то-есть, человѣческiй, то значитъ, что остальное все — предразсудки, одни только страхи напущенные, и нѣтъ никакихъ преградъ, и такъ тому и слѣдуетъ быть!...

III.

Онъ проснулся на другой день уже поздно, послѣ тревожнаго сна, но сонъ не подкрѣпилъ его. Проснулся онъ желчный, раздражительный, злой, и съ ненавистью посмотрѣлъ на свою каморку. Это была крошечная клѣтушка, шаговъ въ шесть длиной, имѣвшая самый жалкiй видъ съ своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими отъ стѣны обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому человѣку становилось въ ней жутко, и все казалось, что вотъ-вотъ стукнешься головой о потолокъ. Мебель соотвѣтствовала помѣщенiю: было три старыхъ стула, не совсѣмъ исправныхъ, крашеный столъ въ углу, на которомъ лежало нѣсколько тетрадей и книгъ; уже по тому одному какъ онѣ были запылены, видно было, что до нихъ давно уже не касалась ни чья рука; и наконецъ неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стѣну и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцемъ, но теперь въ лохмотьяхъ и служившая


61

постелью Раскольникову. Часто онъ спалъ на ней такъ какъ былъ, не раздѣваясь, безъ простыни, покрываясь своимъ старымъ, ветхимъ, студенческимъ пальто и съ одною маленькою подушкой въ головахъ, подъ которую подкладывалъ все что имѣлъ бѣлья, чистаго и заношеннаго, чтобы было повыше изголовье. Передъ софой стоялъ маленькiй столикъ.

Трудно было болѣе опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было даже прiятно въ его теперешнемъ состоянiи духа. Онъ рѣшительно ушелъ отъ всѣхъ, какъ черепаха въ свою скорлупу, и даже лицо служанки, обязанной ему прислуживать и заглядывавшей иногда въ его комнату, возбуждало въ немъ желчь и конвульсiи. Такъ бываетъ у иныхъ мономановъ, слишкомъ на чемъ-нибудь сосредоточившихся. Квартирная хозяйка его двѣ недѣли какъ уже перестала ему отпускать кушанье, и онъ не подумалъ еще до сихъ поръ сходить объясниться съ нею, хотя и сидѣлъ безъ обѣда. Настасья, кухарка и единственная служанка хозяйкина, отчасти была рада такому настроенiю жильца и совсѣмъ перестала у него убирать и мести, такъ только, въ недѣлю разъ, нечаянно, бралась иногда за вѣникъ. Она же и разбудила его теперь.

 Вставай, чего спишь! закричала она надъ нимъ, — десятый часъ. Я тебѣ чай принесла; хошь чайку-то? Поди отощалъ?

Жилецъ открылъ глаза, вздрогнулъ и узналъ Настасью.

 Чай-то отъ хозяйки что ль? спросилъ онъ, медленно и съ болѣзненнымъ видомъ приподнимаясь на софѣ.

 Како отъ хозяйки!

Она поставила передъ нимъ свой собственный надтреснутый чайникъ, съ спитымъ уже чаемъ, и положила два желтыхъ кусочка сахару.

 Вотъ, Настасья, возьми, пожалуста, сказалъ онъ, пошаривъ въ карманѣ (онъ такъ и спалъ одѣтый) и вытащивъ горсточку мѣди, — сходи и купи мнѣ сайку. Да возьми въ колбасной хоть колбасы немного, подешевле.

 Сайку я тебѣ сею минутою принесу, а не хошь ли вмѣсто колбасы-то щей? Хорошiя щи, вчерашнiя. Еще вчера тебѣ отставила, да ты пришелъ поздно. Хорошiя щи.

Когда щи были принесены, и онъ принялся за нихъ, Настасья усѣлась подлѣ него на софѣ и стала болтать. Она была изъ деревенскихъ бабъ и очень болтливая баба.


62

 Прасковья-то Павловна въ полицу на тебя хочетъ жалиться, сказала она.

Онъ крѣпко поморщился.

 Въ полицiю? Что ей надо?

 Денегъ не платишь и съ фатеры не сходишь. Извѣстно что надо.

 Э, чорта еще этого не доставало, бормоталъ онъ скрыпя зубами; — нѣтъ, это мнѣ теперь.... не кстати.... Дура она, прибавилъ онъ громко. — Я сегодня къ ней зайду, поговорю.

 Дура-то она дура, такая же какъ и я, а ты что умникъ лежишь какъ мѣшокъ, ничего отъ тебя не видать? Прежде, говоришь, дѣтей учить ходилъ, а теперь пошто ничего не дѣлаешь?

 Я дѣлаю.... нехотя и сурово проговорилъ Раскольниковъ.

 Что дѣлаешь?

 Работу....

 Каку работу?

 Думаю, серiозно отвѣчалъ онъ помолчавъ.

Настасья такъ и покатилась со смѣху. Она была изъ смѣшливыхъ, и когда разсмѣшатъ, смѣялась неслышно, колыхаясь и трясясь всѣмъ тѣломъ, до тѣхъ поръ что самой тошно ужь становилось.

 Денегъ-то много чтоль надумалъ? смогла она, наконецъ, выговорить.

 Безъ сапогъ нельзя дѣтей учить. Да и наплевать.

 А ты въ колодезь не плюй.

 За дѣтей мѣдью платятъ. Что на копѣйки сдѣлаешь? продолжалъ онъ съ неохотой, какъ бы отвѣчая собственнымъ мыслямъ.

 А тебѣ бы сразу весь капиталъ?

Онъ странно посмотрѣлъ на нее.

 Да, весь капиталъ, твердо отвѣчалъ онъ помолчавъ.

 Ну, ты помаленьку, а то испужаешь; страшно ужь очинна. За сайкой-то ходить, али нѣтъ?

 Какъ хочешь.

 Да, забыла! къ тебѣ вѣдь письмо вчера безъ тебя пришло.

 Письмо! ко мнѣ! отъ кого?

 Отъ кого, не знаю. Три копѣйки почтальйону своихъ отдала. Отдашь что ли?

 Такъ неси же, ради Бога неси! закричалъ весь въ волненiи Раскольниковъ, — Господи!


63

Черезъ минуту явилось письмо. Такъ и есть: отъ матери, изъ Р–й губернiи. Онъ даже поблѣднѣлъ, принимая его. Давно уже не получалъ онъ писемъ; но теперь и еще что-то другое вдругъ сжало ему сердце.

 Настасья, уйди, ради Бога; вотъ твои три копѣйки, только, ради Бога, скорѣй уйди!

Письмо дрожало въ рукахъ его; онъ не хотѣлъ распечатывать при ней: ему хотѣлось остаться наединѣ съ этимъ письмомъ. Когда Настасья вышла, онъ быстро поднесъ его къ губамъ и поцаловалъ; потомъ долго еще вглядывался въ почеркъ адреса, въ знакомый и милый ему мелкiй и косенькiй почеркъ его матери, учившей его когда-то читать и писать. Онъ медлилъ; онъ даже какъ будто боялся чего-то. Наконецъ распечаталъ: письмо было большое, плотное, въ два лота; два большiе почтовые листа были мелко-на-мелко исписаны.

«Милый мой Родя, писала мать, вотъ уже два мѣсяца слишкомъ какъ я не бесѣдовала съ тобой письменно, отъ чего сама страдала и даже иную ночь не спала, думая. Но навѣрно ты не обвинишь меня въ этомъ невольномъ моемъ молчанiи. Ты знаешь какъ я люблю тебя; ты одинъ у насъ, у меня и у Дуни, ты наше все, вся надежда, упованiе наше. Что было со мною, когда я узнала, что ты уже нѣсколько мѣсяцевъ оставилъ университетъ, за неимѣнiемъ чѣмъ содержать себя, и что уроки и прочiя средства твои прекратились! Чѣмъ могла я съ моими ста двадцатью рублями въ годъ пенсiона помочь тебѣ? Пятнадцать рублей, которые я послала тебѣ четыре мѣсяца назадъ, я занимала, какъ ты и самъ знаешь, въ счетъ этого же пенсiона, у здѣшняго нашего купца Василiя Ивановича Вахрушина. Онъ добрый человѣкъ и былъ еще прiятелемъ твоего отца. Но давъ ему право на полученiе за меня пенсiона, я должна была ждать пока выплатится долгъ, а это только-что теперь исполнилось, такъ что я ничего не могла во все это время послать тебѣ. Но теперь, слава Богу, я, кажется, могу тебѣ еще выслать, да и вообще, мы можемъ теперь даже похвалиться фортуной, о чемъ и спѣшу сообщить тебѣ. И вопервыхъ, угадываешь ли ты, милый Родя, что сестра твоя вотъ уже полтора мѣсяца какъ живетъ со мною, и мы уже больше не разлучимся и впредь. Слава тебѣ Господи, кончились ея истязанiя, но разкажу тебѣ все по порядку, чтобы ты узналъ какъ все было, и что мы отъ тебя до сихъ поръ скрывали. Когда ты писалъ мнѣ,


64

тому назадъ два мѣсяца, что слышалъ отъ кого-то будто Дуня терпитъ много отъ грубости въ домѣ господъ Свидригайловыхъ, и спрашивалъ отъ меня точныхъ объясненiй, — что могла я тогда написать тебѣ въ отвѣтъ? Еслибъ я написала тебѣ всю правду, то ты пожалуй бы все бросилъ и хоть пѣшкомъ, а пришелъ бы къ намъ, потому я и характеръ и чувства твои знаю, и ты бы не далъ въ обиду сестру свою. Я же сама была въ отчаянiи, но что было дѣлать? Я и сама-то всей правды тогда не знала. Главное же затрудненiе состояло въ томъ, что Дунечка, вступивъ прошлаго года въ ихъ домъ гувернанткой, взяла впередъ цѣлыхъ сто рублей, подъ условiемъ ежемѣсячнаго вычета изъ жалованья, а стало-быть и нельзя было мѣсто оставить не расплатившись съ долгомъ. Сумму же эту (теперь могу тебѣ все объяснить, безцѣнный Родя) взяла она болѣе для того чтобы выслать тебѣ шестьдесятъ рублей, въ которыхъ ты тогда такъ нуждался, и которые ты и получилъ отъ насъ въ прошломъ году. Мы тебя обѣ тогда обманули, написали, что это изъ скопленныхъ Дунечкиныхъ прежнихъ денегъ, но это было не такъ, а теперь сообщаю тебѣ всю правду, потому что все теперь перемѣнилось внезапно, по волѣ Божiей, къ лучшему, и чтобы ты зналъ какъ любитъ тебя Дуня, и какое у нея безцѣнное сердце. Дѣйствительно, господинъ Свидригайловъ сначала обходился съ ней очень грубо и дѣлалъ ей разныя неучтивости и насмѣшки за столомъ.... Но не хочу пускаться во всѣ эти тяжелыя подробности, чтобы не волновать тебя напрасно, когда ужь все теперь кончено. Короче, несмотря на доброе и благородное обращенiе Марѳы Петровны, супруги г. Свидригайлова, и всѣхъ домашнихъ, Дунечкѣ было очень тяжело, особенно когда г. Свидригайловъ находился, по старой полковой привычкѣ своей, подъ влiянiемъ Бахуса. Но что же оказалось въ послѣдствiи? Представь себѣ, что этотъ сумасбродъ давно уже возымѣлъ къ Дунѣ страсть, но все скрывалъ это подъ видомъ грубости и презрѣнiя къ ней. Можетъ-быть онъ и самъ стыдился и приходилъ въ ужасъ, видя себя уже въ лѣтахъ и отцомъ семейства, при такихъ легкомысленныхъ надеждахъ, а потому и злился невольно на Дуню. А можетъ быть и то, что онъ, грубостiю своего обращенiя и насмѣшками, хотѣлъ только прикрыть отъ другихъ всю истину. Но, наконецъ, не удержался и осмѣлился сдѣлать Дунѣ явное и гнусное предложенiе, обѣщая ей разныя награды


65

и сверхъ того бросить все и уѣхать съ нею въ другую деревню, или, пожалуй, за границу. Можешь представить себѣ всѣ ея страданiя! Оставить сейчасъ мѣсто было нельзя, не только по причинѣ денежнаго долга, но и щадя Марѳу Петровну, которая могла бы вдругъ возымѣть подозрѣнiя, а слѣдовательно и пришлось бы поселить въ семействѣ раздоръ. Да и для Дунечки былъ бы большой скандалъ; ужь такъ не обошлось бы. Были тутъ и многiя разныя причины, такъ что раньше шести недѣль Дуня никакъ не могла разчитывать вырваться изъ этого ужаснаго дома. Конечно, ты знаешь Дуню, знаешь какъ она умна и съ какимъ твердымъ характеромъ. Дунечка многое можетъ сносить, и даже въ самыхъ крайнихъ случаяхъ найдти въ себѣ столько великодушiя, чтобы не потерять своей твердости. Она даже мнѣ не написала обо всемъ, чтобы не разстроить меня, а мы часто пересылались вѣстями. Развязка же наступила неожиданная. Марѳа Петровна нечаянно подслушала своего мужа, умолявшаго Дунечку въ саду, и понявъ все превратно, во всемъ ее же и обвинила, думая, что она-то всему и причиной. Произошла у нихъ тутъ же въ саду ужасная сцена: Марѳа Петровна даже ударила Дуню, не хотѣла ничего слушать, а сама цѣлый часъ кричала и, наконецъ, приказала тотчасъ же отвезти Дуню ко мнѣ въ городъ, на простой крестьянской телѣгѣ, въ которую сбросили всѣ ея вещи, бѣлье, платья, все какъ случилось, неувязанное и неуложенное. А тутъ поднялся проливной дождь, и Дуня, оскорбленная и опозоренная, должна была проѣхать съ мужикомъ цѣлыхъ семнадцать верстъ въ не крытой телѣгѣ. Подумай теперь что могла я тебѣ написать въ письмѣ, въ отвѣтъ на твое, полученное мною два мѣсяца назадъ, и о чемъ писать? Сама я была въ отчаянiи; правду написать тебѣ не смѣла, потому что ты очень бы былъ несчастливъ, огорченъ и возмущенъ, да и что могъ бы ты сдѣлать? пожалуй еще себя погубить, да и Дунечка запрещала; а наполнять письмо пустяками, и о чемъ-нибудь, тогда какъ въ душѣ такое горе, я не могла. Цѣлый мѣсяцъ у насъ по всему городу ходили сплетни объ этой исторiи, и до того ужь дошло, что намъ даже въ церковь нельзя было ходить съ Дуней отъ презрительныхъ взглядовъ и шептанiй, и даже вслухъ при насъ были разговоры. Всѣ-то знакомые отъ насъ отстранились, всѣ перестали даже кланяться, и я навѣрно узнала, что купеческiе прикащики и нѣкоторые канцеляристы


66

хотѣли нанести намъ низкое оскорбленiе, вымазавъ дегтемъ ворота нашего дома, такъ что хозяева стали требовать, чтобы мы съ квартиры съѣхали. Всему этому причиной была Марѳа Петровна, которая успѣла обвинить и загрязнить Дуню во всѣхъ домахъ. Она у насъ со всѣми знакома и въ этотъ мѣсяцъ поминутно прiѣзжала въ городъ, и такъ какъ она немного болтлива и любитъ разказывать про свои семейныя дѣла и, особенно, жаловаться на своего мужа всѣмъ и каждому, что очень нехорошо, то и разнесла всю исторiю, въ короткое время, не только въ городѣ, но и по уѣзду. Я заболѣла, Дунечка же была тверже меня, и еслибы ты видѣлъ какъ она все переносила и меня же утѣшала и одобряла! Она ангелъ! Но, по милосердiю Божiю, наши муки были сокращены: господинъ Свидригайловъ одумался и раскаялся, и вѣроятно пожалѣвъ Дуню, представилъ Марѳѣ Петровнѣ полныя и очевидныя доказательства всей Дунечкиной невинности, а именно: письмо, которое Дуня, еще до тѣхъ поръ когда Марѳа Петровна застала ихъ въ саду, принуждена была написать и передать ему, чтобъ отклонить личныя объясненiя и тайныя свиданiя, на которыя онъ настаивалъ, и которое, по отъѣздѣ Дунечки, осталось въ рукахъ г. Свидригайлова. Въ этомъ письмѣ она самымъ пылкимъ образомъ и съ полнымъ негодованiемъ укоряла его именно за неблагородство поведенiя его относительно Марѳы Петровны, поставляла ему на видъ, что онъ отецъ и семьянинъ, и что, наконецъ, какъ гнусно съ его стороны мучить и дѣлать несчастною и безъ того уже несчастную и беззащитную дѣвушку. Однимъ словомъ, милый Родя, письмо это такъ благородно и трогательно написано, что я рыдала читая его, и до сихъ поръ не могу его читать безъ слезъ. Кромѣ того, въ оправданiе Дуни, явились, наконецъ, и свидѣтельства слугъ, которые видѣли и знали гораздо больше чѣмъ предполагалъ самъ г. Свидригайловъ, какъ это и всегда водится. Марѳа Петровна была совершенно поражена и «вновь убита,» какъ сама она намъ признавалась, но за то вполнѣ убѣдилась въ невинности Дунечкиной, и на другой же день, въ воскресенье, прiѣхавъ прямо въ соборъ, на колѣняхъ и со слезами молила Владычицу дать ей силу перенесть это новое испытанiе и исполнить долгъ свой. Затѣмъ, прямо изъ собора, ни къ кому не заѣзжая, прiѣхала къ намъ, разсказала намъ все, горько плакала и, въ полномъ раскаянiи, обнимала и умоляла Дуню


67

простить ее. Въ то же утро, нисколько не мѣшкая, прямо отъ насъ, отправилась по всѣмъ домамъ въ городѣ и вездѣ, въ самыхъ лестныхъ для Дунечки выраженiяхъ, проливая слезы, возстановила ея невинность и благородство ея чувствъ и поведенiя. Мало того, всѣмъ показывала и читала вслухъ собственноручное письмо Дунечкино къ г-ну Свидригайлову и даже давала снимать съ него копiи (что, мнѣ кажется, уже и лишнее). Такимъ образомъ ей пришлось нѣсколько дней сряду объѣзжать всѣхъ въ городѣ, такъ какъ иные стали обижаться, что другимъ оказано было предпочтенiе, и такимъ образомъ завелись очереди, такъ что въ каждомъ домѣ уже ждали заранѣе и всѣ знали, что въ такой-то день Марѳа Петровна будетъ тамъ-то читать это письмо, и на каждое чтенiе опять-таки собирались даже и тѣ, которые письмо уже нѣсколько разъ прослушали и у себя въ домахъ, и у другихъ знакомыхъ, поочереди. Мое мнѣнiе, что многое, очень многое, тутъ было лишнее; но Марѳа Петровна уже такого характера. По крайней мѣрѣ она вполнѣ возстановила честь Дунечки, и вся гнусность этого дѣла легла неизгладимымъ позоромъ на ея мужа, какъ на главнаго виновника, такъ что мнѣ его даже и жаль; слишкомъ уже строго поступили съ этимъ сумасбродомъ. Дуню тотчасъ же стали приглашать давать уроки въ нѣкоторыхъ домахъ, но она отказалась. Вообще же всѣ стали къ ней вдругъ относиться съ особеннымъ уваженiемъ. Все это способствовало главнымъ образомъ и тому неожиданному случаю, черезъ который теперь мѣняется, можно сказать, вся судьба наша. Узнай, милый Родя, что къ Дунѣ посватался женихъ, и что она успѣла уже дать свое согласiе, о чемъ и спѣшу увѣдомить тебя поскорѣе. И хотя дѣло это сдѣлалось и безъ твоего совѣта, но ты вѣроятно не будешь ни на меня, ни на сестру въ претензiи, такъ какъ самъ увидишь, изъ дѣла же, что ждать и откладывать до полученiя твоего отвѣта было бы намъ невозможно. Да и самъ ты не могъ бы заочно обсудить всего въ точности. Случилось же такъ. Онъ уже надворный совѣтникъ, Петръ Петровичъ Лужинъ, и дальнiй родственникъ Марѳы Петровны, которая многому въ этомъ способствовала. Началъ съ того, что черезъ нее изъявилъ желанiе съ нами познакомиться, былъ какъ слѣдуетъ принятъ, пилъ кофе, а на другой же день прислалъ письмо, въ которомъ весьма вѣжливо изъяснилъ свое предложенiе и просилъ скораго и рѣшительнаго отвѣта.


68

Человѣкъ онъ дѣловой и занятый, и спѣшитъ теперь въ Петербургъ, такъ что дорожитъ каждою минутой. Разумѣется, мы сначала были очень поражены, такъ какъ все это произошло слишкомъ скоро и неожиданно. Соображали и раздумывали мы обѣ вмѣстѣ весь тотъ день. Человѣкъ онъ благонадежный и обезпеченный, служитъ въ двухъ мѣстахъ и уже имѣетъ свой капиталъ. Правда, ему уже сорокъ пять лѣтъ, но онъ довольно прiятной наружности, и еще можетъ нравиться женщинамъ, да и вообще человѣкъ онъ весьма солидный и приличный, немного только угрюмый и какъ бы высокомѣрный. Но это, можетъ-быть, только такъ кажется, съ перваго взгляда. Да и предупреждаю тебя, милый Родя, когда увидишься съ нимъ въ Петербургѣ, что произойдетъ въ очень скоромъ времени, то не суди слишкомъ быстро и пылко, какъ это и свойственно тебѣ, если на первый взглядъ тебѣ что-нибудь въ немъ не покажется. Говорю это на случай, хотя и увѣрена, что онъ произведетъ на тебя впечатлѣнiе прiятное. Да и кромѣ того, чтобъ обознать какого бы то ни было человѣка, нужно относиться къ нему постепенно и осторожно, чтобы не впасть въ ошибку и предубѣжденiе, которыя весьма трудно послѣ исправить и загладить. А Петръ Петровичъ, по крайней мѣрѣ по многимъ признакамъ, человѣкъ весьма почтенный. Въ первый же свой визитъ онъ объявилъ намъ, что онъ человѣкъ положительный, но во многомъ раздѣляетъ, какъ онъ самъ выразился, «убѣжденiя новѣйшихъ поколѣнiй нашихъ» и врагъ всѣхъ предразсудковъ. Многое и еще онъ говорилъ, потому что нѣсколько какъ бы тщеславенъ и очень любитъ чтобъ его слушали, но вѣдь это почти не порокъ. Я, разумѣется, мало поняла, но Дуня объяснила мнѣ, что онъ человѣкъ хотя и не большаго образованiя, но умный и, кажется, добрый. Ты знаешь характеръ сестры твоей, Родя. Это дѣвушка твердая, благоразумная, терпѣливая и великодушная, хотя и съ пылкимъ сердцемъ, что я хорошо въ ней изучила. Конечно, ни съ ея, ни съ его стороны особенной любви тутъ нѣтъ, но Дуня, кромѣ того что дѣвушка умная, — въ то же время и существо благородное, какъ ангелъ, и за долгъ поставитъ себѣ составить счастье мужа, который въ свою очередь сталъ бы заботиться о ея счастiи, а въ послѣднемъ мы не имѣемъ, покамѣстъ, большихъ причинъ сомнѣваться, хотя и скоренько, признаться, сдѣлалось дѣло. Къ тому же, онъ человѣкъ очень умный и


69

разчетливый, и конечно, самъ увидитъ, что его собственное супружеское счастье будетъ тѣмъ вѣрнѣе, чѣмъ Дунечка будетъ за нимъ счастливѣе. А что тамъ какiя-нибудь неровности въ характерѣ, какiя-нибудь старыя привычки и даже нѣкоторое несогласiе въ мысляхъ (чего и въ самыхъ счастливыхъ супружествахъ обойдти нельзя), то на этотъ счетъ Дунечка сама мнѣ сказала, что она на себя надѣется; что безпокоиться тутъ нечего, и что она многое можетъ перенести, подъ условiемъ если дальнѣйшiя отношенiя будутъ честныя и справедливыя. А въ этомъ сомнѣваться еще нечего, да и повода мы не имѣемъ. Наружность же человѣка весьма обманчива, и по одной наружности, особенно по первому взгляду, никакъ судить нельзя. Онъ, напримѣръ, и мнѣ показался сначала какъ бы рѣзкимъ; но вѣдь это можетъ происходить именно оттого что онъ прямодушный человѣкъ, и непремѣнно такъ. Напримѣръ, при второмъ визитѣ, уже получивъ согласiе, въ разговорѣ онъ выразился такъ, что ужь и прежде, не зная Дуни, положилъ взять дѣвушку честную, но безъ приданаго, и непремѣнно такую, которая уже испытала бѣдственное положенiе; потому, какъ объяснилъ онъ, что мужъ ничѣмъ не долженъ быть обязанъ своей женѣ, а гораздо лучше если жена считаетъ мужа за своего благодѣтеля. Прибавлю, что онъ выразился нѣсколько мягче и ласковѣе чѣмъ я написала, потому что я забыла настоящее выраженiе, а помню одну только мысль, и кромѣ того, сказалъ онъ это отнюдь не преднамѣренно, а очевидно проговорившись, въ пылу разговора, такъ что даже старался потомъ поправиться и смягчить; но мнѣ все-таки показалось это немного какъ бы рѣзко, и я сообщила потомъ Дунѣ. Но Дуня даже съ досадой отвѣчала мнѣ, что «слова еще не дѣло,» и это конечно справедливо. Предъ тѣмъ какъ рѣшиться, Дунечка не спала всю ночь, и полагая что я уже сплю, встала съ постели и всю ночь ходила взадъ и впередъ по комнатѣ; наконецъ стала на колѣни и долго и горячо молилась передъ образомъ, а на утро объявила мнѣ, что она рѣшилась.

«Я уже упомянула, что Петръ Петровичъ отправляется теперь въ Петербургъ. У него тамъ большiя дѣла, и онъ хочетъ открыть въ Петербургѣ публичную адвокатскую контору. Онъ давно уже занимается хожденiемъ по разнымъ искамъ и тяжбамъ, и на дняхъ только-что выигралъ одну значительную тяжбу.


70

Въ Петербургъ же ему и потому необходимо, что тамъ у него одно значительное дѣло въ сенатѣ. Такимъ образомъ, милый Родя, онъ и тебѣ можетъ быть весьма полезенъ, даже во всемъ, и мы съ Дуней уже положили, что ты, даже съ теперешняго же дня, могъ бы опредѣленно начать свою будущую карьеру и считать участь свою уже ясно опредѣлявшеюся. О, еслибъ это осуществилось! Это была бы такая выгода что надо считать ее не иначе какъ прямою къ намъ милостiю Вседержителя. Дуня только и мечтаетъ объ этомъ. Мы уже рискнули сказать нѣсколько словъ на этотъ счетъ Петру Петровичу. Онъ выразился осторожно и сказалъ, что конечно, такъ какъ ему безъ секретаря обойдтись нельзя, то, разумѣется, лучше платить жалованье родственнику чѣмъ чужому, если только тотъ окажется способнымъ къ должности (еще бы ты-то не оказался способенъ!), но тутъ же выразилъ и сомнѣнiе, что университетскiя занятiя твои не оставятъ тебѣ времени для занятiй въ его конторѣ. На этотъ разъ тѣмъ дѣло и кончилось, но Дуня ни о чемъ кромѣ этого теперь и не думаетъ. Она теперь, уже нѣсколько дней, просто въ какомъ-то жару, и составила уже цѣлый проектъ о томъ, что въ послѣдствiи ты можешь быть товарищемъ и даже компанiономъ Петра Петровича по его тяжебнымъ занятiямъ, тѣмъ болѣе что ты самъ на юридическомъ факультетѣ. Я, Родя, вполнѣ съ нею согласна и раздѣляю всѣ ея планы и надежды, видя въ нихъ полную вѣроятность; и несмотря на теперешнюю, весьма объясняемую уклончивость Петра Петровича (потому что онъ тебя еще не знаетъ), Дуня твердо увѣрена, что достигнетъ всего своимъ добрымъ влiянiемъ на будущаго своего мужа, и въ этомъ она увѣрена. Ужь конечно, мы остереглись проговориться Петру Петровичу хоть о чемъ-нибудь изъ этихъ дальнѣйшихъ мечтанiй нашихъ, и главное, о томъ что ты будешь его компанiономъ. Онъ человѣкъ положительный, и пожалуй, принялъ бы очень сухо, такъ какъ все это показалось бы ему одними только мечтанiями. Равнымъ образомъ, ни я, ни Дуня, ни полслова еще не говорили съ нимъ о крѣпкой надеждѣ нашей, что онъ поможетъ намъ способствовать тебѣ деньгами, пока ты въ университетѣ; потому не говорили, что, вопервыхъ, это и само собой сдѣлается въ послѣдствiи, и онъ навѣрно, безъ лишнихъ словъ, самъ предложитъ (еще бы онъ въ этомъ-то отказалъ Дунечкѣ), тѣмъ скорѣе, что ты и


71

самъ можешь стать его правою рукой по конторѣ и получать эту помощь не въ видѣ благодѣянiя, а въ видѣ заслуженнаго тобою жалованья. Такъ хочетъ устроить Дунечка, и я съ нею вполнѣ согласна. Вовторыхъ же потому не говорили, что мнѣ особенно хотѣлось поставить тебя съ нимъ, при предстоящей теперешней встрѣчѣ вашей, на ровной ногѣ. Когда Дуня говорила ему о тебѣ съ восторгомъ, онъ отвѣчалъ, что всякаго человѣка нужно сначала осмотрѣть самому, и поближе, чтобъ о немъ судить, и что онъ самъ предоставляетъ себѣ, познакомясь съ тобой, составить о тебѣ свое мнѣнiе. Знаешь что, безцѣнный мой Родя, мнѣ кажется, по нѣкоторымъ соображенiямъ (впрочемъ отнюдь не относящимся къ Петру Петровичу, а такъ, по нѣкоторымъ моимъ собственнымъ, личнымъ, даже можетъ-быть старушичьимъ, бабьимъ капризамъ), — мнѣ кажется, что я можетъ-быть лучше сдѣлаю, если буду жить послѣ ихъ брака особо, какъ и теперь живу, а не вмѣстѣ съ ними. Я увѣрена вполнѣ, что онъ будетъ такъ благодаренъ и деликатенъ, что самъ пригласитъ меня и предложитъ мнѣ не разлучаться болѣе съ дочерью, и если еще не говорилъ до сихъ поръ, то, разумѣется, потому что и безъ словъ такъ предполагается; но я откажусь. Я замѣчала въ жизни не разъ, что тещи не очень-то бываютъ мужьямъ по сердцу, а я не только не хочу быть хоть кому-нибудь даже въ малѣйшую тягость, но и сама хочу быть вполнѣ свободною, покамѣстъ у меня хоть какой-нибудь свой кусокъ, да такiя дѣти какъ ты и Дунечка. Если возможно, то поселюсь подлѣ васъ обоихъ, потому что, Родя, самое то прiятное я приберегла къ концу письма: узнай же, милый другъ мой, что можетъ-быть очень скоро мы сойдемся всѣ вмѣстѣ опять и обнимемся всѣ трое послѣ почти трехлѣтней разлуки! Уже навѣрно рѣшено, что я и Дуня выѣзжаемъ въ Петербургъ, когда именно не знаю, но, во всякомъ случаѣ, очень, очень скоро, даже можетъ-быть черезъ недѣлю. Все зависитъ отъ распоряженiй Петра Петровича, который какъ только осмотрится въ Петербургѣ, тотчасъ же и дастъ намъ знать. Ему хочется, по нѣкоторымъ разчетамъ, какъ можно поспѣшить церемонiей брака и даже, если возможно будетъ, сыграть свадьбу въ теперешнiй же мясоѣдъ, а если не удастся, по краткости срока, то тотчасъ же послѣ госпожинокъ. О, съ какимъ счастьемъ прижму я тебя къ моему сердцу! Дуня вся въ волненiи отъ радости


72

свиданiя съ тобой, и сказала разъ, въ шутку, что уже изъ этого одного пошла бы за Петра Петровича. Ангелъ она! Она теперь ничего тебѣ не приписываетъ, а велѣла только мнѣ написать, что ей такъ много надо говорить съ тобой, такъ много, что теперь у ней и рука не поднимается взяться за перо, потому что въ нѣсколькихъ строкахъ ничего не напишешь, а только себя разстроишь; велѣла же тебя обнять крѣпче и переслать тебѣ безсчетно поцѣлуевъ. Но несмотря на то что мы, можетъ-быть, очень скоро сами сойдемся лично, я все-таки тебѣ на дняхъ вышлю денегъ, сколько могу больше. Теперь, какъ узнали всѣ, что Дунечка выходитъ за Петра Петровича, и мой кредитъ вдругъ увеличился, и я навѣрно знаю, что Аѳанасiй Ивановичъ повѣритъ мнѣ теперь, въ счетъ пенсiона, даже до семидесяти пяти рублей, такъ что я тебѣ можетъ-быть рублей двадцать пять, или даже тридцать пришлю. Прислала бы и больше, но боюсь за наши расходы дорожные; и хотя Петръ Петровичъ былъ такъ добръ, что взялъ на себя часть издержекъ по нашему проѣзду въ столицу, а именно, самъ вызвался, на свой счетъ, доставить нашу поклажу и большой сундукъ (какъ-то у него тамъ черезъ знакомыхъ), но все-таки намъ надо разчитывать и на прiѣздъ въ Петербургъ, въ который нельзя показаться безъ гроша, хоть на первые дни. Мы, впрочемъ, уже все разчитали съ Дунечкой до точности, и вышло, что дорога возьметъ немного. До желѣзной дороги отъ насъ всего только девяносто верстъ, и мы уже, на всякiй случай, сговорились съ однимъ знакомымъ намъ мужичкомъ-извощикомъ; а тамъ мы съ Дунечкой преблагополучно прокатимся въ третьемъ классѣ. Такъ что можетъ-быть я тебѣ не двадцать пять, а навѣрно тридцать рублей изловчусь выслать. Но довольно; два листа кругомъ уписала, и мѣста ужь больше не остается; цѣлая наша исторiя; ну да и происшествiй-то сколько накопилось! А теперь, безцѣнный мой Родя, обнимаю тебя до близкаго свиданiя нашего, и благословляю тебя материнскимъ благословенiемъ моимъ. Люби Дуню, свою сестру, Родя; люби такъ какъ она тебя любитъ, и знай, что она тебя безпредѣльно, больше себя самой любитъ. Она ангелъ, а ты, Родя, ты у насъ все, — вся надежда наша и все упованiе. Былъ бы только ты счастливъ, и мы будемъ счастливы. Молишься ли ты Богу, Родя, попрежнему, и вѣришь ли въ благость Творца и Искупителя нашего? Боюсь я, въ


73

сердцѣ своемъ, не посѣтило ли и тебя новѣйшее модное безвѣрiе? Если такъ, то я за тебя молюсь. Вспомни, милый, какъ еще въ дѣтствѣ своемъ, еще при жизни твоего отца, ты лепеталъ молитвы свои у меня на колѣняхъ, и какъ мы всѣ тогда были счастливы! Прощай, или лучше, до свиданiя! Обнимаю тебя крѣпко-крѣпко и цѣлую безсчетно.

«Твоя до гроба

Пульхерiя Раскольникова.»

Почти все время какъ читалъ Раскольниковъ, съ самаго начала письма, лицо его было мокро отъ слезъ; но когда онъ кончилъ, оно было блѣдно, искривлено судорогой, и тяжелая, желчная, злая улыбка змѣилась по его губамъ. Онъ прилегъ головой на свою тощую и затасканную подушку и думалъ, долго думалъ. Сильно билось его сердце, и сильно волновались его мысли. Наконецъ ему стало душно и тѣсно въ этой желтой каморкѣ, похожей на шкафъ или на сундукъ. Взоръ и мысль просили простору. Онъ схватилъ шляпу и вышелъ, на этотъ разъ уже не опасаясь съ кѣмъ-нибудь встрѣтиться на лѣстницѣ: забылъ онъ объ этомъ. Путь же взялъ онъ по направленiю къ Васильевскому острову черезъ В–й проспектъ, какъ будто торопясь туда за дѣломъ, но, по обыкновенiю своему, шелъ не замѣчая дороги, шепча про себя и даже говоря вслухъ съ собою, чѣмъ очень удивлялъ прохожихъ. Многiе принимали его за пьянаго.

IV.

Письмо матери его измучило. Но относительно главнѣйшаго, капитальнаго пункта, сомнѣнiй въ немъ не было ни на минуту, даже въ то еще время какъ онъ читалъ письмо. Главнѣйшая суть дѣла была рѣшена въ его головѣ, и рѣшена окончательно: «Не бывать этому браку, пока я живъ, и къ чорту господина Лужина!»

«Потому что это дѣло очевидное,» бормоталъ онъ про себя ухмыляясь и злобно торжествуя заранѣе успѣхъ своего рѣшенiя. «Нѣтъ, мамаша, нѣтъ, Дуня, не обмануть меня вамъ!... И еще извиняются, что моего совѣта не попросили и безъ меня дѣло рѣшили! Еще бы! думаютъ что теперь ужь и разорвать нельзя; а посмотримъ льзя или нельзя! Отговорка-то


74

какая капитальная: «ужь такой дескать дѣловой человѣкъ, Петръ Петровичъ, такой дѣловой человѣкъ, что и жениться-то иначе не можетъ какъ на почтовыхъ, чуть не на желѣзной дорогѣ.» Нѣтъ, Дунечка, все вижу и знаю о чемъ ты со мной много-то говорить собираешься; знаю и то о чемъ ты всю ночь продумала, ходя по комнатѣ, и о чемъ молилась передъ Казанскою Божiей Матерью, которая у мамаши въ спальнѣ стоитъ. На Голгоѳу-то тяжело всходить. Гм.... Такъ значитъ рѣшено ужь окончательно: за дѣловаго и рацiональнаго человѣка изволите выходить Авдотья Романовна, имѣющаго свой капиталъ (уже имѣющаго свой капиталъ, это солиднѣе, внушительнѣе), служащаго въ двухъ мѣстахъ и раздѣляющаго убѣжденiя новѣйшихъ нашихъ поколѣнiй (какъ пишетъ мамаша) и «кажется добраго,» какъ замѣчаетъ сама Дунечка. Это кажется всего великолѣпнѣе! и эта же Дунечка, за это же кажется замужъ идетъ!... Великолѣпно! великолѣпно!...

«….А любопытно однакожь, для чего мамаша о «новѣйшихъ-то поколѣнiяхъ» мнѣ написала? Просто ли для характеристики лица, или съ дальнѣйшею цѣлью: задобрить меня въ пользу г. Лужина? О хитрыя! Любопытно бы разъяснить еще одно обстоятельство: до какой степени онѣ обѣ были откровенны другъ съ дружкой, въ тотъ день и въ ту ночь, и во все послѣдующее время? Всѣ ли слова между ними были прямо произнесены, или обѣ поняли, что у той и у другой одно въ сердцѣ и въ мысляхъ, такъ ужь нечего вслухъ-то всего выговаривать, да напрасно проговариваться. Вѣроятно, оно такъ отчасти и было; по письму видно: мамашѣ онъ показался рѣзокъ, немножко, а наивная мамаша и полѣзла къ Дунѣ съ своими замѣчанiями. А та, разумѣется, разсердилась и «отвѣчала съ досадой.» Еще бы! кого не взбѣситъ, когда дѣло понятно и безъ наивныхъ вопросовъ, и когда рѣшено что ужь нечего говорить. И что это она пишетъ мнѣ: «Люби Дуню Родя, а она тебя больше себя самой любитъ;» ужь не угрызенiя ли совѣсти ее самое втайнѣ мучатъ, за то что дочерью сыну согласилась пожертвовать. «Ты наше упованiе, ты наше все!» О, мамаша!...» Злоба накипала въ немъ все сильнѣе и сильнѣе, и еслибы теперь встрѣтился съ нимъ господинъ Лужинъ, онъ, кажется, убилъ бы его!

«Гм., это правда, продолжалъ онъ, слѣдуя за вихремъ мыслей, крутившимся въ его головѣ, — это правда, что къ человѣку


75

надо «подходить постепенно и осторожно, чтобы разузнать его;» но господинъ Лужинъ ясенъ. Главное, «человѣкъ дѣловой и кажется добрый:» шутка ли, поклажу взялъ на себя, большой сундукъ на свой счетъ доставляетъ! Ну какъ же не добрый? А онѣ-то обѣ, невѣста и мать, мужичка подряжаютъ, въ телѣгѣ рогожею крытой (я вѣдь такъ ѣзжалъ)! Ничего! только вѣдь девяносто верстъ, «а тамъ преблагополучно прокатимся въ третьемъ классѣ,» верстъ тысячу. И благоразумно: по одежкѣ протягивай ножки; да вы-то, г. Лужинъ, чего же? Вѣдь это ваша невѣста.... И не могли же вы знать, что мать подъ свой пенсiонъ на дорогу впередъ занимаетъ? Конечно, тутъ у васъ общiй коммерческiй оборотъ, предпрiятiе на обоюдныхъ выгодахъ и на равныхъ паяхъ, значитъ и расходы пополамъ; хлѣбъ-соль вмѣстѣ, а табачокъ врозь, по пословицѣ. Да и тутъ дѣловой-то человѣкъ ихъ поднадулъ немножко: поклажа-то стоитъ дешевле ихняго проѣзда, а пожалуй что и задаромъ пойдетъ. Чтожь онѣ обѣ не видятъ что ль этого, аль нарочно не замѣчаютъ? И вѣдь довольны, довольны! И какъ подумать, что это только цвѣточки, а настоящiе фрукты впереди! Вѣдь тутъ что важно: тутъ не скупость, не скалдырничество важно, а тонъ всего этого. Вѣдь это будущiй тонъ послѣ брака, пророчество.... Да и мамаша-то, чего жь однако кутитъ? Съ чѣмъ она въ Петербургъ-то явится? Съ тремя цѣлковыми, аль съ двумя «билетиками,» какъ говоритъ та.... старуха.... гм! Чѣмъ же жить-то въ Петербургѣ она надѣется потомъ-то? Вѣдь она уже по какимъ-то причинамъ успѣла догадаться, что ей съ Дуней нельзя будетъ вмѣстѣ жить послѣ брака, даже и въ первое время? Милый-то человѣкъ навѣрно какъ-нибудь тутъ проговорился, далъ себя знать, хоть мамаша и отмахивается обѣими руками отъ этого: «Сама, дескать, откажусь.» Чтожь она, на кого же надѣется: на сто двадцать рублей пенсiона, съ вычетомъ на долгъ Аѳанасiю Ивановичу? Косыночки она тамъ зимнiя вяжетъ, да нарукавнички вышиваетъ, глаза свои старые портитъ. Да вѣдь косыночки всего только двадцать рублей въ годъ прибавляютъ къ ста двадцати-то рублямъ, это мнѣ извѣстно. Значитъ, все-таки на благородство чувствъ господина Лужина надѣются: «Самъ, дескать, предложитъ, упрашивать будетъ.» Держи карманъ! И такъ-то вотъ всегда у этихъ Шиллеровскихъ прекрасныхъ душъ бываетъ: до послѣдняго


76

момента рядятъ человѣка въ павлиныя перья, до послѣдняго момента, на добро, а не на худо надѣются; и хоть предчувствуютъ оборотъ медали, но ни за что себѣ заранѣе настоящаго слова не выговорятъ; коробитъ ихъ отъ одного помышленiя; обѣими руками отъ правды отмахиваются, до тѣхъ самыхъ поръ пока разукрашенный человѣкъ имъ собственноручно носъ не налѣпитъ. А любопытно, есть ли у господина Лужина ордена; объ закладъ бьюсь, что Анна въ петлицѣ есть, и что онъ ее на обѣды у подрядчиковъ и у купцовъ надѣваетъ. Пожалуй и на свадьбу свою надѣнетъ! А впрочемъ, чортъ съ нимъ!...

«....Ну да ужь пусть мамаша, ужь Богъ съ ней, она ужь такая, но Дуня-то что? Дунечка, милая, вѣдь я знаю васъ! Вѣдь вамъ уже двадцатый годъ былъ тогда, какъ послѣднiй-то разъ мы видѣлись: характеръ-то вашъ я уже понялъ. Мамаша вонъ пишетъ, что «Дунечка многое можетъ снести.» Это я зналъ-съ. Это я два съ половиной года назадъ уже зналъ, и съ тѣхъ поръ два съ половиной года объ этомъ думалъ, объ этомъ именно, что «Дунечка многое можетъ снести.» Ужь когда господина Свидригайлова, со всѣми послѣдствiями, можетъ снести, значитъ, дѣйствительно, многое можетъ снести. А теперь вотъ вообразили, вмѣстѣ съ мамашей, что и господина Лужина можно снести, излагающаго теорiю о преимуществѣ женъ, взятыхъ изъ нищеты и облагодѣтельствованныхъ мужьями, да еще излагающаго чуть не при первомъ свиданiи. Ну да положимъ, онъ «проговорился,» хоть и рацiональный человѣкъ (такъ что можетъ-быть и вовсе не проговорился, а именно въ виду имѣлъ поскорѣе разъяснить), но Дуня-то, Дуня? Вѣдь ей человѣкъ-то ясенъ, а вѣдь жить-то съ человѣкомъ. Вѣдь она хлѣбъ черный одинъ будетъ ѣсть, да водой запивать, а ужь душу свою не продастъ, а ужь нравственную свободу свою не отдастъ за комфортъ; за весь Шлезвигъ-Гольштейнъ не отдастъ, не то что за господина Лужина. Нѣтъ, Дуня не та была, сколько я зналъ, и.... ну да ужь конечно не измѣнилась и теперь!... Что говорить! Тяжелы Свидригайловы! Тяжело за двѣсти рублей всю жизнь въ гувернанткахъ по губернiямъ шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорѣе въ негры пойдетъ къ плантатору, или въ Латыши къ остзейскому Нѣмцу, чѣмъ оподлитъ духъ свой и нравственное чувство свое связью съ человѣкомъ, котораго не уважаетъ, и съ которымъ ей нечего дѣлать, 


77

на вѣки, изъ одной своей личной выгоды! И будь даже господинъ Лужинъ весь изъ одного чистѣйшаго золота, или изъ цѣльнаго бриллiанта, и тогда не согласится стать законною наложницей господина Лужина! Почему же теперь соглашается? Въ чемъ же штука-то? Въ чемъ же разгадка-то? Дѣло ясное: для себя, для комфорта своего, даже для спасенiя себя отъ смерти, себя не продастъ, а для другаго вотъ и продаетъ! Для милаго, для обожаемаго человѣка, продастъ! Вотъ въ чемъ вся наша штука-то и состоитъ: за брата, за мать, продастъ! Все продастъ! О, тутъ мы, при случаѣ, и нравственное чувство наше придавимъ; свободу, спокойствiе, даже совѣсть, все, все на толкучiй рынокъ снесемъ. Пропадай жизнь! Только бы эти возлюбленныя существа наши были счастливы. Мало того, свою собственную казуистику выдумаемъ, у iезуитовъ научимся, и на время, пожалуй, и себя самихъ успокоимъ, убѣдимъ себя, что такъ надо, дѣйствительно надо, для доброй цѣли. Таковы-то мы и есть, и все ясно какъ день. Ясно, что тутъ никто иной какъ Родiонъ Романовичъ Раскольниковъ въ ходу и на первомъ планѣ стоитъ. Ну какъ же-съ, счастье его можетъ устроить, въ университетѣ содержать, компанiономъ сдѣлать въ конторѣ, всю судьбу его обезпечить; пожалуй, богачомъ въ послѣдствiи будетъ, почетнымъ, уважаемымъ, а можетъ-быть даже славнымъ человѣкомъ окончитъ жизнь! А мать? Да вѣдь тутъ Родя, безцѣнный Родя, первенецъ! Ну какъ для такого первенца хотя бы и такою дочерью не пожертвовать! О милыя и несправедливыя сердца! Да чего: тутъ мы и отъ Сонечкина жребiя пожалуй что не откажемся! Сонечка, Сонечка Мармеладова, вѣчная Сонечка, пока мiръ стоитъ! Жертву-то, жертву-то обѣ вы измѣрили ли вполнѣ? Такъ ли? Подъ силу ли? Въ пользу ли? Разумно ли? Знаете ли, вы, Дунечка, что Сонечкинъ жребiй ничѣмъ не сквернѣе жребiя съ господиномъ Лужинымъ? «Любви тутъ не можетъ быть,» пишетъ мамаша. А что если кромѣ любви-то и уваженiя не можетъ быть, а напротивъ, уже есть отвращенiе, презрѣнiе, омерзѣнiе, что же тогда? А и выходитъ тогда, что опять стало-быть «чистоту наблюдать» придется. Не такъ что ли? Понимаете ли, понимаете ли вы, что значитъ сiя чистота? Понимаете ли вы, что Лужинская чистота все равно что и Сонечкина чистота, а можетъ-быть даже и хуже, гаже, подлѣе, потому что у васъ, Дунечка, все-таки на излишекъ комфорта


78

разчетъ, а тамъ просто-запросто о голодной смерти дѣло идетъ! «Дорого, дорого стóитъ, Дунечка, сiя чистота!» Ну, если потомъ не подъ-силу станетъ, раскаетесь? Скорби-то сколько, грусти, проклятiй, слезъ-то, скрываемыхъ ото всѣхъ, сколько, потому что не Марѳа же вы Петровна? А съ матерью что тогда будетъ? Вѣдь она ужь и теперь неспокойна, мучается; а тогда, когда все ясно увидитъ? А со мной?... Да что же вы въ самомъ дѣлѣ обо мнѣ-то подумали? Не хочу я вашей жертвы, Дунечка, не хочу, мамаша! Не бывать тому, пока я живъ, не бывать, не бывать! Не принимаю!»

Онъ вдругъ очнулся и остановился.

«Не бывать? А что же ты сдѣлаешь чтобъ этому небывать? Запретишь? А право какое имѣешь? Что ты имъ можешь обѣщать въ свою очередь, чтобы право такое имѣть? Всю судьбу свою, всю будущность имъ посвятить, когда кончишь курсъ и мѣсто достанешь? Слышали мы это, да вѣдь это буки, а теперь? Вѣдь тутъ надо теперь же что-нибудь сдѣлать, понимаешь ты это? А ты что теперь дѣлаешь? Обираешь ихъ же. Вѣдь деньги-то имъ подъ сторублевый пенсiонъ, да подъ господъ Свидригайловыхъ подъ закладъ достаются! Отъ Свидригайловыхъ-то, отъ Аѳанасiя-то Ивановича Вахрушина, чѣмъ ты ихъ убережешь, миллiонеръ будущiй, Зевесъ, ихъ судьбою располагающiй? Черезъ десять-то лѣтъ? Да въ десять-то лѣтъ мать успѣетъ ослѣпнуть отъ косынокъ, а пожалуй что и отъ слезъ; отъ поста исчахнетъ; а сестра? Ну, придумай-ка что можетъ быть съ сестрой черезъ десять лѣтъ, али въ эти десять лѣтъ? Догадался?»

Такъ мучилъ онъ себя и поддразнивалъ этими вопросами, даже съ какимъ-то наслажденiемъ. Впрочемъ, всѣ эти вопросы были не новые, не внезапные, а старые, наболѣвшiе, давнишнiе. Давно уже какъ они начали его терзать, и истерзали ему сердце. Давнымъ-давно какъ зародилась въ немъ вся эта теперешняя тоска, наростала, накоплялась и въ послѣднее время созрѣла и концентрировалась, принявъ форму ужаснаго, дикаго и фантастическаго вопроса, который замучилъ его сердце и умъ, неотразимо требуя разрѣшенiя. Теперь же письмо матери вдругъ какъ громомъ въ него ударило. Ясно, что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними разсужденiями, о томъ что вопросы неразрѣшимы, а непремѣнно что-нибудь сдѣлать, и сейчасъ же, и поскорѣе.


79

Во что бы то ни стало надо рѣшиться, хоть на что-нибудь, или....

«Или отказаться отъ жизни совсѣмъ! вскричалъ онъ вдругъ въ изступленiи, послушно принять судьбу, какъ она есть, разъ навсегда, и задушить въ себѣ все, отказавшись отъ всякаго права дѣйствовать, жить и любить!»

«Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значитъ когда уже некуда больше идти?» вдругъ припомнился ему вчерашнiй вопросъ Мармеладова; «ибо надо, чтобы всякому человѣку хоть куда-нибудь можно было пойдти»....

Вдругъ онъ вздрогнулъ: одна, та же вчерашняя, мысль опять пронеслась въ его головѣ. Но вздрогнулъ онъ не оттого что пронеслась эта мысль. Онъ вѣдь зналъ, онъ предчувствовалъ, что она непремѣнно «пронесется,» и уже ждалъ ея; да и мысль эта была совсѣмъ не вчерашняя. Но разница была въ томъ, что мѣсяцъ назадъ, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь.... теперь явилась вдругъ не мечтой, а въ какомъ-то новомъ, грозномъ и совсѣмъ незнакомомъ ему видѣ, и онъ вдругъ самъ созналъ это... Ему стукнуло въ голову, и потемнѣло въ глазахъ.

Онъ поспѣшно оглядѣлся, онъ искалъ чего-то. Ему хотѣлось сѣсть, и онъ искалъ скамейку; проходилъ же онъ тогда по К–му бульвару. Скамейка виднѣлась впереди, шагахъ во ста. Онъ пошелъ сколько могъ поскорѣе; но на пути случилось съ нимъ одно маленькое приключенiе, которое на нѣсколько минутъ привлекло къ себѣ все его вниманiе.

Выглядывая скамейку, онъ замѣтилъ впереди себя, шагахъ въ двадцати, идущую женщину, но сначала не остановилъ на ней никакого вниманiя, какъ и на всѣхъ мелькавшихъ до сихъ поръ передъ нимъ предметахъ. Ему уже много разъ случалось проходить, напримѣръ, домой и совершенно не помнить дороги, по которой онъ шелъ, и онъ уже привыкъ такъ ходить. Но въ идущей женщинѣ было что-то такое странное и, съ перваго же взгляда, бросающееся въ глаза, что мало-по-малу вниманiе его начало къ ней приковываться, — сначала нехотя и какъ бы съ досадой, а потомъ все крѣпче и крѣпче. Ему вдругъ захотѣлось понять что именно въ этой женщинѣ такого страннаго? Вопервыхъ, она, должно-быть, дѣвушка и очень молоденькая, шла по такому зною простоволосая, безъ зонтика и безъ перчатокъ, какъ-то смѣшно


80

размахивая руками. На ней было шелковое, изъ легкой матерiи («матерчатое») платьице, но тоже какъ-то очень чудно надѣтое, едва застегнутое, и сзади у талiи, въ самомъ началѣ юбки, разорванное; цѣлый клокъ отставалъ и висѣлъ болтаясь. Маленькая косыночка была накинута на обнаженную шею, но торчала какъ-то криво и бокомъ. Къ довершенiю, дѣвушка шла нетвердо, спотыкаясь и даже шатаясь во всѣ стороны. Эта встрѣча возбудила, наконецъ, все вниманiе Раскольникова. Онъ сошелся съ дѣвушкой у самой скамейки, но дойдя до скамьи она такъ и повалилась на нее, въ уголъ, закинула на спинку скамейки голову и закрыла глаза, повидимому, отъ чрезвычайнаго утомленiя. Вглядѣвшись въ нее, онъ тотчасъ же догадался, что она совсѣмъ была пьяна. Странно и дико было смотрѣть на такое явленiе. Онъ даже подумалъ не ошибается ли онъ. Предъ нимъ было чрезвычайно молоденькое личико, лѣтъ шестнадцати, даже можетъ-быть только пятнадцати, — маленькое, бѣлокуренькое, хорошенькое, но все разгорѣвшееся и какъ будто припухшее. Дѣвушка, кажется, очень мало ужь понимала; одну ногу заложила за другую, причемъ выставила ее гораздо больше чѣмъ слѣдовало, и по всѣмъ признакамъ, очень плохо сознавала, что она на улицѣ.

Раскольниковъ не сѣлъ и уйдти не хотѣлъ, а стоялъ передъ нею въ недоумѣнiи. Этотъ бульваръ и всегда стоитъ пустынный, теперь же, во второмъ часу и въ такой зной, никого почти не было. И однакожь въ сторонѣ, шагахъ въ пятнадцати, на краю бульвара, остановился одинъ господинъ, которому, по всему видно было, очень бы хотѣлось тоже подойдти къ дѣвочкѣ съ какими-то цѣлями. Онъ тоже, вѣроятно, увидѣлъ ее издали и догонялъ, но ему помѣшалъ Раскольниковъ. Онъ бросилъ на него злобные взгляды, стараясь, впрочемъ, чтобы тотъ ихъ не замѣтилъ, и нетерпѣливо ожидалъ своей очереди, когда досадный оборванецъ уйдетъ. Дѣло было понятное. Господинъ этотъ былъ лѣтъ тридцати, плотный, жирный, кровь съ молокомъ, съ розовыми губами и съ усиками, и очень щеголевато одѣтый. Раскольниковъ ужасно разозлился; ему вдругъ захотѣлось какъ-нибудь оскорбить этого жирнаго франта. Онъ на минуту оставилъ дѣвочку и подошелъ къ господину.

 Эй вы, Свидригайловъ! вамъ чего тутъ надо? крикнулъ


81

онъ, сжимая кулаки и смѣясь своими запѣнившимися отъ злобы губами.

 Это что значитъ? строго спросилъ господинъ, нахмуривъ брови и свысока удивившись.

 Убирайтесь, вотъ что!

 Какъ ты смѣешь, каналья!...

И онъ взмахнулъ хлыстомъ. Раскольниковъ бросился на него съ кулаками, не разчитавъ даже и того, что плотный господинъ могъ управиться и съ двумя такими какъ онъ. Но въ эту минуту кто-то крѣпко схватилъ его сзади: между ними сталъ городовой.

 Полно, господа, не извольте драться въ публичныхъ мѣстахъ. Вамъ чего надо? кто таковъ? строго обратился онъ къ Раскольникову, разглядѣвъ его лохмотья.

Раскольниковъ посмотрѣлъ на него внимательно. Это было бравое солдатское лицо, съ сѣдыми усами и бакенами и съ толковымъ взглядомъ.

 Васъ-то мнѣ и надо, крикнулъ онъ, хватая его за руку.

 Я бывшiй студентъ, Раскольниковъ.... Это и вамъ можно узнать, обратился онъ къ господину; — а вы пойдемте-ка, я вамъ что-то покажу....

И схвативъ городоваго за руку, онъ потащилъ его къ скамейкѣ.

 Вотъ, смотрите, совсѣмъ пьяная, сейчасъ шла по бульвару: кто ее знаетъ изъ какихъ, а непохоже чтобъ по ремеслу. Вѣрнѣе же всего, гдѣ-нибудь напоили и обманули.... въ первый разъ.... понимаете? да такъ и пустили на улицу. Посмотрите какъ разорвано платье, посмотрите какъ оно надѣто: вѣдь ее одѣвали, а не сама она одѣвалась, да и одѣвали-то неумѣлыя руки, мужскiя. Это видно. А вотъ теперь смотрите сюда: этотъ франтъ, съ которымъ я сейчасъ драться хотѣлъ, мнѣ незнакомъ, первый разъ вижу; но онъ ее тоже отмѣтилъ дорогой, сейчасъ, пьяную-то, себя-то непомнящую, и ему ужасно теперь хочется подойдти и перехватить ее, — такъ какъ она въ такомъ состоянiи, — завезти куда-нибудь.... И ужь это навѣрно такъ; ужь повѣрьте, что я не ошибаюсь. Я самъ видѣлъ какъ онъ за нею наблюдалъ и слѣдилъ, только я ему помѣшалъ, и онъ теперь все ждетъ когда я уйду. Вонъ онъ теперь отошелъ маленько, стоитъ будто папироску свертываетъ.... Какъ бы намъ ему не дать? Какъ бы намъ ее домой отправить, — подумайте-ка!


82

Городовой мигомъ все понялъ и сообразилъ. Толстый господинъ былъ конечно понятенъ, оставалась дѣвочка. Служивый нагнулся надъ нею разглядѣть поближе, и искреннее состраданiе изобразилось въ его чертахъ.

 Ахъ, жаль-то какъ! сказалъ онъ, качая головой, — совсѣмъ еще какъ ребенокъ. Обманули, это какъ-разъ. Послушайте сударыня, началъ онъ звать ее, — гдѣ изволите проживать? Дѣвушка открыла усталые и посоловѣлые глаза, тупо посмотрѣла на допрашивающихъ и отмахнулась рукой.

 Послушайте, сказалъ Раскольниковъ, — вотъ (онъ пошарилъ въ карманѣ и вытащилъ двадцать копѣекъ; нашлись) вотъ, возьмите извощика и велите ему доставить по адресу. Только бы адресъ-то намъ узнать!

 Барышня, а барышня! началъ опять городовой, принявъ деньги, — я сейчасъ извощика вамъ возьму и самъ васъ препровожу. Куда прикажете? а? Гдѣ изволите квартировать?

 Пшла!... пристаютъ!... пробормотала дѣвочка и опять отмахнулась рукой.

 Ахъ, ахъ какъ нехорошо! Ахъ, стыдно-то какъ барышня, стыдъ-то какой! Онъ опять закачалъ головой, стыдя, сожалѣя и негодуя. — Вѣдь вотъ задача! обратился онъ къ Раскольникову и тутъ же, мелькомъ, опять оглядѣлъ его съ ногъ до головы. Страненъ вѣрно и онъ ему казался: въ такихъ лохмотьяхъ, а самъ деньги выдаетъ!

 Вы далеколь отсюда ихъ нашли? спросилъ онъ его.

 Говорю вамъ: впереди меня шла, шаталась, тутъ же на бульварѣ. Какъ до скамейки дошла, такъ и повалилась.

 Ахъ, стыдъ-то какой теперь завелся на свѣтѣ, Господи! Этакая немудреная, и ужь пьяная! Обманули, это какъ есть! вонъ и платьице ихнее разорвано.... Ахъ какъ развратъ-то нонѣ пошолъ!... А пожалуй что изъ благородныхъ будетъ, изъ бѣдныхъ какихъ.... Нонѣ много такихъ пошло. По виду-то какъ бы изъ нѣжныхъ, словно вѣдь барышня, — и онъ опять нагнулся надъ ней.

Можетъ и у него самого росли такiя же дочки — «словно какъ барышни и изъ нѣжныхъ,» съ замашками благовоспитанныхъ и со всякимъ перенятымъ уже модничаньемъ....

 Главное, хлопоталъ Раскольниковъ, — вотъ этому подлецу какъ бы не дать! Ну что жь онъ еще надъ ней надругается! Наизусть видно чего ему хочется; ишь подлецъ, не отходитъ!


83

Раскольниковъ говорилъ громко и указывалъ на него прямо рукой. Тотъ услышалъ и кажется хотѣлъ было опять разсердиться, но одумался и ограничился однимъ презрительнымъ взглядомъ. Затѣмъ медленно отошелъ еще шаговъ десять и опять остановился.

 Не дать-то имъ это можно-съ, отвѣчалъ унтеръ-офицеръ въ раздумьи. — Вотъ кабы они сказали куда ихъ предоставить, а то.... Барышня, а барышня! нагнулся онъ снова.

Та вдругъ совсѣмъ открыла глаза, посмотрѣла внимательно, какъ будто поняла что-то такое, встала со скамейки и пошла обратно въ ту сторону откуда пришла. — Фу, безстыдники, пристаютъ! проговорила она, еще разъ отмахнувшись. Пошла она скоро, но попрежнему сильно шатаясь. Франтъ пошелъ за нею, но по другой аллеѣ, не спуская съ нея глазъ.

 Не безпокойтесь, не дамъ-съ! рѣшительно сказалъ усачъ и отправился вслѣдъ за ними.

 Эхъ, развратъ-то какъ нонѣ пошелъ! повторилъ онъ вслухъ, вздыхая.

Въ эту минуту какъ будто что-то ужалило Раскольникова; въ одинъ мигъ его какъ будто перевернуло.

 Послушайте, эй! закричалъ онъ вслѣдъ усачу.

Тотъ оборотился.

 Оставьте! чего вамъ? бросьте! Пусть его позабавится (онъ указалъ на франта). Вамъ-то чего?

Городовой не понималъ и смотрѣлъ во всѣ глаза. Раскольниковъ засмѣялся.

 Э-эхъ! проговорилъ служивый, махнувъ рукой, и пошелъ вслѣдъ за франтомъ и за дѣвочкой, вѣроятно принявъ Раскольникова иль за помѣшаннаго или за что-нибудь еще хуже.

«Двадцать копѣекъ мои унесъ, злобно проговорилъ Раскольниковъ, оставшись одинъ. — Ну пусть и съ того тоже возьметъ, да и отпуститъ съ нимъ дѣвочку, тѣмъ и кончится.... И чего я ввязался тутъ помогать! Ну мнѣ-ль помогать? Имѣю-ль я право помогать? Да пусть ихъ переглатаютъ другъ друга живьемъ, — мнѣ-то чего? И какъ я смѣлъ отдать эти двадцать копѣекъ. Развѣ онѣ мои?»

Несмотря на эти странныя слова, ему стало очень тяжело. Онъ присѣлъ на оставленную скамью. Мысли его были разсѣяны.... Да и вообще тяжело ему было думать въ эту минуту о чемъ бы то ни было. Онъ бы хотѣлъ совсѣмъ забыться,


84

все забыть, потомъ проснуться и начать совсѣмъ сызнова....

 Бѣдная дѣвочка! сказалъ онъ посмотрѣвъ въ опустѣвшiй уголъ скамьи.… Очнется, поплачетъ, потомъ мать узнаетъ.... Сначала прибьетъ, а потомъ высѣчетъ, больно и съ позоромъ, пожалуй и сгонитъ.... А не сгонитъ, такъ все-таки пронюхаютъ Дарьи Францовны, и начнетъ шмыгать моя дѣвочка, туда да сюда.... Потомъ тотчасъ больница (и это всегда у тѣхъ, которыя у матерей живутъ очень честныхъ и тихонько отъ нихъ пошаливаютъ), ну а тамъ.... а тамъ опять больница.... вино.... кабаки.... и еще больница.... года черезъ два-три — калѣка, итого житья ея девятнадцать, аль восемнадцать лѣтъ отъ роду всего-съ.... Развѣ я такихъ не видалъ? А какъ онѣ дѣлались? Да вотъ все такъ и дѣлались.... Тьфу! А пусть! Это, говорятъ, такъ и слѣдуетъ. Такой процентъ, говорятъ, долженъ уходить каждый годъ.... куда-то.... къ чорту должно-быть, чтобъ остальныхъ освѣжать и имъ не мѣшать. Процентъ! Славныя, право, у нихъ эти словечки: они такiя успокоительныя, научныя. Сказано: процентъ, стало-быть и тревожиться нечего. Вотъ еслибы другое слово, ну тогда.... было бы можетъ-быть безпокойнѣе.... А что коль и Дунечка какъ-нибудь въ процентъ попадетъ!... Не въ тотъ, такъ въ другой?...

«А куда жь я иду? подумалъ онъ вдругъ. — Странно. Вѣдь я зачѣмъ-то пошелъ. Какъ письмо прочелъ, такъ и пошелъ.... На Васильевскiй островъ, къ Разумихину я пошолъ, вотъ куда, теперь.... помню. Да зачѣмъ однакоже? И какимъ образомъ мысль идти къ Разумихину залетѣла мнѣ именно теперь въ голову? Это замѣчательно.»

Онъ дивился себѣ. Разумихинъ былъ одинъ изъ его прежнихъ товарищей по университету. Замѣчательно, что Раскольниковъ, бывъ въ университетѣ, почти не имѣлъ товарищей, всѣхъ чуждался, ни къ кому не ходилъ и у себя принималъ тяжело. Впрочемъ, и отъ него скоро всѣ отвернулись. Ни въ общихъ сходкахъ, ни въ разговорахъ, ни въ забавахъ, ни въ чемъ онъ какъ-то не принималъ участiя. Занимался онъ усиленно, не жалѣя себя, и за это его уважали, но никто не любилъ. Былъ онъ очень бѣденъ и какъ-то надменно гордъ и несообщителенъ: какъ будто что-то таилъ про себя. Инымъ товарищамъ его казалось, что онъ смотритъ на нихъ на всѣхъ какъ на дѣтей, свысока, какъ будто


85

онъ всѣхъ ихъ опередилъ и развитiемъ, и знанiемъ, и убѣжденiями, и что на ихъ убѣжденiя и интересы онъ смотритъ какъ на что-то низшее.

Съ Разумихинымъ же онъ почему-то сошелся, то-есть не то что сошелся, а былъ съ нимъ сообщительнѣе, откровеннѣе. Впрочемъ, съ Разумихинымъ невозможно было и быть въ другихъ отношенiяхъ. Это былъ необыкновенно веселый и сообщительный парень, добрый до простоты. Впрочемъ подъ этою простотой таились и глубина, и достоинство. Лучшiе изъ его товарищей понимали это, всѣ любили его. Былъ онъ очень неглупъ, хотя и дѣйствительно иногда простоватъ. Наружность его была выразительная, — высокiй, худой, всегда худо выбритый, черноволосый. Иногда онъ буянилъ и слылъ за силача. Однажды ночью, въ компанiи, онъ однимъ ударомъ ссадилъ одного блюстителя вершковъ двѣнадцати росту. Пить онъ могъ до безконечности, но могъ и совсѣмъ не пить; иногда проказилъ даже непозволительно, но могъ и совсѣмъ не проказить. Разумихинъ былъ еще тѣмъ замѣчателенъ, что никакiя неудачи его никогда не смущали, и никакiя дурныя обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Онъ могъ квартировать хоть на крышѣ, терпѣть адскiй голодъ и необыкновенный холодъ. Былъ онъ очень бѣденъ и рѣшительно самъ, одинъ, содержалъ себя, добывая кой-какими работами деньги. Онъ зналъ бездну источниковъ, гдѣ могъ почерпнуть, разумѣется, заработкомъ. Однажды онъ цѣлую зиму совсѣмъ не топилъ своей комнаты и утверждалъ, что это даже прiятнѣе, потому что въ холодѣ лучше спится. Въ настоящее время онъ тоже принужденъ былъ выйдти изъ университета, но не надолго, и изъ всѣхъ силъ спѣшилъ поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать. Раскольниковъ не былъ у него уже мѣсяца четыре, а Разумихинъ и не зналъ даже его квартиры. Разъ какъ-то, мѣсяца два тому назадъ, они было встрѣтились на улицѣ, но Раскольниковъ отвернулся и даже перешелъ на другую сторону, чтобы тотъ его не замѣтилъ. А Разумихинъ хоть и замѣтилъ, но прошелъ мимо, не желая тревожить прiятеля.


86

V.

«Дѣйствительно, я у Разумихина недавно еще хотѣлъ было работы просить, чтобъ онъ мнѣ или уроки досталъ, или что-нибудь... додумывался Раскольниковъ, но чѣмъ теперь-то онъ мнѣ можетъ помочь? Положимъ уроки достанетъ, положимъ даже послѣднею копѣйкой подѣлится, если есть у него копѣйка, такъ что можно даже и сапоги купить, и костюмъ поправить, чтобы на уроки ходить... гм... Ну, а дальше? На пятаки-то что жь я сдѣлаю? Мнѣ развѣ того теперь надобно? Право смѣшно, что я пошелъ къ Разумихину...»

Вопросъ, почему онъ пошелъ теперь къ Разумихину, тревожилъ его больше чѣмъ даже ему самому казалось; съ безпокойствомъ отыскивалъ онъ какой–то зловѣщiй для себя смыслъ въ этомъ, казалось бы, самомъ обыкновенномъ поступкѣ.

«Что жь, неужели я все дѣло хотѣлъ поправить однимъ Разумихинымъ, и всему исходъ нашелъ въ Разумихинѣ?» спрашивалъ онъ себя съ удивленiемъ.

Онъ думалъ и теръ себѣ лобъ, и странное дѣло, какъ-то невзначай, вдругъ и почти сама собой, послѣ очень долгаго раздумья, пришла ему въ голову одна престранная мысль.

«Гм... къ Разумихину, проговорилъ онъ вдругъ совершенно спокойно, какъ бы въ смыслѣ окончательнаго рѣшенiя, — къ Разумихину я пойду, это конечно... но — не теперь... Я къ нему... на другой день, послѣ того пойду, когда уже то будетъ кончено, и когда все по новому пойдетъ...»

И вдругъ онъ опомнился.

«Послѣ того, вскрикнулъ онъ, срываясь со скамейки, — да развѣ то будетъ? Неужели въ самомъ дѣлѣ будетъ?»

Онъ бросилъ скамейку и пошелъ, почти побѣжалъ; онъ хотѣлъ было поворотить назадъ, къ дому, но домой идти ему стало вдругъ ужасно противно: тамъ-то, въ углу, въ этомъ-то ужасномъ шкафу и созрѣвало все это вотъ уже болѣе мѣсяца, и онъ пошелъ куда глаза глядятъ.

Нервная дрожь его перешла въ какую-то лихорадочную;


87

онъ чувствовалъ даже ознобъ; на такой жарѣ ему становилось холодно. Какъ бы съ усилiемъ началъ онъ, почти безсознательно, по какой-то внутренней необходимости, всматриваться во всѣ встрѣчавшiеся предметы, какъ будто ища усиленно развлеченiя, но это плохо удавалось ему, и онъ поминутно впадалъ въ задумчивость. Когда же опять, вздрагивая, поднималъ голову и оглядывался кругомъ, то тотчасъ же забывалъ о чемъ сейчасъ думалъ и даже гдѣ проходилъ. Такимъ образомъ прошелъ онъ весь Васильевскiй островъ, вышелъ на Малую Неву, перешелъ мостъ и поворотилъ на Острова. Зелень и свѣжесть понравились сначала его усталымъ глазамъ, привыкшимъ къ городской пыли, къ известкѣ и къ громаднымъ, тѣснящимъ и давящимъ домамъ. Тутъ не было ни духоты, ни вони, ни распивочныхъ. Но скоро и эти новыя, прiятныя ощущенiя перешли въ болѣзненныя и раздражающiя. Иногда онъ останавливался передъ какою-нибудь изукрашенною въ зелени дачей, смотрѣлъ въ ограду, видѣлъ вдали, на балконахъ и на террасахъ, разряженныхъ женщинъ и бѣгающихъ въ саду дѣтей. Особенно занимали его цвѣты; онъ на нихъ всего дольше смотрѣлъ. Встрѣчались ему тоже пышныя коляски, наѣздники и наѣздницы; онъ провожалъ ихъ съ любопытствомъ глазами и забывалъ о нихъ прежде чѣмъ они скрывались изъ глазъ. Разъ онъ остановился и пересчиталъ свои деньги; оказалось около тридцати копѣекъ: «Двадцать городовому, три Настасьѣ за письмо, — значитъ Мармеладовымъ далъ вчера копѣекъ сорокъ семь, али пятьдесятъ,» подумалъ онъ, для чего-то разчитывая, но скоро забылъ даже для чего и деньги вытащилъ изъ кармана. Онъ вспомнилъ объ этомъ, проходя мимо одного съѣстнаго заведенiя, въ родѣ харчевни, и почувствовалъ, что ему хочется ѣсть. Войдя въ харчевню, онъ выпилъ рюмку водки и съѣлъ съ какою-то начинкой пирогъ. Доѣлъ онъ его опять на дорогѣ. Онъ очень давно не пилъ водки, и она мигомъ подѣйствовала, хотя выпита была всего одна рюмка. Ноги его вдругъ отяжелѣли, и онъ началъ чувствовать сильный позывъ ко сну. Онъ пошелъ домой; но дойдя уже до Петровскаго острова, остановился въ полномъ изнеможенiи, сошелъ съ дороги, вошелъ въ кусты, палъ на траву и въ ту же минуту заснулъ.

Въ болѣзненномъ состоянiи сны отличаются часто необыкновенною выпуклостiю, яркостью и чрезвычайнымъ сходствомъ


88

съ дѣйствительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процессъ всего представленiя бываютъ при этомъ до того вѣроятны и съ такими тонкими, неожиданными, но художественно соотвѣтствующими всей полнотѣ картины подробностями, что ихъ и не выдумать на яву этому же самому сновидцу, будь онъ такой же художникъ какъ Пушкинъ или Тургеневъ. Такiе сны, болѣзненные сны, всегда долго помнятся и производятъ сильное впечатлѣнiе на разстроенный и уже возбужденный организмъ человѣка.

Страшный сонъ приснился Раскольникову. Приснилось ему его дѣтство, еще въ ихъ городкѣ. Онъ лѣтъ семи и гуляетъ въ праздничный день, подъ вечеръ, съ своимъ отцомъ за городомъ. Время сѣренькое, день удушливый, мѣстность совершенно такая же какъ уцѣлѣла въ его памяти; даже въ памяти его она гораздо болѣе изгладилась чѣмъ представлялась теперь во снѣ. Городокъ стоитъ открыто какъ на ладони, кругомъ ни ветлы; гдѣ-то очень далеко, на самомъ краю неба, чернѣется лѣсокъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ послѣдняго городскаго огорода стоитъ кабакъ, большой кабакъ, всегда производившiй на него непрiятнѣйшее впечатлѣнiе и даже страхъ, когда онъ проходилъ мимо его, гуляя съ отцомъ. Тамъ всегда была такая толпа, такъ орали, хохотали, ругались, такъ безобразно и сипло пѣли и такъ часто дрались; кругомъ кабака шлялись всегда такiя пьяныя и страшныя рожи... Встрѣчаясь съ ними, онъ тѣсно прижимался къ отцу и весь дрожалъ. Возлѣ кабака дорога, проселокъ, всегда пыльная, и пыль на ней всегда такая черная. Идетъ она извиваясь далѣе, и шагахъ въ трехъ стахъ огибаетъ вправо городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь, съ зеленымъ куполомъ, въ которую онъ раза два въ годъ ходилъ съ отцомъ и съ матерью къ обѣднѣ, когда служились паннихиды по его бабушкѣ, умершей уже давно, и которую онъ никогда не видалъ. При этомъ всегда они брали съ собой кутью на бѣломъ блюдѣ, въ салфеткѣ, а кутья была сахарная изъ рису и изюму, вдавленнаго въ рисъ крестомъ. Онъ любилъ эту церковь и старинные въ ней образа, большею частiю безъ окладовъ, и стараго священника съ дрожащею головой. Подлѣ бабушкиной могилы, на которой была плита, была и маленькая могилка его меньшаго брата, умершаго шести мѣсяцевъ, и котораго онъ тоже совсѣмъ не зналъ


89

и не могъ помнить; но ему сказали, что у него былъ маленькiй братъ, и онъ каждый разъ какъ посѣщалъ кладбище, религiозно и почтительно крестился надъ могилкой, кланялся ей и цѣловалъ ее. И вотъ снится ему: они идутъ съ отцомъ по дорогѣ къ кладбищу и проходятъ мимо кабака; онъ держитъ отца за руку и со страхомъ оглядывается на кабакъ. Особенное обстоятельство привлекаетъ его вниманiе: на этотъ разъ тутъ какъ будто гулянье, толпа разодѣтыхъ мѣщанокъ, бабъ, ихъ мужей и всякаго сброду. Всѣ пьяны, всѣ поютъ пѣсни, а подлѣ кабачнаго крыльца стоитъ телѣга, но странная телѣга. Это одна изъ тѣхъ большихъ телѣгъ, въ которыя впрягаютъ большихъ ломовыхъ лошадей и перевозятъ въ нихъ товары и винныя бочки. Онъ всегда любилъ смотрѣть на этихъ огромныхъ ломовыхъ коней, долгогривыхъ, съ толстыми ногами, идущихъ спокойно, мѣрнымъ шагомъ и везущихъ за собою какую-нибудь цѣлую гору, нисколько не надсаждаясь, какъ будто имъ съ возами даже легче чѣмъ безъ возовъ. Но теперь, странное дѣло, въ большую такую телѣгу впряжена была маленькая, тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна изъ тѣхъ, которыя, — онъ часто это видѣлъ, — надрываются иной разъ съ высокимъ какимъ-нибудь возомъ дровъ или сѣна, особенно коли возъ застрянетъ въ грязи или въ колеѣ, и при этомъ ихъ такъ больно, такъ больно бьютъ всегда мужики кнутами, иной разъ даже по самой мордѣ и по глазамъ, а ему такъ жалко, такъ жалко на это смотрѣть, что онъ чуть не плачетъ, а мамаша всегда бывало отводитъ его отъ окошка. Но вотъ вдругъ становится очень шумно: изъ кабака выходятъ съ криками, съ пѣснями, съ балалайками, пьяные-препьяные большiе такiе мужики въ красныхъ и синихъ рубашкахъ, съ армяками въ накидку. «Садись, всѣ садись! кричитъ одинъ, еще молодой, съ толстою такою шеей и съ мясистымъ, краснымъ какъ морковь, лицомъ, — всѣхъ довезу, садись!» Но тотчасъ же раздается смѣхъ и восклицанья:

 Этака кляча да повезетъ!

 Да ты Миколка въ умѣ что ли: этаку кобыленку въ таку телѣгу запрегъ!

 А вѣдь савраскѣ-то безпремѣнно лѣтъ двадцать ужь будетъ, братцы!

 Садись, всѣхъ довезу! опять кричитъ Миколка, прыгая первый въ телѣгу, беретъ вожжи и становится на передкѣ


90

во весь ростъ. — Гнѣдой даве съ Матвѣемъ ушелъ, кричитъ онъ съ телѣги, а кобыленка этта, братцы, только сердце мое надрываетъ; такъ бы кажись ее и убилъ, даромъ хлѣбъ ѣстъ. Говорю садись! вскачь пущу! вскачь пойдетъ! и онъ беретъ въ руки кнутъ, съ наслажденiемъ готовясь сѣчь савраску.

 Да садись, чего! хохочутъ въ толпѣ. — Слышь, вскачь пойдетъ!

 Она вскачь-то ужь десять лѣтъ поди не прыгала.

 Запрыгаетъ!

 Не жалѣй, братцы, бери всякъ кнуты, зготовляй!

 И то! сѣки ее!

Всѣ лѣзутъ въ Миколкину телѣгу съ хохотомъ и остротами. Налѣзло человѣкъ шесть, и еще можно посадить. Берутъ съ собою одну бабу, толстую и румяную. Она въ кумачахъ, въ кичкѣ съ бисеромъ, на ногахъ коты, щелкаетъ орѣшки и посмѣивается. Кругомъ въ толпѣ тоже смѣются, да и впрямь, какъ не смѣяться: этака лядащая кобыленка да таку тягость вскачъ вести будетъ! Два парня въ телѣгѣ тотчасъ же берутъ по кнуту чтобы помогать Миколкѣ. Раздается: «ну!» клячонка дергаетъ изо всей силы, но не только вскачь, а даже и шагомъ-то чуть-чуть можетъ справиться, только семенитъ ногами, кряхтитъ и присѣдаетъ отъ ударовъ трехъ кнутовъ, сыплющихся на нее какъ горохъ. Смѣхъ въ телѣгѣ и въ толпѣ удвоивается, но Миколка сердится и въ ярости сѣчетъ, сѣчетъ учащенными ударами кобыленку, точно и впрямь полагаетъ, что она вскачь пойдетъ.

 Пусти и меня братцы, кричитъ одинъ разлакомившiйся парень изъ толпы.

 Садись! всѣ садись! кричитъ Миколка, — всѣхъ повезетъ. Засѣку! и хлещетъ, хлещетъ, и ужь не знаетъ чѣмъ и бить отъ остервенѣнiя.

 Папочка, папочка, кричитъ онъ отцу, — папочка, что они дѣлаютъ! Папочка, бѣдную лошадку бьютъ!

 Пойдемъ, пойдемъ! говоритъ отецъ, — пьяные, шалятъ, дураки; пойдемъ, не смотри! — и хочетъ увести его, но онъ вырывается изъ его рукъ, и не помня себя, бѣжитъ къ лошадкѣ. Но ужь бѣдной лошадкѣ плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергаетъ, чуть не падаетъ.

 Сѣки до смерти! кричитъ Миколка, — на то пошло. Засѣку!


91

 Да что на тебѣ креста что ли нѣтъ, лѣшiй! кричитъ одинъ старикъ изъ толпы.

 Видано ль чтобы така лошаденка таку поклажу везла, прибавляетъ другой.

 Заморишь! кричитъ третiй.

 Не трошь! Мое добро! Что хочу то и дѣлаю. Садись еще! Всѣ садись! Хочу чтобы безпримѣнно вскачь пошла!...

Вдругъ хохотъ раздается залпомъ и покрываетъ все: кобыленка не вынесла учащенныхъ ударовъ и въ безсилiи начала лягаться. Даже старикъ не выдержалъ и усмѣхнулся. И впрямь: этака лядащая кобыленка, а еще лягается!

Два парня изъ толпы достаютъ еще по кнуту и бѣгутъ къ лошаденкѣ сѣчь ее съ боковъ. Каждый бѣжитъ съ своей стороны.

 По мордѣ ее, по глазамъ хлещи, по глазамъ! кричитъ Миколка.

 Пѣсню, братцы! кричитъ кто-то съ телѣги, и всѣ въ телѣгѣ подхватываютъ. Раздается разгульная пѣсня, брякаетъ бубенъ, въ припѣвахъ свистъ. Бабенка щелкаетъ орѣшки и посмѣивается.

....Онъ бѣжитъ подлѣ лошадки, онъ забѣгаетъ впередъ, онъ видитъ какъ ее сѣкутъ по глазамъ, по самымъ глазамъ! Онъ плачетъ. Сердце въ немъ поднимается, слезы текутъ. Одинъ изъ сѣкущихъ задѣваетъ его по лицу; онъ не чувствуетъ; онъ ломаетъ свои руки, кричитъ. Бросается къ сѣдому старику съ сѣдою бородой, который качаетъ головой и осуждаетъ все это. Одна баба беретъ его за руку и хочетъ увесть; но онъ вырывается и опять бѣжитъ къ лошадкѣ. Та уже при послѣднихъ усилiяхъ, но еще разъ начинаетъ лягаться.

 А чтобы те лѣшiй! вскрикиваетъ въ ярости Миколка. Онъ бросаетъ кнутъ, нагибается и вытаскиваетъ со дна телѣги длинную и толстую оглоблю, беретъ ее за конецъ въ обѣ руки и съ усилiемъ размахивается надъ савраской.

 Разразитъ! кричатъ кругомъ.

 Убьетъ!

 Мое добро! кричитъ Миколка и со всего размаху опускаетъ оглоблю. Раздается тяжелый ударъ.

 Сѣки ее, сѣки! что стали! кричатъ голоса изъ толпы.

А Миколка намахивается въ другой разъ, и другой ударъ со всего розмаха ложится на спину несчастной клячи. Она


92

вся осѣдаетъ всѣмъ задомъ, но вспрыгиваетъ и дергаетъ, дергаетъ изъ всѣхъ послѣднихъ силъ въ разныя стороны, чтобы вывезти; но со всѣхъ сторонъ принимаютъ ее въ шесть кнутовъ, а оглобля снова вздымается и падаетъ въ третiй разъ, потомъ въ четвертый, мѣрно, съ розмаха. Миколка въ бѣшенствѣ, что не можетъ съ одного удара убить.

 Живуча! кричатъ кругомъ.

 Сейчасъ безпременно падетъ, братцы, тутъ ей и конецъ! кричитъ изъ толпы одинъ любитель.

 Топоромъ ее, чего! Покончить съ ней разомъ, кричитъ третiй.

 Эхъ, ѣшь-те комары! Разступись! неистово вскрикиваетъ Миколка, бросаетъ оглоблю, снова нагибается въ телѣгу и вытаскиваетъ желѣзный ломъ. Берегись! кричитъ онъ и что есть силы огорошиваетъ съ розмаху свою бѣдную лошаденку. Ударъ рухнулъ; кобыленка зашаталась, осѣла, хотѣла было дернуть, но ломъ снова со всего розмаху ложится ей на спину, и она падаетъ на землю, точно ей подсѣкли всѣ четыре ноги разомъ.

 Добивай! кричитъ Миколка и вскакиваетъ, словно себя не помня, съ телѣги. Нѣсколько парней, тоже красныхъ и пьяныхъ, схватываютъ что попало — кнуты, палки, оглоблю, и бѣгутъ къ издыхающей кобыленкѣ. Миколка становится съ боку и начинаетъ бить ломомъ зря по спинѣ. Кляча протягиваетъ морду, тяжело вздыхаетъ и умираетъ.

 Доконалъ! кричатъ въ толпѣ.

 А зачѣмъ вскачь не шла!

 Мое добро! кричитъ Миколка, съ ломомъ въ рукахъ и съ налитыми кровью глазами. Онъ стоитъ будто жалѣя что ужь некого больше бить.

 Ну и впрямь знать креста на тебѣ нѣтъ! кричатъ изъ толпы уже многiе голоса.

Но бѣдный мальчикъ уже не помнитъ себя. Съ крикомъ пробивается онъ сквозь толпу къ савраскѣ, обхватываетъ ея мертвую, окровавленную морду и цѣлуетъ ее, цѣлуетъ ее въ глаза, въ губы... Потомъ вдругъ вскакиваетъ и въ изступленiи бросается съ своими кулачонками на Миколку. Въ этотъ мигъ отецъ, уже долго гонявшiйся за нимъ, схватываетъ его наконецъ и выноситъ изъ толпы.

 Пойдемъ! пойдемъ! говоритъ онъ ему, — домой пойдемъ!


93

 Папочка! за что они... бѣдную лошадку... убили! всхлипываетъ онъ, но дыханiе ему захватываетъ, и слова криками вырываются изъ его стѣсненной груди.

 Пьяные, шалятъ, не наше дѣло, пойдемъ! говоритъ отецъ. Онъ обхватываетъ отца руками, но грудь ему тѣснитъ, тѣснитъ. Онъ хочетъ перевести дыханiе, вскрикнуть, и просыпается.

Онъ проснулся весь въ поту, съ мокрыми отъ поту волосами, задыхаясь, и приподнялся въ ужасѣ.

 Славу Богу, это только сонъ! сказалъ онъ, садясь подъ деревомъ и глубоко переводя дыханiе. — Но что это? ужь не горячка ли во мнѣ начинается: такой безобразный сонъ!

Все тѣло его было какъ бы разбито; смутно и темно на душѣ. Онъ положилъ локти на колѣна и подперъ обѣими руками голову.

 Боже! воскликнулъ онъ, — да неужели жь, неужели жь я въ самомъ дѣлѣ возьму топоръ, стану бить по головѣ, размозжу ей черепъ... буду скользить въ липкой, теплой крови, взламывать замокъ, красть и дрожать; прятаться, весь залитый кровью... съ топоромъ... Господи, неужели?

Онъ дрожалъ какъ листъ говоря это.

 Да что же это я! продолжалъ онъ восклоняясь опять и какъ бы въ глубокомъ изумленiи, — вѣдь я зналъ ли, что я этого не вынесу, такъ чего жь я до сихъ поръ себя мучилъ? Вѣдь еще вчера, вчера, когда я пошелъ дѣлать эту... пробу, вѣдь я вчера же понялъ совершенно, что не вытерплю.... Чего жь я теперь-то? Чего жь я еще до сихъ поръ сомнѣвался? Вѣдь вчера же сходя съ лѣстницы, я самъ сказалъ, что это подло, гадко, низко, низко... вѣдь меня отъ одной мысли на яву стошнило и въ ужасъ бросило...

 Нѣтъ, я не вытерплю, не вытерплю! Пусть, пусть даже нѣтъ никакихъ сомнѣнiй во всѣхъ этихъ разчетахъ, будь это все, что рѣшено въ этотъ мѣсяцъ, ясно какъ день, справедливо какъ ариѳметика. Господи! вѣдь я все же равно не рѣшусь! Я вѣдь не вытерплю, не вытерплю!... Чего же, чего же и до сихъ поръ...

Онъ всталъ на ноги, въ удивленiи осмотрѣлся кругомъ, какъ бы дивясь и тому что зашелъ сюда, и пошелъ на Т–въ мостъ. Онъ былъ блѣденъ, глаза его горѣли, изнеможенiе было во всѣхъ его членахъ, но ему вдругъ стало дышать


94

какъ бы легче. Онъ почувствовалъ, что уже сбросилъ съ себя это страшное бремя, давившее его такъ долго, и на душѣ его стало вдругъ легко и мирно. «Господи! молилъ онъ, — покажи мнѣ путь мой, а я отрекаюсь отъ этой проклятой... мечты моей!»

Проходя чрезъ мостъ, онъ тихо и спокойно смотрѣлъ на Неву, на яркiй закатъ яркаго, краснаго солнца. Несмотря на слабость свою, онъ даже не ощущалъ въ себѣ усталости. Точно нарывъ на сердцѣ его, нарывавшiй весь мѣсяцъ, вдругъ прорвался. Свобода, свобода! Онъ свободенъ теперь отъ этихъ чаръ, отъ колдовства, обаянiя, отъ навожденiя!

Въ послѣдствiи, когда онъ припоминалъ это время и все что случилось съ нимъ въ эти дни, минуту за минутой, пунктъ за пунктомъ, черту за чертой, его до суевѣрiя поражало всегда одно обстоятельство, хотя въ сущности и не очень необычайное, но которое постоянно казалось ему потомъ какъ бы какимъ-то предопредѣленiемъ судьбы его. Именно: онъ никакъ не могъ понять и объяснить себѣ почему онъ, усталый, измученный, которому было бы всего выгоднѣе возвратиться домой самымъ кратчайшимъ и прямымъ путемъ, воротился домой черезъ Сѣнную площадь, на которую ему было совсѣмъ лишнее идти. Крюкъ былъ небольшой, но очевидный и совершенно ненужный. Конечно, десятки разъ случалось ему возвращаться домой, не помня улицъ, по которымъ онъ шелъ. Но зачѣмъ же, спрашивалъ онъ всегда, зачѣмъ же такая важная, такая рѣшительная для него и въ то же время такая въ высшей степени случайная встрѣча на Сѣнной (по которой даже и идти ему было не зачѣмъ), подошла какъ-разъ теперь къ такому часу, къ такой минутѣ въ его жизни, именно къ такому настроенiю его духа, и къ такимъ именно обстоятельствамъ, при которыхъ только и могла она, эта встрѣча, произвести самое рѣшительное и самое окончательное дѣйствiе на всю судьбу его? Точно тутъ нарочно поджидала его!

Было около девяти часовъ, когда онъ проходилъ по Сѣнной. Всѣ торговцы на столахъ, на лоткахъ, въ лавкахъ и въ лавочкахъ, запирали свои заведенiя, или снимали и прибирали свой товаръ, и расходились по домамъ, равно какъ и ихъ покупатели. Около харчевень въ нижнихъ этажахъ, на грязныхъ и вонючихъ дворахъ домовъ Сѣнной площади, а наиболѣе у роспивочныхъ, толпилось много разнаго и всякаго сорта промышленниковъ и лохмотниковъ. Раскольниковъ


95

преимущественно любилъ эти мѣста, равно какъ и всѣ близь лежащiе переулки, когда выходилъ безъ цѣли на улицу. Тутъ лохмотья его не обращали на себя ничьего высокомѣрнаго вниманiя, и можно было ходить въ какомъ угодно видѣ, никого не скандализируя. У самаго К–наго переулка, на углу, мѣщанинъ и баба, жена его, торговали съ двухъ столовъ товаромъ: нитками, тесемками, платками ситцевыми и т. под. Они тоже поднимались домой, но замѣшкались разговаривая съ подошедшею знакомой. Знакомая эта была Лизавета Ивановна, или просто, какъ всѣ звали ее, Лизавета, младшая сестра той самой старухи Алены Ивановны, коллежской регистраторши и процентщицы, у которой вчера былъ Раскольниковъ, приходившiй закладывать ей часы и дѣлать свою пробу.... Онъ давно уже зналъ все про эту Лизавету, и даже та его знала немного. Это была высокая, неуклюжая, робкая и смиренная дѣвка, чуть не идiотка, тридцати пяти лѣтъ, бывшая въ полномъ рабствѣ у сестры своей, работавшая на нее день и ночь, трепетавшая передъ ней и терпѣвшая отъ нея даже побои. Она стояла въ раздумьи съ узломъ передъ мѣщаниномъ и бабой и внимательно слушала ихъ. Тѣ что-то ей съ особеннымъ жаромъ толковали. Когда Раскольниковъ вдругъ увидѣлъ ее, какое-то странное ощущенiе, похожее на глубочайшее изумленiе, охватило его, хотя во встрѣчѣ этой не было ничего изумительнаго.

 Вы бы, Лизавета Ивановна, и порѣшили самолично, громко говорилъ мѣщанинъ. — Приходите-тко завтра, часу въ семомъ-съ. И тѣ прибудутъ.

 Завтра? протяжно и задумчиво сказала Лизавета, какъ будто не рѣшаясь.

 Экъ вѣдь вамъ Алена-то Ивановна страху задала! затараторила жена торговца, бойкая бабенка. — Посмотрю я на васъ, совсѣмъ-то вы какъ робенокъ малый. И сестра она вамъ не родная, а сведеная, а вотъ какую волю взяла.

 Да вы на сей разъ Аленѣ Ивановнѣ ничего и не говорите-съ, перебилъ мужъ, — вотъ мой совѣтъ-съ, а зайдите къ намъ не просясь. Оно дѣло выгодное-съ. Потомъ и сестрица сами могутъ сообразить.

 Аль зайдти?

 Въ семомъ часу, завтра; и отъ тѣхъ прибудутъ-съ; самолично и порѣшите-съ.


96

 И самоварчикъ поставимъ, прибавила жена.

 Хорошо, приду, проговорила Лизавета, все еще раздумывая, и медленно стала съ мѣста трогаться.

Раскольниковъ тутъ уже прошелъ и не слыхалъ больше. Онъ проходилъ тихо, незамѣтно, стараясь не проронить ни единаго слова. Первоначальное изумленiе его мало-по-малу смѣнилось ужасомъ, какъ будто морозъ прошелъ по спинѣ его. Онъ узналъ, онъ вдругъ, внезапно и совершенно неожиданно узналъ, что завтра, ровно въ семь часовъ вечера, Лизаветы, старухиной сестры и единственной ея сожительницы, дома не будетъ, и что стало-быть старуха, ровно въ семь часовъ вечера, останется дома одна.

До его квартиры оставалось только нѣсколько шаговъ. Онъ вошелъ къ себѣ какъ приговоренный къ смерти. Ни о чемъ онъ не разсуждалъ и совершенно не могъ разсуждать; но всѣмъ существомъ своимъ вдругъ почувствовалъ, что нѣтъ у него болѣе ни свободы разсудка, ни воли, и что все вдругъ рѣшено окончательно.

Конечно, еслибы даже цѣлые годы приходилось ему ждать удобнаго случая, то и тогда, имѣя замыселъ, нельзя было разчитывать навѣрное, на болѣе очевидный шагъ къ успѣху этого замысла, какъ тотъ, который представлялся вдругъ сейчасъ. Во всякомъ случаѣ, трудно было бы узнать наканунѣ и навѣрно, съ большею точностiю и съ наименьшимъ рискомъ, безъ всякихъ опасныхъ разспросовъ и разыскиванiй, что завтра, въ такомъ-то часу, такая-то старуха, на которую готовится покушенiе, будетъ дома одна одинехонька.

VI.

Въ послѣдствiи Раскольникову случилось какъ-то узнать, зачѣмъ именно мѣщанинъ и баба приглашали къ себѣ Лизавету. Дѣло было самое обыкновенное и не заключало въ себѣ ничего такого особеннаго. Прiѣзжее и забѣднѣвшее семейство продавало вещи, платье и проч., все женское. Такъ какъ на рынкѣ продавать невыгодно, то и искали торговку, а Лизавета этимъ занималась: брала коммиссiи, ходила по дѣламъ и имѣла большую практику, потому что была очень честна и всегда говорила крайнюю цѣну: какую цѣну скажетъ, такъ


97

тому и быть. Говорила же вообще мало, и какъ уже сказано, была такая смиренная и пугливая....

Но Раскольниковъ въ послѣднее время сталъ суевѣренъ. Слѣды суевѣрiя оставались въ немъ еще долго спустя, почти неизгладимо. И во всемъ этомъ дѣлѣ онъ всегда потомъ наклоненъ былъ видѣть нѣкоторую какъ бы странность, таинственность, какъ будто присутствiе какихъ-то особыхъ влiянiй и совпаденiй. Еще зимой, одинъ знакомый ему студентъ, Покоревъ, уѣзжая въ Харьковъ, сообщилъ ему какъ-то въ разговорѣ адресъ старухи Алены Ивановны, еслибы на случай пришлось ему что заложить. Долго онъ не ходилъ къ ней, потому что уроки были, и какъ-нибудь да пробивался. Мѣсяца полтора назадъ онъ вспомнилъ про адресъ; у него были двѣ вещи, годныя къ закладу: старые отцовскiе серебряные часы и маленькое золотое колечко съ тремя какими-то красными камешками, подаренное ему при прощанiи сестрой, на память. Онъ рѣшилъ отнести колечко; розыскавъ старуху, съ перваго же взгляда, еще ничего не зная о ней особеннаго, почувствовалъ къ ней непреодолимое отвращенiе, взялъ у нея два «билетика» и по дорогѣ зашелъ въ одинъ плохенькiй трактиришка. Онъ спросилъ чаю, сѣлъ и крѣпко задумался. Странная мысль наклевывалась въ его головѣ, какъ изъ яйца цыпленокъ, и очень, очень занимала его.

Почти рядомъ съ нимъ на другомъ столикѣ сидѣлъ студентъ, котораго онъ совсѣмъ не зналъ и не помнилъ, и молодой офицеръ. Они сыграли на биллiярдѣ и стали пить чай. Вдругъ онъ услышалъ, что студентъ говоритъ офицеру про процентщицу, Алену Ивановну, коллежскую секретаршу, и сообщаетъ ему ея адресъ. Это уже одно показалось Раскольникову какъ-то страннымъ: онъ сейчасъ оттуда, а тутъ какъ-разъ про нее же. Конечно случайность, но онъ вотъ не можетъ отвязаться теперь отъ одного весьма необыкновеннаго впечатлѣнiя, а тутъ какъ-разъ ему какъ будто кто-то подслуживается: студентъ вдругъ начинаетъ сообщать товарищу объ этой Аленѣ Ивановнѣ разныя подробности.

 Славная она, говорилъ онъ, — у ней всегда можно денегъ достать. Богата какъ Жидъ, можетъ сразу пять тысячъ выдать, а и рублевымъ закладомъ не брезгаетъ. Нашихъ много у ней перебывало. Только стерва ужасная....

И онъ сталъ разказывать какая она злая, капризная, что стóитъ только однимъ днемъ просрочить закладъ, и пропала


98

вещь. Даетъ вчетверо меньше чѣмъ стóитъ вещь, а процентовъ по пяти и даже по семи беретъ въ мѣсяцъ и т. д. Студентъ разболтался и сообщилъ, кромѣ того, что у старухи есть сестра, Лизавета, которую она, такая маленькая и гаденькая, бьетъ поминутно и держитъ въ совершенномъ порабощенiи какъ маленькаго ребенка, тогда какъ Лизавета, по крайней мѣрѣ, восьми вершковъ росту....

 Вотъ вѣдь тоже феноменъ! вскричалъ студентъ и захохоталъ.

Они стали говорить о Лизаветѣ. Студентъ разказывалъ о ней съ какимъ-то особеннымъ удовольствiемъ и все смѣялся, а офицеръ съ большимъ интересомъ слушалъ и просилъ студента прислать ему эту Лизавету для починки бѣлья. Раскольниковъ не проронилъ ни одного слова и заразъ все узналъ: Лизавета была младшая, сводная (отъ разныхъ матерей) сестра старухи, и было ей уже тридцать пять лѣтъ. Она работала на сестру день и ночь, была въ домѣ вмѣсто кухарки и прачки, и кромѣ того, шила на продажу, даже полы мыть нанималась, и все сестрѣ отдавала. Никакого заказу и никакой работы не смѣла взять на себя безъ позволенiя старухи. Старуха же уже сдѣлала свое завѣщанiе, что извѣстно было самой Лизаветѣ, которой по завѣщанiю не доставалось ни гроша, кромѣ движимости, стульевъ и прочаго; деньги же всѣ назначались въ одинъ монастырь въ Н–й губернiи, на вѣчный поминъ души. Была же Лизавета мѣщанка, а не чиновница, дѣвица, и собой ужасно нескладная, росту замѣчательно высокаго, съ длинными, какъ будто вывернутыми, ножищами, всегда въ стоптанныхъ козловыхъ башмакахъ, и держала себя чистоплотно. Главное же, чему удивлялся и смѣялся студентъ, было то, что Лизавета поминутно была беременна....

 Да вѣдь, ты говоришь, она уродъ? замѣтилъ офицеръ.

 Да, смуглая такая, точно солдатъ переряженный, но знаешь, совсѣмъ не уродъ. У нея такое доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство, — многимъ нравится. Тихая такая, кроткая, безотвѣтная, согласная, на все согласная. А улыбка у ней даже очень хороша.

 Да вѣдь она и тебѣ нравится? засмѣялся офицеръ.

 Изъ странности. Нѣтъ, вотъ что я тебѣ скажу. Я бы эту проклятую старуху убилъ и ограбилъ, и увѣряю тебя,


99

что безъ всякаго зазору совѣсти, съ жаромъ прибавилъ студентъ.

Офицеръ опять захохоталъ, а Раскольниковъ вздрогнулъ. Какъ это было странно!

 Позволь, я тебѣ серiозный вопросъ задать хочу, загорячился студентъ. — Я сейчасъ, конечно, пошутилъ, но смотри: съ одной стороны глупая, безсмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная, и напротивъ, всѣмъ вредная, которая сама не знаетъ для чего живетъ, и которая завтра же сама собой умретъ. Понимаешь? Понимаешь?

 Ну, понимаю, отвѣчалъ офицеръ внимательно уставясь въ горячившагося товарища.

 Слушай дальше. Съ другой стороны, молодыя, свѣжiя силы, пропадающiя даромъ безъ поддержки, и это тысячами, и это всюду! Сто, тысячу добрыхъ дѣлъ и начинанiй, которыя можно устроить и поправить на старухины деньги, обреченныя въ монастырь! Сотни, тысячи, можетъ-быть, существованiй направленныхъ на дорогу; десятки семействъ спасенныхъ отъ нищеты, отъ разложенiя, отъ гибели, отъ разврата, отъ венерическихъ больницъ, — и все это на ея деньги. Убей ее и возьми ея деньги, съ тѣмъ чтобы съ ихъ помощiю посвятить потомъ себя на служенiе всему человѣчеству и общему дѣлу: какъ ты думаешь, не загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрыхъ дѣлъ? За одну жизнь — тысячи жизней, спасенныхъ отъ гнiенiя и разложенiя. Одна смерть и сто жизней взамѣнъ, — да вѣдь тутъ ариѳметика! Да и что значитъ на общихъ вѣсахъ жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не болѣе какъ жизнь вши, таракана, да и того не стóитъ, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь заѣдаетъ: она зла; она намедни Лизаветѣ палецъ со зла укусила; чуть-чуть не отрѣзала!

 Конечно, она недостойна жить, замѣтилъ офицеръ, — но вѣдь тутъ природа.

 Эхъ, братъ, да вѣдь природу поправляютъ и направляютъ, а безъ этого пришлось бы потонуть въ предразсудкахъ. Безъ этого ни одного бы великаго человѣка не было. Говорятъ: «долгъ, совѣсть,» — я ничего не хочу говорить противъ долга и совѣсти, — но вѣдь какъ мы ихъ понимаемъ? Стой, я тебѣ еще задамъ одинъ вопросъ. Слушай!


100

 Нѣтъ, ты стой; я тебѣ задамъ вопросъ. Слушай!

 Ну!

 Вотъ ты теперь говоришь и ораторствуешь, а скажи ты мнѣ: убьешь ты самъ старуху, или нѣтъ?

 Разумѣется, нѣтъ! Я для справедливости..... Не во мнѣ тутъ и дѣло....

 А по моему, коль ты самъ не рѣшаешься, такъ нѣтъ тутъ никакой и справедливости! Пойдемъ еще партiю!

Раскольниковъ былъ въ чрезвычайномъ волненiи. Конечно, все это были самые обыкновенные и самые частые, не разъ уже слышанные имъ, въ другихъ только формахъ и на другiя темы, молодые разговоры и мысли. Но почему именно теперь пришлось ему выслушать именно такой разговоръ и такiя мысли, когда въ собственной головѣ его только-что зародились.... такiя же точно мысли? И почему именно сейчасъ, какъ только онъ вынесъ зародышъ своей мысли отъ старухи, какъ разъ и попадаетъ онъ на разговоръ о старухѣ?... Страннымъ всегда казалось ему это совпаденiе. Этотъ ничтожный, трактирный разговоръ имѣлъ чрезвычайное на него влiянiе при дальнѣйшемъ развитiи дѣла: какъ будто дѣйствительно было тутъ какое-то предопредѣленiе, указанiе....

.........................

Возвратясь съ Сѣнной, онъ бросился на диванъ и цѣлый часъ просидѣлъ безъ движенiя. Между тѣмъ стемнѣло; свѣчи у него не было, да и въ голову не приходило ему зажигать. Онъ никогда не могъ припомнить: думалъ ли онъ о чемъ-нибудь въ то время? Наконецъ онъ почувствовалъ давешнюю лихорадку, ознобъ, и съ наслажденiемъ догадался, что на диванѣ можно и лечь. Скоро крѣпкiй, свинцовый сонъ налегъ на него, какъ будто придавилъ.

Онъ спалъ необыкновенно долго и безъ сновъ. Настасья, вошедшая къ нему въ десять часовъ, на другое утро, насилу доталкалась его. Она принесла ему чай и хлѣба. Чай былъ опять спитой, и опять въ ея собственномъ чайникѣ.

 Экъ вѣдь спитъ! вскричала она съ негодованiемъ, — и все-то онъ спитъ!

Онъ приподнялся съ усилiемъ. Голова его болѣла; онъ всталъ было на ноги, повернулся въ своей каморкѣ и упалъ опять на диванъ.

 Опять спать! вскричала Настасья, — да ты боленъ что ль?

Онъ ничего не отвѣчалъ.


101

 Чаю-то хошь?

 Послѣ, — проговорилъ онъ съ усилiемъ, смыкая опять глаза и оборачиваясь къ стѣнѣ. Настасья постояла надъ нимъ.

 И впрямь можетъ боленъ, сказала она, повернулась и ушла.

Она вошла опять въ два часа, съ супомъ. Онъ лежалъ какъ давеча. Чай стоялъ не тронутый. Настасья даже обидѣлась и съ злостью стала толкать его.

 Чего дрыхнешь! вскричала она, съ отвращенiемъ смотря на него. Онъ приподнялся и сѣлъ, но ничего не сказалъ ей и глядѣлъ въ землю.

 Боленъ, аль нѣтъ? спросила Настасья, и опять не получила отвѣта.

 Ты хошь бы на улицу вышелъ, сказала она помолчавъ: — тебя хошь бы вѣтромъ обдуло. Ѣсть-то будешь что ль?

 Послѣ, слабо проговорилъ онъ, — ступай! и махнулъ рукой.

Она постояла еще немного, съ состраданiемъ посмотрѣла на него и вышла.

Черезъ нѣсколько минутъ онъ поднялъ глаза и долго смотрѣлъ на чай и на супъ. Потомъ взялъ хлѣбъ, взялъ ложку и сталъ ѣсть.

Онъ съѣлъ немного, безъ аппетита, ложки три-четыре, какъ бы машинально. Голова болѣла меньше. Пообѣдавъ, протянулся онъ опять на диванъ, но заснуть уже не могъ, а лежалъ безъ движенiя, ничкомъ, уткнувъ лицо въ подушку. Ему все грезилось, и все странныя такiя были грезы: всего чаще представлялось ему, что онъ гдѣ-то въ Африкѣ, въ Египтѣ, въ какомъ-то оазисѣ. Караванъ отдыхаетъ, смирно лежатъ верблюды; кругомъ пальмы растутъ цѣлымъ кругомъ; всѣ обѣдаютъ. Онъ же все пьетъ воду, прямо изъ ручья, который тутъ же, у бока, течетъ и журчитъ. И прохладно такъ, и чудесная-чудесная такая голубая вода, холодная, бѣжитъ по разноцвѣтнымъ камнямъ и по такому чистому съ золотыми блестками песку.... Вдругъ онъ ясно услышалъ, что бьютъ часы. Онъ вздрогнулъ, очнулся, приподнялъ голову, посмотрѣлъ въ окно, сообразилъ время и вдругъ вскочилъ совершенно опомнившись, какъ будто кто его сорвалъ съ дивана. На цыпочкахъ подошелъ онъ къ двери, прiотворилъ ее тихонько и сталъ прислушиваться внизъ на лѣстницу. Сердце его страшно билось. Но на лѣстницѣ было все тихо,


102

точно всѣ спали.... Дико и чудно показалось ему, что онъ могъ проспать въ такомъ забытьи со вчерашняго дня и ничего еще не сдѣлалъ, ничего не приготовилъ.... А межь тѣмъ можетъ и шесть часовъ било.... И необыкновенная лихорадочная и какая-то растерявшаяся суета охватила его вдругъ, вмѣсто сна и отупѣнiя. Приготовленiй, впрочемъ, было немного. Онъ напрягалъ всѣ усилiя чтобы все сообразить и ничего не забыть; а сердце все билось, стукало такъ, что ему дышать стало тяжело. Вопервыхъ, надо было петлю сдѣлать и къ пальто пришить, — дѣло минуты. Онъ полѣзъ подъ подушку и отыскалъ въ напиханномъ подъ нее бѣльѣ одну, совершенно развалившуюся, старую, немытую свою рубашку. Изъ лохмотьевъ ея онъ выдралъ тесьму, въ вершокъ шириной и вершковъ въ восемь длиной. Эту тесьму сложилъ онъ вдвое, снялъ съ себя свое широкое, крѣпкое, изъ какой-то толстой бумажной матерiи лѣтнее пальто (единственное его верхнее платье) и сталъ пришивать оба конца тесьмы подъ лѣвую мышку изнутри. Руки его тряслись пришивая, но онъ одолѣлъ и такъ, что снаружи ничего не было видно, когда онъ опять надѣлъ пальто. Иголка и нитки были у него уже давно приготовлены и лежали въ столикѣ, въ бумажкѣ. Что же касается петли, то это была очень ловкая его собственная выдумка; петля назначалась для топора. Нельзя же было по улицѣ нести топоръ въ рукахъ. А если подъ пальто спрятать, то все-таки надо было рукой придерживать, что было бы примѣтно. Теперь же, съ петлей, стóитъ только вложить въ нее лезвее топора, и онъ будетъ висѣть спокойно, подъ мышкой изнутри, всю дорогу. Запустивъ же руку въ боковой карманъ пальто, онъ могъ и конецъ топорной ручки придерживать, чтобъ она не болталась; а такъ какъ пальто было очень широкое, настоящiй мѣшокъ, то и не могло быть примѣтно снаружи, что онъ что-то рукой, черезъ карманъ, придерживаетъ. Эту петлю онъ тоже уже двѣ недѣли назадъ придумалъ.

Покончивъ съ этимъ, онъ просунулъ пальцы въ маленькую щель, между его «турецкимъ» диваномъ и поломъ, пошарилъ около лѣваго угла и вытащилъ давно уже приготовленный и спрятанный тамъ закладъ. Этотъ закладъ былъ, впрочемъ, вовсе не закладъ, а просто деревянная, гладко обструганная дощечка, величиной и толщиной не болѣе какъ могла бы


103

быть серебряная папиросочница. Эту дощечку онъ случайно нашелъ, въ одну изъ своихъ прогулокъ, на одномъ дворѣ, гдѣ, во флигелѣ, помѣщалась какая-то мастерская. Потомъ уже онъ прибавилъ къ дощечкѣ гладкую и тоненькую желѣзную полоску, — вѣроятно, отъ чего-нибудь отломокъ, — которую тоже нашелъ на улицѣ тогда же. Сложивъ обѣ дощечки, изъ коихъ желѣзная была меньше деревянной, онъ связалъ ихъ вмѣстѣ накрѣпко, крестъ-на-крестъ, ниткой; потомъ аккуратно и щеголевато увертѣлъ ихъ въ чистую бѣлую бумагу и обвязалъ тоненькою тесемочкой, тоже на-крестъ, а узелокъ приладилъ такъ, чтобы помудренѣе было развязать. Это для того чтобы на время отвлечь вниманiе старухи, когда она начнетъ возиться съ узелкомъ, и улучить такимъ образомъ минуту. Желѣзная же пластинка прибавлена была для вѣсу, чтобы старуха хоть въ первую минуту не догадалась, что «вещь» деревянная. Все это хранилось у него до времени подъ диваномъ. Только-что онъ досталъ закладъ, какъ вдругъ гдѣ-то на дворѣ раздался чей-то крикъ:

 Семой часъ давно!

 Давно! Боже мой!

Онъ бросился къ двери, прислушался, схватилъ шляпу и сталъ сходить внизъ свои тринадцать ступеней, осторожно, неслышно, какъ кошка. Предстояло самое важное дѣло — украсть изъ кухни топоръ. О томъ, что дѣло надо сдѣлать топоромъ, рѣшено имъ было уже давно. У него былъ еще складной садовый ножикъ; но на ножъ, и особенно на свои силы, онъ не надѣялся, а потому и остановился на топорѣ окончательно. Замѣтимъ кстати одну особенность, по поводу всѣхъ окончательныхъ рѣшенiй, уже принятыхъ имъ въ этомъ дѣлѣ. Они имѣли одно странное свойство: чѣмъ окончательнѣе они становились, тѣмъ безобразнѣе, нелѣпѣе, тотчасъ же становились и въ его глазахъ. Несмотря на всю мучительную, внутреннюю борьбу свою, онъ никогда ни на одно мгновенiе не могъ увѣровать въ исполнимость своихъ замысловъ, во все это время.

И еслибы даже случилось когда-нибудь такъ, что уже все до послѣдней точки было бы имъ разобрано и рѣшено окончательно, и сомнѣнiй не оставалось бы уже болѣе никакихъ, — то тутъ-то бы, кажется, онъ и отказался отъ всего окончательно, какъ отъ нелѣпости, чудовищности и невозможности. Но неразрѣшенныхъ пунктовъ и сомнѣнiй оставалась еще


104

цѣлая бездна. Что же касается до того гдѣ достать топоръ, то эта мелочь его нисколько не безпокоила, потому что не было ничего легче. Дѣло въ томъ, что Настасьи, и особенно по вечерамъ, поминутно не бывало дома: или убѣжитъ къ сосѣдямъ, или въ лавочку, а дверь всегда оставляетъ настежь. Хозяйка только изъ-за этого съ ней и ссорилась. Итакъ, стоило только потихоньку войдти, когда придетъ время, въ кухню и взять топоръ, а потомъ, черезъ часъ (когда все уже кончится), войдти и положить обратно. Но представлялись и сомнѣнiя: Онъ, положимъ, придетъ черезъ часъ, чтобы положить обратно, а Настасья тутъ-какъ-тутъ, воротилась. Конечно, надо пройдти мимо и выждать пока она опять выйдетъ. А ну какъ тѣмъ временемъ хватится топора, искать начнетъ, раскричится, — вотъ и подозрѣнiе, или по крайней мѣрѣ случай къ подозрѣнiю.

Но это еще были мелочи, о которыхъ онъ и думать не начиналъ, да и некогда было. Онъ думалъ о главномъ, а мелочи отлагалъ до тѣхъ поръ когда самъ во всемъ убѣдится. Но послѣднее казалось рѣшительно неосуществимымъ. Такъ по крайней мѣрѣ казалось ему самому. Никакъ онъ не могъ, напримѣръ, вообразить себѣ, что когда-нибудь онъ кончитъ думать, встанетъ и — просто пойдетъ туда... Даже недавнюю пробу свою (то-есть визитъ съ намѣренiемъ окончательно осмотрѣть мѣсто) онъ только попробовалъ было сдѣлать, но далеко не взаправду, а такъ: «дай-ка, дескать, пойду и опробую, что мечтать-то!» — и тотчасъ не выдержалъ, плюнулъ и убѣжалъ, въ остервенѣнiи на самого себя. А между тѣмъ, казалось бы, весь анализъ, въ смыслѣ нравственнаго разрѣшенiя вопроса, былъ уже имъ поконченъ; казуистика его выточилась какъ бритва, и самъ въ себѣ онъ уже не находилъ сознательныхъ возраженiй. Но въ послѣднемъ случаѣ онъ просто не вѣрилъ себѣ, и упрямо, рабски, искалъ возраженiй по сторонамъ и ощупью, какъ будто кто его принуждалъ и тянулъ къ тому. Послѣднiй же день, такъ нечаянно наступившiй и все разомъ порѣшившiй, подѣйствовалъ на него почти совсѣмъ механически: какъ будто его кто-то взялъ за руку и потянулъ за собой, неотразимо, слѣпо, съ неестественною силой, безъ возраженiй. Точно онъ попалъ клочкомъ одежды въ колесо машины, и его начало въ нее втягивать.

Сначала, — впрочемъ давно уже прежде, — его занималъ, между


105

прочимъ, одинъ вопросъ: почему такъ легко отыскиваются и выдаются почти всѣ преступленiя, и такъ явно обозначаются слѣды почти всѣхъ преступниковъ? Онъ пришелъ мало-по-малу къ многообразнымъ и любопытнымъ заключенiямъ, и по его мнѣнiю, главнѣйшая причина заключается не столько въ матерiальной невозможности скрыть преступленiе, какъ въ самомъ преступникѣ; самъ же преступникъ, и почти всякiй, въ моментъ преступленiя подвергается какому-то упадку воли и разсудка, смѣняемыхъ напротивъ того дѣтскимъ феноменальнымъ легкомыслiемъ, и именно въ тотъ моментъ, когда наиболѣе необходимы разсудокъ и осторожность. По убѣжденiю его, выходило, что это затмѣнiе разсудка и упадокъ воли охватываютъ человѣка подобно болѣзни, развиваются постепенно и доходятъ до высшаго своего момента не задолго до совершенiя преступленiя; продолжаются въ томъ же видѣ въ самый моментъ преступленiя и еще нѣсколько времени послѣ него, судя по индивидууму; затѣмъ проходятъ такъ же какъ проходитъ всякая болѣзнь. Вопросъ же: болѣзнь ли пораждаетъ самое преступленiе, или само преступленiе, какъ-нибудь по особенной натурѣ своей, всегда сопровождается чѣмъ-то въ родѣ болѣзни? — онъ еще не чувствовалъ себя въ силахъ разрѣшить.

Дойдя до такихъ выводовъ, онъ рѣшилъ, что съ нимъ, лично, въ его дѣлѣ, не можетъ быть подобныхъ болѣзненныхъ переворотовъ, что разсудокъ и воля останутся при немъ, неотъемлемо, во все время исполненiя задуманнаго, единственно по той причинѣ, что задуманное имъ — «не преступленiе»... Опускаемъ весь тотъ процессъ, посредствомъ котораго онъ дошелъ до послѣдняго рѣшенiя; мы и безъ того слишкомъ забѣжали впередъ... Прибавимъ только, что фактическiя, чисто матерiальныя затрудненiя дѣла вообще играли въ умѣ его самую второстепенную роль. «Стóитъ только сохранить надъ ними всю волю и весь разсудокъ, и они, въ свое время, всѣ будутъ побѣждены, когда придется познакомиться до малѣйшей тонкости со всѣми подробностями дѣла»... Но дѣло не начиналось. Окончательнымъ своимъ рѣшенiямъ онъ продолжалъ всего менѣе вѣрить, и когда пробилъ часъ, все вышло совсѣмъ не такъ, а какъ-то нечаянно, даже почти неожиданно.

Одно ничтожнѣйшее обстоятельство поставило его въ тупикъ еще прежде чѣмъ онъ сошелъ съ лѣстницы. Поровнявшись


106

съ хозяйкиною кухней, какъ и всегда отворенною настежь, онъ осторожно покосился въ нее глазами, чтобъ оглядѣть предварительно: нѣтъ ли тамъ, въ отсутствiи Настасьи, самой хозяйки, а если нѣтъ, то хорошо ли заперты двери въ ея комнатѣ, чтобъ она тоже какъ-нибудь оттуда не выглянула, когда онъ за топоромъ войдетъ? Но каково же было его изумленiе, когда онъ вдругъ увидалъ, что Настасья не только на этотъ разъ дома, у себя въ кухнѣ, но еще занимается дѣломъ: вынимаетъ изъ корзины бѣлье и развѣшиваетъ на веревкахъ! Увидѣвъ его, она перестала развѣшивать, обернулась къ нему и все время смотрѣла на него, пока онъ проходилъ. Онъ отвелъ глаза и прошелъ какъ будто ничего не замѣчая. Но дѣло было кончено: нѣтъ топора! Онъ былъ пораженъ ужасно.

«И съ чего взялъ я, думалъ онъ сходя подъ ворота, — съ чего взялъ я, что ея непремѣнно въ эту минуту не будетъ дома? Почему, почему, почему я такъ навѣрно это рѣшилъ?» Онъ былъ раздавленъ, даже какъ-то униженъ. Ему хотѣлось смѣяться надъ собой со злости... Тупая, звѣрская злоба закипѣла въ немъ.

Онъ остановился въ раздумьи подъ воротами. Идти на улицу, такъ, для виду, гулять, ему было противно; воротиться домой — еще противнѣе. «И какой случай навсегда потерялъ!» пробормоталъ онъ, безцѣльно стоя подъ воротами, прямо противъ темной каморки дворника, тоже отворенной. Вдругъ онъ весь вздрогнулъ. Изъ каморки дворника, бывшей отъ него въ двухъ шагахъ, изъ-подъ лавки направо что-то блеснуло ему въ глаза... Онъ осмотрѣлся кругомъ, — никого. На цыпочкахъ подошелъ онъ къ дворницкой, сошелъ внизъ по двумъ ступенькамъ и слабымъ голосомъ окликнулъ дворника. — «Такъ и есть, нѣтъ дома! гдѣ-нибудь близко, впрочемъ, на дворѣ, потому что дверь отперта настежь.» Онъ бросился стремглавъ на топоръ (это былъ топоръ) и вытащилъ его изъ-подъ лавки, гдѣ онъ лежалъ между двумя полѣнами; тутъ же, не выходя, прикрѣпилъ его къ петлѣ, обѣ руки засунулъ въ карманы и вышелъ изъ дворницкой; никто не замѣтилъ! «Не разсудокъ, такъ бѣсъ!» подумалъ онъ, странно усмѣхаясь. Этотъ случай ободрилъ его чрезвычайно.

Онъ шелъ дорогой тихо и степенно, не торопясь, чтобы не подать какихъ подозрѣнiй. Мало глядѣлъ онъ на прохожихъ, даже старался совсѣмъ не глядѣть на лица и быть какъ


107

можно непримѣтнѣе. Тутъ вспомнилась ему его шляпа. — «Боже мой! и деньги были третьяго дня, и не могъ перемѣнить на фуражку!» Проклятiе вырвалось изъ души его.

Заглянувъ случайно, однимъ глазомъ, въ лавочку, онъ увидѣлъ, что тамъ, на стѣнныхъ часахъ, уже десять минутъ восьмаго. Надо было и торопиться, и въ то же время сдѣлать крюкъ: подойдти къ дому въ обходъ, съ другой стороны...

Прежде, когда случалось ему представлять все это въ воображенiи, онъ думалъ, что очень будетъ бояться. Но онъ не очень теперь боялся, даже не боялся совсѣмъ. Занимали его въ это мгновенiе даже какiя-то постороннiя мысли, только все не надолго. Проходя мимо Юсупова сада, онъ даже очень-было занялся мыслiю объ устройствѣ высокихъ фонтановъ, и о томъ, какъ бы они хорошо освѣжали воздухъ на всѣхъ площадяхъ. Мало-по-малу онъ перешелъ къ убѣжденiю, что еслибы распространить лѣтнiй садъ на все Марсово поле и даже соединить съ дворцовымъ Михайловскимъ садомъ, то была бы прекрасная и полезнѣйшая для города вещь. Тутъ заинтересовало его вдругъ: почему именно, во всѣхъ большихъ городахъ, человѣкъ не то что по одной необходимости, но какъ-то особенно наклоненъ жить и селиться именно въ такихъ частяхъ города, гдѣ нѣтъ ни садовъ, ни фонтановъ, гдѣ грязь и вонь, и всякая гадость. Тутъ ему вспомнились его собственныя прогулки по Сѣнной, и онъ на минуту очнулся. «Что за вздоръ, подумалъ онъ. Нѣтъ, лучше совсѣмъ ничего не думать!»

«Такъ вѣрно тѣ, которыхъ ведутъ на казнь, прилѣпливаются мыслями ко всѣмъ предметамъ, которые имъ встрѣчаются на дорогѣ,» мелькнуло у него въ головѣ, но только мелькнуло какъ молнiя; онъ самъ поскорѣй погасилъ эту мысль... Но вотъ уже и близко, вотъ и домъ, вотъ и ворота. Гдѣ-то вдругъ часы пробили одинъ ударъ. «Что это, неужели половина восьмаго? Быть не можетъ, вѣрно бѣгутъ!»

На счастье его въ воротахъ опять прошло благополучно. Мало того, даже какъ нарочно, въ это самое мгновенiе только-что передъ нимъ въѣхалъ въ ворота огромный возъ сѣна, совершенно заслонявшiй его все время какъ онъ проходилъ подворотню, и чуть только возъ успѣлъ выѣхать изъ воротъ во дворъ, онъ мигомъ проскользнулъ направо. Тамъ, по ту сторону воза, слышно было, кричали и спорили нѣсколько голосовъ, но его никто не замѣтилъ, и навстрѣчу никто не


108

попался. Много оконъ, выходившихъ на этотъ огромный квадратный дворъ, было отперто въ эту минуту, но онъ не поднялъ головы, — силы не было. Лѣстница къ старухѣ была близко, сейчасъ изъ воротъ направо. Онъ уже былъ на лѣстницѣ....

Переведя духъ и прижавъ рукой стукавшее сердце, тутъ же нащупавъ и оправивъ еще разъ топоръ, онъ сталъ осторожно и тихо подниматься на лѣстницу, поминутно прислушиваясь. Но и лѣстница на ту пору стояла совсѣмъ пустая; всѣ двери были заперты; никого-то не встрѣтилось. Во второмъ этажѣ одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и въ ней работали маляры, но тѣ и не поглядѣли. Онъ постоялъ, подумалъ и пошелъ дальше. — «Конечно, было бы лучше, еслибъ ихъ здѣсь совсѣмъ не было, но... надъ ними еще два этажа.»

Но вотъ и четвертый этажъ, вотъ и дверь, вотъ и квартира напротивъ; та пустая. Въ третьемъ этажѣ, по всѣмъ примѣтамъ, квартира, что прямо подъ старухиной, точно пустая: визитный билетъ, прибитый къ дверямъ гвоздочками, снятъ, — выѣхали!... Онъ задыхался. На одно мгновенiе пронеслась въ умѣ его мысль: «не уйдти ли?» Но онъ не далъ себѣ отвѣта и сталъ прислушиваться въ старухину квартиру: мертвая тишина. Потомъ еще разъ прислушался внизъ на лѣстницу, слушалъ долго, внимательно... Затѣмъ оглядѣлся въ послѣднiй разъ, подобрался, оправился и еще разъ попробовалъ въ петлѣ топоръ. «Не блѣденъ ли я... очень? думалось ему, — не въ особенномъ ли я волненiи? Она недовѣрчива... Не подождать ли еще... пока сердце перестанетъ?...»

Но сердце не переставало. Напротивъ, какъ нарочно, стучало сильнѣй, сильнѣй, сильнѣй... Онъ не выдержалъ, медленно протянулъ руку къ колокольчику и позвонилъ. Черезъ полминуты еще разъ позвонилъ, погромче.

Нѣтъ отвѣта. Звонить зря было нечего, да ему и не къ фигурѣ. Старуха, разумѣется, была дома, но она подозрительна и одна. Онъ отчасти зналъ ея привычки... и еще разъ плотно приложилъ ухо къ двери. Чувства ли его были такъ изощрены (что вообще трудно предположить), или дѣйствительно было очень слышно, но вдругъ онъ различилъ какъ бы осторожный шорохъ рукой у замочной ручки и какъ бы шелестъ платья о самую дверь. Кто-то непримѣтно стоялъ у самаго замка и точно такъ же, какъ онъ здѣсь снаружи,


109

прислушивался притаясь извнутри, и кажется, тоже приложа ухо къ двери...

Онъ нарочно пошевелился и что-то погромче пробормоталъ, чтобъ и виду не подать что прячется; потомъ позвонилъ въ третiй разъ, но тихо, солидно и безъ всякаго нетерпѣнiя. Вспоминая объ этомъ послѣ, ярко, ясно, эта минута отчеканилась въ немъ на вѣки; онъ понять не могъ, откуда онъ взялъ столько хитрости, тѣмъ болѣе что умъ его какъ бы померкалъ мгновенiями, а тѣла своего онъ почти и не чувствовалъ на себѣ... Мгновенiе спустя послышалось, что снимаютъ запоръ.

VII.

Дверь, какъ и тогда, отворилась на крошечную щелочку, и опять два вострые и недовѣрчивые взгляда уставились на него изъ темноты. Тутъ Раскольниковъ потерялся и сдѣлалъ было важную ошибку.

Опасаясь, что старуха испугается того что они одни, и не надѣясь что видъ его ее разувѣритъ, онъ взялся за дверь и потянулъ ее къ себѣ, чтобы старуха какъ-нибудь не вздумала опять запереться. Увидя это, она не рванула дверь къ себѣ обратно, но не выпустила и ручку замка, такъ что онъ чуть не вытащилъ ее, вмѣстѣ съ дверью, на лѣстницу. Видя же, что она стоитъ въ дверяхъ поперекъ и не даетъ ему пройдти, онъ пошелъ прямо на нее. Та отскочила въ испугѣ, хотѣла было что-то сказать, но какъ будто не смогла и смотрѣла на него во всѣ глаза.

 Здравствуйте, Алена Ивановна, началъ онъ, какъ можно развязнѣе, но голосъ не послушался его, прервался и задрожалъ, — я вамъ.... вещь принесъ.... да вотъ лучше пойдемте сюда.... къ свѣту.... — И бросивъ ее, онъ, прямо безъ приглашенiя, прошелъ въ комнату. Старуха побѣжала за нимъ; языкъ ея развязался.

 Господи! да чего вамъ?... Кто такой? Что вамъ угодно?

 Помилуйте, Алена Ивановна.... знакомый вашъ.... Раскольниковъ.... вотъ, закладъ принесъ что обѣщался намедни.... И онъ протягивалъ ей закладъ.

Старуха взглянула было на закладъ, но тотчасъ же уставилась


110

опять глазами прямо въ глаза незваному гостю. Она смотрѣла внимательно, злобно и недовѣрчиво. Прошло съ минуту; ему показалось даже въ ея глазахъ что-то въ родѣ насмѣшки, какъ будто она уже обо всемъ догадалась. Онъ чувствовалъ что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что кажется, смотри она такъ, не говори ни слова еще съ полминуты, то онъ бы убѣжалъ отъ нея.

 Да что вы такъ смотрите, точно не узнали? проговорилъ онъ вдругъ тоже со злобой. — Хотите берите, а нѣтъ, — я къ другимъ пойду, мнѣ некогда.

Онъ и не думалъ это сказать, а такъ, само вдругъ выговорилось.

Старуха опомнилась, а рѣшительный тонъ гостя ее видимо ободрилъ.

 Да чего же ты, батюшка, такъ вдругъ.... что такое? спросила она, смотря на закладъ.

 Серебряная папиросочница: вѣдь я говорилъ прошлый разъ.

Она протянула руку.

 Да, чтой-то вы, батюшка, какой блѣдный? вотъ и руки дрожатъ? Искупался что ль, батюшка?

 Лихорадка, отвѣчалъ онъ отрывисто.  Поневолѣ станешь блѣдный.... коли ѣсть нечего, прибавилъ онъ, едва выговаривая слова. — Силы опять покидали его. Но отвѣтъ показался правдоподобнымъ; старуха взяла закладъ.

 Что такое? спросила она, еще разъ пристально оглядѣвъ Раскольникова и взвѣшивая закладъ на рукѣ.

 Вещь.... папиросочница.... серебряная.... посмотрите.

 Да чтой-то, какъ будто и не серебряная.... Ишь навертѣлъ.

Стараясь развязать снурокъ, и оборотясь къ окну, къ свѣту (всѣ окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на нѣсколько секундъ совсѣмъ его оставила и стала къ нему задомъ. Онъ растегнулъ пальто и высвободилъ топоръ изъ петли, но еще не вынулъ совсѣмъ, а только придерживалъ правою рукой подъ одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось какъ онѣ, съ каждымъ мгновенiемъ, все болѣе нѣмѣли и деревенѣли. Онъ боялся что выпуститъ и уронитъ топоръ.... вдругъ голова его какъ бы закружилась.

 Да что онъ тутъ навертѣлъ! съ досадой вскричала старуха и пошевелилась въ его сторону.


111

Ни одного мига нельзя было терять болѣе. Онъ вынулъ топоръ совсѣмъ, взмахнулъ его обѣими руками, едва себя чувствуя, и почти безъ усилiя, почти машинально, опустилъ на голову обухомъ. Силы его тутъ какъ бы не было. Но какъ только онъ разъ опустилъ топоръ, тутъ и родилась въ немъ сила.

Старуха, какъ и всегда, была простоволосая. Свѣтлые съ просѣдью, жиденькiе волосы ея, по обыкновенiю жирно смазанные масломъ, были заплетены въ крысиную косичку и подобраны подъ осколокъ роговой гребенки, торчавшей на ея затылкѣ. Ударъ пришелся въ самое темя, чему способствовалъ ея весьма малый ростъ. Она вскрикнула, но очень слабо, и вдругъ вся осѣла къ полу, хотя и успѣла еще поднять обѣ руки къ головѣ. Въ одной рукѣ еще продолжала держать «закладъ.» Тутъ онъ изо всей силы ударилъ разъ и другой, все обухомъ, и все по темени. Кровь хлынула какъ изъ опрокинутаго стакана, и тѣло повалилось навзничь. Онъ отступилъ, далъ упасть и тотчасъ же нагнулся къ ея лицу: она была уже мертвая. Глаза были вытаращены, какъ будто хотѣли выпрыгнуть, а лобъ и все лицо были сморщены и искажены судорогой.

Онъ положилъ топоръ на полъ, подлѣ мертвой, и тотчасъ же полѣзъ ей въ карманъ, стараясь не замараться текущею кровiю, — въ тотъ самый правый карманъ, изъ котораго она въ прошлый разъ вынимала ключи. Онъ былъ въ полномъ умѣ, затмѣнiй и головокруженiй уже не было, но руки все еще дрожали. Онъ вспомнилъ потомъ, что былъ даже очень внимателенъ, остороженъ, старался все не запачкаться.... Ключи онъ тотчасъ же вынулъ; всѣ какъ и тогда были въ одной связкѣ, на одномъ стальномъ обручкѣ. Тотчасъ же онъ побѣжалъ съ ними въ спальню. Это была очень небольшая комната, съ огромнымъ кiотомъ образовъ. У другой стѣны стояла большая постель, весьма чистая, съ шелковымъ, наборнымъ изъ лоскутковъ, ватнымъ одѣяломъ. У третьей стѣны былъ комодъ. Странное дѣло: только-что онъ началъ прилаживать ключи къ комоду, только-что онъ услышалъ ихъ звяканiе, какъ будто судорога прошла по немъ. Ему вдругъ опять захотѣлось бросить все и уйдти. Но это было только мгновенiе; уходить было поздно. Онъ даже усмѣхнулся на себя, какъ вдругъ другая, тревожная мысль ударила ему въ голову. Ему вдругъ почудилось, что старуха, пожалуй,


112

еще жива и еще можетъ очнуться. Бросивъ ключи и комодъ, онъ побѣжалъ назадъ, къ тѣлу, схватилъ топоръ и намахнулся еще разъ надъ старухой, но не опустилъ. Сомнѣнiя не было что она мертвая. Нагнувшись и разсматривая ее опять ближе, онъ увидѣлъ ясно, что черепъ былъ раздробленъ и даже свороченъ чуть-чуть на сторону. Онъ было хотѣлъ пощупать пальцемъ, но отдернулъ руку; да и безъ того было видно. Крови между тѣмъ натекла уже цѣлая лужа. Вдругъ онъ замѣтилъ на ея шеѣ снурокъ, дернулъ его, но снурокъ былъ крѣпокъ и не срывался; къ тому же намокъ въ крови. Онъ попробовалъ было вытащить такъ, изъ-за пазухи, но что-то мѣшало, застряло. Въ нетерпѣнiи онъ взмахнулъ было опять топоромъ, чтобы рубнуть по снурку тутъ же, по тѣлу, сверху, но не посмѣлъ, и съ трудомъ, испачкавъ руки и топоръ, послѣ двухминутной возни, разрѣзалъ снурокъ, не касаясь топоромъ тѣла, и снялъ; онъ не ошибся — кошелекъ. На снуркѣ были два креста, кипарисный и мѣдный, и кромѣ того финифтяный образокъ; и тутъ же вмѣстѣ съ ними висѣлъ небольшой, замшевый, засаленный кошелекъ, съ стальнымъ ободкомъ и колечкомъ. Кошелекъ былъ очень туго набитъ; Раскольниковъ сунулъ его въ карманъ не осматривая, кресты сбросилъ старухѣ на грудь, и захвативъ на этотъ разъ и топоръ, бросился обратно въ спальню.

Онъ спѣшилъ ужасно, схватился за ключи и опять началъ возиться съ ними. Но какъ-то все неудачно: не вкладывались они въ замки. Не то чтобы руки его уже такъ дрожали, но онъ все ошибался; и видитъ, напримѣръ, что ключъ не тотъ, не подходитъ, а все суетъ. Вдругъ онъ припомнилъ и сообразилъ, что этотъ большой ключъ, съ зубчатою бородкой, который тутъ же болтается съ другими маленькими, непремѣнно долженъ быть вовсе не отъ комода (какъ и въ прошлый разъ ему на умъ пришло), а отъ какой-нибудь укладки, и что въ этой-то укладкѣ можетъ-быть все и припрятано. Онъ бросилъ комодъ и тотчасъ же полѣзъ подъ кровать, зная что укладки обыкновенно ставятся у старухъ подъ кроватями. Такъ и есть: стояла значительная укладка, побольше аршина въ длину, съ выпуклою крышей, обитая краснымъ сафьяномъ, съ утыканными по немъ стальными гвоздиками. Зубчатый ключъ какъ разъ пришелся и отперъ. Сверху, подъ бѣлою простыней, лежала заячья шубка, крытая


113

краснымъ гарнитуромъ; подъ нею было шелковое платье, затѣмъ шаль, и туда, въ глубь, казалось, все лежало одно тряпье. Прежде всего онъ принялся было вытирать объ красный гарнитуръ свои запачканныя въ крови руки. «Красное ну а на красномъ кровь непримѣтнѣе,» разсудилось было ему, и вдругъ онъ опомнился: «Господи! съ ума что ли я схожу? подумалъ онъ въ испугѣ.

Но только-что онъ пошевелилъ это тряпье, какъ вдругъ, изъ-подъ шубки, выскользнули золотые часы. Онъ бросился все перевертывать. Дѣйствительно, между тряпьемъ были перемѣшаны золотыя вещи, — вѣроятно все заклады, выкупленные и невыкупленные, — браслеты, цѣпочки, серьги, булавки и проч. Иныя были въ футлярахъ, другiя просто обернуты въ газетную бумагу, но аккуратно и бережно, въ двойные листы, и кругомъ обвязаны тесемками. Ни мало не медля, онъ сталъ набивать ими карманы панталонъ и пальто, не разбирая и не раскрывая свертковъ и футляровъ; но онъ не успѣлъ много набрать...

Вдругъ ему послышалось, что въ комнатѣ, гдѣ была старуха, ходятъ. Онъ остановился и притихъ какъ мертвый. Но все было тихо, стало-быть померещилось. Вдругъ явственно послышался легкiй крикъ, или какъ будто кто-то тихо и отрывисто простоналъ и замолчалъ. Затѣмъ опять мертвая тишина, съ минуту или съ двѣ. Онъ сидѣлъ на корточкахъ у сундука и ждалъ едва переводя духъ; но вдругъ вскочилъ, схватилъ топоръ и выбѣжалъ изъ спальни.

Среди комнаты стояла Лизавета, съ большимъ узломъ въ рукахъ, и смотрѣла въ оцѣпенѣнiи на убитую сестру, вся бѣлая какъ полотно и какъ бы не въ силахъ крикнуть. Увидавъ его выбѣжавшаго, она задрожала какъ листъ, мелкою дрожью, и по всему лицу ея побѣжали судороги. Она приподняла руку, раскрыла-было ротъ, но все-таки не вскрикнула, и медленно, задомъ, стала отодвигаться отъ него въ уголъ, пристально, въ упоръ, смотря на него, но все не крича, точно ей воздуху не доставало чтобы крикнуть. Онъ бросился на нее съ топоромъ; губы ея перекосились такъ жалобно какъ у очень маленькихъ дѣтей, когда они начинаютъ чего-нибудь пугаться, пристально смотрятъ на пугающiй ихъ предметъ и собираются закричать. И до того эта несчастная Лизавета была проста, забита и напугана разъ-навсегда, что даже руки не подняла защитить себѣ лицо, хотя это былъ самый необходимо-естественный жестъ въ эту


114

минуту, потому что топоръ былъ прямо поднятъ надъ ея лицомъ. Она только чуть-чуть приподняла свою свободную лѣвую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее къ нему впередъ, какъ бы отстраняя его. Ударъ пришелся прямо по черепу, острiемъ, и сразу прорубилъ всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она такъ и рухнулась. Раскольниковъ совсѣмъ-было потерялся, схватилъ ея узелъ, бросилъ его опять, и побѣжалъ въ прихожую.

Страхъ охватывалъ его все больше и больше, особенно послѣ этого втораго, совсѣмъ неожиданнаго убiйства. Ему хотѣлось поскорѣе убѣжать отсюда. И еслибы въ ту минуту онъ въ состоянiи былъ правильнѣе видѣть и разсуждать; еслибы только могъ сообразить всѣ трудности своего положенiя, все отчаянiе, все безобразiе и всю нелѣпость его, понять при этомъ сколько затрудненiй, а можетъ-быть и злодѣйствъ, еще остается ему преодолѣть, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень можетъ быть, что онъ бросилъ бы все и тотчасъ же пошелъ бы самъ на себя объявить, и не отъ страху даже за себя, а отъ одного только ужаса и отвращенiя къ тому что онъ сдѣлалъ. Отвращенiе особенно поднималось и росло въ немъ съ каждою минутой. Ни за что на свѣтѣ не пошелъ бы онъ теперь къ сундуку и даже въ комнаты.

Но какая-то разсѣянность, какъ будто даже задумчивость, стала понемногу овладѣвать имъ; минутами онъ какъ будто забывался или, лучше сказать, забывалъ о главномъ и прилѣплялся къ мелочамъ. Впрочемъ, заглянувъ на кухню и увидавъ на лавкѣ ведро, на половину полное воды, онъ догадался вымыть себѣ руки и топоръ. Руки его были въ крови и липли. Топоръ онъ опустилъ лезвеемъ прямо въ воду, схватилъ лежавшiй на окошкѣ, на расколотомъ блюдечкѣ, кусочекъ мыла и сталъ, прямо въ ведрѣ, отмывать себѣ руки. Отмывъ ихъ, онъ вытащилъ и топоръ, вымылъ желѣзо, и долго, минуты съ три, отмывалъ дерево, гдѣ закровенилось, пробуя кровь даже мыломъ. Затѣмъ все оттеръ бѣльемъ, которое тутъ же сушилось на веревкѣ, протянутой черезъ кухню, и потомъ долго, со вниманiемъ, осматривалъ топоръ у окна. Слѣдовъ не оставалось, только древко еще было сырое. Тщательно вложилъ онъ топоръ въ петлю, подъ пальто. Затѣмъ, сколько позволялъ свѣтъ въ тусклой кухнѣ, осмотрѣлъ пальто, панталоны, сапоги. Снаружи, съ перваго взгляда,


115

какъ будто ничего не было; только на сапогахъ были пятна. Онъ намочилъ тряпку и оттеръ сапоги. Онъ зналъ, впрочемъ, что нехорошо разглядываетъ, что можетъ-быть есть что-нибудь въ глаза бросающееся, чего онъ не замѣчаетъ. Въ раздумьи сталъ онъ среди комнаты. Мучительная, темная мысль поднималась въ немъ, — мысль, что онъ сумашествуетъ, и что въ эту минуту не въ силахъ ни разсудить, ни себя защитить, что вовсе, можетъ-быть, не то надо дѣлать что онъ теперь дѣлаетъ.... «Боже мой! Надо бѣжать, бѣжать!» вскричалъ онъ, и бросился въ переднюю. Но здѣсь ожидалъ его такой ужасъ, какого, конечно, онъ еще ни разу не испытывалъ.

Онъ стоялъ, смотрѣлъ и не вѣрилъ глазамъ своимъ: дверь, наружная дверь, изъ прихожей на лѣстницу, та самая, въ которую онъ давно звонилъ и вошелъ, стояла отпертая, даже на цѣлую ладонь прiотворенная: ни замка, ни запора, все время, во все это время! Старуха не заперла за нимъ, можетъ-быть изъ осторожности. Но Боже! вѣдь видѣлъ же онъ потомъ Лизавету! И какъ могъ, какъ могъ онъ не догадаться, что вѣдь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стѣну же.

Онъ кинулся къ дверямъ и наложилъ запоръ.

 Но нѣтъ, опять не то! Надо идти, идти....

Онъ снялъ запоръ, отворилъ дверь и сталъ слушать на лѣстницу.

Долго онъ выслушивалъ. Гдѣ-то далеко, внизу, вѣроятно подъ воротами, громко и визгливо кричали чьи-то два голоса, спорили и бранились. «Что они?...» Онъ ждалъ терпѣливо. Наконецъ, разомъ все утихло, какъ отрѣзало; разошлись. Онъ уже хотѣлъ выйдти, но вдругъ этажемъ ниже съ шумомъ растворилась дверь на лѣстницу, и кто-то сталъ сходить внизъ, напѣвая какой-то мотивъ. «Какъ это они такъ все шумятъ!» мелькнуло въ его головѣ. Онъ опять притворилъ за собою дверь и переждалъ. Наконецъ все умолкло, ни души. Онъ уже ступилъ-было шагъ на лѣстницу, какъ вдругъ опять послышались чьи-то новые шаги.

Эти шаги послышались очень далеко, еще въ самомъ началѣ лѣстницы, но онъ очень хорошо и отчетливо помнилъ, что съ перваго же звука, тогда же сталъ подозрѣвать почему-то что это непремѣнно сюда, въ четвертый этажъ, къ старухѣ. Почему? Звуки что ли были такiе особенные, знаменательные? Шаги были тяжелые, ровные, не спѣшные. Вотъ ужь онъ прошелъ первый этажъ, вотъ поднялся еще; все слышнѣй


116

и слышнѣй! Послышалась тяжелая одышка входившаго. Вотъ ужь и третiй этажъ начался.... Сюда! И вдругъ показалось ему, что онъ точно окостенѣлъ, что это точно во снѣ, когда снится что догоняютъ, близко, убить хотятъ, а самъ точно приросъ къ мѣсту, и руками пошевелить нельзя.

И наконецъ, когда уже гость сталъ подниматься въ четвертый этажъ, тутъ только онъ весь вдругъ встрепенулся, вздрогнулъ и успѣлъ-таки быстро и ловко проскользнуть назадъ изъ сѣней въ квартиру и притворить за собой дверь. Затѣмъ схватилъ запоръ и тихо, неслышно, насадилъ его на петлю. Инстинктъ помогалъ. Кончивъ все, онъ притаился не дыша, прямо сейчасъ у двери. Незваный гость былъ уже тоже у дверей. Они стояли теперь другъ противъ друга, какъ давеча онъ со старухой, когда дверь раздѣляла ихъ и онъ прислушивался.

Гость нѣсколько разъ тяжело отдыхнулся. «Толстый и большой, должно-быть,» подумалъ Раскольниковъ, сжимая топоръ въ рукѣ. Въ самомъ дѣлѣ, точно все это снилось. Гость схватился за колокольчикъ и крѣпко позвонилъ.

Какъ только звякнулъ жестяной звукъ колокольчика, ему вдругъ какъ будто почудилось, что въ комнатѣ пошевелились. Нѣсколько секундъ онъ даже серiозно прислушивался. Незнакомецъ звякнулъ еще разъ, еще подождалъ, и вдругъ, въ нетерпѣнiи, изо всей силы сталъ дергать ручку у дверей. Въ ужасѣ смотрѣлъ Раскольниковъ на прыгавшiй въ петлѣ крюкъ запора и съ тупымъ страхомъ ждалъ, что вотъ-вотъ и запоръ сейчасъ выскочитъ. Дѣйствительно, это казалось возможнымъ: такъ сильно дергали. Онъ-было вздумалъ придержать запоръ рукой, но тотъ могъ догадаться. Онъ терялся, голова его какъ будто опять начинала кружиться. «Вотъ упаду!» промелькнуло въ немъ, но незнакомецъ заговорилъ, и онъ тотчасъ же опомнился.

 Да что онѣ тамъ дрыхнутъ или передушилъ ихъ кто? Тррреклятыя! заревѣлъ онъ какъ изъ бочки. — Эй, Алена Ивановна, старуха вѣдьма! Лизавета Ивановна, красота неописанная! Отворяйте! У, треклятыя, спятъ онѣ что ли?

И снова, остервенясь, онъ разъ десять сразу, изъ всей мочи, дернулъ въ колокольчикъ. Ужь, конечно, это былъ человѣкъ властный и короткiй въ домѣ.

Въ самую эту минуту вдругъ мелкiе, поспѣшные шаги послышались недалеко на лѣстницѣ. Подходилъ еще кто-то. Раскольниковъ и не разслышалъ сначала.

 Неужели нѣтъ никого? звонко и весело закричалъ подошедшiй,


117

прямо обращаясь къ первому посѣтителю, все еще продолжавшему дергать звонокъ. — Здравствуйте, Кохъ!

«Судя по голосу, должно-быть очень молодой,» подумалъ вдругъ Раскольниковъ.

 Да чортъ ихъ знаетъ, замокъ чуть не разломалъ, отвѣчалъ Кохъ. — А вы какъ меня изволите знать?

 Ну вотъ! А третьяго-то дня, въ Гамбринусѣ, три партiи сряду взялъ у васъ на билльярдѣ!

 А-а-а....

 Такъ нѣтъ ихъ-то? Странно. Глупо, впрочемъ, ужасно. Куда бы старухѣ-то уйдти? У меня дѣло.

 Да и у меня, батюшка, дѣло!

 Ну, что же дѣлать? Значитъ назадъ. Э-эхъ! а я было думалъ денегъ достать! вскричалъ молодой человѣкъ.

 Конечно, назадъ, да зачѣмъ назначать? Сама мнѣ, вѣдьма, часъ назначила. Мнѣ вѣдь крюкъ. Да и куда къ чорту ей шляться, не понимаю? Круглый годъ сидитъ, вѣдьма, киснетъ, ноги болятъ, а тутъ вдругъ и на гулянье!

 У дворника не спросить ли?

 Чего?

 Куда ушла и когда придетъ?

 Гм.... чортъ.... спросить.... Да вѣдь она жь никуда не ходитъ.... и онъ еще разъ дернулъ за ручку замка. — Чортъ, нечего дѣлать, идти!

 Стойте! закричалъ вдругъ молодой человѣкъ, — смотрите: видите какъ дверь отстаетъ, если дергать?

 Ну?

 Значитъ она не на замкѣ, а на запорѣ, на крючкѣ то-есть! Слышите какъ запоръ брякаетъ?

 Ну?

 Да какъ же вы не понимаете? Значитъ кто-нибудь изъ нихъ дома. Еслибы всѣ ушли, такъ снаружи бы ключемъ заперли, а не на запоръ изнутри. А тутъ, — слышите какъ запоръ брякаетъ? А чтобы затвориться на запоръ изнутри, надо быть дома, понимаете? Стало-быть дома сидятъ, да не отпираютъ!

 Ба! да и въ самомъ дѣлѣ! закричалъ удивившiйся Кохъ. — Такъ что жь онѣ тамъ! — И онъ неистово началъ дергать дверь.

 Стойте! закричалъ опять молодой человѣкъ, — не дергайте! Тутъ что-нибудь да не такъ.... вы вѣдь звонили, дергали, — не отпираютъ; значитъ, или онѣ обѣ въ обморокѣ, или...


118

 Что?

 А вотъ что: пойдемте-ка за дворникомъ; пусть онъ ихъ самъ разбудитъ.

 Дѣло! Оба двинулись внизъ.

 Стойте! Останьтесь-ка вы здѣсь, а я сбѣгаю внизъ за дворникомъ.

 А зачѣмъ оставаться?

 А мало ли что?...

 Пожалуй....

 Я вѣдь въ судебные слѣдователи готовлюсь! Тутъ очевидно, оч-че-в-видно что-то не такъ! горячо вскричалъ молодой человѣкъ и бѣгомъ пустился внизъ по лѣстницѣ.

Кохъ остался, пошевелилъ еще разъ тихонько звонкомъ, и тотъ звякнулъ одинъ ударъ; потомъ тихо, какъ бы размышляя и осматривая, сталъ шевелить ручку двери, притягивая и опуская ее, чтобъ убѣдиться еще разъ, что она на одномъ запорѣ. Потомъ пыхтя нагнулся и сталъ смотрѣть въ замочную скважину; но въ ней изнутри торчалъ ключъ и стало-быть ничего не могло быть видно.

Раскольниковъ стоялъ и сжималъ топоръ. Онъ былъ точно въ бреду. Онъ готовился даже драться съ ними, когда они войдутъ. Когда они стучались и сговаривались, ему, нѣсколько разъ, вдругъ приходила мысль кончить все разомъ и крикнуть имъ изъ-за дверей. Порой хотѣлось ему начать ругаться съ ними, дразнить ихъ, покамѣстъ не отперли. «Поскорѣй бы ужь!» мелькнуло въ его головѣ.

 Однако онъ чортъ....

Время проходило, минута, другая, — никто не шелъ. Кохъ сталъ шевелиться.

 Однако чортъ!... закричалъ онъ вдругъ и въ нетерпѣнiи, бросивъ свой караулъ, отправился тоже внизъ, торопясь и стуча по лѣстницѣ сапогами. Шаги стихли.

 Господи, что же дѣлать!

Раскольниковъ снялъ запоръ, прiотворилъ дверь, ничего не слышно, и вдругъ, совершенно уже не думая, вышелъ, притворилъ какъ могъ плотнѣе дверь за собой и пустился внизъ.

Онъ уже сошелъ три лѣстницы, какъ вдругъ послышался сильный шумъ ниже, — куда дѣваться! Никуда-то нельзя было спрятаться. Онъ побѣжалъ было назадъ, опять въ квартиру.

 Эй, лѣшiй, чортъ! держи!

Съ крикомъ вырвался кто-то внизу изъ какой-то квартиры,


119

и не то что побѣжалъ, а точно упалъ внизъ, по лѣстницѣ, крича во всю глотку:

 Митька! Митька! Митька! Митька! Митька! Шутъ-те дери-и-и!

Крикъ закончился взвизгомъ; послѣднiе звуки послышались уже на дворѣ; все затихло. Но въ то же самое мгновенiе нѣсколько человѣкъ, громко и часто говорившихъ, стали шумно подниматься на лѣстницу. Ихъ было трое или четверо. Онъ разслышалъ звонкiй голосъ молодаго. «Они!»

Въ полномъ отчаянiи пошелъ онъ имъ прямо на встрѣчу: будь что будетъ! Остановятъ, все пропало, пропустятъ, тоже все пропало: запомнятъ. Они уже сходились; между ними оставалась всего одна только лѣстница, — и вдругъ, спасенiе! Въ нѣсколькихъ ступенькахъ отъ него, направо, пустая и настежь отпертая квартира, та самая квартира, втораго этажа, въ которой красили рабочiе, а теперь, какъ нарочно, ушли. Они-то вѣрно и выбѣжали сейчасъ съ такимъ крикомъ. Полы только-что окрашены, среди комнаты стоятъ кадочка и черепокъ съ краской и съ мазилкой. Въ одно мгновенiе прошмыгнулъ онъ въ отворенную дверь и притаился за стѣной, и было время: они уже стояли на самой площадкѣ. Затѣмъ повернули вверхъ и прошли мимо, въ четвертый этажъ, громко разговаривая. Онъ выждалъ, вышелъ на цыпочкахъ и побѣжалъ внизъ.

Никого на лѣстницѣ! Подъ воротами тоже. Быстро прошелъ онъ подворотню и повернулъ налѣво по улицѣ.

Онъ очень хорошо зналъ, онъ отлично хорошо зналъ, что они, въ это мгновенiе, уже въ квартирѣ, что очень удивились видя что она отперта, тогда какъ сейчасъ была заперта, что они уже смотрятъ на тѣла, и что пройдетъ не больше минуты какъ они догадаются и совершенно сообразятъ, что тутъ только-что былъ убiйца и успѣлъ куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо нихъ, убѣжать; догадаются пожалуй и о томъ, что онъ въ пустой квартирѣ сидѣлъ, пока они вверхъ проходили. А между тѣмъ ни подъ какимъ видомъ не смѣлъ онъ очень прибавить шагу, хотя до перваго поворота шаговъ сто оставалось. «Не скользнуть ли развѣ въ подворотню какую-нибудь и переждать гдѣ-нибудь на незнакомой лѣстницѣ? Нѣтъ, бѣда! А не забросить ли куда топоръ? Не взять ли извощика? Бѣда! бѣда!»

Мысли его мѣшались. Наконецъ вотъ и переулокъ; онъ


120

поворотилъ въ него полумертвый; тутъ онъ былъ уже на половину спасенъ и понималъ это: меньше подозрѣнiй, къ тому же тутъ сильно народъ сновалъ, и онъ стирался въ немъ какъ песчинка. Но всѣ эти мученiя до того его обезсилили, что онъ едва двигался. Потъ шелъ изъ него каплями; шея была вся смочена. «Ишь нарѣзался!» крикнулъ кто-то ему, когда онъ вышелъ на канаву.

Онъ плохо помнилъ себя; чѣмъ дальше, тѣмъ хуже. Онъ помнилъ однако, какъ вдругъ, выйдя на канаву, испугался что мало народу, и что тутъ примѣтнѣе, и хотѣлъ было поворотить назадъ въ переулокъ. Несмотря на то что чуть не падалъ, онъ все-таки сдѣлалъ крюку и пришелъ домой съ другой совсѣмъ стороны.

Не въ полной памяти прошелъ онъ и въ ворота своего дома; по крайней мѣрѣ онъ уже прошелъ на лѣстницу и тогда только вспомнилъ о топорѣ. А между тѣмъ предстояла очень важная задача: положить его обратно и какъ можно не замѣтнѣе. Конечно, онъ уже не въ силахъ былъ сообразить, что можетъ-быть гораздо лучше было бы ему совсѣмъ не класть топора на прежнее мѣсто, а подбросить его, хотя потомъ, куда-нибудь на чужой дворъ.

Но все обошлось благополучно. Дверь въ дворницкую была притворена, но не на замкѣ, стало-быть вѣроятнѣе всего было, что дворникъ дома. Но до того уже онъ потерялъ способность сообразить что-нибудь, что прямо подошелъ къ дворницкой и растворилъ ее. Еслибы дворникъ спросилъ его: «что надо?» онъ можетъ-быть такъ прямо и подалъ бы ему топоръ. Но дворника опять не было, и онъ успѣлъ уложить топоръ на прежнее мѣсто подъ скамью; даже полѣномъ прикрылъ попрежнему. Никого, ни единой души, не встрѣтилъ онъ потомъ до самой своей комнаты; хозяйкина дверь была заперта. Войдя къ себѣ, онъ бросился на диванъ, такъ какъ былъ. Онъ не спалъ, но былъ въ забытьи. Еслибы кто вошелъ тогда въ его комнату, онъ бы тотчасъ же вскочилъ и закричалъ. Клочки и отрывки какихъ-то мыслей такъ и кишили въ его головѣ; но онъ ни одной не могъ схватить, ни на одной не могъ остановиться, несмотря даже на усилiя....

Ө. ДОСТОЕВСКIЙ.


ПРЕСТУПЛЕНIЕ И НАКАЗАНIЕ.

_____

РОМАНЪ.

_____

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

VIII.

Такъ пролежалъ онъ очень долго. Случалось что онъ какъ будто и просыпался, и въ эти минуты замѣчалъ что уже давно ночь, а встать ему не приходило въ голову. Наконецъ онъ замѣтилъ, что уже свѣтло по-дневному. Онъ лежалъ на диванѣ навзничь, еще остолбенѣлый отъ недавняго забытья. До него рѣзко доносились страшные, отчаянные вопли съ улицы, которые впрочемъ онъ каждую ночь выслушивалъ подъ своимъ окномъ, въ третьемъ часу. Они-то и разбудили его теперь: — «А! вотъ ужь и изъ распивочныхъ пьяные выходятъ», подумалъ онъ, — «третiй часъ», — и вдругъ вскочилъ, точно его сорвалъ кто съ дивана. — «Какъ! третiй уже часъ!» Онъ сѣлъ на диванѣ — и тутъ все припомнилъ! Вдругъ, въ одинъ мигъ все припомнилъ!

Въ первое мгновенiе онъ думалъ, что съ ума сойдетъ. Страшный холодъ обхватилъ его; но холодъ былъ и отъ лихорадки, которая уже давно началась съ нимъ во снѣ. Теперь же вдругъ ударилъ такой ознобъ, что чуть зубы не выпрыгнули и все въ немъ такъ и заходило. Онъ отворилъ дверь и началъ слушать: въ домѣ все совершенно спало. Съ


471

изумленiемъ оглядывалъ онъ себя и все кругомъ въ комнатѣ и не понималъ: какъ это онъ могъ вчера, войдя, не запереть дверей на крючокъ и броситься на диванъ не только не раздѣвшись, но даже въ шляпѣ: она скатилась и тутъ же лежала на полу, близь подушки. — «Еслибы кто зашелъ, что бы онъ подумалъ? Что я пьянъ? но....» Онъ бросился къ окошку. Свѣту было довольно, и онъ поскорѣй сталъ себя оглядывать, всего, съ ногъ до головы, все свое платье: нѣтъ ли слѣдовъ? Но такъ нельзя было: дрожа отъ озноба, сталъ онъ снимать съ себя все и опять осматривать кругомъ. Онъ перевертѣлъ все, до послѣдней нитки, до послѣдняго лоскутка и, не довѣряя себѣ, повторилъ осмотръ раза три. Но не было ничего, кажется, никакихъ слѣдовъ; только на томъ мѣстѣ, гдѣ панталоны внизу осѣклись и висѣли бахромой, на бахромѣ этой оставались густые слѣды запекшейся крови. Онъ схватилъ свой складной большой ножикъ и обрѣзалъ бахрому. Больше, кажется, ничего не было. Вдругъ онъ вспомнилъ, что кошелекъ и вещи, которыя онъ вытащилъ у старухи изъ сундука, всѣ, до сихъ поръ, у него по карманамъ лежатъ! Онъ и не подумалъ до сихъ поръ ихъ вынуть и спрятать! Не вспомнилъ о нихъ даже теперь, какъ платье осматривалъ! Что жь это? — Мигомъ бросился онъ ихъ вынимать и выбрасывать на столъ. Выбравъ все, даже выворотивъ карманы, чтобъ удостовѣриться не остается ли еще чего, онъ всю эту кучу перенесъ въ уголъ. Тамъ, въ самомъ углу, внизу, въ одномъ мѣстѣ были разодраны отставшiе отъ стѣны обои: тотчасъ же началъ онъ все запихивать въ эту дыру, подъ бумагу: — «вошло! Все съ глазъ долой и кошелекъ тоже!» Радостно думалъ онъ, привставъ и тупо смотря въ уголъ, въ оттопырившуюся еще больше дыру. Вдругъ онъ весь вздрогнулъ отъ ужаса: — «Боже мой,» шепталъ онъ въ отчаянiи, — «что со мною? Развѣ это спрятано? развѣ такъ прячутъ?»

Правда, онъ и не разчитывалъ на вещи; онъ думалъ, что будутъ однѣ только деньги, а потому и не приготовилъ заранѣе мѣста, — «но теперь-то, теперь чему я радъ?» думалъ онъ. — «Развѣ такъ прячутъ? Подлинно разумъ меня оставляетъ!» Въ изнеможенiи сѣлъ онъ на диванъ, и тотчасъ же нестерпимый ознобъ снова затрясъ его. Машинально потащилъ онъ лежавшее подлѣ, на стулѣ, бывшее его студенческое зимнее


472

пальто, теплое, но уже почти въ лохмотьяхъ, накрылся имъ, и сонъ и бредъ опять разомъ охватили его. Онъ забылся.

Не болѣе какъ минутъ черезъ пять вскочилъ онъ снова, и тотчасъ же, въ изступленiи, опять кинулся къ своему платью. — «Какъ это могъ я опять заснуть, тогда какъ ничего не сдѣлано! такъ и есть, такъ и есть: петлю подъ мышкой до сихъ поръ не снялъ! Забылъ, объ такомъ дѣлѣ забылъ! Такая улика!» Онъ сдернулъ петлю и поскорѣй сталъ разрывать ее въ куски, запихивая ихъ подъ подушку въ бѣлье. — «Куски рваной холстины ни въ какомъ случаѣ не возбудятъ подозрѣнiя; кажется такъ, кажется такъ!» повторялъ онъ стоя среди комнаты и съ напряженнымъ до боли вниманiемъ сталъ опять высматривать кругомъ, на полу и вездѣ, не забылъ ли еще чего-нибудь? Увѣренность, что все, даже память, даже простое соображенiе оставляютъ его, — начинала нестерпимо его мучить. — «Что, неужели ужь начинается, неужели это ужь казнь наступаетъ? Вонъ, вонъ, такъ и есть!» Дѣйствительно, обрѣзки бахромы, которую онъ срѣзалъ съ панталонъ, такъ и валялись на полу, среди комнаты, чтобы первый увидѣлъ! — «Да что же это со мною!» вскричалъ онъ опять какъ потерянный.

Тутъ пришла ему въ голову странная мысль: что можетъ-быть и все его платье въ крови, что можетъ-быть много пятенъ, но что онъ ихъ только не видитъ, не замѣчаетъ, потому что соображенiе его ослабѣло, раздроблено.... умъ помраченъ.... Вдругъ онъ вспомнилъ, что и на кошелькѣ была кровь. — «Ба! такъ стало-быть и въ карманѣ тоже должна быть кровь, потому что я еще мокрый кошелекъ тогда въ карманъ сунулъ!» Мигомъ выворотилъ онъ карманъ и, — такъ и есть — на подкладкѣ кармана есть слѣды, пятна! — «Стало-быть не оставилъ же еще совсѣмъ разумъ, стало-быть есть же соображенiе и память, коли самъ спохватился и догадался!» подумалъ онъ съ торжествомъ, глубоко и радостно вздохнувъ всею грудью; — «просто слабосилiе лихорадочное, бредъ на минуту,» — и онъ вырвалъ всю подкладку изъ лѣваго кармана панталонъ. Въ эту минуту лучъ солнца освѣтилъ его лѣвый сапогъ: на носкѣ, который выглядывалъ изъ сапога, какъ-будто показались знаки. Онъ сбросилъ сапогъ: — «дѣйствительно знаки! весь кончикъ носка пропитанъ кровью;» должно-быть онъ въ ту лужу неосторожно


473

тогда ступилъ.... «Но что же теперь съ этимъ дѣлать? Куда дѣвать этотъ носокъ, бахрому, карманъ?»

Онъ сгребъ все это въ руку и стоялъ среди комнаты. — «Въ печку? Но въ печкѣ прежде всего начнутъ рыться. Сжечь? да и чѣмъ сжечь? спичекъ даже нѣтъ. Нѣтъ, лучше выйдти куда-нибудь и все выбросить. Да! лучше выбросить!» повторялъ онъ, опять садясь на диванъ, — «и сейчасъ, сiю минуту, не медля!...» Но вмѣсто того, голова его опять склонялась на подушку; опять оледенилъ его нестерпимый ознобъ; опять онъ потащилъ на себя шинель. И долго, нѣсколько часовъ, ему все еще мерещилось порывами, что «вотъ бы сейчасъ, не откладывая, пойдти куда-нибудь и все выбросить, чтобъ ужь съ глазъ долой, поскорѣй, поскорѣй!» Онъ порывался съ дивана нѣсколько разъ, хотѣлъ-было встать, но уже не могъ. Окончательно разбудилъ его сильный стукъ въ двери.

 Да отвори, живъ, аль нѣтъ? И все-то онъ дрыхнетъ! кричала Настасья, стуча кулакомъ въ дверь: — цѣлые дни-то деньскiе какъ песъ дрыхнетъ! Песъ и есть! Отвори, что-ль. Одиннадцатый часъ.

 А може и дома нѣтъ! проговорилъ мужской голосъ.

«Ба! это голосъ дворника.... Что ему надо?»

Онъ вскочилъ и сѣлъ на диванѣ. Сердце стучало такъ, что даже больно стало.

 А крюкомъ ктожь заперся? возразила Настасья: — ишь, запираться сталъ! Самого что-ль унесутъ? Отвори, голова, проснись!

«Что имъ надо? Зачѣмъ дворникъ? Все извѣстно. Сопротивляться, или отворить? Лучше отворить! Пропадай....»

Онъ привсталъ, нагнулся впередъ и снялъ крюкъ.

Вся его комната была такого размѣра что можно было снять крюкъ не вставая съ постели.

Такъ и есть: стоятъ дворникъ и Настасья.

Настасья какъ-то странно его оглянула. Онъ съ вызывающимъ и отчаяннымъ видомъ взглянулъ на дворника. Тотъ молча протянулъ ему сѣрую, сложенную вдвое бумажку, запечатанную бутылочнымъ сургучомъ.

 Повѣстка, изъ конторы, проговорилъ онъ, подавая бумагу.

 Изъ какой конторы?...

 Въ полицiю значитъ зовутъ, въ контору. Извѣстно какая контора.


474

 Въ полицiю!... Зачѣмъ?...

 А мнѣ почемъ знать. Требуютъ, и иди. — Онъ внимательно посмотрѣлъ на него, осмотрѣлся кругомъ и повернулся уходить.

 Никакъ совсѣмъ разболѣлся? замѣтила Настасья, не спускавшая съ него глазъ. Дворникъ тоже на минуту обернулъ голову. — Со вчерашняго дня въ жару, прибавила она.

Онъ не отвѣчалъ и держалъ въ рукахъ бумагу, не распечатывая.

 Да ужь не вставай, продолжала Настасья, разжалобясь и видя что онъ спускаетъ съ дивана ноги. — Боленъ, такъ и не ходи; не сгоритъ. Что у те въ рукахъ-то?

Онъ взглянулъ: въ правой рукѣ у него отрѣзанные куски бахромы, носокъ и лоскутья вырваннаго кармана. Такъ и спалъ съ ними. Потомъ уже, размышляя объ этомъ, вспоминалъ онъ, что и полупросыпаясь въ жару, крѣпко-на-крѣпко стискивалъ все это въ рукѣ и такъ опять засыпалъ.

 Ишь лохмотьевъ какихъ набралъ и спитъ съ ними, ровно съ кладомъ.... И Настасья закатилась своимъ болѣзненно-нервическимъ смѣхомъ. Мигомъ сунулъ онъ все подъ шинель и пристально впился въ нее глазами. Хоть и очень мало могъ онъ въ ту минуту вполнѣ толково сообразить, но чувствовалъ, что съ человѣкомъ не такъ обращаться будутъ, когда придутъ его брать. — «Но.... полицiя?»

 Чаю бы выпилъ? Хошь, что-ли? принесу; осталось....

 Нѣтъ.... я пойду; я сейчасъ пойду, бормоталъ онъ, становясь на ноги.

 Поди и съ лѣстницы не сойдешь?

 Пойду....

 Какъ хошь.

Она ушла вслѣдъ за дворникомъ. Тотчасъ же бросился онъ къ свѣту осматривать носокъ и бахрому: — «Пятна есть, но несовсѣмъ примѣтно; все загрязнилось, затерлось и уже выцвѣло. Кто не знаетъ заранѣе — ничего не разглядитъ. Настасья, стало-быть, ничего издали не могла примѣтить, слава Богу!» Тогда съ трепетомъ распечаталъ онъ повѣстку и сталъ читать; долго, долго читалъ онъ и наконецъ-то понялъ. Это была обыкновенная повѣстка изъ квартала явиться на сегодняшнiй день, въ половинѣ десятаго, въ контору квартальнаго надзирателя.

«Да когда жь это бывало? Никакихъ я дѣлъ самъ по себѣ


475

не имѣю съ полицiей! И почему какъ-разъ сегодня?» думалъ онъ въ мучительномъ недоумѣнiи. — «Господи, поскорѣй бы ужь!» Онъ-было бросился на колѣни молиться, но даже самъ разсмѣялся, — не надъ молитвой, а надъ собой. Онъ поспѣшно сталъ одѣваться. — «Пропаду такъ пропаду, все равно! Носокъ надѣть!» вздумалось вдругъ ему: — «еще больше затрется въ пыли и слѣды пропадутъ». Но только-что онъ надѣлъ, тотчасъ же и сдернулъ его съ отвращенiемъ и ужасомъ. Сдернулъ, но сообразивъ что другаго нѣтъ, взялъ и надѣлъ опять — и опять разсмѣялся. — «Все это условно, все это относительно, все это однѣ только формы,» подумалъ онъ мелькомъ, однимъ только краешкомъ мысли, а самъ дрожа всѣмъ тѣломъ, — «вѣдь вотъ надѣлъ же! Вѣдь кончилъ же тѣмъ, что надѣлъ!» Смѣхъ впрочемъ тотчасъ же смѣнился отчаянiемъ. — «Нѣтъ, не по силамъ...» подумалось ему. Ноги его дрожали. — «Отъ страху», пробормоталъ онъ про себя. Голова кружилась и болѣла отъ жару. — «Это хитрость! Это они хотятъ заманить меня хитростью и вдругъ сбить на всемъ,» продолжалъ онъ про себя, выходя на лѣстницу. — «Скверно то, что я почти въ бреду.... я могу соврать какую-нибудь глупость....»

На лѣстницѣ онъ вспомнилъ, что оставляетъ всѣ вещи такъ, въ обойной дырѣ, — «а тутъ, пожалуй, нарочно безъ него обыскъ,» вспомнилъ и остановился. Но такое отчаянiе и такой, если можно сказать, цинизмъ гибели вдругъ овладѣли имъ, что онъ махнулъ рукой и пошелъ дальше.

«Только бы поскорѣй!...»

На улицѣ опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во всѣ эти дни. Опять пыль, кирпичъ и известка, опять вонь изъ лавочекъ и распивочныхъ, опять поминутно пьяные, чухонцы-разнощики и полуразвалившiеся извощики. Солнце ярко блеснуло ему въ глаза, такъ что больно стало глядѣть и голова его совсѣмъ закружилась, — обыкновенное ощущенiе лихорадочнаго, вышедшаго вдругъ на улицу въ яркiй солнечный день.

Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, онъ съ мучительною тревогой заглянулъ въ нее, на тотъ домъ.... и тотчасъ же отвелъ глаза.

«Если спросятъ, я можетъ-быть и скажу,» подумалъ онъ, подходя къ конторѣ.

Контора была отъ него съ четверть версты. Она только-что переѣхала на новую квартиру, въ новый домъ, въ четвертый


476

этажъ. На прежней квартирѣ онъ былъ когда-то мелькомъ, но очень давно. Войдя подъ ворота, онъ увидѣлъ направо лѣстницу, по которой сходилъ мужикъ съ книжкой въ рукахъ: — «дворникъ, значитъ; значитъ тутъ и есть контора,» и онъ сталъ подниматься наверхъ наугадъ. Спрашивать ни у кого ни объ чемъ не хотѣлось.

«Войду, стану на колѣна и все разкажу....» подумалъ онъ, входя въ четвертый этажъ.

Лѣстница была узенькая, крутая и вся въ помояхъ. Всѣ кухни всѣхъ квартиръ во всѣхъ четырехъ этажахъ отворялись на эту лѣстницу и стояли такъ почти цѣлый день. Оттого была страшная духота. Вверхъ и внизъ всходили и сходили дворники съ книжками подъ-мышкой, хожалые и разный людъ обоего пола — посѣтители. Дверь въ самую контору была тоже настежь отворена. Онъ вошелъ и остановился въ прихожей. Тутъ все стояли и ждали какiе-то мужики. Духота была чрезвычайная и, кромѣ того, до тошноты било въ носъ свѣжею, еще не выстоявшеюся краской на тухлой олифѣ вновь покрашенныхъ комнатъ. Переждавъ немного, онъ разсудилъ подвинуться еще впередъ, въ слѣдующую комнату. Все крошечныя и низенькiя были комнаты. Страшное нетерпѣнiе тянуло его все дальше и дальше. Никто не замѣчалъ его. Во второй комнатѣ сидѣли и писали какiе-то писцы, одѣтые развѣ немного его получше, на видъ все странный какой-то народъ. Онъ обратился къ одному изъ нихъ.

 Чего тебѣ?

Онъ показалъ повѣстку изъ конторы.

 Вы студентъ? спросилъ тотъ, взглянувъ на повѣстку.

 Да, бывшiй студентъ.

Писецъ оглядѣлъ его, впрочемъ безъ всякаго любопытства. Это былъ какой-то особенно взъерошенный человѣкъ съ неподвижною идеей во взглядѣ.

«Отъ этого ничего не узнаешь, потому что ему все равно,» подумалъ Раскольниковъ.

 Ступайте туда, къ письмоводителю, сказалъ писецъ, и ткнулъ впередъ пальцемъ, показывая на самую послѣднюю комнату.

Онъ вошелъ въ эту комнату (четвертую по порядку), тѣсную и биткомъ набитую публикой, — народомъ нѣсколько почище одѣтымъ чѣмъ въ тѣхъ комнатахъ. Между посѣтителями


477

были двѣ дамы. Одна въ траурѣ, бѣдно одѣтая, сидѣла за столомъ противъ письмоводителя и что-то писала подъ его диктовку. Другая же дама, очень полная и багрово-красная, съ пятнами, видная женщина, и что-то ужь очень пышно одѣтая, съ брошкой на груди величиной въ чайное блюдечко, стояла въ сторонкѣ и чего-то ждала. Раскольниковъ сунулъ письмоводителю свою повѣстку. Тотъ мелькомъ взглянулъ на нее, сказалъ: «подождите», и продолжалъ заниматься съ траурною дамой.

Онъ перевелъ духъ свободнѣе. — «Навѣрно не то!» Мало-по-малу онъ сталъ ободряться, онъ усовѣщевалъ себя всѣми силами ободриться и опомниться.

«Какая-нибудь глупость, какая-нибудь самая мелкая неосторожность, и я могу всего себя выдать! Гм.... жаль, что здѣсь воздуху нѣтъ,» прибавилъ онъ, — «духота.... Голова еще больше кружится.... и умъ тоже....»

Онъ чувствовалъ во всемъ себѣ страшный безпорядокъ. Онъ самъ боялся не совладѣть съ собой. Онъ старался прицѣпиться къ чему-нибудь и о чемъ-бы-нибудь думать, о совершенно постороннемъ, но это совсѣмъ не удавалось. Письмоводитель сильно впрочемъ интересовалъ его: ему все хотѣлось что-нибудь угадать по его лицу, раскусить его. Это былъ очень молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати двухъ, съ смуглою и подвижною физiономiей, казавшеюся старѣе своихъ лѣтъ, одѣтый по модѣ и фатомъ, съ проборомъ на затылкѣ, расчесанный и распомаженный, со множествомъ перстней и колецъ на бѣлыхъ отчищенныхъ щетками пальцахъ и золотыми цѣпями на жилетѣ. Съ однимъ бывшимъ тутъ иностранцемъ онъ даже сказалъ слова два по-французски и очень удовлетворительно.

 Луиза Ивановна, вы бы сѣли, сказалъ онъ мелькомъ разодѣтой багрово-красной дамѣ, которая все стояла какъ будто не смѣя сама сѣсть, хотя стулъ былъ рядомъ.

 Ich danke, сказала та, и тихо, съ шелковымъ шумомъ, опустилась на стулъ. Свѣтло-голубое съ бѣлою кружевною отдѣлкой платье ея, точно воздушный шаръ, распространилось вокругъ стула и заняло чуть не полкомнаты. Понесло духами. Но дама очевидно робѣла того что занимаетъ полкомнаты, и что отъ нея такъ несетъ духами, хотя и улыбалась трусливо и нахально вмѣстѣ, но съ явнымъ безпокойствомъ.


478

Траурная дама наконецъ кончила и стала вставать. Вдругъ, съ нѣкоторымъ шумомъ, весьма молодцовато и какъ-то особенно повертывая съ каждымъ шагомъ плечами, вошелъ офицеръ, бросилъ фуражку съ кокардой на столъ и сѣлъ въ кресла. Пышная дама такъ и подпрыгнула съ мѣста, его завидя, и съ какимъ-то особеннымъ восторгомъ принялась присѣдать; но офицеръ не обратилъ на нее ни малѣйшаго вниманiя, а она уже не смѣла больше при немъ садиться. Это былъ поручикъ, помощникъ квартальнаго надзирателя, съ горизонтально торчавшими въ обѣ стороны рыжеватыми усами и съ чрезвычайно мелкими чертами лица, ничего, впрочемъ, особеннаго, кромѣ нѣкотораго нахальства, не выражавшими. Онъ искоса и отчасти съ негодованiемъ посмотрѣлъ на Раскольникова: слишкомъ ужь на немъ былъ скверенъ костюмъ, и несмотря на все приниженiе, все еще не по костюму была осанка; Раскольниковъ, по неосторожности, слишкомъ прямо и долго посмотрѣлъ на него, такъ что тотъ даже обидѣлся.

 Тебѣ чего? крикнулъ онъ, вѣроятно удивляясь, что такой оборванецъ и не думаетъ стушовываться отъ его молнiеноснаго взгляда.

 Потребовали.... по повѣсткѣ.... отвѣчалъ кое-какъ Раскольниковъ.

 Это по дѣлу о взысканiи съ нихъ денегъ, съ студента, заторопился письмоводитель, отрываясь отъ бумаги. — Вотъ-съ! и онъ перекинулъ Раскольникову тетрадь, указавъ въ ней мѣсто: — прочтите!

«Денегъ? какихъ денегъ?» думалъ Раскольниковъ, — «но.... стало-быть ужь навѣрно не то!» И онъ вздрогнулъ отъ радости. Ему стало вдругъ ужасно, невыразимо легко. Все съ плечъ слетѣло!

 А въ которомъ часу вамъ приходить написано, милостисдарь? крикнулъ поручикъ, все болѣе и болѣе неизвѣстно чѣмъ оскорбляясь: — вамъ пишутъ въ девять, а теперь уже двѣнадцатый часъ!

 Мнѣ принесли всего четверть часа назадъ, громко и черезъ плечо отвѣчалъ Раскольниковъ, тоже вдругъ внезапно и неожиданно для себя разсердившiйся и даже находя въ этомъ нѣкоторое удовольствiе. — И того довольно, что я больной въ лихорадкѣ пришелъ.

 Не извольте кричать!


479

 Я и не кричу, а весьма ровно говорю, а это вы на меня кричите; а я студентъ и кричать на себя не позволю.

Поручикъ до того вспылилъ, что въ первую минуту даже ничего не могъ выговорить, и только какiе-то брызги вылетали изъ устъ его. Онъ вскочилъ съ мѣста.

 Извольте ма-а-а-лчать! Вы въ присутствiи. Не гр-р-рубiянить, судырь!

 Да и вы въ присутствiи, вскрикнулъ Раскольниковъ, — а кромѣ того что кричите, папиросу курите, стало-быть всѣмъ намъ манкируете. Проговоривъ это, Раскольниковъ почувствовалъ невыразимое наслажденiе.

Письмоводитель съ улыбкой смотрѣлъ на нихъ. Горячiй поручикъ былъ видимо озадаченъ.

 Это не ваше дѣло-съ! прокричалъ онъ наконецъ какъ-то неестественно громко: — а вотъ извольте-ка подать отзывъ, который съ васъ требуютъ. Покажите ему, Александръ Григорьевичъ. Жалобы на васъ! Денегъ не платите! Ишь какой вылетѣлъ соколъ ясный!

Но Раскольниковъ уже не слушалъ и жадно схватился за бумагу, ища поскорѣй разгадки. Прочелъ разъ, другой и не понялъ.

 Это что же? спросилъ онъ письмоводителя.

 Это деньги съ васъ по заемному письму требуютъ, взысканiе. Вы должны или уплатить со всѣми издержками, пенными и проч., или дать письменно отзывъ когда можете уплатить, а вмѣстѣ съ тѣмъ и обязательство не выѣзжать до уплаты изъ столицы и не продавать и не скрывать своего имущества. А заимодавецъ воленъ продать ваше имущество, а съ вами поступить по законамъ.

 Да я.... никому не долженъ!

 Это ужь не наше дѣло. А къ намъ вотъ поступило ко взысканiю просроченное и законно-протестованное заемное письмо въ сто пятнадцать рублей, выданное вами вдовѣ, коллежской ассессоршѣ Зарницыной, назадъ тому девять мѣсяцевъ, а отъ вдовы Зарницыной перешедшее уплатою къ надворному совѣтнику Чебарову, мы и приглашаемъ васъ посему къ отзыву.

 Да вѣдь она жь моя хозяйка?

 Ну такъ чтожь, что хозяйка?

Письмоводитель смотрѣлъ на него съ снисходительною улыбкой сожалѣнiя, а вмѣстѣ съ тѣмъ и нѣкотораго торжества,


480

какъ на новичка, котораго только-что начинаютъ обстрѣливать: «Что, дескать, каково ты теперь себя чувствуешь?» Но какое, какое было ему теперь дѣло до заемнаго письма, до взысканiя! Стоило ли это теперь хоть какой-нибудь тревоги въ свою очередь, хоть какого-нибудь даже вниманiя! Онъ стоялъ, читалъ, слушалъ, отвѣчалъ, самъ даже спрашивалъ, но все это машинально. Торжество самосохраненiя, спасенiе отъ давившей опасности, — вотъ что наполняло въ эту минуту все его существо, безъ предвидѣнiя, безъ анализа, безъ будущихъ загадыванiй и отгадыванiй, безъ сомнѣнiй и безъ вопросовъ. Это была минута полной, непосредственной, чисто-животной радости. Но въ эту самую минуту въ конторѣ произошло нѣчто въ родѣ грома и молнiи. Поручикъ, еще весь потрясенный непочтительностiю, весь пылая и очевидно желая поддержать пострадавшую амбицiю, набросился всѣми перунами на несчастную «пышную даму», смотрѣвшую на него, съ тѣхъ самыхъ поръ какъ онъ вошелъ, съ преглупѣйшею улыбкой.

 А ты, такая-сякая и этакая, крикнулъ онъ вдругъ во все горло (траурная дама уже вышла), — у тебя тамъ что прошедшую ночь произошло? а? Опять позоръ, дебошъ на всю улицу производишь. Опять драка и пьянство. Въ смирительный мечтаешь! Вѣдь я ужь тебѣ говорилъ, вѣдь я ужь предупреждалъ тебя десять разъ, что въ одиннадцатый не спущу! А ты опять, опять, такая-сякая ты этакая!

Даже бумага выпала изъ рукъ Раскольникова, и онъ дико смотрѣлъ на пышную даму, которую такъ безцеремонно отдѣлывали; но скоро однакоже сообразилъ въ чемъ дѣло, и тотчасъ же вся эта исторiя начала ему очень даже нравиться. Онъ слушалъ съ удовольствiемъ, такъ даже, что хотѣлось хохотать, хохотать, хохотать.... Всѣ нервы его такъ и прыгали.

 Илья Петровичъ! началъ-было письмоводитель заботливо, но остановился выждать время, потому что вскипѣвшаго поручика нельзя было удержать иначе какъ за руки, что онъ зналъ по собственному опыту.

Что же касается пышной дамы, то вначалѣ она такъ и затрепетала отъ грома и молнiи; но странное дѣло: чѣмъ многочисленнѣе и крѣпче становились ругательства, тѣмъ видъ ея становился любезнѣе, тѣмъ очаровательнѣе дѣлалась ея улыбка, обращенная къ грозному поручику. Она семенила на


481

мѣстѣ и безпрерывно присѣдала, съ нетерпѣнiемъ выжидая, что, наконецъ-то, и ей позволятъ ввернуть свое слово, и дождалась.

 Никакой шумъ и драки у меня не быль, г. капитэнъ, затараторила она вдругъ, точно горохъ просыпали, съ крѣпкимъ нѣмецкимъ акцентомъ, хотя и бойко по-русски, — и никакой, никакой скандаль, а они пришли пьянъ, и это я все разкажу, г. капитэнъ, а я не виноватъ.... у меня благородный домъ, г. капитэнъ, и благородное обращенiе, г. капитэнъ, и я всегда, всегда сама не хочу никакой скандаль. А они совсѣмъ пришли пьянъ и потомъ опять три путилки спросилъ, а потомъ одинъ поднялъ ноги и сталъ нóгомъ фортепьянъ играль, и это совсѣмъ не хорошо въ благородный домъ, и онъ ганцъ фортепьянъ ломаль и совсѣмъ, совсѣмъ тутъ нѣтъ никакой маниръ, и я сказаль. А онъ путилку взялъ и сталъ всѣхъ сзади путилкой толкаль. И тутъ какъ я сталъ скоро дворникъ позваль и Карль пришоль, онъ взялъ Карль и глазъ прибиль, и Генрiэтъ тоже глазъ прибиль, а мнѣ пять разъ щеку биль. И это такъ не деликатно въ благородный домъ, г. капитэнъ, и я кричаль. А онъ на канавъ окно отворяль и сталъ въ окно какъ маленькая свинья визжаль, и это срамъ. И какъ можно въ окно на улицъ какъ маленькая свинья визжаль? Фуй-фуй-фуй! И Карль сзади его за фракъ отъ окна тащиль и тутъ, это правда, г. капитэнъ, ему зейнъ рокъ изорваль. И тогда онъ кричаль, что ему пятнадцать цѣлковыхъ манъ мусъ штрафъ платиль. И я сама, капитэнъ, пять цѣлковыхъ ему зейнъ рокъ платиль. И это неблагородный гость, г. капитэнъ, и всякой скандаль дѣлаль! Я, говориль, на васъ большой сатиръ гедрюктъ будетъ, потому я во всѣхъ газетъ могу про васъ все сочиниль.

 Изъ сочинителей, значитъ?

 Да, г. капитэнъ, и какой же это неблагородный гость, г. капитэнъ, когда въ благородный домъ....

 Ну-ну-ну! довольно! Я ужь тебѣ говорилъ, говорилъ, я вѣдь тебѣ говорилъ....

 Илья Петровичъ! снова значительно проговорилъ письмоводитель. Поручикъ быстро взглянулъ на него; письмоводитель слегка кивнулъ головой.

 ....Такъ вотъ же тебѣ, почтеннѣйшая Лавиза Ивановна, мой послѣднiй сказъ и ужь это въ послѣднiй разъ, продолжалъ


482

поручикъ: — Если у тебя еще хоть одинъ только разъ въ твоемъ благородномъ домѣ произойдетъ скандалъ, такъ я тебя самое на цугундеръ, какъ въ высокомъ слогѣ говорится. Слышала? Такъ литераторъ, сочинитель, пять цѣлковыхъ въ «благородномъ домѣ» за фалду взялъ? Вонъ они, сочинители! и онъ метнулъ презрительный взглядъ на Раскольникова. — Третьяго дня въ трактирѣ тоже исторiя: пообѣдалъ, а платить не желаетъ; «я, дескать, васъ въ сатирѣ за то опишу». На пароходѣ тоже другой, на прошлой недѣлѣ, почтенное семейство одного статскаго совѣтника, жену и дочь, подлѣйшими словами обозвалъ. Изъ кондитерской тоже намедни въ толчки одного выгнали. Вотъ они каковы, сочинители, литераторы, студенты, глашатаи.... тьфу! А ты пошла! Я вотъ самъ къ тебѣ загляну.... тогда берегись! Слышала?

Луиза Ивановна съ уторопленною любезностью пустилась присѣдать на всѣ стороны и присѣдая допятилась до дверей; но въ дверяхъ наскочила задомъ на одного виднаго офицера, съ открытымъ свѣжимъ лицомъ и съ превосходными густѣйшими бѣлокурыми бакенами. Это былъ самъ Никодимъ Ѳомичъ, квартальный надзиратель. Луиза Ивановна поспѣшила присѣсть чуть не до полу и частыми мелкими шагами, подпрыгивая, полетѣла изъ конторы.

 Опять грохотъ, опять громъ и молнiя, смерчъ, ураганъ! любезно и дружески обратился Никодимъ Ѳомичъ къ Ильѣ Петровичу, — опять растревожили сердце, опять закипѣлъ! еще съ лѣстницы слышалъ.

 Да што! съ благородною небрежностiю проговорилъ Илья Петровичъ (и даже не што, а какъ-то: «да-а шта-а!»), переходя съ какими-то бумагами къ другому столу и картинно передергивая съ каждымъ шагомъ плечами, куда шагъ туда и плечо: — вотъ-съ, изволите видѣть: господинъ сочинитель, то-бишь, студентъ, бывшiй то-есть, денегъ не платитъ, векселей надавалъ, квартиру не очищаетъ, безпрерывныя на нихъ поступаютъ жалобы, а изволили въ претензiю войдти, что я папироску при нихъ закурилъ! Сами п-п-подличаютъ, а вотъ-съ, извольте взглянуть на нихъ: вотъ они въ самомъ своемъ привлекательномъ теперь видѣ-съ!

 Бѣдность не порокъ, дружище, ну да ужь что! извѣстно, порохъ, не могъ обиды перенести. Вы чѣмъ-нибудь вѣрно противъ него обидѣлись и сами не удержались, продолжалъ


483

Никодимъ Ѳомичъ, любезно обращаясь къ Раскольникову, — но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-роднѣйшiй, я вамъ скажу, человѣкъ, но порохъ, порохъ! вспылилъ, вскипѣлъ, сгорѣлъ — и нѣтъ! И все прошло! И въ результатѣ одно только золото сердца! Его и въ полку прозвали: «поручикъ-порохъ»....

 И какой еше п-п-полкъ былъ! воскликнулъ Илья Петровичъ, весьма довольный, что его такъ прiятно пощекотали, но все еще будируя.

Раскольникову вдругъ захотѣлось сказать имъ всѣмъ что-нибудь необыкновенно прiятное.

 Да помилуйте, капитанъ, началъ онъ весьма развязно, обращаясь вдругъ къ Никодиму Ѳомичу, — вникните и въ мое положенiе.... Я готовъ даже просить у нихъ извиненiя, если въ чемъ съ своей стороны манкировалъ. Я бѣдный и больной студентъ, удрученный (онъ такъ и сказалъ: «удрученный») бѣдностью. Я бывшiй студентъ, потому что теперь не могу содержать себя, но я получу деньги.... У меня мать и сестра въ —й губернiи.… Мнѣ пришлютъ и я.... заплачу. Хозяйка моя добрая женщина, но она до того озлилась, что я уроки потерялъ и не плачу уже четвертый мѣсяцъ, что не присылаетъ мнѣ даже обѣдать.... И не понимаю совершенно, какой это вексель! Теперь она съ меня требуетъ по заемному этому письму, что жь я ей заплачу, посудите сами!...

 Но это вѣдь не наше дѣло.... опять-было замѣтилъ письмоводитель....

 Позвольте, позвольте, я съ вами совершенно согласенъ, но позвольте и мнѣ разъяснить, подхватилъ Раскольниковъ, обращаясь не къ письмоводителю, а все къ Никодиму Ѳомичу, но стараясь всѣми силами обращаться тоже и къ Ильѣ Петровичу, хотя тотъ упорно дѣлалъ видъ, что роется въ бумагахъ и презрительно не обращаетъ на него вниманiя, — позвольте и мнѣ съ своей стороны разъяснить, что я живу у ней уже около трехъ лѣтъ, съ самаго прiѣзда изъ провинцiи и прежде.... прежде.... впрочемъ отчего жь мнѣ и не признаться въ свою очередь, съ самаго начала я далъ обѣщанiе, что женюсь на ея дочери, обѣщанiе словесное, совершенно свободное.... Это была дѣвушка.... впрочемъ, она мнѣ даже нравилась.... хотя я и не былъ влюбленъ.... однимъ словомъ, молодость, т.-е. я хочу сказать, что хозяйка мнѣ дѣлала тогда


484

много кредиту и я велъ отчасти такую жизнь.... я очень былъ легкомысленъ....

 Съ васъ вовсе не требуютъ такихъ интимностей, милостисдарь, да и времени нѣтъ, грубо и съ торжествомъ перебилъ-было Илья Петровичъ, но Раскольниковъ съ жаромъ остановилъ его, хотя ему чрезвычайно тяжело стало вдругъ говорить.

 Но позвольте, позвольте же мнѣ, отчасти, все разказать.... какъ было дѣло и.... въ свою очередь.... хотя это и лишнее, согласенъ съ вами, разказывать, — но годъ назадъ эта дѣвица умерла отъ тифа, я же остался жильцомъ, какъ былъ, и хозяйка, какъ переѣхала на теперешнюю квартиру, сказала мнѣ... и сказала дружески.... что она совершенно во мнѣ увѣрена и все.... но что не захочу ли я дать ей это заемное письмо въ сто пятнадцать рублей, всего что она считала за мной долгу. Позвольте-съ: она именно сказала, что какъ только я дамъ эту бумагу, она опять будетъ меня кредитовать сколько угодно и что никогда, никогда, въ свою очередь, — это ея собственныя слова были, — она не воспользуется этой бумагой, покамѣсть я самъ заплачу.... И вотъ теперь, когда я и уроки потерялъ, и мнѣ ѣсть нечего, она и подаетъ ко взысканiю.... Что жь я теперь скажу?

 Всѣ эти чувствительныя подробности, милостисдарь, до насъ не касаются, — нагло отрѣзалъ Илья Петровичъ, — вы должны дать отзывъ и обязательство, а что вы тамъ изволили быть влюблены и всѣ эти трагическiя мѣста, до этого намъ совсѣмъ дѣла нѣтъ.

 Ну ужь ты.... жестоко.... пробормоталъ Никодимъ Ѳомичъ, усаживаясь къ столу и тоже принимаясь подписывать. Ему какъ-то стыдно стало.

 Пишите же, сказалъ письмоводитель Раскольникову.

 Что писать? спросилъ тотъ какъ-то особенно грубо.

 А я вамъ продиктую.

Раскольникову показалось, что письмоводитель сталъ съ нимъ небрежнѣе и презрительнѣе послѣ его исповѣди, — но странное дѣло, — ему вдругъ стало самому рѣшительно все равно до чьего бы то ни было мнѣнiя, и перемѣна эта произошла какъ-то въ одинъ мигъ, въ одну минуту. Еслибъ онъ захотѣлъ подумать немного, то, конечно, удивился бы тому какъ могъ онъ такъ говорить съ ними, минуту назадъ, и даже навязываться съ своими чувствами? и откуда взялись эти


485

чувства? Напротивъ теперь, еслибы вдругъ комната наполнилась не квартальными, а первѣйшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для нихъ у него ни одного человѣческаго слова, до того вдругъ опустѣло его сердце. Мрачное ощущенiе мучительнаго, безконечнаго уединенiя и отчужденiя вдругъ сознательно сказались душѣ его. Не низость его сердечныхъ излiянiй передъ Ильей Петровичемъ, не низость и поручикова торжества надъ нимъ перевернули вдругъ такъ ему сердце. О, какое ему дѣло теперь до собственной подлости, до всѣхъ этихъ амбицiй, поручиковъ, нѣмокъ, взысканiй, конторъ и проч. и проч.! Еслибъ его приговорили даже сжечь въ эту минуту, то и тогда онъ не шевельнулся бы, даже врядъ ли прослушалъ бы приговоръ внимательно. Съ нимъ совершалось что-то совершенно ему незнакомое, новое, внезапное и никогда небывалое. Не то чтобъ онъ понималъ, но онъ ясно ощущалъ, всею силой ощущенiя, что не только съ чувствительными экспансивностями, какъ давеча, но даже съ чѣмъ бы то ни было, ему уже нельзя болѣе обращаться къ этимъ людямъ, въ квартальной конторѣ, и будь это все его родные братья и сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачѣмъ было бы обращаться къ нимъ и даже ни въ какомъ случаѣ жизни; онъ никогда еще до сей минуты не испытывалъ подобнаго страннаго и ужаснаго ощущенiя. И что всего мучительнѣе — это было болѣе ощущенiе чѣмъ сознанiе, чѣмъ понятiе; непосредственное ошущенiе, мучительнѣйшее ощущенiе изъ всѣхъ до сихъ поръ жизнiю пережитыхъ имъ ощущенiй.

Письмоводитель сталъ диктовать ему форму обыкновеннаго въ такомъ случаѣ отзыва, то-есть заплатить не могу, обѣщаюсь тогда-то (когда-нибудь), изъ города не выѣду, имущество ни продавать, ни дарить не буду и проч.

 Да вы писать не можете, у васъ перо изъ рукъ валится, — замѣтилъ письмоводитель съ любопытствомъ вглядываясь въ Раскольникова. — Вы больны?

 Да.... голова кругомъ.... говорите дальше!

 Да все; подпишитесь.

Письмоводитель отобралъ бумагу и занялся съ другими.

Раскольниковъ отдалъ перо, но вмѣсто того чтобъ встать и уйдти, положилъ оба локтя на столъ и стиснулъ руками голову. Точно гвоздь ему вбивали въ темя. Странная мысль


486

пришла ему вдругъ: встать сейчасъ, подойдти къ Никодиму Ѳомичу и разказать ему все вчерашнее, все до послѣдней подробности, затѣмъ пойдти вмѣстѣ съ ними на квартиру и указать имъ вещи, въ углу, въ дырѣ. Позывъ былъ до того силенъ, что онъ уже всталъ съ мѣста, для исполненiя. — «Не обдумать ли хоть минуту?» пронеслось въ его головѣ. — «Нѣтъ, лучше не думая, и съ плечъ долой!» Но вдругъ онъ остановился какъ вкопаный: Никодимъ Ѳомичъ говорилъ съ жаромъ Ильѣ Петровичу и до него долетѣли слова:

 Быть не можетъ, обоихъ освободятъ! Вопервыхъ, все противорѣчитъ; судите: зачѣмъ имъ дворника звать еслибъ это ихъ дѣло? На себя доносить, что ли? Аль для хитрости? Нѣтъ ужь было бы слишкомъ хитро! И наконецъ студента Пестрякова видѣли у самыхъ воротъ оба дворника и мѣщанка, въ самую ту минуту какъ онъ входилъ: онъ шелъ съ тремя прiятелями и разстался съ ними у самыхъ воротъ и о жительствѣ у дворниковъ разспрашивалъ, еще при прiятеляхъ. Ну станетъ такой о жительствѣ разспрашивать, если съ такимъ намѣренiемъ пришелъ? А Кохъ, такъ тотъ, прежде чѣмъ къ старухѣ заходить, внизу у серебреника полчаса сидѣлъ и ровно безъ четверти восемь отъ него къ старухѣ наверхъ пошелъ. Теперь сообразите....

 Но позвольте, какъ же у нихъ такое противорѣчiе вышло: сами увѣряютъ что стучались и что дверь была заперта, а черезъ три минуты, когда съ дворникомъ пришли, выходитъ что дверь отперта?

 Въ томъ и штука: убiйца непремѣнно тамъ сидѣлъ и заперся на запоръ; и непремѣнно бы его тамъ накрыли, еслибы не Кохъ сдурилъ, не отправился самъ за дворникомъ. А онъ именно въ этотъ-то промежутокъ и успѣлъ спуститься по лѣстницѣ и прошмыгнуть мимо ихъ какъ-нибудь. Кохъ обѣими руками крестится: «Еслибъ я тамъ, говоритъ, остался, онъ бы выскочилъ и меня убилъ топоромъ.» Русскiй молебенъ хочетъ служить, — хе-хе!...

 А убiйцу никто и не видалъ?

 Да гдѣ жь тутъ увидѣть? домъ — Ноевъ Ковчегъ, замѣтилъ письмоводитель, прислушивавшiйся съ своего мѣста.

 Дѣло ясное, дѣло ясное! горячо повторилъ Никодимъ Ѳомичъ.

 Нѣтъ, дѣло очень неясное, скрѣпилъ Илья Петровичъ.


487

Раскольниковъ поднялъ свою шляпу и пошелъ къ дверямъ. Но до дверей онъ не дошелъ...

Когда онъ очнулся, то увидалъ, что сидитъ на стулѣ, что его поддерживаетъ справа какой-то человѣкъ, что слѣва стоитъ другой человѣкъ, съ желтымъ стаканомъ, наполненнымъ желтою водой, и что Никодимъ Ѳомичъ стоитъ передъ нимъ и пристально глядитъ на него; онъ всталъ со стула.

 Что это, вы больны? довольно рѣзко спросилъ Никодимъ Ѳомичъ.

 Они и какъ подписывались такъ едва перомъ водили, замѣтилъ письмоводитель, усаживаясь на свое мѣсто и принимаясь опять за бумаги.

 А давно вы больны? крикнулъ Илья Петровичъ съ своего мѣста и тоже перебирая бумаги. Онъ, конечно, тоже разсматривалъ больнаго, когда тотъ былъ въ обморокѣ, но тотчасъ же отошелъ когда тотъ очнулся.

 Со вчерашняго.... пробормоталъ въ отвѣтъ Раскольниковъ.

 А вчера со двора выходили?

 Выходилъ.

 Больной?

 Больной.

 Въ которомъ часу?

 Въ восьмомъ часу вечера.

 А куда, позвольте спросить?

 По улицѣ.

 Коротко и ясно.

Раскольниковъ отвѣчалъ рѣзко, отрывисто, весь блѣдный какъ платокъ и не опуская черныхъ, воспаленныхъ глазъ своихъ передъ взглядомъ Ильи Петровича.

 Онъ едва на ногахъ стоитъ, а ты.... замѣтилъ было Никодимъ Ѳомичъ.

 Ни-че-го! Какъ-то особенно проговорилъ Илья Петровичъ. Никодимъ Ѳомичъ хотѣлъ было еще что-то присовокупить, но взглянувъ на письмоводителя, который тоже очень пристально смотрѣлъ на него, замолчалъ. Всѣ вдругъ замолчали. Странно было.

 Ну-съ, хорошо-съ, заключилъ Илья Петровичъ, — мы васъ не задерживаемъ.

Раскольниковъ вышелъ. Онъ еще могъ разслышать какъ по выходѣ его начался вдругъ оживленный разговоръ, въ


488

которомъ слышнѣе всѣхъ отдавался вопросительный голосъ Никодима Ѳомича.... На улицѣ онъ совсѣмъ очнулся.

«Обыскъ, обыскъ, сейчасъ обыскъ!» повторялъ онъ про себя, торопясь дойдти; — «разбойники! подозрѣваютъ!» Давешнiй страхъ опять охватилъ его всего, съ ногъ до головы.

IX.

«А что если ужь и былъ обыскъ? что если ихъ какъ разъ у себя и застану?»

Но вотъ и его комната. Ничего и никого; никто не заглядывалъ. Даже Настасья не притрогивалась. Но, Господи! какъ могъ онъ оставить давеча всѣ эти вещи въ этой дырѣ?

Онъ бросился въ уголъ, запустилъ руку подъ обои и сталъ вытаскивать вещи и нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штукъ: двѣ маленькiя коробки, съ серьгами, или съ чѣмъ-то въ этомъ родѣ, — онъ хорошенько не посмотрѣлъ; потомъ четыре небольшiе сафьянные футляра. Одна цѣпочка была просто завернута въ газетную бумагу. Еще что-то въ газетной бумагѣ, кажется орденъ....

Онъ поклалъ все въ разные карманы, въ пальто и въ оставшiйся правый карманъ панталонъ, стараясь чтобъ было непримѣтнѣе. Кошелекъ тоже взялъ заодно съ вещами. Затѣмъ вышелъ изъ комнаты, на этотъ разъ даже оставивъ ее совсѣмъ настежь.

Онъ шелъ скоро и твердо, и хоть чувствовалъ что весь изломанъ, но сознанiе было при немъ. Боялся онъ погони, боялся что черезъ полчаса, черезъ четверть часа уже выйдетъ, пожалуй, инструкцiя слѣдить за нимъ; стало-быть, во что бы ни стало, надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь силъ и хоть какое-нибудь разсужденiе.... Куда же идти?

Это было уже давно рѣшено: «бросить все въ канаву, и концы въ воду, и дѣло съ концомъ». Такъ порѣшилъ онъ еще ночью, въ бреду, въ тѣ мгновенiя когда, онъ помнилъ это, нѣсколько разъ порывался встать и идти: «поскорѣй, поскорѣй, и все выбросить». Но выбросить оказалось очень трудно.

Онъ бродилъ по набережной Екатерининскаго канала уже съ полчаса, а можетъ и болѣе, и нѣсколько разъ посматривалъ на сходы въ канаву, гдѣ ихъ встрѣчалъ. Но и подумать


489

нельзя было исполнить намѣренiе: или плоты стояли у самыхъ сходовъ и на нихъ прачки мыли бѣлье, или лодки были причалены, и вездѣ люди такъ и кишатъ, да и отовсюду съ набережныхъ, со всѣхъ сторонъ, можно видѣть, замѣтить: подозрительно, что человѣкъ нарочно сошелъ, остановился и что-то въ воду бросаетъ. А ну какъ футляры не утонутъ, а поплывутъ? Да и конечно такъ. Всякiй увидитъ. И безъ того уже всѣ такъ и смотрятъ встрѣчаясь, оглядываютъ, какъ-будто имъ и дѣло только до него одного. — «Отчего бы такъ, или мнѣ можетъ-быть кажется», думалъ онъ.

Наконецъ пришло ему въ голову, что не лучше ли будетъ пойдти куда-нибудь на Неву? Тамъ и людей меньше и незамѣтнѣе и во всякомъ случаѣ удобнѣе, а главное, — отъ здѣшнихъ мѣстъ дальше. И удивился онъ вдругъ: какъ это онъ цѣлые полчаса бродитъ въ тоскѣ и тревогѣ, и въ опасныхъ мѣстахъ, а этого не могъ раньше выдумать! И потому только цѣлые полчаса на безразсудное дѣло убилъ, что такъ уже разъ во снѣ, въ бреду рѣшено было! Онъ становился чрезвычайно разсѣянъ и забывчивъ, и зналъ это. Рѣшительно надо было спѣшить!

Онъ пошелъ къ Невѣ по В–му проспекту; но дорогою ему пришла вдругъ еще мысль: «Зачѣмъ на Неву? зачѣмъ въ воду? Не лучше ли уйдти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова, и тамъ гдѣ-нибудь, въ одинокомъ мѣстѣ, въ лѣсу, подъ кустомъ, — зарыть все это и дерево, пожалуй, замѣтить?» И хотя онъ чувствовалъ, что не въ состоянiи всего ясно и здраво обсудить въ эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.

Но и на острова ему не суждено было попасть, а случилось другое: выходя съ В–го проспекта на площадь, онъ вдругъ увидѣлъ налѣво входъ во дворъ, обставленный совершенно глухими стѣнами. Справа, тотчасъ же по входѣ въ ворота, далеко во дворъ тянулась глухая небѣленая стѣна сосѣдняго четырехъ-этажнаго дома. Слѣва, параллельно глухой стѣнѣ и тоже сейчасъ отъ воротъ, шелъ деревянный заборъ, шаговъ на двадцать въ глубь двора, и потомъ уже дѣлалъ переломъ влѣво. Это было глухое отгороженное мѣсто, гдѣ лежали какiе-то матерiялы. Далѣе, въ углубленiи двора, выглядывалъ изъ-за забора уголъ низкаго, закопченнаго, каменнаго сарая, очевидно часть какой-нибудь мастерской. Тутъ вѣрно было какое-то заведенiе, каретное, или слесарное, или


490

что-нибудь въ этомъ родѣ; вездѣ, почти отъ самыхъ воротъ, чернѣлось много угольной пыли. «Вотъ бы куда подбросить и уйдти!» вздумалось ему вдругъ. Не замѣчая никого во дворѣ, онъ прошагнулъ въ ворота и какъ разъ увидалъ, сейчасъ же близь воротъ, прилаженный у забора жолобъ (какъ и часто устраивается въ такихъ домахъ гдѣ много фабричныхъ, артельныхъ, извощиковъ и проч.), а надъ жолобомъ, тутъ же на заборѣ, надписана была мѣломъ всегдашняя въ такихъ случаяхъ острота: «Сдѣсь становитца возъ прещено». Стало-быть ужь и тѣмъ хорошо, что никакого подозрѣнiя что зашелъ и остановился. «Тутъ все такъ разомъ и сбросить гдѣ-нибудь въ кучку и уйдти!»

Оглядѣвшись еще разъ, онъ уже засунулъ и руку въ карманъ, какъ вдругъ у самой наружной стѣны, между воротами и жолобомъ, гдѣ все разстоянiе было шириною въ аршинъ, замѣтилъ онъ большой, неотесанный камень, примѣрно, можетъ-быть, пуда въ полтора вѣсу, прилегавшiй прямо къ каменной уличной стѣнѣ. За этою стѣной была улица, тротуаръ, слышно было какъ шныряли прохожiе, которыхъ здѣсь всегда не мало; но за воротами его никто не могъ увидать, развѣ зашелъ бы кто съ улицы, что, впрочемъ, очень могло случиться, а потому надо было спѣшить.

Онъ нагнулся къ камню, схватился за верхушку его крѣпко, обѣими руками, собралъ всѣ свои силы и перевернулъ камень. Подъ камнемъ образовалось небольшое углубленiе; тотчасъ же сталъ онъ бросать въ него все изъ кармана. Кошелекъ пришелся на самый верхъ, и все-таки въ углубленiи оставалось еще мѣсто. Затѣмъ онъ снова схватился за камень, однимъ оборотомъ перевернулъ его на прежнюю сторону, и онъ какъ-разъ пришелся въ свое прежнее мѣсто, развѣ немного, чуть-чуть казался повыше. Но онъ подгребъ земли и придавилъ по краямъ ногою. Ничего не было замѣтно.

Тогда онъ вышелъ и направился къ площади. Опять сильная, едва выносимая радость, какъ давеча въ конторѣ, овладѣла имъ на мгновенiе. «Схоронены концы! И кому, кому въ голову можетъ придти искать подъ этимъ камнемъ? Онъ тутъ, можетъ-быть, съ построенiя дома лежитъ и еще столько же пролежитъ. А хоть бы и нашли: Кто на меня подумаетъ? Все кончено! нѣтъ уликъ!» и онъ засмѣялся. Да, онъ


491

помнилъ потомъ, что онъ засмѣялся нервнымъ, мелкимъ, неслышнымъ, долгимъ смѣхомъ, и все смѣялся, все время какъ проходилъ черезъ площадь. Но когда онъ ступилъ на К–й бульваръ, гдѣ третьяго дня повстрѣчался съ тою дѣвочкой, смѣхъ его вдругъ прошелъ. Другiя мысли полѣзли ему въ голову. Показалось ему вдругъ тоже, что ужасно ему теперь отвратительно проходить мимо той скамейки, на которой онъ тогда, по уходѣ дѣвочки, сидѣлъ и раздумывалъ, и ужасно тоже будетъ тяжело встрѣтить опять того усача, которому онъ тогда далъ двугривенный: «Чортъ его возьми!»

Онъ шелъ смотря кругомъ разсѣянно и злобно. Всѣ мысли его кружились теперь около одного какого-то главнаго пункта, — и онъ самъ чувствовалъ, что это дѣйствительно такой главный пунктъ и есть, и что теперь, именно теперь, онъ остался одинъ-на-одинъ съ этимъ главнымъ пунктомъ, — и что это даже въ первый разъ послѣ этихъ двухъ мѣсяцевъ.

«А чортъ возьми это все!» подумалъ онъ вдругъ въ припадкѣ неистощимой злобы. «Ну началось, такъ и началось, чортъ съ ней и съ новою жизнiю! Какъ это, Господи, глупо!.... А сколько я налгалъ и наподличалъ сегодня! Какъ мерзко лебезилъ и заигрывалъ давеча съ сквернѣйшимъ Ильей Петровичемъ! А, впрочемъ, вздоръ и это! Наплевать мнѣ на нихъ на всѣхъ, да и на то что я лебезилъ и заигрывалъ! Совсѣмъ не то! Совсѣмъ не то!...»

Вдругъ онъ остановился; новый, совершенно неожиданный и чрезвычайно простой вопросъ разомъ сбилъ его съ толку и горько его изумилъ:

«Если дѣйствительно все это дѣло сдѣлано было сознательно, а не по-дурацки; если у тебя дѣйствительно была опредѣленная и твердая цѣль, то какимъ же образомъ ты до сихъ поръ даже и не заглянулъ въ кошелекъ, и не знаешь что тебѣ досталось, изъ-за чего всѣ муки принялъ и на такое подлое, гадкое, низкое дѣло сознательно шелъ? Да вѣдь ты въ воду его хотѣлъ сейчасъ бросить, кошелекъ-то, вмѣстѣ со всѣми вещами, которыхъ ты тоже еще не видалъ.... Это какъ же?»

Да, это такъ; это все такъ. Онъ, впрочемъ, это и прежде зналъ, и совсѣмъ это не новый вопросъ для него; и когда ночью рѣшено было въ воду кинуть, то рѣшено было безо-всякаго колебанiя и возраженiя, а такъ, какъ будто такъ


492

тому и слѣдуетъ быть, какъ будто иначе и быть невозможно.... Да, онъ это все зналъ и все помнилъ; да чуть ли это уже вчера не было такъ рѣшено, въ ту самую минуту, когда онъ надъ сундукомъ сидѣлъ и футляры изъ него таскалъ.... А вѣдь такъ!...

«Это оттого что я очень боленъ,» угрюмо рѣшилъ онъ наконецъ, — «я самъ измучилъ и истерзалъ себя, и самъ не знаю что дѣлаю.... И вчера, и третьяго дня, и все это время терзалъ себя.... Выздоровлю и.... не буду терзать себя.... А ну какъ совсѣмъ и не выздоровлю? Господи! какъ это мнѣ все надоѣло!...» Онъ шелъ не останавливаясь. Ему ужасно хотѣлось какъ-нибудь разсѣяться, но онъ не зналъ что сдѣлать и что предпринять. Одно новое, непреодолимое ощущенiе овладѣвало имъ все болѣе и болѣе почти съ каждой минутой; это было какое-то безконечное, почти физическое, отвращенiе ко всему встрѣчавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были всѣ встрѣчные, — гадки были даже ихъ лица, походка, движенiя. Просто наплевалъ бы на кого-нибудь, укусилъ бы, кажется, еслибы кто-нибудь съ нимъ заговорилъ....

Онъ остановился вдругъ, когда вышелъ на набережную Малой Невы, на Васильевскомъ Островѣ, подлѣ моста. «Вотъ тутъ онъ живетъ, въ этомъ домѣ,» подумалъ онъ. «Что это, да никакъ я къ Разумихину самъ пришелъ! Опять та же исторiя какъ тогда.... А очень однакоже любопытно: самъ я пришелъ, или просто шелъ, да сюда зашелъ? Все равно; сказалъ я.... третьяго дня.... что къ нему послѣ того на другой день пойду, ну чтожь, и пойду! Будто ужь я и не могу теперь зайдти....»

Онъ поднялся къ Разумихину въ пятый этажъ.

Тотъ былъ дома, въ своей каморкѣ, и въ эту минуту занимался, писалъ, и самъ ему отперъ. Мѣсяца четыре какъ они не видались. Разумихинъ сидѣлъ у себя въ истрепанномъ до лохмотьевъ халатѣ, въ туфляхъ на босу ногу, всклокоченный, небритый и не умытый. На лицѣ его выразилось удивленiе.

 Что ты? закричалъ онъ, осматривая съ ногъ до головы вошедшаго товарища; затѣмъ помолчалъ и присвистнулъ.

 Неужели ужь такъ плохо? Да ты, братъ, нашего брата перещеголялъ, прибавилъ онъ, глядя на лохмотья Раскольникова; — да садись же, усталъ небось! и когда тотъ повалился


493

на клеенчатый, турецкiй диванъ, который былъ еще хуже его собственнаго, Разумихинъ разглядѣлъ вдругъ что гость его боленъ.

 Да ты серiозно боленъ, знаешь ты это? — Онъ сталъ щупать его пульсъ; Раскольниковъ вырвалъ руку.

 Не надо, сказалъ онъ, я пришелъ.... вотъ что: у меня уроковъ никакихъ.... я хотѣлъ было.... впрочемъ мнѣ совсѣмъ не надо уроковъ....

 А знаешь что? вѣдь ты бредишь! замѣтилъ наблюдавшiй его пристально Разумихинъ.

 Нѣтъ, не брежу.... Раскольниковъ всталъ съ дивана. Подымаясь къ Разумихину онъ не подумалъ о томъ, что съ нимъ, стало-быть, лицомъ къ лицу сойдтись долженъ. Теперь же, въ одно мгновенiе, догадался онъ, уже на опытѣ, что всего менѣе расположенъ, въ эту минуту, сходиться лицомъ къ лицу съ кѣмъ бы то ни было въ цѣломъ свѣтѣ. Вся желчь поднялась въ немъ. Онъ чуть не захлебнулся отъ злобы на себя самого, только что переступилъ порогъ Разумихина.

 Прощай! сказалъ онъ вдругъ, и пошелъ къ двери.

 Да ты постой, постой, чудакъ!

 Не надо!... повторилъ тотъ, опять вырывая руку.

 Такъ на кой-чортъ ты вошелъ послѣ этого! Очумѣлъ ты, что ли? Вѣдь это.... почти обидно. Я такъ не пущу.

 Ну, слушай: я къ тебѣ пришелъ, потому что кромѣ тебя никого не знаю кто бы помогъ.... начать.... потому что ты всѣхъ ихъ добрѣе, т.-е. умнѣе, и обсудить можешь.... А теперь я вижу, что ничего мнѣ не надо, слышишь, совсѣмъ ничего.... ничьихъ услугъ и участiй.... Я самъ.... одинъ.... Ну и довольно! Оставьте меня въ покоѣ!

 Да постой на минутку, трубочистъ! Совсѣмъ сумашедшiй! По мнѣ, вѣдь, какъ хошь. Видишь ли: уроковъ и у меня нѣтъ, да и наплевать, а есть на Толкучемъ книгопродавецъ Херувимовъ, это ужь самъ въ своемъ родѣ урокъ. Я его теперь на пять купеческихъ уроковъ не промѣняю. Онъ этакiя изданьица дѣлаетъ и естественно-научныя книжонки выпускаетъ, — да какъ расходятся-то! Одни заглавiя чего стóятъ! Вотъ ты всегда утверждалъ, что я глупъ: ей-Богу, братъ, есть глупѣе меня! Теперь въ направленiе тоже полѣзъ; самъ ни бельмеса не чувствуетъ, ну, а я, разумѣется, поощряю. Вотъ тутъ два слишкомъ листа нѣмецкаго текста, — по моему, глупѣйшаго


494

шарлатанства: однимъ словомъ разсматривается, человѣкъ ли женщина или не человѣкъ? ну и, разумѣется, торжественно доказывается что человѣкъ. Херувимовъ это по части женскаго вопроса готовитъ; я перевожу: растянетъ онъ эти два съ половиной листа листовъ на шесть, присочинимъ пышнѣйшее заглавiе въ полстраницы и пустимъ по полтиннику. Сойдетъ! За переводъ мнѣ по шести цѣлковыхъ съ листа, значитъ за все рублей пятнадцать достанется, а шесть рублей взялъ я впередъ. Кончимъ это, начнемъ объ китахъ переводить, потомъ изъ второй части Confessions какiя-то скучнѣйшiя сплетни тоже отмѣтили, переводить будемъ; Херувимову кто-то сказалъ, что будто бы Руссо въ своемъ родѣ Радищевъ. Я, разумѣется, не противорѣчу, чортъ съ нимъ! Ну хочешь второй листъ: Человѣкъ ли женщина? переводить? Коли хочешь, такъ бери сейчасъ текстъ, перьевъ бери, бумаги — все это казенное — и бери три рубля, такъ какъ я за весь переводъ впередъ взялъ, за первый и за второй листъ, то стало-быть три рубля прямо на твой пай и придутся. А кончишь листъ — еще три цѣлковыхъ получишь. Да вотъ что еще, пожалуста за услугу какую-нибудь не считай съ моей стороны. Напротивъ, только-что ты вошелъ, я ужь и разчиталъ чѣмъ ты мнѣ будешь полезенъ. Вопервыхъ, я въ орфографiи плохъ, а вовторыхъ, въ нѣмецкомъ иногда просто швахъ, такъ что все больше отъ себя сочиняю, и только тѣмъ и утѣшаюсь, что отъ этого еще лучше выходитъ. Ну а кто его знаетъ, можетъ-быть оно и не лучше, а хуже выходитъ... Берешь или нѣтъ?

Раскольниковъ молча взялъ нѣмецкiе листки статьи, взялъ три рубля, и не сказавъ ни слова, вышелъ. Разумихинъ съ удивленiемъ поглядѣлъ ему вслѣдъ. Но дойдя уже до первой линiи, Раскольниковъ вдругъ воротился, поднялся опять къ Разумихину, и положивъ на столъ и нѣмецкiе листы, и три рубля, опять-таки ни слова не говоря пошелъ вонъ.

 Да у тебя бѣлая горячка, что ль! заревѣлъ взбѣсившiйся наконецъ Разумихинъ. — Чего ты комедiи-то разыгрываешь! Даже меня сбилъ съ толку... Зачѣмъ же ты приходилъ послѣ этого, чортъ?

 Не надо.... переводовъ.... пробормоталъ Раскольниковъ уже спускаясь съ лѣстницы.

 Такъ какого же тебѣ чорта надо? закричалъ сверху Разумихинъ. — Тотъ молча продолжалъ спускаться.


495

 Эй, ты! гдѣ ты живешь?

Отвѣта не послѣдовало.

 Ну такъ чор-р-ртъ съ тобой!...

Но Раскольниковъ уже выходилъ на улицу. На Николаевскомъ мосту ему пришлось еще разъ вполнѣ очнуться, вслѣдствiе одного весьма непрiятнаго для него случая. Его плотно хлестнулъ кнутомъ по спинѣ кучеръ одной коляски, за то что онъ чуть-чуть не попалъ подъ лошадей, несмотря на то что кучеръ раза три или четыре ему кричалъ. Ударъ кнута такъ разозлилъ его, что онъ, отскочивъ къ периламъ (неизвѣстно почему онъ шелъ по самой серединѣ моста, гдѣ ѣздятъ, а не ходятъ), злобно заскрежеталъ и защелкалъ зубами. Кругомъ, разумѣется, раздавался смѣхъ.

 И за дѣло!

 Выжига какая-нибудь.

 Извѣстно, пьянымъ представится, да нарочно и лѣзетъ подъ колеса; а ты за него отвѣчай.

 Тѣмъ промышляютъ, почтенный, тѣмъ промышляютъ....

Но въ ту минуту какъ онъ стоялъ у перилъ и все еще безсмысленно и злобно смотрѣлъ вслѣдъ удалявшейся коляскѣ, потирая спину, вдругъ онъ почувствовалъ, что кто-то суетъ ему въ руки деньги. Онъ посмотрѣлъ: пожилая купчиха, въ головкѣ и въ козловыхъ башмакахъ, и съ нею дѣвушка, въ шляпкѣ и съ зеленымъ зонтикомъ, вѣроятно дочь. «Прими, батюшка, ради Христа». Онъ взялъ, и онѣ прошли мимо. Денегъ двугривенный. По платью и по виду онѣ очень могли принять его за нищаго, за настоящаго собирателя грошей на улицѣ, а подачѣ цѣлаго двугривеннаго онъ навѣрно обязанъ былъ удару кнута, который ихъ разжалобилъ.

Онъ зажалъ двугривенный въ руку, прошелъ шаговъ десять и оборотился лицомъ къ Невѣ, по направленiю дворца. Небо было безъ малѣйшаго облачка, а вода почти голубая, что на Невѣ такъ рѣдко бываетъ. Куполъ собора, который ни съ какой точки не обрисовывается лучше, какъ смотря на него отсюда, съ моста, не доходя шаговъ двадцать до часовни, такъ и сiялъ, и сквозь чистый воздухъ можно было отчетливо разглядѣть даже каждое его украшенiе. Боль отъ кнута утихла, и Раскольниковъ забылъ про ударъ; одна безпокойная и не совсѣмъ ясная мысль занимала его теперь исключительно. Онъ стоялъ и смотрѣлъ въ даль долго и пристально; это мѣсто было ему особенно знакомо. Когда онъ ходилъ въ университетъ,


496

то обыкновенно, — чаще всего возвращаясь домой, — случалось ему, можетъ-быть разъ сто, останавливаться именно на этомъ же самомъ мѣстѣ, пристально вглядываться въ эту, дѣйствительно великолѣпную, панораму и каждый разъ почти удивляться одному неясному и неразрѣшимому своему впечатлѣнiю. Необъяснимымъ холодомъ вѣяло на него всегда отъ этой великолѣпной панорамы; духомъ нѣмымъ и глухимъ полна была для него эта пышная картина... Дивился онъ каждый разъ своему угрюмому и загадочному впечатлѣнiю и откладывалъ разгадку его, не довѣряя себѣ, въ далекое будущее. Теперь вдругъ рѣзко вспомнилъ онъ и про эти прежнiе свои вопросы и недоумѣнiя, и показалось ему, что не нечаянно онъ вспомнилъ теперь про нихъ. Ужь одно то показалось ему дико и чудно, что онъ на томъ же самомъ мѣстѣ остановился какъ прежде, какъ будто и дѣйствительно вообразилъ, что можетъ о томъ же самомъ мыслить теперь какъ и прежде, и такими же прежними темами и картинами интересоваться, какими интересовался... еще такъ недавно. Даже чуть не смѣшно ему стало, и въ то же время сдавило грудь до боли. Въ какой-то безконечной глубинѣ, внизу, гдѣ-то чуть видно подъ ногами, показалось ему теперь все это прежнее прошлое, и прежнiя мысли, и прежнiя задачи, и прежнiя темы, и прежнiя впечатлѣнiя, и вся эта панорама, и онъ самъ, и все, все... Казалось, онъ улеталъ куда-то вверхъ и все исчезало въ глазахъ его.... Сдѣлавъ одно невольное движенiе рукой, онъ вдругъ ощутилъ въ кулакѣ своемъ зажатый двугривенный. Онъ разжалъ руку, пристально поглядѣлъ на монетку, размахнулся и бросилъ ее въ воду; затѣмъ повернулся и пошелъ домой. Ему показалось, что онъ какъ будто ножницами отрѣзалъ себя самъ отъ всѣхъ и всего въ эту минуту.

Онъ пришелъ къ себѣ уже къ вечеру, стало-быть проходилъ всего часовъ шесть. Гдѣ и какъ шелъ обратно, ничего онъ этого не помнилъ. Раздѣвшись и весь дрожа какъ загнанная лошадь, онъ легъ на диванъ, натянулъ на себя шинель и тотчасъ же забылся...

Онъ очнулся въ полныя сумерки отъ ужаснаго крику. Боже, что это за крикъ! Такихъ неестественныхъ звуковъ, такого воя, вопля, скрежета, слезъ, побой и ругательствъ онъ никогда еще не слыхивалъ и не видывалъ. Онъ и вообразить не могъ себѣ такого звѣрства, такого изступленiя. Въ ужасѣ


497

приподнялся онъ и сѣлъ на своей постели, каждое мгновенiе замирая и мучаясь. Но драки, вопли и ругательства становились все сильнѣе и сильнѣе. И вотъ, къ величайшему изумленiю, онъ вдругъ разслышалъ голосъ своей хозяйки. Она выла, визжала и причитала, спѣша, торопясь, выпуская слова такъ что и разобрать нельзя было, о чемъ-то умоляя, — конечно о томъ чтобъ ее перестали бить, потому что ее безпощадно били на лѣстницѣ. Голосъ бившаго сталъ до того ужасенъ отъ злобы и бѣшенства, что уже только хрипѣлъ, но все-таки и бившiй тоже что-то такое говорилъ, и тоже скоро, неразборчиво, торопясь и захлебываясь. Вдругъ Раскольниковъ затрепеталъ какъ листъ: онъ узналъ этотъ голосъ; это былъ голосъ Ильи Петровича. Илья Петровичъ здѣсь и бьетъ хозяйку! Онъ бьетъ ее ногами, колотитъ ее головою о ступени, — это ясно, это слышно, по звукамъ, по воплямъ, по ударамъ! Что это, свѣтъ перевернулся что ли? Слышно было какъ во всѣхъ этажахъ, по всей лѣстницѣ собиралась толпа, слышались голоса, восклицанiя, всходили, стучали, хлопали дверями, сбѣгались. «Но за что же, за что же, и какъ это можно!» повторялъ онъ, серiозно думая, что онъ совсѣмъ помѣшался. Но нѣтъ, онъ слишкомъ ясно слышитъ!... Но, стало-быть, и къ нему сейчасъ придутъ, если такъ, «потому что... вѣрно все это изъ того же... изъ-за вчерашняго... Господи!» Онъ хотѣлъ было запереться на крючокъ, но рука не поднялась... да и безполезно! Страхъ какъ ледъ обложилъ его душу, замучилъ его, окоченилъ его.... Но вотъ наконецъ весь этотъ гамъ, продолжавшiйся вѣрныхъ десять минутъ, сталъ постепенно утихать. Хозяйка стонала и охала, Илья Петровичъ все еще грозилъ и ругался... Но вотъ, наконецъ, кажется, и онъ затихъ; вотъ ужь и не слышно его; «неужели ушелъ! Господи!» Да, вотъ уходитъ и хозяйка, все еще со стономъ и плачемъ... вотъ и дверь у ней захлопнулась... Вотъ и толпа расходится съ лѣстницъ по квартирамъ, — ахаютъ, спорятъ, перекликаются, то возвышая рѣчь до крику, то понижая до шепоту. Должно-быть ихъ много было; чуть ли не весь домъ сбѣжался. «Но, Боже, развѣ все это возможно! И зачѣмъ, зачѣмъ онъ приходилъ сюда!»

Раскольниковъ въ безсилiи упалъ на диванъ, но уже не могъ сомкнуть глазъ; онъ пролежалъ такъ съ полчаса, въ такомъ страданiи, въ такомъ нестерпимомъ ощущенiи безграничнаго ужаса, какого никогда еще не испытывалъ. Вдругъ яркiй свѣтъ озарилъ


498

его комнату: вошла Настасья со свѣчой и съ тарелкой супа. Посмотрѣвъ на него внимательно и разглядѣвъ что онъ не спитъ, она поставила свѣчку на столъ и начала раскладывать принесенное: хлѣбъ, соль, тарелку, ложку.

 Небось со вчерашняго не ѣлъ. Цѣлый-то день прошлялся, а самого лихоманка бьетъ.

 Настасья... за что били хозяйку?

Она пристально на него посмотрѣла.

 Кто билъ хозяйку?

 Сейчасъ... полчаса назадъ, Илья Петровичъ, надзирателя помощникъ, на лѣстницѣ... За что онъ такъ ее избилъ? и... зачѣмъ приходилъ?...

Настасья молча и нахмурившись его разсматривала и долго такъ смотрѣла. Ему очень непрiятно стало отъ этого разсматриванiя, даже страшно.

 Настасья, чтожь ты молчишь? робко проговорилъ онъ, наконецъ, слабымъ голосомъ.

 Это кровь, отвѣчала она, наконецъ, тихо и какъ будто про себя говоря.

 Кровь!... какая кровь?... бормоталъ онъ, блѣднѣя и отодвигаясь къ стѣнѣ. Настасья продолжала молча смотрѣть на него.

 Никто хозяйку не билъ, проговорила она опять строгимъ и рѣшительнымъ голосомъ. Онъ смотрѣлъ на нее едва дыша.

 Я самъ слышалъ.... я не спалъ.... я сидѣлъ, еще робче проговорилъ онъ. — Я долго слушалъ... Приходилъ надзирателя помощникъ... На лѣстницу всѣ сбѣжались, изъ всѣхъ квартиръ...

 Никто не приходилъ. А это кровь въ тебѣ кричитъ. Это когда ей выходу нѣтъ и ужь печенками запекаться начнетъ, тутъ и начнетъ мерещиться.... Ѣсть-то станешь что ли?

Онъ не отвѣчалъ. Настасья все стояла надъ нимъ, пристально глядѣла на него и не уходила.

 Пить дай... Настасьюшка.

Она сошла внизъ и минуты черезъ двѣ воротилась съ водой въ бѣлой глиняной кружкѣ; но онъ уже не помнилъ что было дальше. Помнилъ только какъ отхлебнулъ одинъ глотокъ холодной воды и пролилъ изъ кружки на грудь. Затѣмъ наступило безпамятство.


499

X.

Онъ однакожь не то чтобъ ужь былъ совсѣмъ въ безпамятствѣ во все время болѣзни: это было лихорадочное состоянiе, съ бредомъ и полусознанiемъ. Многое онъ потомъ припомнилъ. То казалось ему, что около него собирается много народу и хотятъ его взять и куда-то вынести, очень объ немъ спорятъ и ссорятся. То вдругъ онъ одинъ въ комнатѣ, всѣ ушли и боятся его, и только изрѣдка чуть-чуть отворяютъ дверь посмотрѣть на него, грозятъ ему, сговариваются объ чемъ-то промежъ себя, смѣются и дразнятъ его. Настасью онъ часто помнилъ подлѣ себя; различалъ и еще одного человѣка, очень будто бы ему знакомаго, но кого именно — никакъ не могъ догадаться и тосковалъ объ этомъ, даже и плакалъ. Иной разъ казалось ему что онъ уже съ мѣсяцъ лежитъ; въ другой разъ — что все тотъ же день идетъ. Но объ томъ, — объ томъ онъ совершенно забылъ; зато ежеминутно помнилъ, что объ чемъ-то забылъ чего нельзя забывать, — терзался, мучился припоминая, стоналъ, впадалъ въ бѣшенство, или въ ужасный, невыносимый страхъ. Тогда онъ порывался съ мѣста, хотѣлъ бѣжать, но всегда кто-нибудь его останавливалъ силой, и онъ опять впадалъ въ безсилiе и безпамятство. Наконецъ онъ совсѣмъ пришелъ въ себя.

Произошло это утромъ, въ десять часовъ. Въ этотъ часъ утра, въ ясные дни, солнце всегда длинною полосой проходило по его правой стѣнѣ и освѣщало уголъ подлѣ двери. У постели его стояла Настасья и еще одинъ человѣкъ, очень любопытно его разглядывавшiй и совершенно ему незнакомый. Это былъ молодой парень въ кафтанѣ, съ бородкой, и съ виду походилъ на артельщика. Изъ полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольниковъ приподнялся.

 Это кто, Настасья? спросилъ онъ, указывая на парня.

 Ишь вѣдь, очнулся! сказала она.

 Очнулись, отозвался артельщикъ. Догадавшись что онъ очнулся, хозяйка, подглядывавшая изъ дверей, тотчасъ-же притворила ихъ и спряталась. Она и всегда была застѣнчива и съ тягостiю переносила разговоры и объясненiя; ей было лѣтъ сорокъ, и была она толста и жирна, черноброва и


500

черноглаза, добра отъ толстоты и отъ лѣности; и собою даже очень смазлива. Стыдлива же сверхъ необходимости.

 Вы.... кто? продолжалъ онъ допрашивать, обращаясь къ самому артельщику. Но въ эту минуту опять отворилась дверь настежь, и немного наклонившись, потому что былъ высокъ, вошелъ Разумихинъ.

 Экая морская каюта, закричалъ онъ входя, — всегда лбомъ стукаюсь; тоже вѣдь квартирой называется! А ты, братъ, очнулся? сейчасъ отъ Пашеньки слышалъ.

 Сейчасъ очнулся, сказала Настасья.

 Сейчасъ очнулись, опять поддакнулъ артельщикъ съ улыбочкой.

 А вы кто сами-то изволите быть-съ? спросилъ, вдругъ обращаясь къ нему, Разумихинъ. — Я вотъ, изволите видѣть, Вразумихинъ; не Разумихинъ, какъ меня всѣ величаютъ, а Вразумихинъ, студентъ, дворянскiй сынъ, а онъ мой прiятель. Ну-съ, а вы кто таковы?

 А я въ нашей конторѣ артельщикомъ, отъ купца Шелопаева-съ, и сюда по дѣлу-съ.

 Извольте садиться на этотъ стулъ; самъ Разумихинъ сѣлъ на другой, съ другой стороны столика. — Это ты, братъ, хорошо сдѣлалъ что очнулся, продолжалъ онъ, обращаясь къ Раскольникову. ‑ Четвертый день едва ѣшь и пьешь. Право, чаю съ ложечки давали. Я къ тебѣ два раза приводилъ Зосимова. Помнишь Зосимова? Осмотрѣлъ тебя внимательно и сразу сказалъ что все пустяки, — въ голову, что-ли, какъ-то ударило. Нервный вздоръ какой-то, паекъ былъ дурной говоритъ, пива и хрѣну мало отпускали, оттого и болѣзнь, но что ничего, пройдетъ и перемелется. Молодецъ Зосимовъ! Знатно началъ полѣчивать. Ну-съ, такъ я васъ не задерживаю, обратился онъ опять къ артельщику, — угодно вамъ разъяснить вашу надобность? Замѣть себѣ Родя, изъ ихней конторы ужь второй разъ приходятъ; только прежде не этотъ приходилъ, а другой, и мы съ тѣмъ объяснялись. Это кто прежде васъ-то сюда приходилъ?

 А надо полагать это третьёгодни-съ, точно-съ. Это Алексѣй Семеновичъ были; тоже при конторѣ у насъ состоитъ-съ.

 А вѣдь онъ будетъ потолковѣе васъ, какъ вы думаете?

 Да-съ; они точно что посолиднѣе-съ.


501

 Похвально; ну-съ, продолжайте.

 А вотъ черезъ Аѳанасiя Ивановича Вахрушина, объ которомъ, почитаю, неоднократно изволили слышать-съ, по просьбѣ вашей мамаши, чрезъ нашу контору вамъ переводъ-съ, началъ артельщикъ прямо обращаясь къ Раскольникову. — Въ случаѣ если уже вы состоите въ понятiи-съ — тридцать пять рублевъ вамъ вручить-съ, такъ какъ Семенъ Семеновичъ отъ Аѳанасiя Ивановича, по просьбѣ вашей мамаши, по прежнему манеру о томъ увѣдомленiе получили. Изволите знать-съ?

 Да.... помню.... Вахрушинъ.... проговорилъ Раскольниковъ задумчиво.

 Слышите: купца Вахрушина знаетъ! вскричалъ Разумихинъ. — Какъ же не въ понятiи? А впрочемъ, я теперь замѣчаю, что и вы тоже толковый человѣкъ. Я вѣдь это вамъ давеча только такъ…. для внушенiя…. Ну-съ! умныя рѣчи прiятно и слушать.

 Они самые и есть-съ, Вахрушинъ, Аѳанасiй Ивановичъ, и по просьбѣ вашей мамаши, которая черезъ нихъ такимъ-же манеромъ вамъ уже пересылала однажды, они и на сей разъ не отказали-съ и Семена Семеновича на сихъ дняхъ увѣдомили изъ своихъ мѣстъ, чтобы вамъ тридцать пять рублевъ передать-съ, въ ожиданiи лучшаго-съ.

 Вотъ въ «ожиданiи-то лучшаго» у васъ лучше всего и вышло; не дурно тоже и про «вашу мамашу». Ну, такъ какъ же по-вашему: въ полной онъ или не въ полной памяти, — а?

 По мнѣ что же-съ. Вотъ только бы насчетъ расписочки слѣдовало бы-съ.

 Нацарапаетъ! Что у васъ, книга что-ль?

 Книга-съ, вотъ-съ.

 Давайте сюда. Ну, Родя, подымайся. Я тебя попридержу; подмахни-ка ему Раскольникова, бери перо, потому, братъ, деньги намъ теперь пуще патоки.

 Не надо, — сказалъ Раскольниковъ, отстраняя перо.

 Чего это не надо.

 Не стану подписывать.

 Фу, чортъ, да какъ же безъ расписки-то?

 Не надо.... денегъ....

 Это денегъ-то не надо! Ну, это, братъ, врешь, я свидѣтель! — Не безпокойтесь, пожалуста, это онъ только такъ.... опять вояжируетъ. Съ нимъ, впрочемъ, это и на яву бываетъ....


502

Вы человѣкъ разсудительный, и мы будемъ его руководить, то-есть по-просту, его руку водить, онъ и подпишетъ. Принимайтесь-ка....

 А впрочемъ, я и въ другой разъ зайду-съ.

 Нѣтъ, нѣтъ; зачѣмъ же вамъ безпокоиться. Вы человѣкъ разсудительный.... Ну, Родя, не задерживай гостя.... видишь ждетъ, — и онъ серiозно приготовился водить рукой Раскольникова.

 Оставь, я самъ.... проговорилъ тотъ, взялъ перо и расписался въ книгѣ. Артельщикъ выложилъ деньги и удалился.

 Браво! а теперь, братъ, хочешь ѣсть?

 Хочу, отвѣчалъ Раскольниковъ.

 У васъ супъ?

 Вчерашнiй, отвѣчала Настасья, все это время стоявшая тутъ же.

 Съ картофелемъ и съ рисовой крупой?

 Съ картофелемъ и крупой.

 Наизусть знаю. Тащи супъ, да и чаю давай.

 Принесу.

Раскольниковъ смотрѣлъ на все съ глубокимъ удивленiемъ и съ тупымъ безсмысленнымъ страхомъ. Онъ рѣшился молчать и ждать: что будетъ дальше? «Кажется, я не въ бреду», думалъ онъ, — «кажется, это въ самомъ дѣлѣ....»

Черезъ двѣ минуты Настасья воротилась съ супомъ и объявила что сейчасъ и чай будетъ. Къ супу явились двѣ ложки, двѣ тарелки и весь приборъ: солонка, перечница, горчица для говядины и прочее, чего прежде, въ такомъ порядкѣ, уже давно не бывало. Скатерть была чистая.

 Не худо, Настасьюшка, чтобы Прасковья Павловна бутылочки двѣ пивца откомандировала. Мы выпьемъ-съ.

 Ну, ужь ты, востроногiй! пробормотала Настасья и пошла исполнять повелѣнiе.

Дико и съ напряженiемъ продолжалъ приглядываться Раскольниковъ. Тѣмъ временемъ Разумихинъ пересѣлъ къ нему на диванъ, неуклюже, какъ медвѣдь, обхватилъ лѣвою рукой его голову, несмотря на то что онъ и самъ бы могъ приподняться, а правою поднесъ къ его рту ложку супу, нѣсколько разъ предварительно подувъ на нее, чтобъ онъ не обжегся. Но супъ былъ только-что теплый. Раскольниковъ съ жадностiю проглотилъ одну ложку, потомъ другую, третью. Но поднеся нѣсколько ложекъ, Разумихинъ вдругъ прiостановился


503

и объявилъ, что насчетъ дальнѣйшаго надо посовѣтоваться съ Зосимовымъ.

Вошла Настастья, неся двѣ бутылки пива.

 А чаю хочешь?

 Хочу.

 Катай скорѣй и чаю, Настасья, потому насчетъ чаю, кажется, можно и безъ факультета. Но вотъ и пивцо! — Онъ пересѣлъ на свой стулъ, придвинулъ къ себѣ супъ, говядину и сталъ ѣсть съ такимъ аппетитомъ, какъ-будто три дня не ѣлъ.

 Я, братъ Родя, у васъ тутъ теперь каждый день такъ обѣдаю, пробормоталъ онъ, насколько позволялъ набитый полный ротъ говядиной, — и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничаетъ, отъ всей души меня чествуетъ. Я, разумѣется, не настаиваю, ну, да и не протестую. А вотъ и Настасья съ чаемъ. Эка проворная! Настенька, хошь пивца?

 И, ну-те къ проказнику!