БѢСЫ.

_____

РОМАНЪ.

______

Хоть убей, слѣда не видно,

Сбились мы, чтò дѣлать намъ?

Въ полѣ бѣсъ насъ водитъ видно

Да кружитъ по сторонамъ.

.................

Сколько ихъ, куда ихъ гонятъ,

Что такъ жалобно поютъ?

Домоваго ли хоронятъ

Вѣдьму ль замужъ выдаютъ?

А. Пушкинъ.

Тутъ на горѣ паслось большое стадо свиней, и они просили Его чтобы позволиль имъ войти въ нихъ. Онъ позволилъ имъ. Бѣсы., вышедши изъ человѣка, вошли въ свиней; и бросилось стадо съ крутизны въ озеро, и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побѣжали и разказали въ городѣ и по деревнямъ. И вышли жители смотрѣть случившееся, и пришедши къ Iисусу, нашли человѣка изъ котораго вышли Бѣсы. сидящаго у ногъ Iисусовыхъ, одѣтаго и въ здравомъ умѣ: и ужаснулись. Видѣвшiе же разказали имъ какъ исцѣлился бѣсновавшiйся.

Евангелiе отъ Луки. Глава VIII, 32–37.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Вмѣсто введенiя: нѣсколько подробностей изъ бiографiи многочтимаго Степана Трофимовича Верховенскаго.

I.

Приступая къ описанiю недавнихъ и столь странныхъ событiй происшедшихъ въ нашемъ, доселѣ ничѣмъ не отличавшемся городѣ, я принужденъ, по неумѣнiю моему, начать нѣсколько


6                                              Русскій Вѣстникъ.

издалека, а именно нѣкоторыми бiографическими подробностями о талантливомъ и многочтимомъ Степанѣ Трофимовичѣ Верховенскомъ. Пусть эти подробности послужатъ лишь введенiемъ къ предлагаемой хроникѣ, а самая исторiя которую я намѣренъ описывать, еще впереди.

Скажу прямо: Степанъ Трофимовичъ постоянно игралъ между нами нѣкоторую особую и такъ-сказать гражданскую роль и любилъ эту роль до страсти, — такъ даже что, мнѣ кажется, безъ нея и прожить не могъ. Не то чтобъ ужь я его приравнивалъ къ актеру на театрѣ: сохрани Боже, тѣмъ болѣе что самъ его уважаю. Тутъ все могло быть дѣломъ привычки, или, лучше сказать, безпрерывной и благородной склонности, съ дѣтскихъ лѣтъ, къ прiятной мечтѣ о красивой гражданской своей постановкѣ. Онъ, напримѣръ, чрезвычайно любилъ свое положенiе «гонимаго» и такъ-сказать «ссыльнаго». Въ этихъ обоихъ словечкахъ есть своего рода классическiй блескъ, соблазнившiй его разъ навсегда, и возвышая его потомъ постепенно въ собственномъ мнѣнiи, въ продолженiе столь многихъ лѣтъ, довелъ его наконецъ до нѣкотораго весьма высокаго и прiятнаго для самолюбiя пьедестала. Въ одномъ сатирическомъ англiйскомъ романѣ прошлаго столѣтiя, нѣкто Гуливеръ, возвратясь изъ страны Лилипутовъ, гдѣ люди были всего въ какiе-нибудь два вершка росту, до того прiучился считать себя между ними великаномъ, что и ходя по улицамъ Лондона, невольно кричалъ прохожимъ и экипажамъ чтобъ они предъ нимъ сворачивали и остерегались чтобъ онъ какъ-нибудь ихъ не раздавилъ, воображая что онъ все еще великанъ, а они маленькiе. За это смѣялись надъ нимъ и бранили его, а грубые кучера даже стегали великана кнутьями: но справедливо ли? Чего не можетъ сдѣлать привычка? Привычка привела почти къ тому же и Степана Трофимовича, но еще въ болѣе невинномъ и безобидномъ видѣ, если можно такъ выразиться, потому что прекраснѣйшiй былъ человѣкъ.

Я даже такъ думаю что подъ конецъ его всѣ и вездѣ позабыли; но уже никакъ вѣдь нельзя сказать что и прежде совсѣмъ не знали. Безспорно что и онъ нѣкоторое время принадлежалъ къ знаменитой плеядѣ иныхъ прославленныхъ дѣятелей нашего прошедшаго поколѣнiя и, одно время, — впрочемъ всего только одну самую маленькую минуточку, — его имя многими тогдашними торопившимися людьми произносилось чуть не на ряду съ именами Чаадаева, Бѣлинскаго, Грановскаго


Бѣсы.                                                          7

и только что начинавшаго тогда за границей Герцена. Но дѣятельность Степана Трофимовича окончилась почти въ ту же минуту какъ и началась, — такъ сказать отъ «вихря сошедшихся обстоятельствъ». И чтò же? Не только «вихря», но даже и «обстоятельствъ» совсѣмъ потомъ не оказалось, по крайней мѣрѣ въ этомъ случаѣ. Я только теперь, на дняхъ, узналъ, къ величайшему моему удивленiю, но за то уже въ совершенной достовѣрности, что Степанъ Трофимовичъ проживалъ между нами, въ нашей губернiи, не только не въ ссылкѣ, какъ принято было у насъ думать, но даже и подъ присмотромъ никогда не находился. Какова же послѣ этого сила собственнаго воображенiя! Онъ искренно самъ вѣрилъ всю свою жизнь что въ нѣкоторыхъ сферахъ его постоянно опасаются, что шаги его безпрерывно извѣстны и сочтены, и что каждый изъ трехъ смѣнившихся у насъ въ послѣднiя двадцать лѣтъ губернаторовъ, въѣзжая править губернiей, уже привозилъ съ собою нѣкоторую особую и хлопотливую о немъ мысль, внушенную ему свыше и прежде всего, при сдачѣ губернiи. Увѣрь кто-нибудь тогда честнѣйшаго Степана Трофимовича неопровержимыми доказательствами что ему вовсе нечего опасаться, и онъ бы непремѣнно обидѣлся. А между тѣмъ это былъ вѣдь человѣкъ умнѣйшiй и даровитѣйшiй, человѣкъ такъ-сказать даже науки, хотя впрочемъ въ наукѣ.... ну, однимъ словомъ, въ наукѣ онъ сдѣлалъ не такъ много и кажется совсѣмъ ничего. Но вѣдь съ людьми науки у насъ на Руси это сплошь да рядомъ случается.

Онъ воротился изъ-за границы и блеснулъ въ видѣ лектора на каѳедрѣ университета уже въ самомъ концѣ сороковыхъ годовъ. Успѣлъ же прочесть всего только нѣсколько лекцiй, и кажется объ Аравитянахъ; успѣлъ тоже защитить блестящую диссертацiю о возникавшемъ было гражданскомъ и ганзеатическомъ значенiи нѣмецкаго городка Ганау, въ эпоху между 1413 и 1428 годами, а вмѣстѣ съ тѣмъ и о тѣхъ особенныхъ и неясныхъ причинахъ почему значенiе это вовсе не состоялось. Диссертацiя эта ловко и больно уколола тогдашнихъ славянофиловъ и разомъ доставила ему между ними многочисленныхъ и разъяренныхъ враговъ. Потомъ, — впрочемъ уже послѣ потери каѳедры, — онъ успѣлъ напечатать (такъ-сказать въ видѣ отместки и чтобъ указать кого они потеряли) въ ежемѣсячномъ и прогрессивномъ журналѣ, переводившемъ изъ Диккенса и проповѣдывавшемъ Жоржъ-Занда,


8                                              Русскій Вѣстникъ.

начало одного глубочайшаго изслѣдованiя, — кажется о причинахъ необычайнаго нравственнаго благородства какихъ-то рыцарей въ какую-то эпоху, или что-то въ этомъ родѣ.  По крайней мѣрѣ проводилась какая-то высшая и необыкновенно благородная мысль. Говорили потомъ что продолженiе изслѣдованiя было поспѣшно запрещено, и что даже прогрессивный журналъ пострадалъ за напечатанную первую половину. Очень могло это быть, потому что чего тогда не было? Но въ данномъ случаѣ вѣроятнѣе что ничего не было и что авторъ самъ полѣнился докончить изслѣдованiе. Прекратилъ же онъ свои лекцiи объ Аравитянахъ потому что перехвачено было какъ-то и кѣмъ-то (очевидно изъ ретроградныхъ враговъ его) письмо къ кому-то съ изложенiемъ какихъ-то «обстоятельствъ»; вслѣдствiе чего кто-то потребовалъ отъ него какихъ-то объясненiй. Не знаю вѣрно ли, но утверждали еще что въ Петербургѣ было отыскано въ то же самое время какое-то громадное, противоестественное и противогосударственное общество, человѣкъ въ тринадцать, и чуть не потрясшее зданiе. Говорили что будто бы они собирались переводить самого Фурье. Какъ нарочно въ то же самое время въ Москвѣ схвачена была и поэма Степана Трофимовича, написанная имъ еще лѣтъ шесть до сего, въ Берлинѣ, въ самой первой его молодости, и ходившая по рукамъ, въ спискахъ, между двумя любителями и у одного студента. Эта поэма лежитъ теперь и у меня въ столѣ; я получилъ ее, не далѣе какъ прошлаго года, въ собственноручномъ, весьма недавнемъ спискѣ, отъ самого Степана Трофимовича, съ его надписью и въ великолѣпномъ красномъ сафьянномъ переплетѣ. Впрочемъ она не безъ поэзiи и даже не безъ нѣкотораго таланта; странная, но тогда (то-есть вѣрнѣе въ тридцатыхъ годахъ) въ этомъ родѣ часто пописывали. Разказать же сюжетъ затрудняюсь, ибо по правдѣ ничего въ немъ не понимаю. Это какая-то аллегорiя, въ лирико-драматической формѣ и напоминающая вторую часть Фауста. Сцена открывается хоромъ женщинъ, потомъ хоромъ мущинъ, потомъ какихъ-то силъ, и въ концѣ всего хоромъ душъ, еще не жившихъ, но которымъ очень бы хотѣлось пожить. Всѣ эти хоры поютъ о чемъ-то очень неопрѣделенномъ, большею частiю о чьемъ-то проклятiи, но съ оттѣнкомъ высшаго юмора. Но сцена вдругъ перемѣняется и наступаетъ какой-то «Праздникъ жизни», на которомъ поютъ даже насѣкомыя, является черепаха


Бѣсы.                                                          9

съ какими-то латинскими сакраментальными словами, и даже, если припомню, пропѣлъ о чемъ-то одинъ минералъ, — то-есть предметъ уже вовсе неодушевленный. Вообще же всѣ поютъ безпрерывно, а если разговариваютъ, то какъ-то неопредѣленно бранятся, но опять-таки съ оттѣнкомъ высшаго значенiя. Наконецъ сцена опять перемѣняется, и является дикое мѣсто, а между утесами бродитъ одинъ цивилизованный молодой человѣкъ, который срываетъ и сосетъ какiя-то травы, и на вопросъ феи: зачѣмъ онъ сосетъ эти травы? отвѣтствуетъ что онъ, чувствуя въ себѣ избытокъ жизни, ищетъ забвенiя и находитъ его въ сокѣ этихъ травъ; но что главное желанiе его, поскорѣе потерять умъ (желанiе можетъ-быть и излишнее). Затѣмъ вдругъ въѣзжаетъ неописанной красоты юноша на черномъ конѣ, и за нимъ слѣдуетъ ужасное множество всѣхъ народовъ. Юноша изображаетъ собою смерть, а всѣ народы ея жаждутъ. И наконецъ уже въ самой послѣдней сценѣ вдругъ появляется Вавилонская башня, и какiе-то атлеты ее наконецъ достраиваютъ съ пѣсней новой надежды, и когда уже достраиваютъ до самаго верху, то обладатель, положимъ хоть Олимпа, убѣгаетъ въ комическомъ видѣ, а догадавшееся человѣчество, завладѣвъ его мѣстомъ, тотчасъ же начинаетъ новую жизнь съ новымъ проникновенiемъ вещей. Ну, вотъ эту-то поэму и нашли тогда опасною. Я, въ прошломъ году, предлагалъ Степану Трофимовичу ее напечатать, за совершенною ея, въ наше время, невинностью, но онъ отклонилъ предложенiе съ видимымъ неудовольствiемъ. Мнѣнiе о совершенной невинности ему не понравилось, и я даже приписываю тому нѣкоторую холодность его со мной, продолжавшуюся цѣлыхъ два мѣсяца. И чтò же? Вдругъ, и почти тогда же какъ я предлагалъ напечатать здѣсь, — печатаютъ нашу поэму тамъ, то-есть за границей, въ одномъ изъ революцiонныхъ сборниковъ, и совершенно безъ вѣдома Степана Трофимовича. Онъ былъ сначала испуганъ, бросился къ губернатору и написалъ благороднѣйшее оправдательное письмо въ Петербургъ, читалъ мнѣ его два раза, но не отправилъ, не зная кому бы адресовать. Однимъ словомъ, волновался цѣлый мѣсяцъ; но я убѣжденъ что въ таинственныхъ изгибахъ своего сердца былъ польщенъ необыкновенно. Онъ чуть не спалъ съ экземпляромъ доставленнаго ему сборника, а днемъ пряталъ его подъ тюфякъ и даже не пускалъ женщину перестилать постель, и хоть и ждалъ каждый день откуда-то какой-то


10                                            Русскій Вѣстникъ.

телеграммы, но смотрѣлъ свысока. Телеграммы никакой не пришло. Тогда же онъ и со мной примирился, чтò и свидѣтельствуетъ о чрезвычайной добротѣ его тихаго и незлопамятнаго сердца.

II.

Я вѣдь не утверждаю что онъ совсѣмъ нисколько не пострадалъ; я лишь убѣдился теперь вполнѣ что онъ могъ бы продолжать о своихъ Аравитянахъ сколько ему угодно, давъ только нужныя объясненiя. Но онъ тогда съамбцiозничалъ и съ особенною поспѣшностью распорядился увѣрить себя разъ навсегда что карьера его разбита на всю его жизнь «вихремъ обстоятельствъ». А если говорить всю правду, то настоящею причиной перемѣны карьеры было еще прежнее и снова возобновившееся деликатнѣйшее предложенiе ему отъ Варвары Петровны Ставрогиной, супруги генералъ-лейтенанта и значительной богачки, принять на себя воспитанiе и все умственное развитiе ея единственнаго сына, въ качествѣ высшаго педагога и друга, не говоря уже о блистательномъ вознагражденiи. Предложенiе это было сдѣлано ему въ первый разъ еще въ Берлинѣ, и именно въ то самое время когда онъ въ первый разъ овдовѣлъ. Первою супругой его была одна легкомысленная дѣвица изъ нашей губернiи, на которой онъ женился въ самой первой и еще безразсудной своей молодости, и кажется вынесъ съ этою, привлекательною впрочемъ особой, много горя, за недостаткомъ средствъ къ ея содержанiю, и сверхъ того, по другимъ, отчасти уже деликатнымъ причинамъ. Она скончалась въ Парижѣ, бывъ съ нимъ послѣднiе три года въ разлукѣ и оставивъ ему пятилѣтняго сына, «плодъ первой, радостной и еще неомраченной любви», какъ вырвалось разъ при мнѣ у грустнаго Степана Трофимовича. Птенца еще съ самаго начала переслали въ Россiю, гдѣ онъ и воспитывался все время на рукахъ какихъ-то отдаленныхъ тетокъ, гдѣ-то въ глуши. Степанъ Трофимовичъ отклонилъ тогдашнее предложенiе Варвары Петровны и быстро женился опять, даже раньше году, на одной неразговорчивой берлинской Нѣмочкѣ, и, главное, безо всякой особенной надобности. Но кромѣ этой, оказались и другiя причины отказа отъ мѣста воспитателя: его соблазняла гремѣвшая въ то


Бѣсы.                                                      11

время слава одного незабвеннаго профессора, и онъ, въ свою очередь, полетѣлъ на каѳедру, къ которой готовился, чтобы испробовать и свои орлиныя крылья. И вотъ теперь, уже съ опаленными крыльями, онъ естественно вспомнилъ о предложенiи которое еще и прежде колебало его рѣшенiе. Внезапная же смерть и второй супруги, не прожившей съ нимъ и году, устроила все окончательно. Скажу прямо: все разрѣшилось пламеннымъ участiемъ и драгоцѣнною, такъ-сказать классическою дружбой къ нему Варвары Петровны, если только такъ можно о дружбѣ выразиться. Онъ бросился въ объятiя этой дружбы, и дѣло закрѣпилось слишкомъ на двадцать лѣтъ. Я употребилъ выраженiе: «бросился въ объятiя», но сохрани Богъ кого-нибудь подумать о чемъ-нибудь лишнемъ и праздномъ; эти объятiя надо разумѣть въ одномъ лишь самомъ высоконравственномъ смыслѣ. Самая тонкая и самая деликатнѣйшая связь соединила эти два столь замѣчательныя существа, на вѣки.

Мѣсто воспитателя было принято еще и потому что и имѣньице оставшееся послѣ первой супруги Степана Трофимовича, — очень маленькое, — приходилось совершенно рядомъ со Скворешниками, великолѣпнымъ подгороднымъ имѣнiемъ Ставрогиныхъ въ нашей губернiи. Къ тому же всегда возможно было, въ тиши кабинета, и уже не отвлекаясь огромностью университетскихъ занятiй, посвятить себя дѣлу науки и обогатить отечественную словесность глубочайшими изслѣдованiями. Изслѣдованiй не оказалось; но за то оказалось возможнымъ простоять всю остальную жизнь, болѣе двадцати лѣтъ, такъ-сказать «воплощенной укоризной» предъ отчизной, по выраженiю народнаго поэта:

Воплощенной укоризною

...........

Ты стоялъ передъ отчизною

Либералъ-идеалистъ.

Но то лицо о которомъ выразился народный поэтъ можетъ-быть и имѣло право всю жизнь позировать въ этомъ смыслѣ, еслибы того захотѣло, хотя это и скучно. Нашъ же Степанъ Трофимовичъ, по правдѣ, былъ только подражателемъ сравнительно съ подобными лицами, да и стоять уставалъ и частенько полеживалъ на боку. Но хотя и на боку, а воплощенность укоризны сохранялась и въ лежачемъ положенiи, — надо отдать справедливость, тѣмъ болѣе что для губернiи было и того


12                                            Русскій Вѣстникъ.

достаточно. Посмотрѣли бы вы на него у насъ въ клубѣ, когда онъ садится за карты. Весь видъ его говорилъ: «Карты! Я сажусь съ вами въ ералашъ! Развѣ это совмѣстно? Кто жь отвѣчаетъ за это? Кто разбилъ мою дѣятельность и обратилъ ее въ ералашъ? Э, погибай Россiя!» и онъ осанисто козырялъ съ червей.

А по правдѣ, ужасно любилъ сразиться въ карточки, за чтò, и особенно въ послѣднее время, имѣлъ частыя и непрiятныя стычки съ Варварой Петровной, тѣмъ болѣе что постоянно проигрывалъ. Но объ этомъ послѣ. Замѣчу лишь что это былъ человѣкъ даже совѣстливый (то-есть иногда), а потому часто грустилъ. Въ продолженiе всей двадцатилѣтней дружбы съ Варварой Петровной, онъ раза по три и по четыре въ годъ регулярно впадалъ въ такъ называемую между нами «гражданскую скорбь», то-есть просто въ хандру, но словечко это нравилось многоуважаемой Варварѣ Петровнѣ. Въ послѣдствiи, кромѣ гражданской скорби, онъ сталъ впадать и въ шампанское; но чуткая Варвара Петровна всю жизнь охраняла его отъ всѣхъ тривiальныхъ наклонностей. Да онъ и нуждался въ нянькѣ, потому что становился иногда очень страненъ: въ срединѣ самой возвышенной скорби, онъ вдругъ зачиналъ смѣяться самымъ простонароднѣйшимъ образомъ. Находили минуты что даже о самомъ себѣ начиналъ выражаться въ юмористическомъ смыслѣ. Но ничего такъ не боялась Варвара Петровна какъ юмористическаго смысла. Это была женщина классикъ, женщина меценатка, дѣйствовавшая въ видахъ однихъ лишь высшихъ соображенiй. Капитально было двадцатилѣтнее влiянiе этой высшей дамы на ея бѣднаго друга. О ней надо бы поговорить особенно, чтò я и сдѣлаю.

III.

Есть дружбы странныя: оба друга одинъ другаго почти съѣсть хотятъ, всю жизнь такъ живутъ, а между тѣмъ разстаться не могутъ. Разстаться даже никакъ нельзя: раскапризившiйся и разорвавшiй связь другъ первый же заболѣетъ и пожалуй умретъ, если это случится. Я положительно знаю что Степанъ Трофимовичъ нѣсколько разъ, и иногда послѣ самыхъ интимныхъ излiянiй глазъ на глазъ съ Варварой Петровной, по уходѣ ея, вдругъ вскакивалъ съ дивана и начиналъ колотить кулаками въ стѣну.


Бѣсы.                                                          13

Происходило это безъ малѣйшей аллегорiи, такъ даже что однажды отбилъ отъ стѣны штукатурку. Можетъ-быть спросятъ: какъ могъ я узнать такую тонкую подробность? А чтò если я самъ бывалъ свидѣтелемъ? Чтò если самъ Степанъ Трофимовичъ неоднократно рыдалъ на моемъ плечѣ, въ яркихъ краскахъ рисуя предо мной всю свою подноготную? (И ужь чего-чего при этомъ не говорилъ!) Но вотъ чтò случалось почти всегда послѣ этихъ рыданiй: назавтра онъ уже готовъ былъ распять самого себя за неблагодарность; поспѣшно призывалъ меня къ себѣ или прибѣгалъ ко мнѣ самъ, единственно чтобы возвѣстить мнѣ что Варвара Петровна «ангелъ чести и деликатности, а онъ совершенно противоположное». Онъ не только ко мнѣ прибѣгалъ, но неоднократно описывалъ все это ей самой въ краснорѣчивѣйшихъ письмахъ, и признавался ей, за своею полною подписью, что не далѣе какъ напримѣръ вчера, онъ разказывалъ постороннему лицу что она держитъ его изъ тщеславiя, завидуетъ его учености и талантамъ; ненавидитъ его и боится только выказать свою ненависть явно, въ страхѣ чтобъ онъ не ушелъ отъ нея и тѣмъ не повредилъ ея литературной репутацiи; что вслѣдствiе этого онъ себя презираетъ и рѣшился погибнуть насильственною смертью; а отъ нея ждетъ послѣдняго слова, которое все рѣшитъ, и пр., и пр., все въ этомъ родѣ. Можно представить послѣ этого до какой истерики доходили иногда нервные взрывы этого невиннѣйшаго изъ всѣхъ пятидесятилѣтнихъ младенцевъ! Я самъ однажды читалъ одно изъ таковыхъ его писемъ, послѣ какой-то между ними ссоры, изъ-за ничтожной причины, но ядовитой по выполненiю. Я ужаснулся и умолялъ не посылать письма.

 Нельзя.... честнѣе.... долгъ.... я умру если не признаюсь ей во всемъ, во всемъ! отвѣчалъ онъ чуть не въ горячкѣ, и послалъ-таки письмо.

Въ томъ-то и была разница между ними что Варвара Петровна никогда бы не послала такого письма. Правда, онъ писать любилъ безъ памяти, писалъ къ ней даже живя въ одномъ съ нею домѣ, а въ истерическихъ случаяхъ и по два письма въ день. Я знаю навѣрное что она всегда внимательнѣйшимъ образомъ эти письма прочитывала, даже въ случаѣ и двухъ писемъ въ день, и прочитавъ, складывала въ особый ящичекъ, помѣченныя и разсортированныя; кромѣ того слагала ихъ въ сердцѣ своемъ. Затѣмъ, выдержавъ своего друга весь день


14                                            Русскій Вѣстникъ.

безъ отвѣта, встрѣчалась съ нимъ какъ ни въ чемъ не бывало, будто ровно ничего вчера особеннаго не случилось. Мало-помалу она такъ его вымуштровала что онъ уже и самъ не смѣлъ напоминать о вчерашнемъ, а только заглядывалъ ей нѣкоторое время въ глаза. Но она ничего не забывала, а онъ забывалъ иногда слишкомъ ужь скоро и ободренный ея же спокойствiемъ, нерѣдко въ тотъ же день смѣялся и школьничалъ за шампанскимъ, если приходили прiятели. Съ какимъ должно-быть ядомъ она смотрѣла на него въ тѣ минуты, а онъ ничего-то не примѣчалъ! Развѣ черезъ недѣлю, черезъ мѣсяцъ, или даже черезъ полгода, въ какую-нибудь особую минуту, нечаянно вспомнивъ какое-нибудь выраженiе изъ такого письма, а затѣмъ и все письмо, со всѣми обстоятельствами, онъ вдругъ сгоралъ отъ стыда и до того бывало мучился что заболѣвалъ своими припадками холерины. Эти особенные съ нимъ припадки, въ родѣ холерины, бывали въ нѣкоторыхъ случаяхъ обыкновеннымъ исходомъ его нервныхъ потрясенiй и представляли собою нѣкоторый любопытный въ своемъ родѣ курiозъ въ его тѣлосложенiи.

Дѣйствительно, Варвара Петровна навѣрно и весьма часто его ненавидѣла; но онъ одного только въ ней не примѣтилъ до самого конца, того что сталъ наконецъ для нея ея сыномъ, ея созданiемъ, даже можно сказать ея изобрѣтенiемъ; сталъ плотью отъ плоти ея, и что она держитъ и содержитъ его вовсе не изъ одной только «зависти къ его талантамъ». И какъ должно-быть она была оскорбляема такими предположенiями! Въ ней таилась какая-то нестерпимая любовь къ нему, среди безпрерывной ненависти, ревности и презрѣнiя. Она охраняла его отъ каждой пылинки, нянчилась съ нимъ двадцать два года, не спала бы цѣлыхъ ночей отъ заботы, еслибы дѣло коснулось до его репутацiи поэта, ученаго, гражданскаго дѣятеля. Она его выдумала, и въ свою выдумку сама же первая и увѣровала. Онъ былъ нѣчто въ родѣ какой-то ея мечты…. Но она требовала отъ него за это дѣйствительно многаго, иногда даже рабства. Злопамятна же была до невѣроятности. Кстати ужь разкажу два анекдота.

IV.

Однажды, еще при первыхъ слухахъ объ освобожденiи крестьянъ, когда вся Россiя вдругъ взликовала и готовилась вся возродиться, посѣтилъ Варвару Петровну одинъ проѣзжiй петербургскiй


Бѣсы.                                                          15

баронъ, человѣкъ съ самыми высокими связями и стоявшiй весьма близко у дѣла. Варвара Петровна чрезвычайно цѣнила подобныя посѣщенiя, потому что связи ея въ обществѣ высшемъ, по смерти ея супруга, все болѣе и болѣе ослабѣвали, подъ конецъ и совсѣмъ прекратились. Баронъ просидѣлъ у нея часъ и кушалъ чай. Никого другихъ не было, но Степана Трофимовича Варвара Петровна пригласила и выставила. Баронъ о немъ кое-что даже слышалъ и прежде, или сдѣлалъ видъ что слышалъ, но за чаемъ мало къ нему обращался. Разумѣется Степанъ Трофимовичъ въ грязь себя ударить не могъ, да и манеры его были самыя изящныя. Хотя происхожденiя онъ былъ, кажется, не высокаго, но случилось такъ что воспитанъ былъ съ самаго малолѣтства въ одномъ знатномъ домѣ въ Москвѣ и стало-быть прилично; по-французски говорилъ какъ Парижанинъ. Такимъ образомъ баронъ съ перваго взгляда долженъ былъ понять какими людьми Варвара Петровна окружаетъ себя, хотя бы и въ губернскомъ уединенiи. Вышло однако не такъ. Когда баронъ подтвердилъ положительно совершенную достовѣрность только что разнесшихся тогда первыхъ слуховъ о великой реформѣ, Степанъ Трофимовичъ вдругъ не вытерпѣлъ и крикнулъ ура! и даже сдѣлалъ рукой какой-то жестъ, изображавшiй восторгъ. Крикнулъ онъ не громко и даже изящно; даже можетъ-быть восторгъ былъ преднамѣренный, а жестъ нарочно заученъ предъ зеркаломъ, за полчаса предъ чаемъ; но должно-быть у него что-нибудь тутъ не вышло, такъ что баронъ позволилъ себѣ чуть-чуть улыбнуться, хотя тотчасъ же необыкновенно вѣжливо ввернулъ фразу о всеобщемъ и надлежащемъ умиленiи всѣхъ русскихъ сердецъ въ виду великаго событiя. Затѣмъ скоро уѣхалъ и уѣзжая не забылъ протянуть и Степану Трофимовичу два пальца. Возвратясь въ гостиную, Варвара Петровна сначала молчала минуты три, что-то какъ бы отыскивая на столѣ; но вдругъ обернулась къ Степану Трофимовичу, и блѣдная, со сверкающими глазами, процѣдила шепотомъ:

 Я вамъ этого никогда не забуду!

На другой день она встрѣтилась со своимъ другомъ какъ ни въ чемъ не бывало; о случившемся никогда не поминала. Но тринадцать лѣтъ спустя, въ одну трагическую минуту, припомнила и попрекнула его, и такъ же точно поблѣднѣла какъ и тринадцать лѣтъ назадъ, когда въ первый разъ попрекала.


16                                            Русскій Вѣстникъ.

Только два раза во всю свою жизнь сказала она ему: «я вамъ этого никогда не забуду!» Случай съ барономъ былъ уже второй случай; но и первый случай въ свою очередь такъ характеренъ и кажется такъ много означалъ въ судьбѣ Степана Трофимовича что я рѣшаюсь и о немъ упомянуть.

Это было въ пятьдесятъ пятомъ году, весной, въ маѣ мѣсяцѣ, именно послѣ того какъ въ Скворешникахъ получилось извѣстiе о кончинѣ генералъ-лейтенанта Ставрогина, старца легкомысленнаго, скончавшагося отъ разстройства въ желудкѣ, по дорогѣ въ Крымъ, куда онъ спѣшилъ по назначенiю въ дѣйствующую армiю. Варвара Петровна осталась вдовой и облеклась въ полный трауръ. Правда, не могла она горевать очень много; ибо въ послѣднiе четыре года жила съ мужемъ въ совершенной разлукѣ, по несходству характеровъ, и производила ему пенсiонъ. (У самого генералъ-лейтенанта было всего только полтораста душъ и жалованье, кромѣ того знатность и связи; а все богатство и Скворешники принадлежали Варварѣ Петровнѣ, единственной дочери одного очень богатаго откупщика.) Тѣмъ не менѣе она была потрясена неожиданностiю извѣстiя и удалилась въ полное уединенiе. Разумѣется, Степанъ Трофимовичъ находился при ней безотлучно.

Май былъ въ полномъ расцвѣтѣ; вечера стояли удивительные. Зацвѣла черемуха. Оба друга сходились каждый вечеръ въ саду и просиживали до ночи въ бесѣдкѣ, изливая другъ предъ другомъ свои чувства и мысли. Минуты бывали поэтическiя. Варвара Петровна подъ впечатлѣнiемъ перемѣны въ судьбѣ своей говорила больше обыкновеннаго. Она какъ бы льнула къ сердцу своего друга и такъ продолжалось нѣсколько вечеровъ.. Одна странная мысль вдругъ осѣнила Степана Трофимовича: «не разчитываетъ ли неутѣшная вдова на него и не ждетъ ли, въ концѣ траурнаго года, предложенiя съ его стороны?» Мысль циническая; но вѣдь возвышенностъ организацiи даже иногда способствуетъ наклонности къ циническимъ мыслямъ, уже по одной только многосторонности развитiя. Онъ сталъ вникать и нашелъ что походило на то. Онъ задумался: «Состоянiе огромное, правда, но....» Дѣйствительно, Варвара Петровна не совсѣмъ походила на красавицу: это была высокая, желтая, костлявая женщина, съ чрезмѣрно длиннымъ лицомъ, напоминавшимъ что-то лошадиное. Все болѣе и болѣе колебался Степанъ Трофимовичъ, мучился сомнѣнiями, даже всплакнулъ раза два отъ нерѣшимости


Бѣсы.                                                          17

(плакалъ онъ довольно часто). По вечерамъ же, то-есть въ бесѣдкѣ, лицо его какъ-то невольно стало выражать нѣчто капризное и насмѣшливое, нѣчто кокетливое и въ то же время высокомѣрное и упрямое. Это какъ-то нечаянно, невольно дѣлается, и даже чѣмъ благороднѣе человѣкъ, тѣмъ оно и замѣтнѣе. Богъ знаетъ какъ тутъ судить, но вѣроятнѣе что ничего и не начиналось въ сердцѣ Варвары Петровны такого чтò могло бы оправдать вполнѣ подозрѣнiя Степана Трофимовича. Да и не промѣняла бы она своего имени Ставрогиной на его имя, хотя бы и столь славное. Можетъ-быть была всего только одна лишь женственная игра съ ея стороны, проявленiя безсознательной женской потребности, столь натуральной въ иныхъ чрезвычайныхъ женскихъ случаяхъ. Впрочемъ не поручусь; неизслѣдима глубина женскаго сердца даже и до сегодня! Но продолжаю.

Надо думать что она скоро про себя разгадала странное выраженiе лица своего друга; она была чутка и приглядчива, онъ же слишкомъ иногда невиненъ. Но вечера шли попрежнему, и разговоры были такъ же поэтичны и интересны. И вотъ однажды, съ наступленiемъ ночи, послѣ самаго оживленнаго и поэтическаго разговора, они дружески разстались, горячо пожавъ другъ другу руки у крыльца флигеля въ которомъ квартировалъ Степанъ Трофимовичъ. Каждое лѣто онъ перебирался въ этотъ флигелекъ, стоявшiй почти въ саду, изъ огромнаго барскаго дома Скворешниковъ. Только-что онъ вошелъ къ себѣ и, въ хлопотливомъ раздумьи, взявъ сигару и еще не успѣвъ ее закурить, остановился, усталый, неподвижно предъ раскрытымъ окномъ, приглядываясь къ легкимъ какъ пухъ бѣлымъ облачкамъ, скользившимъ вокругъ яснаго мѣсяца, какъ вдругъ легкiй шорохъ заставилъ его вздрогнуть и обернуться. Предъ нимъ опять стояла Варвара Петровна, которую онъ оставилъ всего только четыре минуты назадъ. Желтое лицо ея почти посинѣло, губы были сжаты и вздрагивали по краямъ. Секундъ десять полныхъ смотрѣла она ему въ глаза молча, твердымъ, неумолимымъ взглядомъ, и вдругъ прошептала скороговоркой:

 Я никогда вамъ этого не забуду!

Когда Степанъ Трофимовичъ, уже десять лѣтъ спустя, передавалъ мнѣ эту грустную повѣсть шепотомъ, заперевъ сначала двери, то клялся мнѣ что онъ до того остолбенѣлъ тогда на мѣстѣ что не слышалъ и не видѣлъ какъ Варвара Петровна


18                                            Русскій Вѣстникъ.

исчезла. Такъ какъ она никогда ни разу потомъ не намекала ему на происшедшее и все пошло какъ ни въ чемъ не бывало, то онъ всю жизнь наклоненъ былъ къ мысли что все это была одна галюцинацiя предъ болѣзнiю, тѣмъ болѣе что въ ту же ночь онъ и вправду заболѣлъ на цѣлыхъ двѣ недѣли, чтò, кстати, прекратило и свиданiя въ бесѣдкѣ.

Но несмотря на мечту о галюцинацiи, онъ каждый день, всю свою жизнь, какъ бы ждалъ продолженiя и такъ-сказать развязки этого событiя. Онъ не вѣрилъ что оно такъ и кончилось! А если такъ, то странно же онъ долженъ былъ иногда поглядывать на своего друга.

V.

Она сама сочинила ему даже костюмъ, въ которомъ онъ и проходилъ всю свою жизнь. Костюмъ былъ изященъ и характеренъ: длиннополый, черный сюртукъ, почти до верху застегнутый, но щегольски сидѣвшiй; мягкая шляпа (лѣтомъ соломенная) съ широкими полями; галстукъ бѣлый, батистовый, съ большимъ узломъ и висячими концами; трость съ серебрянымъ набалдашникомъ, при этомъ волосы до плечъ. Онъ былъ темнорусъ и волосы его только въ послѣднее время начали немного сѣдѣть. Усы и бороду онъ брилъ. Говорятъ, въ молодости онъ былъ чрезвычайно красивъ собой. Но по моему, и въ старости былъ необыкновенно внушителенъ. Да и какая же старость въ пятьдесятъ три года? Но по нѣкоторому гражданскому кокетству, онъ не только не молодился, но какъ бы и щеголялъ солидностiю лѣтъ своихъ, и въ костюмѣ своемъ, высокiй, сухощавый, съ волосами до плечъ, походилъ какъ бы на патрiарха или, еще вѣрнѣе, на портретъ поэта Кукольника, литографированный въ тридцатыхъ годахъ при какомъ-то изданiи, особенно когда сидѣлъ лѣтомъ въ саду, на лавкѣ, подъ кустомъ расцвѣтшей сирени, опершись обѣими руками на трость, съ раскрытою книгой подлѣ и поэтически задумавшись надъ закатомъ солнца. Насчетъ книгъ замѣчу что подъ конецъ онъ сталъ какъ-то удаляться отъ чтенiя. Впрочемъ это ужь подъ самый конецъ. Газеты и журналы, выписываемые Варварой Петровной во множествѣ, онъ читалъ постоянно. Успѣхами русской литературы тоже постоянно интересовался, хотя и нисколько не теряя своего достоинства. Увлекся было когда-то изученiемъ высшей современной политики


Бѣсы.                                                          19

нашихъ внутреннихъ и внѣшнихъ дѣлъ, но вскорѣ, махнувъ рукой, оставилъ предпрiятiе. Бывало и то: возьметъ съ собою въ садъ Токевиля, а въ кармашкѣ несетъ спрятаннаго Поль-де-Кока. Но впрочемъ это пустяки.

Замѣчу въ скобкахъ и о портретѣ Кукольника: попаласъ эта картинка Варварѣ Петровнѣ въ первый разъ когда она находилась, еще дѣвочкой, въ благородномъ пансiонѣ въ Москвѣ. Она тотчасъ же влюбилась въ портретъ, по обыкновенiю всѣхъ дѣвочекъ въ пансiонахъ, влюбляющихся во чтò ни попало, а вмѣстѣ и въ своихъ учителей, преимущественно чистописанiя и рисованiя. Но любопытны въ этомъ не свойства дѣвочки, а то что даже и въ пятьдесятъ лѣтъ Варвара Петровна сохраняла эту картинку въ числѣ самыхъ интимныхъ своихъ драгоцѣнностей, такъ что и Степану Трофимовичу можетъ-быть только поэтому сочинила нѣсколько похожiй на изображенный на картинкѣ костюмъ. Но и это конечно мелочь.

Въ первые годы, или точнѣе въ первую половину пребыванiя у Варвары Петровны, Степанъ Трофимовичъ все еще помышлялъ о какомъ-то сочиненiи и каждый день серiозно собирался его писать. Но во вторую половину онъ должно-быть и зады позабылъ. Все чаще и чаще онъ говаривалъ намъ: «Кажется готовъ къ труду, матерiалы собраны, и вотъ не работается! Ничего не дѣлается!» и опускалъ голову въ унынiи. Безъ сомнѣнiя это-то и должно было придать ему еще больше величiя въ нашихъ глазахъ, какъ страдальцу науки; но самому ему хотѣлось чего-то другаго. «Забыли меня, никому я не нуженъ!» вырывалось у него не разъ. Эта усиленная хандра особенно овладѣла имъ въ самомъ концѣ пятидесятыхъ годовъ. Варвара Петровна поняла наконецъ что дѣло серiозное. Да и не могла она перенести мысли о томъ что другъ ея забытъ и не нуженъ. Чтобы развлечь его, а вмѣстѣ для подновленiя славы, она свозила его тогда въ Москву, гдѣ у ней было нѣсколько изящныхъ литературныхъ и ученыхъ знакомствъ; но вскорѣ оказалось что и Москва неудовлетворительна.

Тогда было время особенное; наступило что-то новое, очень ужь не похожее на прежнюю тишину, и что-то очень ужь странное, но вездѣ ощущаемое, даже въ Скворешникахъ. Доходили разные слухи. Факты были вообще извѣстны болѣе или мѣнее, но очевидно было что кромѣ фактовъ явились и


20                                            Русскій Вѣстникъ.

какiя-то сопровождавшiя ихъ идеи, и главное въ чрезмѣрномъ количествѣ. А это-то и смущало: никакъ невозможно было примѣниться и въ точности узнать чтò именно означали эти идеи? Варвара Петровна, вслѣдствiе женскаго устройства натуры своей, непремѣнно хотѣла подразумѣвать въ нихъ секретъ. Она принялась было сама читать газеты и журналы, заграничныя запрещенныя изданiя и даже начавшiяся тогда прокламацiи (все это ей доставлялось); но у ней только голова закружилась. Принялась она писать письма: отвѣчали ей мало, и чѣмъ далѣе, тѣмъ непонятнѣе. Степанъ Трофимовичъ торжественно приглашенъ былъ объяснить ей «всѣ эти идеи» разъ навсегда; но объясненiями его она осталась положительно недовольна. Взглядъ Степана Трофимовича на всеобщее движенiе былъ въ высшей степени высокомѣрный; у него все сводилось на то что онъ самъ забытъ и никому не нуженъ. Наконецъ и о немъ вспомянули, сначала въ заграничныхъ изданiяхъ, какъ о ссыльномъ страдальцѣ, и потомъ тотчасъ же въ Петербургѣ, какъ о бывшей звѣздѣ въ извѣстномъ созвѣздiи; даже сравнивали его почему-то съ Радищевымъ. Затѣмъ кто-то напечаталъ что онъ уже умеръ и обѣщалъ его некрологъ. Степанъ Трофимовичъ мигомъ воскресъ и сильно прiосанился. Все высокомѣрiе его взгляда на современниковъ разомъ соскочило, и въ немъ загорѣлась мечта: примкнуть къ движенiю и показать свои силы. Варвара Петровна тотчасъ же вновь и во все увѣровала и ужасно засуетилась. Рѣшено было ѣхать въ Петербургъ безъ малѣйшаго отлагательства, разузнать все на дѣлѣ, вникнуть лично и, если возможно, войти въ новую дѣятельность всецѣло и нераздѣльно. Между прочимъ она объявила что готова основать свой журналъ и посвятить ему отнынѣ всю свою жизнь. Увидавъ что дошло даже до этого, Степанъ Трофимовичъ сталъ еще высокомѣрнѣе, въ дорогѣ же началъ относиться къ Варварѣ Петровнѣ почти покровительственно, — чтò она тотчасъ же сложила въ сердцѣ своемъ. Впрочемъ у ней была и другая весьма важная причина къ поѣздкѣ, именно возобновленiе высшихъ связей. Надо было, по возможности, напомнить о себѣ въ свѣтѣ, по крайней мѣрѣ попытаться. Гласнымъ же предлогомъ къ путешествiю было свиданiе съ единственнымъ сыномъ, оканчивавшимъ тогда курсъ наукъ въ петербургскомъ лицеѣ.


Бѣсы.                                                          21

VI.

Они съѣздили и прожили въ Петербургѣ почти весь зимнiй сезонъ. Все, однако, къ Великому посту лопнуло какъ радужный мыльный пузырь. Мечты разлетѣлись, а сумбуръ не только не выяснился, но сталъ еще отвратительнѣе. Вопервыхъ, высшiя связи почти не удались, развѣ въ самомъ микроскопическомъ видѣ и съ унизительными натяжками. Оскорбленная Варвара Петровна бросилась было всецѣло въ «новыя идеи» и открыла у себя вечера. Она позвала литераторовъ, и къ ней ихъ тотчасъ же привели во множествѣ. Потомъ уже приходили и сами, безъ приглашенiя; одинъ приводилъ другаго. Никогда еще она не видывала такихъ литераторовъ. Они были тщеславны до невозможности, но совершенно открыто, какъ бы тѣмъ исполняя обязанность. Иные (хотя и далеко не всѣ) являлись даже пьяные, но какъ бы сознавая въ этомъ особенную, вчера только открытую красоту. Всѣ они чѣмъ-то гордились до странности. На всѣхъ лицахъ было написано что они сейчасъ только открыли какой-то чрезвычайно важный секретъ. Они бранились, вмѣняя себѣ это въ честь. Довольно трудно было узнать чтò именно они написали; но тутъ были критики, романисты, драматурги, сатирики, обличители. Степанъ Трофимовичъ проникъ даже въ самый высшiй ихъ кругъ, туда откуда управляли движенiемъ. До управляющихъ было до невѣроятности высоко, но его они встрѣтили радушно, хотя конечно никто изъ нихъ ничего о немъ не зналъ и не слыхивалъ кромѣ того что онъ «представляетъ идею». Онъ до того маневрировалъ около нихъ что и ихъ зазвалъ раза два въ салонъ Варвары Петровны, несмотря на все ихъ олимпiйство. Эти были очень серiозны и очень вѣжливы; держали себя хорошо; остальные видимо ихъ боялись; но очевидно было что имъ некогда. Явились и двѣ-три прежнiя литературныя знаменитости, случившiяся тогда въ Петербургѣ и съ которыми Варвара Петровна давно уже поддерживала самыя изящныя отношенiя. Но къ удивленiю ея эти дѣйствительныя и уже несомнѣнныя знаменитости были тише воды, ниже травы, а иныя изъ нихъ просто льнули ко всему этому новому сброду и позорно у него заискивали. Сначала Степану Трофимовичу повезло; за него ухватились и


22                                            Русскій Вѣстникъ.

стали его выставлять на публичныхъ литературныхъ собранiяхъ. Когда онъ вышелъ въ первый разъ на эстраду, въ одномъ изъ публичныхъ литературныхъ чтенiй, въ числѣ читавшихъ, раздались неистовыя рукоплесканiя, не умолкавшiя минутъ пять. Онъ со слезами вспоминалъ объ этомъ девять лѣтъ спустя, — впрочемъ скорѣе по художественности своей натуры, чѣмъ изъ благодарности. «Клянусь же вамъ и пари держу», говорилъ онъ мнѣ самъ (но только мнѣ и по секрету), «что никто-то изо всей этой публики знать не зналъ о мнѣ ровнешенько ничего!» Признанiе замѣчательное: стало-быть былъ же въ немъ острый умъ, если онъ тогда же, на эстрадѣ, могъ такъ ясно понять свое положенiе, несмотря на все свое упоенiе; и стало-быть не было въ немъ остраго ума, если онъ даже девять лѣтъ спустя не могъ вспомнить о томъ безъ ощущенiя обиды. Его заставили подписаться подъ двумя или тремя коллективными протестами (противъ чего онъ и самъ не зналъ); онъ подписался. Варвару Петровну тоже заставили подписаться подъ какимъ-то «безобразнымъ поступкомъ», и та подписалась. Впрочемъ большинство этихъ новыхъ людей хоть и посѣщали Варвару Петровну, но считали себя почему-то обязанными смотрѣть на нее съ презрѣнiемъ и съ нескрываемою насмѣшкой. Степанъ Трофимовичъ намекалъ мнѣ потомъ, въ горькiя минуты, что она съ тѣхъ-то поръ ему и позавидовала. Она конечно понимала что ей нельзя водиться съ этими людьми, но все-таки принимала ихъ съ жадностiю, со всѣмъ женскимъ истерическимъ нетерпѣнiемъ и, главное, все чего-то ждала. На вечерахъ она говорила мало, хотя и могла бы говорить; но она больше вслушивалась. Говорили объ уничтоженiи цензуры и буквы ъ, о замѣненiи русскихъ буквъ латинскими, о вчерашней ссылкѣ такого-то, о какомъ-то скандалѣ въ Пассажѣ, о полезности раздробленiя Россiи по народностямъ съ вольною федеративною связью, объ уничтоженiи армiи и флота, о возстановленiи Польши по Днѣпръ, о крестьянской реформѣ и прокламацiяхъ, объ уничтоженiи наслѣдства, семейства, дѣтей и священниковъ, о правахъ женщины, о домѣ Краевскаго, котораго никто и никогда не могъ простить господину Краевскому, и пр. и пр. Ясно было что въ этомъ сбродѣ новыхъ людей много мошенниковъ, но несомнѣнно было что много и честныхъ, весьма даже привлекательныхъ лицъ, несмотря на нѣкоторые все-таки удивительные оттѣнки. Честные были гораздо непонятнѣе безчестныхъ и грубыхъ;


Бѣсы.                                                          23

но неизвѣстно было кто у кого въ рукахъ. Когда Варвара Петровна объявила свою мысль объ изданiи журнала, то къ ней хлынуло еще больше народу, но тотчасъ же посыпались въ глаза обвиненiя что она капиталистка и эксплуатируетъ трудъ. Безцеремонность обвиненiй равнялась только ихъ неожиданности. Престарѣлый генералъ Иванъ Ивановичъ Дроздовъ, прежнiй другъ и сослуживецъ покойнаго генерала Ставрогина, человѣкъ достойнѣйшiй (но въ своемъ родѣ) и котораго всѣ мы здѣсь знаемъ, до крайности строптивый и раздражительный, ужасно много ѣвшiй и ужасно боявшiйся атеизма, заспорилъ на одномъ изъ вечеровъ Варвары Петровны съ однимъ знаменитымъ юношей. Тотъ ему первымъ словомъ: «Вы стало-быть генералъ, если такъ говорите», то-есть въ томъ смыслѣ что уже хуже генерала онъ и брани не могъ найти. Иванъ Ивановичъ вспылилъ чрезвычайно: «Да, сударь, я генералъ и генералъ-лейтенантъ, и служилъ государю моему, а ты, сударь, мальчишка и безбожникъ!» Произошолъ скандалъ непозволительный. На другой день случай былъ обличенъ въ печати, и начала собираться коллективная подписка противъ «безобразнаго поступка» Варвары Петровны, не захотѣвшей тотчасъ же прогнать генерала. Въ иллюстрированномъ журналѣ явилась каррикатура въ которой язвительно скопировали Варвару Петровну, генерала и Степана Трофимовича на одной картинкѣ, въ видѣ трехъ ретроградныхъ друзей; къ картинкѣ приложены были и стихи, написанные народнымъ поэтомъ единственно для этого случая. Замѣчу отъ себя что дѣйствительно у многихъ особъ въ генеральскихъ чинахъ есть привычка смѣшно говорить: «Я служилъ государю моему»... то-есть точно у нихъ не тотъ же государь какъ и у насъ, простыхъ государевыхъ подданныхъ, а особенный, ихнiй.

Оставаться долѣе въ Петербургѣ было, разумѣется, невозможно, тѣмъ болѣе что и Степана Трофимовича постигло окончательное fiasco. Онъ не выдержалъ и сталъ заявлять о правахъ искусства, а надъ нимъ стали еще громче смѣяться. На послѣднемъ чтенiи своемъ онъ задумалъ подѣйствовать гражданскимъ краснорѣчiемъ, воображая тронуть сердца и разчитывая на почтенiе къ своему «изгнанiю». Онъ безспорно согласился въ безполезности и комичности слова «отечество»; согласился и съ мыслiю о вредѣ религiи, но громко и твердо заявилъ что сапоги ниже Пушкина и даже


24                                            Русскій Вѣстникъ.

гораздо. Его безжалостно освистали, такъ что онъ тутъ же, публично, не сойдя съ эстрады, расплакался. Варвара Петровна привезла его домой едва живаго. «On m'a traité comme un vieux bonnet de cotonлепеталъ онъ безсмысленно. Она ходила за нимъ всю ночь, давала ему лавровишневыхъ капель и до разсвѣта повторяла ему: «Вы еще полезны; вы еще явитесь; васъ оцѣнятъ... въ другомъ мѣстѣ.»

На другой же день, рано утромъ, явились къ Варварѣ Петровнѣ пять литераторовъ, изъ нихъ трое совсѣмъ незнакомыхъ, которыхъ она никогда и не видывала. Со строгимъ видомъ они объявили ей что разсмотрѣли дѣло о ея журналѣ и принесли по этому дѣлу рѣшенiе. Варвара Петровна рѣшительно никогда и никому не поручала разсматривать и рѣшать что-нибудь о ея журналѣ. Рѣшенiе состояло въ томъ чтобъ она, основавъ журналъ, тотчасъ же передала его имъ вмѣстѣ съ капиталами, на правахъ свободной ассоцiацiи; сама же чтобъ уѣзжала въ Скворешники, не забывъ захватить съ собою Степана Трофимовича, «который устарѣлъ». Изъ деликатности они соглашались признавать за нею права собственности и высылать ей ежегодно одну шестую чистаго барыша. Всего трогательнѣе было то что изъ этихъ пяти человѣкъ навѣрное четверо не имѣли при этомъ никакой стяжательной цѣли, а хлопотали только во имя «общаго дѣла».

 Мы выѣхали какъ одурѣлые, разказывалъ Степанъ Трофимовичъ, — я ничего не могъ сообразить и, помню, все лепеталъ подъ стукъ вагона:

«Вѣкъ и Вѣкъ и Левъ Камбекъ,

Левъ Камбекъ и Вѣкъ и Вѣкъ...»

и чортъ знаетъ чтò еще такое, вплоть до самой Москвы. Только въ Москвѣ опомнился — какъ будто и въ самомъ дѣлѣ что-нибудь другое въ ней могъ найти? О, друзья мои! иногда восклицалъ онъ намъ во вдохновенiи, — вы представить не можете какая грусть и злость охватываетъ всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватятъ неумѣлые и вытащутъ къ такимъ же дуракамъ какъ и сами на улицу, и вы вдругъ встрѣчаете ее уже на толкучемъ, не узнаваемую, въ грязи, поставленную нелѣпо, угломъ, безъ пропорцiи, безъ гармонiи, игрушкой у глупыхъ ребятъ! Нѣтъ! Въ наше время было не такъ, и мы не къ тому стремились. Нѣтъ, нѣтъ, совсѣмъ не къ тому. Я не узнаю ничего... Наше время


Бѣсы.                                                          25

настанетъ опять и опять направитъ на твердый путь все шатающееся, теперешнее. Иначе чтò же будетъ?...

VII.

Тотчасъ же по возвращенiи изъ Петербурга, Варвара Петровна отправила друга своего за границу: «отдохнуть»; да и надо было имъ разстаться на время, она это чувствовала. Степанъ Трофимовичъ поѣхалъ съ восторгомъ: «Тамъ я воскресну»! восклицалъ онъ, «тамъ, наконецъ, примусь за науку!» Но съ первыхъ же писемъ изъ Берлина онъ затянулъ свою всегдашнюю ноту: «Сердце разбито», писалъ онъ Варварѣ Петровнѣ, «не могу забыть ничего! Здѣсь, въ Берлинѣ, все напомнило мнѣ мое старое, прошлое, первые восторги и первыя муки. Гдѣ она? Гдѣ теперь онѣ обѣ? Гдѣ вы, два ангела, которыхъ я никогда не стоилъ? Гдѣ сынъ мой, возлюбленный сынъ мой? Гдѣ наконецъ я, я самъ, прежнiй я, стальной по силѣ и непоколебимый какъ утесъ, когда теперь какой-нибудь Andrejeff, un православный шутъ съ бородой, peut briser mon existence en deux» и т. д. и т. д. Что касается до сына Степана Трофимовича, то онъ видѣлъ его всего два раза въ своей жизни, въ первый разъ когда тотъ родился, и во второй — недавно въ Петербургѣ, гдѣ молодой человѣкъ готовился поступить въ университетъ. Всю же свою жизнь мальчикъ, какъ уже и сказано было, воспитывался у тетокъ въ О–ской губернiи (на иждивенiи Варвары Петровны) за семьсотъ верстъ отъ Скворешниковъ. Что же касается до Andrejeff, то-есть Андреева, то это былъ просто-за-просто нашъ здѣшнiй купецъ, лавочникъ, большой чудакъ, археологъ-самоучка, страстный собиратель русскихъ древностей, иногда пикировавшiйся со Степаномъ Трофимовичемъ познанiями, а главное въ направленiи. Это почтенный купецъ, съ сѣдою бородой и въ большихъ серебряныхъ очкахъ, не доплатилъ Степану Трофимовичу четырехсотъ рублей за купленныя въ его имѣньицѣ (рядомъ со Скворешниками) нѣсколько десятинъ лѣсу на срубъ. Хотя Варвара Петровна и роскошно надѣлила своего друга средствами, отправляя его въ Берлинъ, но на эти четыреста рублей Степанъ Трофимовичъ, предъ поѣздкой, особо разчитывалъ, вѣроятно на секретные свои расходы, и чуть не заплакалъ когда Andrejeff попросилъ повременить одинъ мѣсяцъ, имѣя впрочемъ и право на


26                                            Русскій Вѣстникъ.

такую отсрочку, ибо первые взносы денегъ произвелъ всѣ впередъ чуть не за полгода, по особенной тогдашней нуждѣ Степана Трофимовича. Варвара Петровна съ жадностiю прочла это первое письмо, и подчеркнувъ карандашомъ восклицанiе: «гдѣ вы обѣ?» помѣтила числомъ и заперла въ шкатулку. Онъ конечно вспоминалъ о своихъ обѣихъ покойницахъ-женахъ. Во второмъ полученномъ изъ Берлина письмѣ пѣсня варьировалась: «Работаю по двѣнадцати часовъ въ сутки (хоть бы по одиннадцати, проворчала Варвара Петровна), роюсь въ библiотекахъ, свѣряюсь, выписываю, бѣгаю; былъ у профессоровъ. Возобновилъ знакомство съ превосходнымъ семействомъ Дундасовыхъ. Какая прелесть Надежда Николаевна даже до сихъ поръ! Вамъ кланяется. Молодой ея мужъ и всѣ три племянника въ Берлинѣ. По вечерамъ съ молодежью бесѣдуемъ до разсвѣта, и у насъ чуть не аѳинскiе вечера, но единственно по тонкости и изяществу; все благородное: много музыки, испанскiе мотивы, мечты всечеловѣческаго обновленiя, идея вѣчной красоты, Сикстинская Мадонна, свѣтъ съ прорѣзами тьмы, но и въ солнцѣ пятна! О, другъ мой, благородный, вѣрный другъ! Я сердцемъ съ вами и вашъ, съ одной всегда, en tout pays, и хотя бы даже dans le pays de Makar et de ses veaux, о которомъ, помните, такъ часто мы трепеща говорили въ Петербургѣ предъ отъѣздомъ. Вспоминаю съ улыбкой. Переѣхавъ границу, ощутилъ себя безопаснымъ, ощущенiе странное, новое, впервые послѣ столь долгихъ лѣтъ....» и т. д. и т. д.

 Ну, все вздоръ! рѣшила Варвара Петровна, складывая и это письмо, — коль до разсвѣта аѳинскiе вечера, такъ не сидитъ же по двѣнадцати часовъ за книгами. Съ пьяну чтò ль написалъ? Эта Дундасова какъ смѣетъ мнѣ посылать поклоны? Впрочемъ, пусть его погуляетъ....

Фраза «dans le pays de Makar et de ses veaux» означала: «куда Макаръ телятъ не гонялъ.» Степанъ Трофимовичъ нарочно глупѣйшимъ образомъ переводилъ иногда русскiя пословицы и коренныя поговорки на французскiй языкъ, безъ сомнѣнiя умѣя и понять и перевести лучше; но это онъ дѣлывалъ изъ особаго рода шику и находилъ его остроумнымъ.

Но погулялъ онъ не много, четырехъ мѣсяцевъ не выдержалъ и примчался въ Скворешники. Послѣднiя письма его состояли изъ однихъ лишь излiянiй самой чувствительной любви къ своему отсутствующему другу и буквально были смочены


Бѣсы.                                                          27

слезами разлуки. Есть натуры чрезвычайно приживающiяся къ дому, точно комнатныя собачки. Свиданiе друзей было восторженное. Черезъ два дня все пошло по старому и даже скучнѣе стараго. «Другъ мой», говорилъ мнѣ Степанъ Трофимовичъ черезъ двѣ недѣли, подъ величайшимъ секретомъ, «другъ мой, я открылъ ужасную для меня... новость: Je suis un простой приживальщикъ et rien de plus! Mais r-r-rien de plus!

VIII.

Затѣмъ у насъ наступило затишье и тянулось почти сплошь всѣ эти девять лѣтъ. Истерическiе взрывы и рыданiя на моемъ плечѣ, продолжавшiеся регулярно, нисколько не мѣшали нашему благоденствiю. Удивляюсь какъ Степанъ Трофимовичъ не растолстѣлъ за это время. Покраснѣлъ лишь немного его носъ и прибавилось благодушiя. Мало-по-малу около него утвердился кружокъ прiятелей, впрочемъ, постоянно небольшой. Варвара Петровна хоть и мало касалась кружка, но всѣ мы признавали ее нашею патронессой. Послѣ петербургскаго урока она поселилась въ нашемъ городѣ окончательно; зимой жила въ городскомъ своемъ домѣ, а лѣтомъ въ подгородномъ своемъ имѣнiи. Никогда она не имѣла столько значенiя и влiянiя какъ въ послѣднiя семь лѣтъ, въ нашемъ губернскомъ обществѣ, то-есть вплоть до назначенiя къ намъ нашего теперешняго губернатора. Прежнiй губернаторъ нашъ, незабвенный и мягкiй Иванъ Осиповичъ, приходился ей близкимъ родственникомъ и былъ когда-то ею облагодѣтельствованъ. Супруга его трепетала при одной мысли не угодить Варварѣ Петровнѣ, а поклоненiе губернскаго общества дошло до того что напоминало даже нѣчто грѣховное. Было, стало-быть, хорошо и Степану Трофимовичу. Онъ былъ членомъ клуба, осанисто проигрывалъ и заслужилъ почетъ, хотя многiе смотрѣли на него только какъ на «ученаго». Въ послѣдствiи, когда Варвара Петровна позволила ему жить въ другомъ домѣ, намъ стало еще свободнѣе. Мы собирались у него раза по два въ недѣлю; бывало весело, особенно когда онъ не жалѣлъ шампанскаго. Вино забиралось въ лавкѣ того же Андреева. Расплачивалась по счету Варвара Петровна каждые полгода, и день расплаты почти всегда бывалъ днемъ холерины.


28                                            Русскій Вѣстникъ.

Стариннѣйшимъ членомъ кружка былъ Липутинъ, губернскiй чиновникъ, человѣкъ уже не молодой, большой либералъ и въ городѣ слывшiй атеистомъ. Женатъ онъ былъ во второй разъ на молоденькой и хорошенькой, взялъ за ней приданое и кромѣ того имѣлъ трехъ подросшихъ дочерей. Всю семью держалъ въ страхѣ Божiемъ и взаперти, былъ чрезмѣрно скупъ и службой скопилъ себѣ домикъ и капиталъ. Человѣкъ былъ безпокойный, притомъ въ маленькомъ чинѣ; въ городѣ его мало уважали, а въ высшемъ кругѣ не принимали. Къ тому же онъ былъ явный и не разъ уже наказанный сплетникъ, и наказанный больно, разъ однимъ офицеромъ, а въ другой разъ почтеннымъ отцомъ семейства, помѣщикомъ. Но мы любили его острый умъ, любознательность, его особенную злую веселость. Варвара Петровна не любила его, но онъ всегда какъ-то умѣлъ къ ней поддѣлаться.

Не любила она и Шатова, всего только въ послѣднiй годъ ставшаго членомъ кружка. Шатовъ былъ прежде студентомъ и былъ исключенъ послѣ одной студентской исторiи изъ университета; въ дѣтствѣ же былъ ученикомъ Степана Трофимовича, а родился крѣпостнымъ Варвары Петровны, отъ покойнаго камердинера ея Павла Ѳедорова, и былъ ею облагодѣтельствованъ. Не любила она его за гордость и неблагодарность, и никакъ не могла простить ему что онъ по изгнанiи изъ университета не прiѣхалъ къ ней тотчасъ же; напротивъ, даже на тогдашнее нарочное письмо ея къ нему ничего не отвѣтилъ и предпочелъ закабалиться къ какому-то цивилизованному купцу учить дѣтей. Вмѣстѣ съ семьей этого купца онъ выѣхалъ за границу, скорѣе въ качествѣ дядьки чѣмъ гувернера; но ужь очень хотѣлось ему тогда за границу. При дѣтяхъ находилась еще и гувернантка, бойкая русская барышня, поступившая въ домъ тоже предъ самымъ выѣздомъ и принятая болѣе за дешевизну. Мѣсяца черезъ два купецъ ее выгналъ «за вольныя мысли». Поплелся за нею и Шатовъ, и въ скорости обвѣнчался съ нею въ Женевѣ. Прожили они вдвоемъ недѣли съ три, а потомъ разстались какъ вольные и ничѣмъ не связанные люди; конечно, тоже и по бѣдности. Долго потомъ скитался онъ одинъ по Европѣ, жилъ Богъ знаетъ чѣмъ; говорятъ, чистилъ на улицахъ сапоги и въ какомъ-то портѣ былъ носильщикомъ. Наконецъ, съ годъ тому назадъ вернулся къ намъ въ родное гнѣздо и поселился со старухой теткой, которую и схоронилъ черезъ мѣсяцъ. Съ


Бѣсы.                                                          29

сестрой своею Дашей, тоже воспитанницей Варвары Петровны, жившею у ней фавориткой на самой благородной ногѣ, онъ имѣлъ самыя рѣдкiя и отдаленныя сношенiя. Между нами былъ постоянно угрюмъ и неразговорчивъ; но изрѣдка, когда затрогивали его убѣжденiя, раздражался болѣзненно и былъ очень невоздерженъ на языкъ. «Шатова надо сначала связать, а потомъ ужь съ нимъ разсуждать», шутилъ иногда Степанъ Трофимовичъ; но онъ любилъ его. За границей Шатовъ радикально измѣнилъ нѣкоторыя изъ прежнихъ соцiалистическихъ своихъ убѣжденiй и перескочилъ въ противоположную крайность. Это было одно изъ тѣхъ идеальныхъ русскихъ существъ, довольно впрочемъ рѣдкихъ, которыхъ вдругъ поразитъ какая-нибудь сильная идея и тутъ же разомъ точно придавитъ ихъ собою, иногда даже на вѣки. Справиться съ нею они никогда не въ силахъ, а увѣруютъ страстно, и вотъ вся жизнь ихъ проходитъ потомъ какъ бы въ послѣднихъ корчахъ подъ свалившимся на нихъ и на половину совсѣмъ уже раздавившимъ ихъ камнемъ. Наружностью Шатовъ вполнѣ соотвѣтствовалъ своимъ убѣжденiямъ: онъ былъ неуклюжъ, бѣлокуръ, косматъ, низкаго роста, съ широкими плечами, толстыми губами, съ очень густыми, нависшими бѣлобрысыми бровями, съ нахмуреннымъ лбомъ, съ непривѣтливымъ, упорно потупленнымъ и какъ бы чего-то стыдящимся взглядомъ. На волосахъ его вѣчно оставался одинъ такой вихоръ который ни за чтò не хотѣлъ пригладиться и стоялъ торчкомъ. Лѣтъ ему было двадцать семь или двадцать восемь. «Я не удивляюсь болѣе что жена отъ него сбѣжала», отнеслась Варвара Петровна однажды, пристально къ нему приглядѣвшись. Старался онъ одѣваться чистенько, несмотря на чрезвычайную свою бѣдность. Къ Варварѣ Петровнѣ опять не обратился за помощiю, а пробивался чѣмъ Богъ пошлетъ; занимался и у купцовъ. Разъ сидѣлъ въ лавкѣ, потомъ совсѣмъ-было уѣхалъ на пароходѣ съ товаромъ, прикащичьимъ помощникомъ, но заболѣлъ предъ самою отправкой. Трудно представить себѣ какую нищету способенъ онъ былъ переносить, даже и не думая о ней вовсе. Варвара Петровна послѣ его болѣзни переслала ему секретно и анонимно сто рублей. Онъ разузналъ однакоже секретъ, подумалъ, деньги принялъ и пришелъ къ Варварѣ Петровнѣ поблагодарить. Та съ жаромъ приняла его, но онъ и тутъ постыдно обманулъ ея ожиданiя: просидѣлъ всего пять минутъ, молча, тупо уставившись въ землю


30                                            Русскій Вѣстникъ.

и глупо улыбаясь, и вдругъ, не дослушавъ ея, и на самомъ интересномъ мѣстѣ разговора, всталъ, поклонился какъ-то бокомъ, косолапо, застыдился въ прахъ, кстати ужь задѣлъ и грохнулъ объ полъ ея дорогой, наборный рабочiй столикъ, разбилъ его и вышелъ едва живой отъ позора. Липутинъ очень укорялъ его потомъ за то что онъ не отвергнулъ тогда съ презрѣнiемъ эти сто рублей, какъ отъ бывшей его деспотки-помѣщицы, и не только принялъ, а еще благодарить потащился. Жилъ онъ уединенно, на краю города и не любилъ если кто-нибудь даже изъ насъ заходилъ къ нему. На вечера къ Степану Трофимовичу являлся постоянно и бралъ у него читать газеты и книги.

Являлся на вечера и еще одинъ молодой человѣкъ, нѣкто Виргинскiй, здѣшнiй чиновникъ, имѣвшiй нѣкоторое сходство съ Шатовымъ, хотя повидимому и совершенно противоположный ему во всѣхъ отношенiяхъ: но это тоже былъ «семьянинъ». Жалкiй и чрезвычайно тихiй молодой человѣкъ, впрочемъ лѣтъ уже тридцати, съ значительнымъ образованiемъ, но больше самоучка. Онъ былъ бѣденъ, женатъ, служилъ и содержалъ тетку и сестру своей жены. Супруга его, да и всѣ дамы были самыхъ послѣднихъ убѣжденiй, но все это выходило у нихъ нѣсколько грубовато, именно, тутъ была «идея попавшая на улицу», какъ выразился когда-то Степанъ Трофимовичъ по другому поводу. Онѣ все брали изъ книжекъ, и по первому даже слуху изъ столичныхъ прогрессивныхъ уголковъ нашихъ, готовы были выбросить за окно все чтò угодно, лишь бы только совѣтовали выбрасывать. M-me Виргинская занималась у насъ въ городѣ повивальною профессiей; въ дѣвицахъ она долго жила въ Петербургѣ. Самъ Виргинскiй былъ человѣкъ рѣдкой чистоты сердца, и рѣдко я встрѣчалъ болѣе честный душевный огонь. «Я никогда, никогда не отстану отъ этихъ свѣтлыхъ надеждъ», говаривалъ онъ мнѣ съ сверкающими глазами. О «свѣтлыхъ надеждахъ» онъ говорилъ всегда тихо, съ сладостiю, полушепотомъ, какъ бы секретно. Онъ былъ довольно высокаго роста, но чрезвычайно тонокъ и узокъ въ плечахъ, съ необыкновенно жиденькими, рыжеватаго оттѣнка волосиками. Всѣ высокомѣрныя насмѣшки Степана Трофимовича надъ нѣкоторыми изъ его мнѣнiй, онъ принималъ кротко, возражалъ же ему иногда очень серiозно и во многомъ ставилъ его въ тупикъ. Степанъ Трофимовичъ обращался


Бѣсы.                                                          31

съ нимъ ласково, да и вообще ко всѣмъ намъ относился отечески.

 Всѣ вы изъ «недосиженныхъ», шутливо замѣчалъ онъ Виргинскому, — всѣ подобные вамъ, хотя въ васъ, Виргинскiй, я и не замѣчалъ той огра-ни-чен-ности какую встрѣчалъ въ Петербургѣ chez ces séminairistes, но все-таки вы «недосложенные». Шатову очень хотѣлось бы высидѣться, но и онъ недосиженный.

 А я? спрашивалъ Липутинъ.

 А вы просто золотая средина, которая вездѣ уживется.... по своему.

Липутинъ обижался.

Разказывали про Виргинскаго и, къ сожалѣнiю, весьма достовѣрно, что супруга его, не пробывъ съ нимъ и году въ законномъ бракѣ, вдругъ объявила ему что онъ отставленъ и что она предпочитаетъ Лебядкина. Этотъ Лебядкинъ какой-то заѣзжiй, оказался потомъ лицомъ весьма подозрительнымъ и вовсе даже не былъ отставнымъ штабсъ-капитаномъ, какъ самъ титуловалъ себя. Онъ только умѣлъ крутить усы, пить и болтать самый неловкiй вздоръ, какой только можно вообразить себѣ. Этотъ человѣкъ принеделикатно тотчасъ же къ нимъ переѣхалъ, обрадовавшись чужому хлѣбу, ѣлъ и спалъ у нихъ, и сталъ наконецъ третировать хозяина свысока. Увѣряли что Виргинскiй, при объявленiи ему женой отставки, сказалъ ей: «Другъ мой, до сихъ поръ я только любилъ тебя, теперь уважаю», но врядъ ли въ самомъ дѣлѣ произнесено было такое древне-римское изреченiе; напротивъ, говорятъ, навзрыдъ плакалъ. Однажды, недѣли двѣ послѣ отставки, всѣ они, всѣмъ «семействомъ», отправились за городъ, въ рощу кушать чай вмѣстѣ съ знакомыми. Виргинскiй былъ какъ-то лихорадочно-весело настроенъ и участвовалъ въ танцахъ; но вдругъ и безъ всякой предварительной ссоры схватилъ гиганта Лебядкина, канканировавшаго соло, обѣими руками за волосы, нагнулъ и началъ таскать его съ визгами, криками и слезами. Гигантъ до того струсилъ что даже не защищался и все время какъ его таскали почти не прерывалъ молчанiя; но послѣ таски обидѣлся со всѣмъ пыломъ благороднаго человѣка. Виргинскiй всю ночь на колѣняхъ умолялъ жену о прощенiи; но прощенiя не вымолилъ, потому что все-таки не согласился пойти извиниться предъ Лебядкинымъ; кромѣ того былъ обличенъ въ скудости убѣжденiй и въ глупости;


32                                            Русскій Вѣстникъ.

послѣднее потому что, объясняясь съ женщиной, стоялъ на колѣняхъ. Штабсъ-капитанъ вскорѣ скрылся и явился опять въ нашемъ городѣ только въ самое послѣднее время, съ своею сестрой и съ новыми цѣлями; но о немъ впереди. Не мудрено что бѣдный «семьянинъ» отводилъ у насъ душу и нуждался въ нашемъ обществѣ. О домашнихъ дѣлахъ своихъ онъ никогда впрочемъ у насъ не высказывался. Однажды только, возвращаясь со мной отъ Степана Трофимовича, заговорилъ было отдаленно о своемъ положенiи, но потомъ же, схвативъ меня за руку, пламенно воскликнулъ:

 Это ничего; это только частный случай; это нисколько, нисколько не помѣшаетъ «общему дѣлу»!

Являлись къ намъ въ кружокъ и случайные гости; ходилъ Жидокъ Лямшинъ, ходилъ капитанъ Картузовъ. Бывалъ нѣкоторое время одинъ любознательный старичокъ, но померъ. Привелъ-было Липутинъ ссыльнаго ксендза Слоньцевскаго, и нѣкоторое время его принимали по принципу, но потомъ и принимать не стали.

IX.

Одно время въ городѣ передавали о насъ что кружокъ нашъ разсадникъ вольнодумства, разврата и безбожiя; да и всегда крѣпился этотъ слухъ. А между тѣмъ у насъ была одна самая невинная, милая, вполнѣ русская веселенькая либеральная болтовня. «Высшiй либерализмъ» и «высшiй либералъ», то-есть либералъ безъ всякой цѣли, возможны только въ одной Россiи. Степану Трофимовичу, какъ и всякому остроумному человѣку, необходимъ былъ слушатель, и кромѣ того необходимо было сознанiе о томъ что онъ исполняетъ высшiй долгъ пропаганды идей. А наконецъ надобно же было съ кѣмъ-нибудь выпить шампанскаго и обмѣняться за виномъ извѣстнаго сорта веселенькими мыслями о Россiи и «русскомъ духѣ», о Богѣ вообще и о «русскомъ Богѣ» въ особенности; повторить въ сотый разъ всѣмъ извѣстные и всѣми натверженные русскiе скандалезные анекдотцы. Не прочь мы были и отъ городскихъ сплетень, причемъ доходили иногда до строгихъ высоко-нравственныхъ приговоровъ. Впадали и въ общечеловѣческое, строго разсуждали о будущей судьбѣ Европы и человѣчества; докторально предсказывали что Францiя послѣ цезаризма разомъ ниспадетъ на степень второстепеннаго


Бѣсы.                                                          33

государства и совершенно были увѣрены что это ужасно скоро и легко можетъ сдѣлаться. Папѣ давнымъ-давно предсказали мы роль простаго митрополита въ объединенной Италiи, и были совершенно убѣждены что весь этотъ тысячелѣтнiй вопросъ, въ нашъ вѣкъ гуманности, промышленности и желѣзныхъ дорогъ, одно только плевое дѣло. Но вѣдь «высшiй русскiй либерализмъ» иначе и не относится къ дѣлу. Степанъ Трофимовичъ говаривалъ иногда объ искусствѣ и весьма хорошо, но нѣсколько отвлеченно. Вспоминалъ иногда о друзьяхъ своей молодости, — все о лицахъ намѣченныхъ въ исторiи нашего развитiя, — вспоминалъ съ умиленiемъ и благоговѣнiемъ, но нѣсколько какъ бы съ завистью. Если ужь очень становилось скучно, то Жидокъ Лямшинъ (маленькiй почтамскiй чиновникъ), мастеръ на фортепiано, садился играть, а въ антрактахъ представлялъ свинью, грозу, роды съ первымъ крикомъ ребенка и пр. и пр.; для того только и приглашался. Если ужь очень подпивали, — а это случалось, хотя и не часто, — то приходили въ восторгъ, и даже разъ хоромъ, подъ аккомпаниментъ Лямшина, пропѣли Марсельезу, только не знаю хорошо ли вышло. Великiй день девятнадцатаго февраля мы встрѣтили восторженно, и задолго еще начали осушать въ честь его тосты. Это было еще давно-давно, тогда еще не было ни Шатова, ни Виргинскаго, и Степанъ Трофимовичъ еще жилъ въ одномъ домѣ съ Варварой Петровной. За нѣсколько времени до великаго дня, Степанъ Трофимовичъ повадился-было бормотать про себя извѣстные, хотя нѣсколько неестественные стихи, должно-быть сочиненные какимъ-нибудь прежнимъ либеральнымъ помѣщикомъ:

«Идутъ мужики и несутъ топоры,

Чтò-то страшное будетъ.»

Кажется что-то въ этомъ родѣ, буквально не помню. Варвара Петровна разъ подслушала и крикнула ему: «вздоръ, вздоръ!» и вышла во гнѣвѣ. Липутинъ, при этомъ случившiйся, язвительно замѣтилъ Степану Трофимовичу:

 А жаль если господамъ помѣщикамъ бывшiе ихъ крѣпостные и въ самомъ дѣлѣ нанесутъ на радостяхъ нѣкоторую непрiятность.

И онъ черкнулъ указательнымъ пальцемъ вокругъ своей шеи.

 Cher ami, благодушно замѣтилъ ему Степанъ Трофимовичъ, 


34                                            Русскій Вѣстникъ.

повѣрьте что это (онъ повторилъ жестъ вокругъ шеи) нисколько не принесетъ пользы ни нашимъ помѣщикамъ, ни всѣмъ намъ вообще. Мы и безъ головъ ничего не сумѣемъ устроить, несмотря на то что наши головы всего болѣе и мѣшаютъ намъ понимать.

Замѣчу что у насъ многiе полагали что въ день манифеста будетъ нѣчто необычайное, въ томъ родѣ какъ предсказывалъ Липутинъ, и все вѣдь такъ-называемые знатоки народа и государства. Кажется и Степанъ Трофимовичъ раздѣлялъ эти мысли, и до того даже что почти наканунѣ великаго дня сталъ вдругъ проситься у Варвары Петровны за границу; однимъ словомъ, сталъ безпокоиться. Но прошелъ великiй день, прошло и еще нѣкоторое время, и высокомѣрная улыбка появилась опять на устахъ Степана Трофимовича. Онъ высказалъ предъ нами нѣсколько замѣчательныхъ мыслей о характерѣ русскаго человѣка вообще и русскаго мужичка въ особенности.

 Мы, какъ торопливые люди, слишкомъ поспѣшили съ нашими мужичками, заключилъ онъ свой рядъ замѣчательныхъ мыслей; — мы ихъ ввели въ моду, и цѣлый отдѣлъ литературы, нѣсколько лѣтъ сряду, носился съ ними какъ съ новооткрытою драгоцѣнностью. Мы надѣвали лавровые вѣнки на вшивыя головы. Русская деревня, за всю тысячу лѣтъ, дала намъ лишь одного Комаринскаго. Замѣчательный русскiй поэтъ, не лишенный притомъ остроумiя, увидѣвъ въ первый разъ на сценѣ великую Рашель, воскликнулъ въ восторгѣ: «не промѣняю Рашель на мужика!» Я готовъ пойти дальше: я и всѣхъ русскихъ мужичковъ отдамъ въ обмѣнъ за одну Рашель. Пора взглянуть трезвѣе и не смѣшивать нашего роднаго сиволапаго дегтя съ bouquet de l'imperatrice.

Липутинъ тотчасъ же согласился, но замѣтилъ что покривить душой и похвалить мужичковъ все-таки было тогда необходимо для направленiя; что даже дамы высшаго общества заливались слезами, читая Антона-Горемыку, а нѣкоторыя изъ нихъ такъ даже изъ Парижа написали въ Россiю своимъ управляющимъ чтобъ отъ сей поры обращаться съ крестьянами какъ можно гуманнѣе.

Случилось, и какъ нарочно сейчасъ послѣ слуховъ объ Антонѣ Петровѣ, что и въ нашей губернiи, и всего-то въ пятнадцати верстахъ отъ Скворешниковъ, произошло нѣкоторое недоразумѣнiе,


Бѣсы.                                                          35

такъ что сгоряча послали команду. Въ этотъ разъ Степанъ Трофимовичъ до того взволновался что даже и насъ напугалъ. Онъ кричалъ въ клубѣ что войска надо больше, чтобы призвали изъ другаго уѣзда по телеграфу; бѣгалъ къ губернатору и увѣрялъ его что онъ тутъ не при чемъ; просилъ чтобы не замѣшали его какъ-нибудь, по старой памяти, въ дѣло и предлагалъ немедленно написать о его заявленiи въ Петербургъ, кому слѣдуетъ. Хорошо что все это скоро прошло и разрѣшилось ничѣмъ; но только я подивился тогда на Степана Трофимовича.

Года черезъ три, какъ извѣстно, заговорили о нацiональности и зародилось «общественное мнѣнiе». Степанъ Трофимовичъ очень смѣялся.

 Друзья мои, училъ онъ насъ, — наша нацiональность, если и въ самомъ дѣлѣ «зародилась,» какъ они тамъ теперь увѣряютъ въ газетахъ, — то сидитъ еще въ школѣ, въ нѣмецкой какой-нибудь петершулѣ, за нѣмецкою книжкой и твердитъ свой вѣчный нѣмецкiй урокъ, а Нѣмецъ-учитель ставитъ ее на колѣни, когда понадобится. За учителя-Нѣмца хвалю; но вѣроятнѣе всего что ничего не случилось и ничего такого не зародилось, а идетъ все какъ прежде шло, то-есть подъ покровительствомъ Божiимъ. По моему, и довольно бы для Россiи, pour notre sainte Russie. Притомъ же всѣ эти всеславянства и нацiональности — все это слишкомъ старо чтобы быть новымъ. Нацiональность, если хотите, никогда и не являлась у насъ иначе какъ въ видѣ клубной барской затѣи, и въ добавокъ еще московской. Я, разумѣется, не про Игорево время говорю. И наконецъ, все отъ праздности. У насъ все отъ праздности, и доброе и хорошее. Все отъ нашей барской, милой, образованной, прихотливой праздности! Я тридцать тысячъ лѣтъ про это твержу. Мы своимъ трудомъ жить не умѣемъ. И чтò они тамъ развозились теперь съ какимъ-то «зародившимся» у насъ общественнымъ мнѣнiемъ, — такъ вдругъ, ни съ того ни съ сего, съ неба соскочило? Неужто не понимаютъ что для прiобрѣтенiя мнѣнiя первѣе всего надобенъ трудъ, собственный трудъ, собственный починъ въ дѣлѣ, собственная практика! Даромъ никогда ничего не достанется. Будемъ трудиться, будемъ и свое мнѣнiе имѣть. А такъ какъ мы никогда не будемъ трудиться, то и мнѣнiе имѣть за насъ будутъ тѣ кто вмѣсто насъ до сихъ поръ работалъ, то-есть все


36                                            Русскій Вѣстникъ.

та же Европа, все тѣ же Нѣмцы, — двухсотлѣтнiе учителя наши. Къ тому же Россiя есть слишкомъ великое недоразумѣнiе, чтобы намъ однимъ его разрѣшить, безъ Нѣмцевъ и безъ труда. Вотъ уже двадцать лѣтъ какъ я бью въ набатъ и зову къ труду! Я отдалъ жизнь на этотъ призывъ и, безумецъ, вѣровалъ! Теперь уже не вѣрую, но звоню и буду звонить до конца, до могилы; буду дергать веревку пока не зазвонятъ къ моей паннихидѣ!

Увы! мы только поддакивали. Мы аплодировали учителю нашему, да съ какимъ еще жаромъ! А чтò, господа, не раздается ли и теперь, подъ часъ сплошь да рядомъ, такого же «милаго,» «умнаго,» «либеральнаго,» стараго русскаго вздора?

Въ Бога учитель нашъ вѣровалъ. — Не понимаю почему меня всѣ здѣсь выставляютъ безбожникомъ? говаривалъ онъ иногда, — я въ Бога вѣрую, mais distinguons, я вѣрую какъ въ Существо себя лишь во мнѣ сознающее. Не могу же я вѣровать какъ моя Настасья (служанка), или какъ какой-нибудь баринъ, вѣрующiй «на всякiй случай», — или какъ нашъ милый Шатовъ, — впрочемъ нѣтъ, Шатовъ не въ счетъ, Шатовъ вѣруетъ насильно, какъ московскiй славянофилъ. Что же касается до христiанства, то при всемъ моемъ искреннемъ къ нему уваженiи, я — не христiанинъ. Я скорѣе древнiй язычникъ, какъ великiй Гете, или какъ древнiй Грекъ. И одно уже тò что христiанство не поняло женщину, — чтò такъ великолѣпно развила Жоржъ-Зандъ, въ одномъ изъ своихъ генiальныхъ романовъ. На счетъ же поклоненiй, постовъ и всего прочаго, то не понимаю кому какое до меня дѣло? Какъ бы ни хлопотали здѣсь наши доносчики, а iезуитомъ я быть не желаю. Въ сорокъ седьмомъ году, Бѣлинскiй, будучи за границей, послалъ къ Гоголю извѣстное свое письмо, и въ немъ горячо укорялъ того что тотъ вѣруетъ «въ какого-то Бога». Entre nous soit dit, ничего не могу вообразить себѣ комичнѣе того мгновенiя когда Гоголь (тогдашнiй Гоголь!) прочелъ это выраженiе и.... все письмо! Но откинувъ смѣшное и такъ какъ я все-таки съ сущностiю дѣла согласенъ, то скажу и укажу: вотъ были люди! Сумѣли же они любить свой народъ, сумѣли же пострадать за него, сумѣли же пожертвовать для него всѣмъ и сумѣли же въ то же время не сходиться съ нимъ когда надо, не потворствовать ему въ извѣстныхъ понятiяхъ. Не


Бѣсы.                                                          37

могъ же, въ самомъ дѣлѣ, Бѣлинскiй искать спасенiя въ постномъ маслѣ, или въ рѣдькѣ съ горохомъ!...

Но тутъ вступался Шатовъ.

 Никогда эти ваши люди не любили народа, не страдали за него и ничѣмъ для него не пожертвовали, какъ бы ни воображали это сами, себѣ въ утѣху! угрюмо ворчалъ онъ потупившись и нетерпѣливо повернувшись на стулѣ.

 Это они-то не любили народа! завопилъ Степанъ Трофимовичъ, — о, какъ они любили Россiю!

 Ни Россiи, ни народа! завопилъ и Шатовъ, сверкая глазами; — нельзя любить то чего не знаешь, а они ничего въ Русскомъ народѣ не смыслили! Всѣ они, и вы вмѣстѣ съ ними, просмотрѣли Русскiй народъ сквозь пальцы, а Бѣлинскiй особенно; ужь изъ того самаго письма его къ Гоголю это видно. Бѣлинскiй точь-въ-точь какъ Крылова Любопытный не примѣтилъ слона въ Кунсткамерѣ, а все вниманiе свое устремилъ на французскихъ соцiальныхъ букашекъ; такъ и покончилъ на нихъ. А вѣдь онъ еще, пожалуй, всѣхъ васъ умнѣе былъ! Вы мало того что просмотрѣли народъ, — вы съ омерзительнымъ презрѣнiемъ къ нему относились, ужь по тому одному что подъ народомъ вы воображали себѣ одинъ только Французскiй народъ, да и то однихъ Парижанъ, и стыдились что Русскiй народъ не таковъ. И это голая правда! А у кого нѣтъ народа, у того нѣтъ и Бога! Знайте навѣрно что всѣ тѣ которые перестаютъ понимать свой народъ и теряютъ съ нимъ свои связи, тотчасъ же, по мѣрѣ того, теряютъ и вѣру отеческую, становятся или атеистами или равнодушными. Вѣрно говорю! Это фактъ который оправдается. Вотъ почему и вы всѣ, и мы всѣ теперь — или гнусные атеисты, или равнодушная, развратная дрянь и ничего больше! И вы тоже, Степанъ Трофимовичъ, я васъ нисколько не исключаю, даже на вашъ счетъ и говорилъ, знайте это!

Обыкновенно, проговоривъ подобный монологъ (а съ нимъ это часто случалось) Шатовъ схватывалъ свой картузъ и бросался къ дверямъ, въ полной увѣренности что ужь теперь все кончено и что онъ совершенно и на вѣки порвалъ свои дружескiя отношенiя къ Степану Трофимовичу. Но тотъ всегда успѣвалъ остановить его вò-время.

 А не помириться ль намъ, Шатовъ, послѣ всѣхъ этихъ милыхъ словечекъ? говаривалъ онъ, благодушно протягивая ему съ креселъ руку.


38                                            Русскій Вѣстникъ.

Неуклюжiй, но стыдливый Шатовъ нѣжностей не любилъ. Снаружи человѣкъ былъ грубый, но про себя, кажется, деликатнѣйшiй. Хоть и терялъ часто мѣру, но первый страдалъ отъ того самъ. Проворчавъ что-нибудь подъ носъ на призывныя слова Степана Трофимовича и потоптавшись какъ медвѣдь на мѣстѣ, онъ вдругъ неожиданно ухмылялся, откладывалъ свой картузъ и садился на прежнiй стулъ, упорно смотря въ землю. Разумѣется приносилось вино, и Степанъ Трофимовичъ провозглашалъ какой-нибудь подходящiй тостъ, напримѣръ хоть въ память котораго-нибудь изъ прошедшихъ дѣятелей.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Принцъ Гарри. Сватовство.

I.

На землѣ существовало еще одно лицо къ которому Варвара Петровна была привязана не менѣе какъ къ Степану Трофимовичу, — единственный сынъ ея, Николай Всеволодовичъ Ставрогинъ. Для него-то и приглашонъ былъ Степанъ Трофимовичъ въ воспитатели. Мальчику было тогда лѣтъ восемь, а легкомысленный генералъ Ставрогинъ, отецъ его, жилъ въ то время уже въ разлукѣ съ его мамашей, такъ что ребенокъ возросъ подъ однимъ только ея попеченiемъ. Надо отдать справедливость Степану Трофимовичу, онъ умѣлъ привязать къ себѣ своего воспитанника. Весь секретъ его заключался въ томъ что онъ и самъ былъ ребенокъ. Меня тогда еще не было, а въ истинномъ другѣ онъ постоянно нуждался. Онъ не задумался сдѣлать своимъ другомъ такое маленькое существо, едва лишь оно капельку подросло. Какъ-то такъ естественно сошлось, что между ними не оказалось ни малѣйшаго разстоянiя. Онъ не разъ пробуждалъ своего десяти или одиннадцатилѣтняго друга ночью, единственно чтобъ излить предъ нимъ въ слезахъ свои оскорбленныя чувства, или открыть ему какой-нибудь домашнiй секретъ, не замѣчая что это совсѣмъ уже непозволительно. Они бросались другъ другу въ объятiя и плакали. Мальчикъ зналъ про свою мать что она его очень любитъ, но врядъ ли очень любилъ ее самъ. Она мало съ нимъ говорила, рѣдко въ чемъ его очень стѣсняла


Бѣсы.                                                          39

но пристально слѣдящiй за нимъ ея взглядъ онъ всегда какъ-то болѣзненно ощущалъ на себѣ. Впрочемъ во всемъ дѣлѣ обученiя и нравственнаго развитiя мать вполнѣ довѣряла Степану Трофимовичу. Тогда еще она вполнѣ въ него вѣровала. Надо думать что педагогъ нѣсколько разстроилъ нервы своего воспитанника. Когда его, по шестнадцатому году, повезли въ лицей, то онъ былъ тщедушенъ и блѣденъ, странно тихъ и задумчивъ. (Въ послѣдствiи онъ отличался чрезвычайною физическою силой.) Надо полагать тоже что друзья плакали, бросаясь ночью взаимно въ объятiя, не все объ однихъ какихъ-нибудь домашнихъ анекдотцахъ. Степанъ Трофимовичъ сумѣлъ дотронуться въ сердцѣ своего друга до глубочайшихъ струнъ и вызвать въ немъ первое, еще неопредѣленное ощущенiе той вѣковѣчной, священной тоски которую иная избранная душа, разъ вкусивъ и познавъ, уже не промѣняетъ потомъ никогда на дешевое удовлетворенiе. (Есть и такiе любители которые тоской этой дорожатъ болѣе самаго радикальнаго удовлетворенiя, еслибъ даже таковое и было возможно.) Но во всякомъ случаѣ хорошо было что птенца и наставника, хоть и поздно, а развели въ разныя стороны.

Изъ лицея молодой человѣкъ въ первые два года прiѣзжалъ на вакацiю. Во время поѣздки въ Петербургъ Варвары Петровны и Степана Трофимовича, онъ присутствовалъ иногда на литературныхъ вечерахъ бывавшихъ у мамаши, слушалъ и наблюдалъ. Говорилъ мало и все попрежнему былъ тихъ и застѣнчивъ. Къ Степану Трофимовичу относился съ прежнимъ нѣжнымъ вниманiемъ, но уже какъ-то сдержаннѣе: о высокихъ предметахъ и о воспоминанiяхъ прошлаго видимо удалялся съ нимъ заговаривать. Кончивъ курсъ, онъ, по желанiю мамаши, поступилъ въ военную службу и вскорѣ былъ зачисленъ въ одинъ изъ самыхъ видныхъ гвардейскихъ кавалерiйскихъ полковъ. Показаться мамашѣ въ мундирѣ онъ не прiѣхалъ и рѣдко сталъ писать изъ Петербурга. Денегъ Варвара Петровна посылала ему не жалѣя, несмотря на то что послѣ реформы доходъ съ ея имѣнiй упалъ до того что въ первое время она и половины прежняго дохода не получала. У ней впрочемъ накопленъ былъ долгою экономiей нѣкоторый, не совсѣмъ маленькiй капиталъ. Ее очень интересовали успѣхи сына въ высшемъ петербургскомъ обществѣ. Чтò не удалось ей, то удалось молодому офицеру, богатому и съ надеждами. Онъ возобновилъ такiя знакомства о которыхъ она и мечтать


40                                            Русскій Вѣстникъ.

уже не могла, и вездѣ былъ принятъ съ большимъ удовольствiемъ. Но очень скоро начали доходить къ Варварѣ Петровнѣ довольно странные слухи: молодой человѣкъ какъ-то безумно и вдругъ закутилъ. Не то чтобъ онъ игралъ или очень пилъ; разказывали только о какой-то дикой разнузданности, о задавленныхъ рысаками людяхъ, о звѣрскомъ поступкѣ съ одною дамой хорошаго общества, съ которой онъ былъ въ связи, а потомъ оскорбилъ ее публично. Что-то даже слишкомъ ужь откровенно грязное было въ этомъ дѣлѣ. Прибавляли сверхъ того что онъ какой-то бретеръ, привязывается и оскорбляетъ изъ удовольствiя оскорбить. Варвара Петровна волновалась и тосковала. Степанъ Трофимовичъ увѣрялъ ее что это только первые, буйные порывы слишкомъ богатой организацiи, что море уляжется и что все это похоже на юность принца Гарри, кутившаго съ Фальстафомъ Пойнсомъ и мистрисъ Квикли, описанную у Шекспира. Варвара Петровна на этотъ разъ не крикнула: «вздоръ, вздоръ!» какъ повадилась въ послѣднее время покрикивать очень часто на Степана Трофимовича, а напротивъ очень прислушалась, велѣла растолковать себѣ подробнѣе, сама взяла Шекспира и съ чрезвычайнымъ вниманiемъ прочла безсмертную хронику. Но хроника ее не успокоила, да и сходства она не такъ много нашла. Она лихорадочно ждала отвѣтовъ на нѣсколько своихъ писемъ. Отвѣты не замедлили; скоро было получено роковое извѣстiе что принцъ Гарри имѣлъ почти разомъ двѣ дуэли, кругомъ былъ виноватъ въ обѣихъ, убилъ одного изъ своихъ противниковъ наповалъ, а другаго искалѣчилъ и, вслѣдствiе таковыхъ дѣянiй, былъ отданъ подъ судъ. Дѣло кончилось разжалованiемъ въ солдаты, съ лишенiемъ правъ и ссылкой на службу въ одинъ изъ пѣхотныхъ армейскихъ полковъ, да и то еще по особенной милости.

Въ шестьдесятъ третьемъ году ему какъ-то удалось отличиться; ему дали крестикъ и произвели въ унтеръ-офицеры, а затѣмъ какъ-то ужь скоро и въ офицеры. Во все это время Варвара Петровна отправила можетъ-быть до сотни писемъ въ столицу, съ просьбами и мольбами. Она позволила себѣ нѣсколько унизиться въ такомъ необычайномъ случаѣ. Послѣ производства, молодой человѣкъ вдругъ вышелъ въ отставку, въ Скворешники опять не прiѣхалъ, а къ матери совсѣмъ уже пересталъ писать. Узнали наконецъ, посторонними путями, что онъ опять въ Петербургѣ, но что въ прежнемъ


Бѣсы.                                                          41

обществѣ его уже не встрѣчали вовсе; онъ куда-то какъ бы спрятался. Доискались что онъ живетъ въ какой-то странной компанiи, связался съ какимъ-то отребьемъ петербургскаго населенiя, съ какими-то безсапожными чиновниками, отставными военными благородно-просящими милостыню, пьяницами, посѣщаетъ ихъ грязныя семейства, дни и ночи проводитъ въ темныхъ трущобахъ и Богъ знаетъ въ какихъ закоулкахъ, опустился, оборвался и что стало-быть это ему нравится. Денегъ у матери онъ не просилъ; у него было свое имѣньице, — бывшая деревенька генерала Ставрогина, которое хоть что-нибудь да давало же доходу и которое, по слухамъ, онъ сдалъ въ аренду одному саксонскому Нѣмцу. Наконецъ мать умолила его къ ней прiѣхать, и принцъ Гарри появился въ нашемъ городѣ. Тутъ-то я въ первый разъ и разглядѣлъ его, а дотолѣ никогда не видывалъ.

Это былъ очень красивый молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати пяти и, признаюсь, поразилъ меня. Я ждалъ встрѣтить какого-нибудь грязнаго оборванца, испитаго отъ разврата и отдающаго водкой. Напротивъ, это былъ самый изящный джентльменъ изъ всѣхъ которыхъ мнѣ когда-либо приходилось видѣть, чрезвычайно хорошо одѣтый, державшiй себя такъ какъ могъ держать себя только господинъ привыкшiй къ самому утонченному благообразiю. Не я одинъ былъ удивленъ: удивлялся и весь городъ, которому конечно была уже извѣстна вся бiографiя г. Ставрогина и даже съ такими подробностями что невозможно было представить откуда онѣ могли получиться и, чтò всего удивительнѣе, изъ которыхъ половина оказалась вѣрною. Всѣ наши дамы были безъ ума отъ новаго гостя. Онѣ рѣзко раздѣлились на двѣ стороны, — въ одной обожали его, а въ другой ненавидѣли до кровомщенiя; но безъ ума были и тѣ и другiя. Однѣхъ особенно прельщало что на душѣ его есть, можетъ-быть, какая-нибудь роковая тайна; другимъ положительно нравилось что онъ убiйца. Оказалось тоже что онъ былъ весьма порядочно образованъ; даже съ нѣкоторыми познанiями. Познанiй конечно не много требовалось чтобы насъ удивить; но онъ могъ судить и о насущныхъ, весьма интересныхъ темахъ и, чтò всего драгоцѣннѣе, съ замѣчательною разсудительностiю. Упомяну какъ странность: всѣ у насъ, чуть не съ перваго дня, нашли его чрезвычайно разсудительнымъ человѣкомъ. Онъ былъ не очень разговорчивъ, изященъ безъ изысканности,


42                                            Русскій Вѣстникъ.

удивительно скроменъ и въ то же время смѣлъ и самоувѣренъ какъ у насъ никто. Наши франты смотрѣли на него съ завистью и совершенно предъ нимъ стушевывались. Поразило меня тоже его лицо: волосы его были что-то ужь очень черны, свѣтлые глаза его что-то ужь очень спокойны и ясны, цвѣтъ лица что-то ужь очень нѣженъ и бѣлъ, румянецъ что-то ужь слишкомъ ярокъ и чистъ, зубы какъ жемчужины, губы какъ коралловые, — казалось бы писанный красавецъ, а въ то же время какъ будто и отвратителенъ. Говорили что лицо его напоминаетъ маску; впрочемъ многое говорили, между прочимъ и о чрезвычайной тѣлесной его силѣ. Росту онъ былъ почти высокаго. Варвара Петровна смотрѣла на него съ гордостiю, но постоянно съ безпокойствомъ. Онъ прожилъ у насъ съ полгода — вяло, тихо, довольно угрюмо; являлся въ обществѣ и съ неуклоннымъ вниманiемъ исполнялъ весь нашъ губернскiй этикетъ. Губернатору, по отцу, онъ былъ сродни и въ домѣ его принятъ какъ близкiй родственникъ. Но прошло нѣсколько мѣсяцевъ, и вдругъ звѣрь показалъ свои когти.

Кстати замѣчу въ скобкахъ что милый, мягкiй нашъ Иванъ Осиповичъ, бывшiй нашъ губернаторъ, былъ нѣсколько похожъ на бабу, но хорошей фамилiи и со связями, — чѣмъ и объясняется то что онъ просидѣлъ у насъ столько лѣтъ, постоянно отмахиваясь руками отъ всякаго дѣла. По хлѣбосольству его и гостепрiимству, ему бы слѣдовало быть предводителемъ дворянства стараго добраго времени, а не губернаторомъ въ такое хлопотливое время какъ наше. Въ городѣ постоянно говорили что управляетъ губернiей не онъ, а Варвара Петровна. Конечно, это было ѣдко сказано, но однакоже — рѣшительная ложь. Да и мало ли было на этотъ счетъ потрачено у насъ остроумiя. Напротивъ, Варвара Петровна, въ послѣднiе годы, особенно и сознательно устранила себя отъ всякаго высшаго назначенiя, несмотря на чрезвычайное уваженiе къ ней всего общества, и добровольно заключилась въ строгiе предѣлы ею самою себѣ поставленные. Вмѣсто высшихъ назначенiй она вдругъ начала заниматься хозяйствомъ, и въ два-три года подняла доходность своего имѣнiя чуть не на прежнюю степень. Вмѣсто прежнихъ поэтическихъ порывовъ (поѣздки въ Петербургъ, намѣренiя издавать журналъ и проч.), она стала копить и скупиться. Даже Степана Трофимовича отдалила отъ себя, позволивъ ему нанимать квартиру въ другомъ домѣ (о чемъ тотъ давно уже приставалъ къ ней


Бѣсы.                                                          43

самъ подъ разными предлогами). Мало-по-малу Степанъ Трофимовичъ сталъ называть ее прозаическою женщиной или еще шутливѣе: «своимъ прозаическимъ другомъ». Разумѣется, эти шутки онъ позволялъ себѣ не иначе какъ въ чрезвычайно почтительномъ видѣ и долго выбирая удобную минуту.

Всѣ мы, близкiе, понимали, — а Степанъ Трофимовичъ чувствительнѣе всѣхъ насъ, — что сынъ явился предъ нею теперь какъ бы въ видѣ новой надежды и даже въ видѣ какой-то новой мечты. Страсть ея къ сыну началась со времени удачъ его въ петербургскомъ обществѣ и особенно усилилась съ той минуты когда получено было извѣстiе о разжалованiи его въ солдаты. А между тѣмъ она очевидно боялась его и казалась предъ нимъ словно рабой. Замѣтно было что она боялась чего-то неопредѣленнаго, таинственнаго, чего и сама не могла бы высказать, и много разъ непримѣтно и пристально приглядывалась къ Nicolas, что-то соображая и разгадывая... и вотъ — звѣрь вдругъ выпустилъ свои когти.

II.

Нашъ принцъ вдругъ, ни съ того ни съ сего, сдѣлалъ двѣ-три невозможныя дерзости разнымъ лицамъ, то-есть главное именно въ томъ состояло что дерзости эти совсѣмъ неслыханныя, совершенно ни на чтò не похожiя, совсѣмъ не такiя какiя въ обыкновенномъ употребленiи, совсѣмъ дрянныя и мальчишническiя, и чортъ знаетъ для чего, совершенно безъ всякаго повода. Одинъ изъ почтеннѣйшихъ старшинъ нашего клуба, Петръ Павловичъ Гагановъ, человѣкъ пожилой и даже заслуженный, взялъ невинную привычку ко всякому слову съ азартомъ приговаривать: «Нѣтъ-съ, меня не проведутъ за носъ!» Оно и пусть бы. Но однажды въ клубѣ, когда онъ, по какому-то горячему поводу, проговорилъ этотъ афоризмъ собравшейся около него кучкѣ клубныхъ посѣтителей (и все людей не послѣднихъ), Николай Всеволодовичъ, стоявшiй въ сторонѣ одинъ и къ которому никто и не обращался, вдругъ подошелъ къ Петру Павловичу, неожиданно, но крѣпко ухватилъ его за носъ двумя пальцами и успѣлъ протянуть за собою по залѣ два-три шага. Злобы онъ не могъ имѣть никакой на господина Гаганова. Можно было подумать что это чистое школьничество, разумѣется непростительнѣйшее; и однакоже разказывали потомъ что онъ въ самое мгновенiе


44                                            Русскій Вѣстникъ.

операцiи былъ почти задумчивъ, «точно какъ бы съума сошелъ»; но это уже долго спустя припомнили и сообразили. Сгоряча всѣ сначала запомнили только второе мгновенiе, когда онъ уже навѣрно все понималъ въ настоящемъ видѣ и не только не смутился, но напротивъ улыбался злобно и весело, «безъ малѣйшаго раскаянiя». Шумъ поднялся ужаснѣйшiй; его окружили. Николай Всеволодовичъ повертывался и посматривалъ кругомъ, не отвѣчая никому и съ любопытствомъ приглядываясь къ восклицавшимъ лицамъ. Наконецъ вдругъ какъ будто задумался опять, — такъ по крайней мѣрѣ передавали, — нахмурился, твердо подошелъ къ оскорбленному Петру Павловичу, и скороговоркой, съ видимою досадой, пробормоталъ:

 Вы конечно извините.... Я право не знаю какъ мнѣ вдругъ захотѣлось.... глупость....

Небрежность извиненiя равнялась новому оскорбленiю. Крикъ поднялся еще пуще. Николай Всеволодовичъ пожалъ плечами и вышелъ.

Все это было очень глупо, не говоря уже о безобразiи — безобразiи разчитанномъ и умышленномъ, какъ казалось съ перваго взгляда, а стало-быть составлявшемъ умышленное, до послѣдней степени наглое оскорбленiе всему нашему обществу. Такъ и было это всѣми понято. Начали съ того что немедленно и единодушно исключили господина Ставрогина изъ числа членовъ клуба; затѣмъ порѣшили отъ лица всего клуба обратиться къ губернатору и просить его немедленно (не дожидаясь пока дѣло начнется формально судомъ) обуздать вреднаго буяна, столичнаго «бретера, ввѣреннаго ему административною властiю, и тѣмъ оградить спокойствiе всего порядочнаго круга нашего города отъ вредныхъ посягновенiй.» Съ злобною невинностiю прибавляли при этомъ что «можетъ-быть и на господина Ставрогина найдется какой-нибудь законъ.» Именно эту фразу приготовляли губернатору, чтобъ уколоть его за Варвару Петровну. Размазывали съ наслажденiемъ. Губернатора какъ нарочно не случилось тогда въ городѣ; онъ уѣхалъ неподалеку крестить ребенка у одной интересной и недавней вдовы, оставшейся послѣ мужа въ интересномъ положенiи; но знали что онъ скоро воротится. Въ ожиданiи же устроили почтенному и обиженному Петру Павловичу цѣлую овацiю: обнимали и цѣловали его; весь городъ перебывалъ у него съ визитомъ. Проектировали даже въ честь


Бѣсы.                                                          45

его по подпискѣ обѣдъ, и только по усиленной его же просьбѣ оставили эту мысль, — можетъ-быть смекнувъ наконецъ что человѣка все-таки протащили за носъ и что стало-быть очень-то ужь торжествовать нечего.

И однако какъ же это случилось? Какъ могло это случиться? Замѣчательно именно то обстоятельство что никто у насъ, въ цѣломъ городѣ, не приписалъ этого дикаго поступка сумашествiю. Значитъ отъ Николая Всеволодовича, и отъ умнаго, наклонны были ожидать такихъ же поступковъ. Съ своей стороны, я даже до сихъ поръ не знаю какъ объяснить, несмотря даже на вскорѣ послѣдовавшее событiе, казалось бы все объяснившее и всѣхъ, повидимому, умиротворившее. Прибавлю тоже что четыре года спустя, Николай Всеволодовичъ, на мой осторожный вопросъ на счетъ этого прошедшаго случая въ клубѣ, отвѣтилъ нахмурившись: «Да, я былъ тогда не совсѣмъ здоровъ». Но забѣгать впередъ нечего.

Любопытенъ былъ для меня и тотъ взрывъ всеобщей ненависти съ которою всѣ у насъ накинулись тогда на «буяна и столичнаго бретера.» Непремѣнно хотѣли видѣть наглый умыселъ и разчитанное намѣренiе разомъ оскорбить все общество. Подлинно не угодилъ человѣкъ никому и, напротивъ, всѣхъ вооружилъ, — а чѣмъ бы кажется? До послѣдняго случая онъ ни разу ни съ кѣмъ не поссорился и никого не оскорбилъ, а ужь вѣжливъ былъ такъ какъ кавалеръ съ модной картинки, еслибы только тотъ могъ заговорить. Полагаю что за гордость его ненавидѣли. Даже наши дамы, начавшiя обожанiемъ, вопили теперь противъ него еще пуще мущинъ.

Варвара Петровна была ужасно поражена. Она призналась потомъ Степану Трофимовичу что все это она давно предугадывала, всѣ эти полгода каждый день, и даже именно въ «этомъ самомъ родѣ», признанiе замѣчательное со стороны родной матери. — «Началось!» подумала она содрогаясь. На другое утро, послѣ роковаго вечера въ клубѣ, она приступила, осторожно, но рѣшительно, къ объясненiю съ сыномъ, а между тѣмъ вся такъ и трепетала бѣдная, несмотря на рѣшимость. Она всю ночь не спала и даже ходила рано утромъ совѣщаться къ Степану Трофимовичу и у него заплакала, чего никогда еще съ нею при людяхъ не случалось. Ей хотѣлось чтобы Nicolas по крайней мѣрѣ хоть что-нибудь ей сказалъ, хоть объясниться бы удостоилъ. Nicolas, всегда столь вѣжливый и почтительный съ матерью, слушалъ ее нѣкоторое время насупившись,


46                                            Русскій Вѣстникъ.

но очень серiозно; вдругъ всталъ, не отвѣтивъ ни слова, поцѣловалъ у ней ручку и вышелъ. А въ тотъ же день, вечеромъ, какъ нарочно подоспѣлъ и другой скандалъ, хотя и гораздо послабѣе и пообыкновеннѣе перваго, но тѣмъ не менѣе, благодаря всеобщему настроенiю, весьма усилившiй городскiе вопли.

Именно подвернулся нашъ прiятель Липутинъ. Онъ явился къ Николаю Всеволодовичу тотчасъ послѣ объясненiя того съ мамашей и убѣдительно просилъ его сдѣлать честь пожаловать къ нему въ тотъ же день на вечеринку, по поводу дня рожденiя его жены. Варвара Петровна уже давно съ содроганiемъ смотрѣла на такое низкое направленiе знакомствъ Николая Всеволодовича, но замѣтить ему ничего не смѣла на этотъ счетъ. Онъ уже и кромѣ того завелъ нѣсколько знакомствъ въ этомъ третьестепенномъ слоѣ нашего общества и даже еще ниже, — но ужь такую имѣлъ наклонность. У Липутина же въ домѣ до сихъ поръ еще не былъ, хотя съ нимъ самимъ и встрѣчался. Онъ угадалъ что Липутинъ зоветъ его теперь вслѣдствiе вчерашняго скандала въ клубѣ, и что онъ, какъ мѣстный либералъ, отъ этого скандала въ восторгѣ, искренно думаетъ что такъ и надо поступать съ клубными старшинами и что это очень хорошо. Николай Всеволодовичъ разсмѣялся и обѣщалъ прiѣхать.

Гостей набралось множество; народъ былъ не казистый, но разбитной. Самолюбивый и завистливый Липутинъ всего только два раза въ годъ созывалъ гостей, но ужь въ эти разы не скупился. Самый почетнѣйшiй гость, Степанъ Трофимовичъ, по болѣзни не прiѣхалъ. Подавали чай, стояла обильная закуска и водка; играли на трехъ столахъ, а молодежь, въ ожиданiи ужина, затѣяла подъ фортепiано танцы. Николай Всеволодовичъ поднялъ мадамъ Липутину — чрезвычайно хорошенькую дамочку, ужасно предъ нимъ робѣвшую, — сдѣлалъ съ нею два тура, усѣлся подлѣ, разговорилъ, разсмѣшилъ ее. Замѣтивъ наконецъ какая она хорошенькая когда смѣется, онъ вдругъ, при всѣхъ гостяхъ, обхватилъ ее за талiю и поцѣловалъ въ губы, раза три сряду, въ полную сласть. Испуганная бѣдная женщина упала въ обморокъ. Николай Всеволодовичъ взялъ шляпу, подошелъ къ оторопѣвшему среди всеобщаго смятенiя супругу, глядя на него сконфузился и самъ, и пробормотавъ ему наскоро: «не сердитесь», вышелъ. Липутинъ побѣжалъ за нимъ въ переднюю, собственноручно подалъ ему


Бѣсы.                                                          47

шубу и съ поклонами проводилъ съ лѣстницы. Но завтра же, какъ разъ, подоспѣло довольно забавное прибавленiе къ этой, въ сущности невинной исторiи, говоря сравнительно, — прибавленiе доставившее съ тѣхъ поръ Липутину нѣкоторый даже почетъ, которымъ онъ и сумѣлъ воспользоваться въ полную свою выгоду.

Часовъ въ десять утра, въ домѣ госпожи Ставрогиной явилась работница Липутина, Агаѳья, развязная, бойкая и румяная бабенка, лѣтъ тридцати, посланная имъ съ порученiемъ къ Николаю Всеволодовичу и непремѣнно желавшая «повидать ихъ самихъ-съ.» У него очень болѣла голова, но онъ вышелъ. Варварѣ Петровнѣ удалось присутствовать при передачѣ порученiя.

 Сергѣй Васильичъ (то-есть Липутинъ), бойко затораторила Агаѳья, —перва-на-перво приказали вамъ очень кланяться и о здоровьи спросить-съ, какъ послѣ вчерашняго изволили почивать и какъ изволите теперь себя чувствовать, послѣ вчерашняго-съ?

Николай Всеволодовичъ усмѣхнулся.

 Кланяйся и благодари, да скажи ты своему барину отъ меня, Агаѳья, что онъ самый умный человѣкъ во всемъ городѣ.

 А они противъ этого приказали вамъ отвѣчать-съ, еще бойчѣе подхватила Агаѳья, — что они и безъ васъ про то знаютъ и вамъ того же желаютъ.

 Вотъ! да какъ онъ могъ узнать про то чтò я тебѣ скажу?

 Ужь не знаю какимъ это манеромъ узнали-съ, а когда я вышла и ужь весь проулокъ прошла, слышу они меня догоняютъ безъ картуза-съ: «Ты, говорятъ, Агаѳьюшка, если, по отчаянiи, прикажутъ тебѣ: «Скажи, дескать, своему барину что онъ умнѣй во всемъ городѣ», такъ ты имъ тотчасъ на то не забудь: «Сами очинно хорошо про то знаемъ-съ и вамъ того же самого желаемъ-съ....»

III.

Наконецъ произошло объясненiе и съ губернаторомъ. Милый, мягкiй нашъ Иванъ Осиповичъ только-что воротился и только-что успѣлъ выслушать горячую клубную жалобу. Безъ сомнѣнiя надо было что-нибудь сдѣлать, но онъ смутился. Гостепрiимный нашъ старичокъ тоже какъ будто побаивался


48                                            Русскій Вѣстникъ.

своего молодаго родственника. Онъ рѣшился, однако, склонить его извиниться предъ клубомъ и предъ обиженнымъ, но въ удовлетворительномъ видѣ и, если потребуется, то и письменно; а затѣмъ мягко уговорить его насъ оставить, уѣхавъ, напримѣръ, для любознательности въ Италiю, и вообще куда-нибудь за границу. Въ залѣ, куда вышелъ онъ принять на этотъ разъ Николая Всеволодовича (въ другiе разы прогуливавшагося, на правахъ родственника, по всему дому невозбранно), воспитанный Алеша Телятниковъ, чиновникъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и домашнiй у губернатора человѣкъ, распечатывалъ въ углу у стола пакеты; а въ слѣдующей комнатѣ, у ближайшаго къ дверямъ залы окна, помѣстился одинъ заѣзжiй, толстый и здоровый полковникъ, другъ и бывшiй сослуживецъ Ивана Осиповича, и читалъ Голосъ, разумѣется не обращая никакого вниманiя на то чтò происходило въ залѣ; даже и сидѣлъ спиной. Иванъ Осиповичъ заговорилъ отдаленно, почти шепотомъ, но все нѣсколько путался. Nicolas смотрѣлъ очень любезно, совсѣмъ не по родственному, былъ блѣденъ, сидѣлъ потупившись и слушалъ сдвинувъ брови, какъ будто преодолѣвая сильную боль.

 Сердце у васъ доброе, Nicolas, и благородное, включилъ между прочимъ старичокъ, — человѣкъ вы образованнѣйшiй, вращались въ кругу высшемъ, да и здѣсь доселѣ держали себя образцомъ и тѣмъ успокоили сердце дорогой намъ всѣмъ матушки вашей.... И вотъ теперь все опять является въ такомъ загадочномъ и опасномъ для всѣхъ колоритѣ! Говорю какъ другъ вашего дома, какъ искренно любящiй васъ пожилой и вашъ родной человѣкъ, отъ котораго нельзя обижаться.... Скажите чтò побуждаетъ васъ къ такимъ необузданнымъ поступкамъ, внѣ всякихъ принятыхъ условiй и мѣръ? Чтò могутъ означать такiя выходки, подобно какъ въ бреду?

Nicolas слушалъ съ досадой и съ нетерпѣнiемъ. Вдругъ какъ бы что-то хитрое и насмѣшливое промелькнуло въ его взглядѣ.

 Я вамъ пожалуй скажу чтò побуждаетъ, угрюмо проговорилъ онъ, и оглядѣвшись, наклонился къ уху Ивана Осиповича. Воспитанный Алеша Телятниковъ отдалился еще шага на три къ окну, а полковникъ кашлянулъ за Голосомъ. Бѣдный Иванъ Осиповичъ поспѣшно и довѣрчиво протянулъ свое ухо; онъ до крайности былъ любопытенъ. И вотъ тутъ-то и произошло нѣчто совершенно невозможное, а съ другой стороны и слишкомъ ясное въ одномъ отношенiи. Старичокъ


Бѣсы.                                                          49

вдругъ почувствовалъ что Nicolas, вмѣсто того чтобы прошептать ему какой-нибудь интересный секретъ, вдругъ прихватилъ зубами и довольно крѣпко стиснулъ въ нихъ верхнюю часть его уха. Онъ задрожалъ, и духъ его прервался.

 Nicolas, чтò за шутки! простоналъ онъ машинально, не своимъ голосомъ.

Алеша и полковникъ еще не успѣли ничего понять, да имъ и не видно было и до конца казалось что тѣ шепчутся; а между тѣмъ отчаянное лицо старика ихъ тревожило. Они смотрѣли выпуча глаза другъ на друга, не зная броситься ли имъ на помощь, какъ было условлено, или еще подождать. Nicolas замѣтилъ можетъ-быть это и притиснулъ ухо побольнѣе.

 Nicolas, Nicolas! простонала опять жертва, — ну…. пошутилъ и довольно....

Еще мгновенiе, и конечно бѣдный умеръ бы отъ испуга; но извергъ помиловалъ и выпустилъ ухо. Весь этотъ смертный страхъ продолжался съ полную минуту, и со старикомъ послѣ того приключился какой-то припадокъ. Но черезъ полчаса Nicolas былъ арестованъ и отведенъ, покамѣсть, на гауптвахту, гдѣ и запертъ въ особую каморку, съ особымъ часовымъ у дверей. Рѣшенiе было рѣзкое, но нашъ мягкiй начальникъ до того разсердился что рѣшился взять на себя отвѣтственность даже предъ самой Варварой Петровной. Ко всеобщему изумленiю, этой дамѣ, поспѣшно и въ раздраженiи прибывшей къ губернатору для немедленныхъ объясненiй, было отказано у крыльца въ прiемѣ; съ тѣмъ она и отправилась, не выходя изъ кареты, обратно домой, не вѣря самой себѣ.

И наконецъ-то все объяснилось! Въ два часа пополуночи, арестантъ, дотолѣ удивительно спокойный и даже заснувшiй, вдругъ зашумѣлъ, сталъ неистово бить кулаками въ дверь, съ неестественною силой оторвалъ отъ оконца въ дверяхъ желѣзную рѣшетку, разбилъ стекло и изрѣзалъ себѣ руки. Когда караульный офицеръ прибѣжалъ съ командой и ключами и велѣлъ отпереть казематъ, чтобы броситься на взбѣсившагося и связать его, то оказалосъ что тотъ былъ въ сильнѣйшей бѣлой горячкѣ; его перевезли домой къ мамашѣ. Все разомъ объяснилось. Всѣ три наши доктора дали мнѣнiе что и за три дня предъ симъ больной могъ уже быть какъ въ бреду, и хотя и владѣлъ, повидимому, сознанiемъ и хитростiю, но уже не здравымъ разсудкомъ и волей, чтò, впрочемъ, подтверждалось и фактами. Выходило такимъ образомъ что


50                                            Русскій Вѣстникъ.

Липутинъ раньше всѣхъ догадался. Иванъ Осиповичъ, человѣкъ деликатный и чувствительный, очень сконфузился; но любопытно что и онъ считалъ стало-быть Николая Всеволодовича способнымъ на всякiй сумашедшiй поступокъ въ полномъ разсудкѣ. Въ клубѣ тоже устыдились и недоумѣвали какъ это они всѣ слона не примѣтили и упустили единственное возможное объясненiе всѣмъ чудесамъ. Явились, разумѣется, и скептики, но продержались недолго.

Nicolas пролежалъ слишкомъ два мѣсяца. Изъ Москвы былъ выписанъ извѣстный врачъ для консилiума; весь городъ посѣтилъ Варвару Петровну. Она простила. Когда, къ веснѣ, Nicolas совсѣмъ уже выздоровѣлъ и, безъ всякаго возраженiя, согласился на предложенiе мамаши съѣздить въ Италiю, то она же и упросила его сдѣлать всѣмъ у насъ прощальные визиты и при этомъ, сколько возможно и гдѣ надо, извиниться. Nicolas согласился съ большою охотой. Въ клубѣ извѣстно было что онъ имѣлъ съ Петромъ Павловичемъ Гагановымъ деликатнѣйшее объясненiе у того въ домѣ, которымъ тотъ остался совершенно доволенъ. Разъѣзжая по визитамъ, Nicolas былъ очень серiозенъ и нѣсколько даже мраченъ. Всѣ приняли его, повидимому, съ полнымъ участiемъ, но всѣ почему-то конфузились и рады были тому что онъ уѣзжаетъ въ Италiю. Иванъ Осиповичъ даже прослезился, но почему-то не рѣшился обнять его даже и при послѣднемъ прощанiи. Право, нѣкоторые у насъ такъ и остались въ увѣренности что негодяй просто насмѣялся надъ всѣми, а болѣзнь — это что-нибудь такъ. Заѣхалъ онъ и къ Липутину.

 Скажите, спросилъ онъ его, — какимъ образомъ вы могли заранѣ угадать то чтò я скажу о вашемъ умѣ и снабдить Агаѳью отвѣтомъ?

 А такимъ образомъ, засмѣялся Липутинъ, — что вѣдь и я васъ за умнаго человѣка почитаю, а потому и отвѣтъ вашъ заранѣ могъ предузнать.

 Все-таки замѣчательное совпаденiе. Но однако позвольте: вы стало-быть за умнаго же человѣка меня почитали когда присылали Агаѳью, а не за сумашедшаго?

 За умнѣйшаго и за разсудительнѣйшаго, а только видъ такой подалъ будто вѣрю про то что вы не въ разсудкѣ.... Да и сами вы о моихъ мысляхъ немедленно тогда догадались и мнѣ, чрезъ Агаѳью, патентъ на остроумiе выслали.

 Ну, тутъ вы немного ошибаетесь; я въ самомъ дѣлѣ....


Бѣсы.                                                          51

былъ нездоровъ.... пробормоталъ Николай Всеволодовичъ, нахмурившись, — ба! вскричалъ онъ, — да неужели вы и въ самомъ дѣлѣ думаете что я способенъ бросаться на людей въ полномъ разсудкѣ? Да для чего же бы это?

Липутинъ скрючился и не сумѣлъ отвѣтить. Nicolas нѣсколько поблѣднѣлъ, или такъ только показалось Липутину.

 Во всякомъ случаѣ у васъ очень забавное настроенiе мыслей, продолжалъ Nicolas, — а про Агаѳью я, разумѣется, понимаю что вы ее обругать меня присылали.

 Не на дуэль же было васъ вызывать-съ?

 Ахъ, да, бишь! Я вѣдь слышалъ что-то что вы дуэли не любите....

 Чтò съ французскаго-то переводить! опять скрючился Липутинъ.

 Народности придерживаетесь?

Липутинъ еще болѣе скрючился.

 Ба-ба! чтò я вижу! вскричалъ Nicolas, вдругъ замѣтивъ на самомъ видномъ мѣстѣ, на столѣ, томъ Консидерана, — да ужь не фурьеристъ ли вы? Вѣдь чего добраго! Такъ развѣ это не тотъ же переводъ съ французскаго? засмѣялся онъ, стуча пальцами въ книгу.

 Нѣтъ, это не съ французскаго переводъ! съ какою-то даже злобой привскочилъ Липутинъ, — это со всемiрно-человѣческаго языка будетъ переводъ-съ, а не съ одного только французскаго! Съ языка всемiрно-человѣческой соцiальной республики и гармонiи, вотъ что-съ! А не съ французскаго одного!...

 Фу, чортъ, да такого и языка совсѣмъ нѣтъ! продолжалъ смѣяться Nicolas.

Иногда даже мелочь поражаетъ исключительно и надолго вниманiе. О господинѣ Ставрогинѣ вся главная рѣчь впереди; но теперь отмѣчу, ради курiоза, что изъ всѣхъ впечатлѣнiй его, за все время проведенное имъ въ нашемъ городѣ, всего рѣзче отпечаталась въ его памяти невзрачная и чуть не подленькая фигурка губернскаго чиновничишка, ревнивца и семейнаго грубаго деспота, скряги и процентщика, запиравшаго остатки отъ обѣда и огарки на ключъ и въ то же время яростнаго сектатора Богъ знаетъ какой будущей «соцiальной гармонiи», упивавшагося по ночамъ восторгами предъ фантастическими картинами будущей фаланстеры, въ ближайшее осуществленiе которой въ Россiи и въ нашей губернiи


52                                            Русскій Вѣстникъ.

онъ вѣрилъ какъ въ свое собственное существованiе. И это тамъ гдѣ самъ же онъ скопилъ себѣ «домишко», гдѣ во второй разъ женился и взялъ за женой деньжонки, гдѣ можетъ-быть на сто верстъ кругомъ не было ни одного человѣка, начиная съ него перваго, хоть бы съ виду только похожаго на будущаго члена «всемiрно-обще-человѣческой соцiальной республики и гармонiи».

«Богъ знаетъ какъ эти люди дѣлаются!» думалъ Nicolas въ недоумѣнiи, припоминая иногда неожиданнаго фурьериста, «но у насъ они есть....»

IV.

Нашъ принцъ путешествовалъ три года слишкомъ, такъ что въ городѣ почти о немъ позабыли. Намъ же извѣстно было, чрезъ Степана Трофимовича, что онъ изъѣздилъ всю Европу, былъ даже въ Египтѣ и заѣзжалъ въ Iерусалимъ; потомъ примазался гдѣ-то къ какой-то ученой экспедицiи въ Исландiю, и дѣйствительно побывалъ въ Исландiи. Передавали тоже что онъ одну зиму слушалъ лекцiи въ одномъ нѣмецкомъ университетѣ. Онъ мало писалъ къ матери, — разъ въ полгода и даже рѣже; но Варвара Петровна не сердилась и не обижалась. Разъ установившiяся отношенiя съ сыномъ она приняла безропотно и съ покорностiю, но ужь конечно каждый день во всѣ эти три года безпокоилась, тосковала и мечтала о своемъ Nicolas непрерывно. Ни мечтанiй, ни жалобъ своихъ не сообщала никому. Даже отъ Степана Трофимовича, повидимому, нѣсколько отдалилась. Она создавала какiе-то планы про себя и, кажется, сдѣлалась еще скупѣе чѣмъ прежде, и еще пуще стала копить и сердиться за карточные проигрыши Степана Трофимовича.

Наконецъ въ апрѣлѣ нынѣшняго года она получила письмо изъ Парижа, отъ генеральши Прасковьи Ивановны Дроздовой, подруги своего дѣтства. Въ письмѣ своемъ Прасковья Ивановна, — съ которою Варвара Петровна не видалась и не переписывалась лѣтъ уже восемь, — увѣдомляла ее что Николай Всеволодовичъ коротко сошелся съ ихъ домомъ и подружился съ Лизой (единственною ея дочерью) и намѣренъ сопровождать ихъ лѣтомъ въ Швейцарiю, въ Vernex-Montreux, несмотря на то что въ семействѣ графа К.... (весьма влiятельнаго въ Петербургѣ лица), пребывающаго теперь въ Парижѣ,


Бѣсы.                                                          53

принятъ какъ родной сынъ, такъ что почти живетъ у графа. Письмо было краткое и обнаруживало ясно свою цѣль, хотя кромѣ вышеозначенныхъ фактовъ, никакихъ выводовъ не заключало. Варвара Петровна долго не думала, мигомъ рѣшилась и собралась, захватила съ собою свою воспитанницу Дашу (сестру Шатова), и въ половинѣ апрѣля покатила въ Парижъ и потомъ въ Швейцарiю. Воротилась она въ iюлѣ одна, оставивъ Дашу у Дроздовыхъ; сами же Дроздовы, по привезенному ею извѣстiю, обѣщали явиться къ намъ въ концѣ августа.

Дроздовы были тоже помѣщики нашей губернiи, но служба генерала Ивана Ивановича (бывшаго прiятеля Варвары Петровны и сослуживца ея мужа) постоянно мѣшала имъ навѣстить когда-нибудь ихъ великолѣпное помѣстье. По смерти же генерала, приключившейся въ прошломъ году, неутѣшная Прасковья Ивановна отправилась съ дочерью за границу, между прочимъ и съ намѣренiемъ употребить виноградное лѣченiе, которое и располагала совершить въ Vernex-Montreux во вторую половину лѣта. По возвращенiи же въ отечество намѣревалась поселиться въ нашей губернiи навсегда. Въ городѣ у нея былъ большой домъ, много уже лѣтъ стоявшiй пустымъ, съ заколоченными окнами. Люди были богатые. Прасковья Ивановна, въ первомъ супружествѣ госпожа Тушина, была, какъ и пансiонская подруга ея Варвара Петровна, тоже дочерью откупщика прошедшаго времени и тоже вышла замужъ съ большимъ приданымъ. Отставной штабъ-ротмистръ Тушинъ и самъ былъ человѣкъ со средствами и съ нѣкоторыми способностями. Умирая онъ завѣщалъ своей семилѣтней и единственной дочери Лизѣ хорошiй капиталъ. Теперь, когда Лизаветѣ Николаевнѣ было уже около двадцати двухъ лѣтъ, за нею смѣло можно было считать до двухсотъ тысячъ рублей однихъ ея собственныхъ денегъ, не говоря уже о состоянiи которое должно было ей достаться современемъ послѣ матери, не имѣвшей дѣтей во второмъ супружествѣ. Варвара Петровна была, повидимому, весьма довольна своею поѣздкой. По ея мнѣнiю, она успѣла сговориться съ Прасковьей Ивановной удовлетворительно и тотчасъ же по прiѣздѣ сообщила все Степану Трофимовичу; даже была съ нимъ весьма экспансивна, чтò давно уже съ нею не случалось.

 Ура! вскричалъ Степанъ Трофимовичъ и прищелкнулъ пальцами.


54                                            Русскій Вѣстникъ.

Онъ былъ въ полномъ восторгѣ, тѣмъ болѣе что все время разлуки съ своимъ другомъ провелъ въ крайнемъ унынiи. Уѣзжая за границу, она даже съ нимъ не простилась какъ слѣдуетъ и ничего не сообщила изъ своихъ плановъ «этой бабѣ», опасаясь можетъ-быть чтобъ онъ чего не разболталъ. Она сердилась на него тогда за значительный карточный проигрышъ, внезапно обнаружившiйся. Но еще въ Швейцарiи почувствовала сердцемъ своимъ что брошеннаго друга надо, по возвращенiи, вознаградить, тѣмъ болѣе что давно уже сурово съ нимъ обходилась. Быстрая и таинственная разлука поразила и истерзала робкое сердце Степана Трофимовича, и какъ нарочно, разомъ подошли и другiя недоумѣнiя. Его мучило одно весьма значительное и давнишнее денежное обязательство, которое безъ помощи Варвары Петровны никакъ не могло быть удовлетворено. Кромѣ того, въ маѣ нынѣшняго года окончилось наконецъ губернаторствованiе нашего добраго, мягкаго Ивана Осиповича; его смѣнили, и даже съ непрiятностями. Затѣмъ, въ отсутствiе Варвары Петровны, произошелъ и въѣздъ нашего новаго начальника, Андрея Антоновича фонъ-Лембке; вмѣстѣ съ тѣмъ тотчасъ же началось и замѣтное измѣненiе въ отношенiяхъ почти всего нашего губернскаго общества къ Варварѣ Петровнѣ, а стало-быть и къ Степану Трофимовичу. По крайней мѣрѣ онъ уже успѣлъ собрать нѣсколько непрiятныхъ, хотя и драгоцѣнныхъ наблюденiй и, кажется, очень оробѣлъ одинъ безъ Варвары Петровны. Онъ съ волненiемъ подозрѣвалъ что о немъ уже донесли новому губернатору какъ о человѣкѣ опасномъ. Онъ узналъ положительно что нѣкоторыя изъ нашихъ дамъ намѣревались прекратить къ Варварѣ Петровнѣ визиты. О будущей губернаторшѣ (которую ждали у насъ только къ осени) повторяли что она хотя, слышно, и гордячка, но за то уже настоящая аристократка, а не то что «какая-нибудь наша несчастная Варвара Петровна». Всѣмъ откудова-то было достовѣрно извѣстно съ подробностями что новая губернаторша и Варвара Петровна уже встрѣчались нѣкогда въ свѣтѣ и разстались враждебно, такъ что одно уже напоминанiе о г-жѣ фонъ-Лембке производитъ будто бы на Варвару Петровну впечатлѣнiе болѣзненное. Бодрый и побѣдоносный видъ Варвары Петровны, презрительное равнодушiе съ которымъ она выслушала о мнѣнiяхъ нашихъ дамъ и о волненiи общества, воскресили упавшiй духъ робѣвшаго Степана Трофимовича и


Бѣсы.                                                          55

мигомъ развеселили его. Съ особеннымъ, радостно-угодливымъ юморомъ, сталъ было онъ ей расписывать про въѣздъ новаго губернатора.

 Вамъ, exellente amie, безъ всякаго сомнѣнiя извѣстно, говорилъ онъ, кокетничая и щегольски растягивая слова,  чтò такое значитъ русскiй администраторъ, говоря вообще, и чтò значитъ русскiй администраторъ вновѣ, то-есть нововыпеченный, новопоставленный.... Ces interminables mots russes!... Но врядъ ли могли вы узнать практически чтò такое значитъ административный восторгъ и какая именно это штука?

 Административный восторгъ? Не знаю чтò такое.

 То-есть.... Vous savez, chez nous.... En un mot, поставьте какую-нибудь самую послѣднюю ничтожность у продажи какихъ-нибудь дрянныхъ билетовъ на желѣзную дорогу, и эта ничтожность тотчасъ же сочтетъ себя въ правѣ смотрѣть на васъ Юпитеромъ, когда вы пойдете взять билетъ, pour vous montrer son pouvoir. «Дай-ка, дескать, я покажу надъ тобой мою власть....» И это въ нихъ до административнаго восторга доходитъ.... En un mot, я вотъ прочелъ что какой-то дьячокъ, въ одной изъ нашихъ заграничныхъ церквей, mais c'est très curieux, — выгналъ, то-есть выгналъ буквально изъ церкви одно замѣчательное англiйское семейство, les dames charmantes, предъ самымъ началомъ великопостнаго богослуженiя, vous savez ces chants et le livre de Job.... единственно подъ тѣмъ предлогомъ что «шататься иностранцамъ по русскимъ церквамъ есть непорядокъ, и чтобы приходили въ показанное время....» и довелъ до обморока.... En un mot, этотъ дьячокъ былъ въ припадкѣ административнаго восторга et il a montré son pouvoir....

 Сократите, если можете, Степанъ Трофимовичъ.

 Господинъ фонъ-Лембке поѣхалъ теперь по губернiи. En un mot, этотъ Андрей Антоновичъ, хотя и русскiй Нѣмецъ православнаго исповѣданiя, и даже, — уступлю ему это, — замѣчательно красивый мущина, изъ сорокалѣтнихъ....

 Съ чего вы взяли что красивый мущина? У него бараньи глаза.

 Въ высшей степени. Но ужь я уступаю, такъ и быть, мнѣнiю нашихъ дамъ....

 Перейдемте, Степанъ Трофимовичъ, прошу васъ! Кстати вы носите красные галстуки, давно ли?

 Это я.... я только сегодня....


56                                            Русскій Вѣстникъ.

 А дѣлаете ли вы вашъ моцiонъ? Ходите ли ежедневно по шести верстъ прогуливаться, какъ вамъ предписано докторомъ?

 Не.... не всегда.

 Такъ я и знала! Я въ Швейцарiи еще это предчувствовала! раздражительно вскричала она, — теперь вы будете не по шести, а по десяти верстъ ходить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы не то что постарѣли, вы одряхлѣли.... вы поразили меня когда я васъ увидѣла давеча, несмотря на вашъ красный галстукъ.... quelle idée rouge! Продолжайте о фонъ-Лембке, если въ самомъ дѣлѣ есть чтò сказать и кончите когда-нибудь, прошу васъ; я устала.

 En un mot, я только вѣдь хотѣлъ сказать что это одинъ изъ тѣхъ начинающихъ въ сорокъ лѣтъ администраторовъ которые до сорока лѣтъ прозябаютъ въ ничтожествѣ и потомъ вдругъ выходятъ въ люди, посредствомъ внезапно прiобрѣтенной супруги, или какимъ-нибудь другимъ, не менѣе отчаяннымъ средствомъ.... То-есть онъ теперь уѣхалъ.... то-есть я хочу сказать что про меня тотчасъ же нашептали въ оба уха, что я развратитель молодежи и разсадникъ губернскаго атеизма.... Онъ тотчасъ же началъ справляться.

 Да правда ли?

 Я даже мѣры принялъ. Когда про васъ «до-ло-жили» что вы «управляли губернiей», vous savez, — онъ позволилъ себѣ выразиться что «подобнаго болѣе не будетъ».

 Такъ и сказалъ?

 Что «подобнаго болѣе не будетъ», и avec cette morgue.... Супругу, Нину Павловну, мы узримъ здѣсь въ концѣ августа, прямо изъ Петербурга.

 Изъ-за границы. Мы тамъ встрѣтились.

 Vraiment?

 Въ Парижѣ и въ Швейцарiи. Она Дроздовымъ родня.

 Родня? Какое замѣчательное совпаденiе! Говорятъ честолюбива и... съ большими будто бы связями?

 Вздоръ, связишки! До сорока пяти лѣтъ просидѣла въ дѣвкахъ безъ копѣйки, а теперь выскочила за своего фонъ-Лембке и, конечно, вся ея цѣль теперь его въ люди вытащить. Оба интриганы.

 И, говорятъ, двумя годами старше его?

 Цѣлыми пятью. Мать ея въ Москвѣ хвостъ обшлепала у меня на порогѣ; на балы ко мнѣ, при Всеволодѣ Николаевичѣ, какъ изъ милости напрашивалась. А эта бывало всю


Бѣсы.                                                          57

ночь одна въ углу сидитъ безъ танцевъ, со своею бирюзовою мухой на лбу, такъ что я ужь въ третьемъ часу, только изъ жалости, ей перваго кавалера посылаю. Ей тогда двадцать пять лѣтъ уже было, а ее все какъ дѣвчонку въ коротенькомъ платьицѣ вывозили. Ихъ пускать къ себѣ стало неприлично.

 Эту муху я точно вижу.

 Я вамъ говорю, я прiѣхала и прямо на интригу наткнулась. Вы вѣдь читали сейчасъ письмо Дроздовой, чтò могло быть яснѣе? Чтò же застаю? Сама же эта дура Дроздова, — она всегда только дурой была, — вдругъ смотритъ вопросительно: зачѣмъ, дескать, я прiѣхала? Можете представить какъ я была удивлена! Гляжу, а тутъ финтитъ эта Лембке и при ней этотъ кузенъ, старика Дроздова племянникъ — все ясно! Разумѣется я мигомъ все передѣлала, и Прасковья опять на моей сторонѣ, но интрига, интрига!

 Которую вы однако же побѣдили. О, вы Бисмаркъ!

 Не будучи Бисмаркомъ, я способна однакоже разсмотрѣть фальшь и глупость гдѣ встрѣчу. Лембке, это — фальшь, а Прасковья — глупость. Рѣдко я встрѣчала болѣе раскисшую женщину, и въ добавокъ ноги распухли, и въ добавокъ добра. Чтò можетъ быть глупѣе глупаго добряка?

 Злой дуракъ, ma bonne amie, злой дуракъ еще глупѣе, благородно оппонировалъ Степанъ Трофимовичъ.

 Вы можетъ-быть и правы, вы вѣдь Лизу помните?

 Charmante enfant!

 Но теперь уже не enfant, а женщина и женщина съ характеромъ. Благородная и пылкая, и люблю въ ней что матери не спускаетъ, довѣрчивой дурѣ. Тутъ изъ-за этого кузена чуть не вышла исторiя.

 Ба, да вѣдь и въ самомъ дѣлѣ онъ Лизаветѣ Николаевнѣ совсѣмъ не родня... Виды что ли имѣетъ?

 Видите, это молодой офицеръ, очень неразговорчивый, даже скромный. Я всегда желаю быть справедливою. Мнѣ кажется онъ самъ противъ всей этой интриги и ничего не желаетъ, а финтила только Лембке. Очень уважалъ Nicolas. Вы понимаете, все дѣло зависитъ отъ Лизы, но я ее въ превосходныхъ отношенiяхъ къ Nicolas оставила, и онъ самъ обѣщался мнѣ непремѣнно прiѣхать къ намъ въ ноябрѣ. Стало-быть интригуетъ тутъ одна Лембке, а Прасковья только слѣпая женщина. Вдругъ говоритъ мнѣ что всѣ мои


58                                            Русскій Вѣстникъ.

подозрѣнiя — фантазiя; я въ глаза ей отвѣчаю что она дура. Я на страшномъ судѣ готова подтвердить! И еслибы не просьбы Nicolas чтобъ я оставила до времени, то я бы не уѣхала оттуда не обнаруживъ эту фальшивую женщину. Она у графа К. чрезъ Nicolas заискивала, она сына съ матерью хотѣла раздѣлить. Но Лиза на нашей сторонѣ, а съ Прасковьей я сговорилась. Вы знаете, ей Кармазиновъ родственникъ?

 Какъ? Родственникъ мадамъ фонъ-Лембке?

 Ну да, ей. Дальнiй.

 Кармазиновъ, нувеллистъ?

 Ну да, писатель, чего вы удивляетесь? Конечно онъ самъ себя почитаетъ великимъ. Надутая тварь! Она съ нимъ вмѣстѣ прiѣдетъ, а теперь тамъ съ нимъ носится. Она намѣрена что-то завести здѣсь, литературныя собранiя какiя-то. Онъ на мѣсяцъ прiѣдетъ, послѣднее имѣнiе продавать здѣсь хочетъ. Я чуть было не встрѣтилась съ нимъ въ Швейцарiи и очень того не желала. Впрочемъ надѣюсь что меня-то онъ удостоитъ узнать. Въ старину ко мнѣ письма писалъ, въ домѣ бывалъ. Я бы желала чтобы вы получше одѣвались, Степанъ Трофимовичъ; вы съ каждымъ днемъ становитесь такъ неряшливы... О, какъ вы меня мучаете! Чтò вы теперь читаете?

 Я... я....

 Понимаю. Попрежнему прiятели, попрежнему попойки, клубъ и карты, и репутацiя атеиста. Мнѣ эта репутацiя не нравится, Степанъ Трофимовичъ. Я бы не желала чтобы васъ называли атеистомъ, особенно теперь не желала бы. Я и прежде не желала, потому что вѣдь все это одна только пустая болтовня. Надо же наконецъ сказать.

 Mais ma chère....

 Слушайте, Степанъ Трофимовичъ, во всемъ ученомъ я конечно предъ вами невѣжда, но я ѣхала сюда и много о васъ думала. Я пришла къ одному убѣжденiю.

 Къ какому же?

 Къ такому что не мы одни съ вами умнѣе всѣхъ на свѣтѣ, а что есть и умнѣе насъ.

 И остроумно, и мѣтко. Есть умнѣе, значитъ есть и правѣе насъ, стало-быть и мы можемъ ошибаться, не такъ ли? Mais ma bonne amie, положимъ я ошибусь, но вѣдь имѣю же я мое всечеловѣческое, всегдашнее, верховное право свободной


Бѣсы.                                                          59

совѣсти? Имѣю же я право не быть ханжой и изувѣромъ, если того не хочу, а за это естественно буду разными господами ненавидимъ до скончанiя вѣка. Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison и такъ какъ я совершенно съ этимъ согласенъ...

— Какъ, какъ вы сказали?

— Я сказалъ: on trouve toujours plus de moines que de raison, и такъ какъ я съ этимъ...

 Это вѣрно не ваше; вы вѣрно откудова-нибудь взяли?

 Это Паскаль сказалъ.

 Такъ я и думала... что не вы! Почему вы сами никогда такъ не скажете, такъ коротко и мѣтко, а всегда такъ длинно тянете? Это гораздо лучше чѣмъ давеча про административный восторгъ....

 Ma foi chère... почему? Вопервыхъ потому, вѣроятно, что я все-таки не Паскаль et puis.... вовторыхъ, мы, Русскiе, ничего не умѣемъ на своемъ языкѣ сказать... По крайней мѣрѣ до сихъ поръ ничего еще не сказали....

 Гм! Это можетъ-быть и неправда. По крайней мѣрѣ вы бы записывали и запоминали такiя слова, знаете, въ случаѣ разговора... Ахъ, Степанъ Трофимовичъ, я съ вами серiозно, серiозно ѣхала говорить!

 Chère, chère amie!

 Теперь когда всѣ эти Лембке, всѣ эти Кармазиновы... О Боже, какъ вы опустились! О, какъ вы меня мучаете!... Я бы желала чтобъ эти люди чувствовали къ вамъ уваженiе, потому что они пальца вашего, вашего мизинца не стóятъ, а вы какъ себя держите? Чтò они увидятъ? Чтò я имъ покажу? Вмѣсто того чтобы благородно стоять свидѣтельствомъ, продолжать собою примѣръ, вы окружаете себя какою-то сволочью, вы прiобрѣли какiя-то невозможныя привычки, вы одряхлѣли, вы не можете обойтись безъ вина и безъ картъ, вы читаете одного только Поль-де-Кока, и ничего не пишете, тогда какъ всѣ они тамъ пишутъ; все ваше время уходитъ на болтовню. Можно ли, позволительно ли дружиться съ такою сволочью какъ вашъ неразлучный Липутинъ?

 Почему же онъ мой и неразлучный? робко протестовалъ было Степанъ Трофимовичъ.

 Гдѣ онъ теперь? строго и рѣзко продолжала Варвара Петровна.


60                                            Русскій Вѣстникъ.

 Онъ... онъ васъ безпредѣльно уважаетъ и уѣхалъ въ С–къ, послѣ матери получить наслѣдство.

 Онъ, кажется, только и дѣлаетъ что деньги получаетъ. Чтò Шатовъ? все то же?

 Irascible, mais bon.

 Терпѣть не могу вашего Шатова; и золъ и о себѣ много думаетъ!

 Какъ здоровье Дарьи Павловны?

 Вы это про Дашу? Чтò это вамъ вздумалось? любопытно поглядѣла на него Варвара Петровна. — Здорова, у Дроздовыхъ оставила.... Я въ Швейцарiи что-то про вашего сына слышала, дурное, а не хорошее.

— Oh, c'est une histoire bien béte! Je vous attendais ma bonne amie pour vous raconter....

 Довольно, Степанъ Трофимовичъ, дайте покой; измучилась. Успѣемъ наговориться, особенно про дурное. Вы начинаете брызгаться когда засмѣетесь, это уже дряхлость какая-то! И какъ странно вы теперь стали смѣяться.... Боже, сколько у васъ накопилось дурныхъ привычекъ! Кармазиновъ къ вамъ не поѣдетъ! А тутъ и безъ того всему рады.... Вы всего себя теперь обнаружили. Ну довольно, довольно, устала! Можно же наконецъ пощадить человѣка!

Степанъ Трофимовичъ «пощадилъ человѣка», но удалился въ большомъ смущенiи.

V.

Дурныхъ привычекъ дѣйствительно завелось у нашего друга не мало, особенно въ самое послѣднее время. Онъ видимо и быстро опустился, и это правда что онъ сталъ неряшливъ. Пилъ больше, сталъ слезливѣе и слабѣе нервами; сталъ ужь слишкомъ чутокъ къ изящному. Лицо его получило странную способность измѣняться необыкновенно быстро, съ самаго, напримѣръ, торжественнаго выраженiя на самое смѣшное и даже глупое. Не выносилъ одиночества и безпрерывно жаждалъ чтобъ его поскорѣе развлекли. Надо было непремѣнно разказать ему какую-нибудь сплетню, городской анекдотъ и притомъ ежедневно новое. Если же долго никто не приходилъ, то онъ тоскливо бродилъ по комнатамъ, подходилъ къ окну, въ задумчивости жевалъ губами, вздыхалъ глубоко, а подъ конецъ чуть не хныкалъ. Онъ все что-то предчувствовалъ,


Бѣсы.                                                          61

боялся чего-то неожиданнаго, неминуемаго; сталъ пугливъ; сталъ большое вниманiе обращать на сны.

Весь день этотъ и вечеръ провелъ онъ чрезвычайно грустно, послалъ за мной, очень волновался, долго говорилъ, долго разказывалъ, но все довольно безсвязно. Варвара Петровна давно уже знала что онъ отъ меня ничего не скрываетъ. Мнѣ показалось наконецъ что его заботитъ что-то особенное и такое чего пожалуй онъ и самъ не можетъ представить себѣ. Обыкновенно прежде, когда мы сходились наединѣ и онъ начиналъ мнѣ жаловаться, то всегда почти, послѣ нѣкотораго времени, приносилась бутылочка и становилось гораздо утѣшнѣе. Въ этотъ разъ вина не было, и онъ видимо подавлялъ въ себѣ неоднократное желанiе послать за нимъ.

 И чего она все сердится! жаловался онъ поминутно, какъ ребенокъ, Tous les hommes de génie et de progrès en Russie étaient, sont et seront toujours des картежники et des пьяницы, qui boivent en zapoi.... а я еще вовсе не такой картежникъ и не такой пьяница.... Укоряетъ зачѣмъ я ничего не пишу? Странная мысль!... Зачѣмъ я лежу? Вы, говоритъ, должны стоять «примѣромъ и укоризной». Mais entre nous soit dit, чтò же и дѣлать человѣку которому предназначено стоять «укоризной», какъ не лежать, — знаетъ ли она это?

И наконецъ разъяснилась мнѣ та главная, особенная тоска которая такъ неотвязчиво въ этотъ разъ его мучила. Много разъ въ этотъ вечеръ подходилъ онъ къ зеркалу и подолгу предъ нимъ останавливался. Однажды повернулся отъ зеркала ко мнѣ и съ какимъ-то страннымъ отчаянiемъ проговорилъ:

— Mon cher, Je suis un опустившiйся человѣкъ!

Да, дѣйствительно, до сихъ поръ, до самаго этого дня, онъ въ одномъ только оставался постоянно увѣреннымъ, несмотря на всѣ «новые взгляды» и на всѣ, «перемѣны идей» Варвары Петровны, именно въ томъ что онъ все еще обворожителенъ для ея женскаго сердца, то-есть не только какъ изгнанникъ, или какъ славный ученый, но и какъ красивый мущина. Двадцать лѣтъ коренилось въ немъ это льстивое и успокоительное убѣжденiе и, можетъ-быть изъ всѣхъ его убѣжденiй, ему всего тяжелѣе было бы разстаться съ этимъ. Предчувствовалъ ли онъ въ тотъ вечеръ какое колоссальное испытанiе готовилось ему въ такомъ близкомъ будущемъ?


62                                            Русскій Вѣстникъ.

VI.

Приступлю теперь къ описанiю того, отчасти забавнаго случая, съ котораго, по настоящему, и начинается моя хроника.

Въ самомъ концѣ августа возвратились наконецъ и Дроздовы. Появленiе ихъ немногимъ предшествовало прiѣзду давно ожидаемой всѣмъ городомъ родственницы ихъ, нашей новой губернаторши, и вообще произвело замѣчательное впечатлѣнiе въ обществѣ. Но обо всѣхъ этихъ любопытныхъ событiяхъ скажу послѣ; теперь же ограничусь лишь тѣмъ что Прасковья Ивановна привезла такъ нетерпѣливо ожидавшей ее Варварѣ Петровнѣ одну самую хлопотливую загадку: Nicolas разстался съ ними еще въ iюлѣ, и встрѣтивъ на Рейнѣ графа К., отправился съ нимъ и съ семействомъ его въ Петербургъ. (NB. У графа всѣ три дочери невѣсты.)

 Отъ Лизаветы, по гордости и по строптивости ея, я ничего не добилась, заключила Прасковья Ивановна, — но видѣла своими глазами что у ней съ Николаемъ Всеволодовичемъ что-то произошло. Не знаю причинъ, но кажется придется вамъ, другъ мой Варвара Петровна, спросить о причинахъ вашу Дарью Павловну. По моему, такъ Лиза была обижена. Рада радешенька что привезла вамъ, наконецъ, вашу фаворитку и сдаю съ рукъ на руки: съ плечъ долой.

Произнесены были эти ядовитыя слова съ замѣчательнымъ раздраженiемъ. Видно было что «раскисшая женщина» заранѣе ихъ приготовила и впередъ наслаждалась ихъ эффектомъ. Но не Варвару Петровну можно было озадачивать сентиментальными эффектами и загадками. Она строго потребовала самыхъ точныхъ и удовлетворительныхъ объясненiй. Прасковья Ивановна немедленно понизила тонъ и даже кончила тѣмъ что расплакалась и пустилась въ самыя дружескiя излiянiя. Эта раздражительная, но сентиментальная дама, тоже какъ и Степанъ Трофимовичъ, безпрерывно нуждалась въ истинной дружбѣ, и главнѣйшая ея жалоба на дочь ея, Лизавету Николаевну, состояла именно въ томъ что «дочь ей не другъ».

Но изъ всѣхъ ея объясненiй и излiянiй оказалось точнымъ лишь одно то что дѣйствительно между Лизой и Nicolas произошла


Бѣсы.                                                          63

какая-то размолвка, но какого рода была эта размолвка — о томъ Прасковья Ивановна, очевидно, не сумѣла составить себѣ опредѣленнаго понятiя. Отъ обвиненiй же взводимыхъ на Дарью Павловну она не только совсѣмъ, подъ-конецъ, отказалась, но даже особенно просила не давать давешнимъ словамъ ея никакого значенiя, потому что сказала она ихъ «въ раздраженiи». Однимъ словомъ, все выходило очень неясно, даже подозрительно. По разказамъ ея, размолвка началась отъ «строптиваго и насмѣшливаго» характера Лизы; «Гордый же Николай Всеволодовичъ, хоть и сильно былъ влюбленъ, но не могъ насмѣшекъ перенести, и самъ сталъ насмѣшливъ». Вскорѣ затѣмъ познакомились мы съ однимъ молодымъ человѣкомъ, кажется вашего «профессора» племянникъ, да и фамилiя та же....

 Сынъ, а не племянникъ, поправила Варвара Петровна. Прасковья Ивановна и прежде никогда не могла упомнить фамилiи Степана Трофимовича и всегда называла его «профессоромъ».

 Ну сынъ такъ сынъ, тѣмъ лучше, а мнѣ вѣдь и все равно. Обыкновенный молодой человѣкъ, очень живой и свободный, но ничего такого въ немъ нѣтъ. Ну, тутъ ужь сама Лиза поступила не хорошо, молодаго человѣка къ себѣ приблизила изъ видовъ чтобы въ Николаѣ Всеволодовичѣ ревность возбудить. Не осуждаю я этого очень-то: дѣло дѣвичье, обыкновенное, даже милое. Только Николай Всеволодовичъ вмѣсто того чтобы приревновать, напротивъ самъ съ молодымъ человѣкомъ подружился, точно и не видитъ ничего, али какъ будто ему все равно. Лизу-то это и взорвало. Молодой человѣкъ въ скорости уѣхалъ (спѣшилъ очень куда-то), а Лиза стала при всякомъ удобномъ случаѣ къ Николаю Всеволодовичу придираться. Замѣтила она что тотъ съ Дашей иногда говоритъ, ну и стала бѣситься, тутъ ужь и мнѣ, матушка, житья не стало. Раздражаться мнѣ доктора запретили, и такъ это хваленое озеро ихнее мнѣ надоѣло, только зубы отъ него разболѣлись, такой ревматизмъ получила. Печатаютъ даже про то что отъ Женевскаго озера зубы болятъ; свойство такое. А тутъ Николай Всеволодовичъ вдругъ отъ графини письмо получилъ и тотчасъ же отъ насъ и уѣхалъ, въ одинъ день собрался. Простились-то они по-дружески, да и Лиза, провожая его, стала очень весела и легкомысленна и много хохотала. Только напускное все это. Уѣхалъ онъ, — стала очень задумчива, да и


64                                            Русскій Вѣстникъ.

поминать о немъ совсѣмъ перестала и мнѣ не давала. Да и вамъ бы я совѣтовала, милая Варвара Петровна, ничего теперь съ Лизой на счетъ этого предмета не начинать, только дѣлу повредите. А будете молчать, она первая сама съ вами заговоритъ; тогда болѣе узнаете. По моему, опять сойдутся, если только Николай Всеволодовичъ не замедлитъ прiѣхать какъ обѣщалъ.

 Напишу ему тотчасъ же. Коли все было такъ, то пустая размолвка; все вздоръ! Да и Дарью я слишкомъ знаю; все вздоръ.

 Про Дашеньку я, покаюсь, — согрѣшила. Одни только обыкновенные были разговоры, да и то вслухъ. Да ужь очень меня, матушка, все это тогда разстроило. Да и Лиза, видѣла я, сама же съ нею опять сошлась съ прежнею лаской....

Варвара Петровна въ тотъ же день написала къ Nicolas и умоляла его хоть однимъ мѣсяцемъ прiѣхать раньше положеннаго имъ срока. Но все-таки оставалось тутъ для нея нѣчто неясное и неизвѣстное. Она продумала весь вечеръ и всю ночь. Мнѣнiе «Прасковьи» казалось ей слишкомъ невиннымъ и сентиментальнымъ. «Прасковья всю жизнь была слишкомъ чувствительна съ самаго еще пансiона», думала она, «не таковъ Nicolas чтобъ убѣжать изъ-за насмѣшекъ дѣвчонки. Тутъ другая причина, если точно размолвка была. Офицеръ этотъ однако здѣсь, съ собой привезли, и въ домѣ у нихъ какъ родственникъ поселился. Да и на счетъ Дарьи, Прасковья слишкомъ ужь скоро повинилась: вѣрно что-нибудь про себя оставила, чего не хотѣла сказать»....

Къ утру у Варвары Петровны созрѣлъ проектъ разомъ покончить по крайней мѣрѣ хоть съ однимъ недоумѣнiемъ — проектъ замѣчательный по своей неожиданности. Чтò было въ сердцѣ ея когда она создала его? — трудно рѣшить, да и не возьмусь я растолковывать заранѣе всѣ противорѣчiя изъ которыхъ онъ состоялъ. Какъ хроникеръ я ограничиваюсь лишь тѣмъ что представляю событiя въ точномъ видѣ, точно такъ какъ они произошли, и не виноватъ если они покажутся невѣроятными. Но однако долженъ еще разъ засвидѣтельствовать что подозрѣнiй на Дашу у ней, къ утру, никакихъ не осталось, а по правдѣ никогда и не начиналось; слишкомъ она была въ ней увѣрена. Да и мысли она не могла допустить чтобъ ея Nicolas могъ увлечься ея.... «Дарьей». Утромъ, когда Дарья Павловна за чайнымъ столикомъ разливала чай, Варвара


Бѣсы.                                                          65

Петровна долго и пристально въ нее всматривалась, и, можетъ-быть въ двадцатый разъ со вчерашняго дня, съ увѣренностiю произнесла про себя:

 Все вздоръ!

Замѣтила только что у Даши какой-то усталый видъ и что она еще тише прежняго, еще апатичнѣе. Послѣ чаю, по заведенному разъ навсегда обычаю, обѣ сѣли за рукодѣлье. Варвара Петровна велѣла ей дать себѣ полный отчетъ о ея заграничныхъ впечатлѣнiяхъ, преимущественно о природѣ, жителяхъ, городахъ, обычаяхъ, ихъ искусствѣ, промышленности, — обо всемъ чтò успѣла замѣтить. Ни одного вопроса о Дроздовыхъ и о жизни съ Дроздовыми. Даша, сидѣвшая подлѣ нея за рабочимъ столикомъ и помогавшая ей вышивать, разказывала уже съ полчаса своимъ ровнымъ, однообразнымъ, но нѣсколько слабымъ голосомъ.

 Дарья, прервала ее вдругъ Варвара Петровна, — ничего у тебя нѣтъ такого особеннаго, о чемъ хотѣла бы ты сообщить?

 Нѣтъ, ничего, капельку подумала Даша, и взглянула на Варвару Петровну своими свѣтлыми глазами.

 На душѣ, на сердцѣ, на совѣсти?

 Ничего, тихо, но съ какою-то угрюмою твердостiю повторила Даша.

 Такъ я и знала! Знай Дарья что я никогда не усомнюсь въ тебѣ. Теперь сиди и слушай. Перейди на этотъ стулъ, садись напротивъ, я хочу всю тебя видѣть. Вотъ такъ. Слушай, — хочешь замужъ?

Даша отвѣчала вопросительнымъ длиннымъ взглядомъ, не слишкомъ впрочемъ удивленнымъ.

 Стой; молчи. Вопервыхъ, есть разница въ лѣтахъ, большая очень; но вѣдь ты лучше всѣхъ знаешь какой это вздоръ. Ты разсудительна, и въ твоей жизни не должно быть ошибокъ. Впрочемъ онъ еще красивый мущина.... Однимъ словомъ, Степанъ Трофимовичъ, котораго ты всегда уважала. Ну?

Даша посмотрѣла еще вопросительнѣе и на этотъ разъ не только съ удивленiемъ, но и замѣтно покраснѣла.

 Стой, молчи; не спѣши! Хоть у тебя и есть деньги, по моему завѣщанiю, но умри я, чтò съ тобой будетъ, хотя бы и съ деньгами? Тебя обманутъ и деньги отнимутъ, ну и погибла. А за нимъ ты жена извѣстнаго человѣка. Смотри теперь съ другой стороны: умри я сейчасъ, — хоть я и обезпечу его, — чтò съ нимъ будетъ? А на тебя-то ужь я понадѣюсь.


66                                            Русскій Вѣстникъ.

Стой, я не договорила: онъ легкомысленъ, мямля, жестокъ, эгоистъ, низкiя привычки, но ты его цѣни, вопервыхъ ужь потому что есть и гораздо хуже. Вѣдь не за мерзавца же какого я тебя сбыть съ рукъ хочу, ты ужь не подумала ли чего? А главное потому что я прошу, потому и будешь цѣнить, оборвала она вдругъ раздражительно, — слышишь? Чтò же ты уперлась?

Даша все молчала и слушала.

 Стой, подожди еще. Онъ баба — но вѣдь тебѣ же лучше. Жалкая, впрочемъ, баба; его совсѣмъ не стоило бы любить женщинѣ. Но его стоитъ за беззащитность его любить, и ты люби его за беззащитность. Ты вѣдь меня понимаешь? Понимаешь?

Даша кивнула головой утвердительно.

 Я такъ и знала, меньше не ждала отъ тебя. Онъ тебя любить будетъ, потому что долженъ, долженъ; онъ обожать тебя долженъ! какъ-то особенно раздражительно взвизгнула Варвара Петровна, — а впрочемъ онъ и безъ долгу въ тебя влюбится, я вѣдь знаю его. Къ тому же я сама буду тутъ. Не безпокойся, я всегда буду тутъ. Онъ станетъ на тебя жаловаться, онъ клеветать на тебя начнетъ, шептаться будетъ о тебѣ съ первымъ встрѣчнымъ, будетъ ныть, вѣчно ныть; письма тебѣ будетъ писать изъ одной комнаты въ другую, въ день по два письма, но безъ тебя все-таки не проживетъ, а въ этомъ и главное. Заставь слушаться; не сумѣешь заставить — дура будешь. Повѣситься захочетъ, грозить будетъ — не вѣрь; одинъ только вздоръ! Не вѣрь, а все-таки держи ухо востро, не ровенъ часъ и повѣсится; съ этакими-то и бываетъ; не отъ силы, а отъ слабости вѣшаются; а потому никогда не доводи до послѣдней черты, — и это первое правило въ супружествѣ. Помни тоже что онъ поэтъ. Слушай, Дарья: нѣтъ выше счастья какъ собою пожертвовать. И къ тому же ты мнѣ сдѣлаешь большое удовольствiе, а это главное. Ты не думай что я по глупости сейчасъ сбрендила; я понимаю чтò говорю. Я эгоистка, будь и ты эгоисткой. Я вѣдь не неволю; все въ твоей волѣ, какъ скажешь, такъ и будетъ. Ну, чтò жь усѣлась, говори что-нибудь!

 Мнѣ вѣдь все равно, Варвара Петровна, если ужь непремѣнно надобно за мужъ выйти, твердо проговорила Даша.

 Непремѣнно? ты на чтò это намекаешь? строго и пристально посмотрѣла на нее Варвара Петровна.


Бѣсы.                                                          67

Даша молчала, ковыряя въ пяльцахъ иголкой.

 Ты хоть и умна, но ты сбрендила. Это хоть и правда что я непремѣнно теперь тебя вздумала за мужъ выдать, но это не по необходимости, а потому только что мнѣ такъ придумалось, и за одного только Степана Трофимовича. Не будь Степана Трофимовича, я бы и не подумала тебя сейчасъ выдавать, хоть тебѣ ужь и двадцать лѣтъ.... Ну?

 Я какъ вамъ угодно, Варвара Петровна.

 Значитъ согласна! Стой, молчи, куда торопишься, я не договорила: по завѣщанiю тебѣ отъ меня пятнадцать тысячъ рублей положено. Я ихъ теперь же тебѣ выдамъ, послѣ вѣнца. Изъ нихъ восемь тысячъ ты ему отдашь, то-есть не ему, а мнѣ. У него есть долгъ въ восемь тысячъ; я и уплачу, но надо чтобъ онъ зналъ что твоими деньгами. Семь тысячъ останутся у тебя въ рукахъ, отнюдь ему не давай ни рубля никогда. Долговъ его не плати никогда. Разъ заплатишь — потомъ не оберешься. Впрочемъ я всегда буду тутъ. Вы будете получать отъ меня ежегодно по тысячѣ двѣсти рублей содержанiя, а съ экстренными тысячу пятьсотъ, кромѣ квартиры и стола, которые тоже отъ меня будутъ, точно такъ какъ и теперь онъ пользуется. Прислугу только свою заведите. Годовыя деньги я тебѣ буду всѣ разомъ выдавать, прямо тебѣ на руки. Но будь и добра: иногда выдай и ему что-нибудь, и прiятелямъ ходить позволяй, разъ въ недѣлю, а если чаще, то гони. Но я сама буду тутъ. А коли умру, пенсiонъ вашъ не прекратится до самой его смерти, слышишь до его только смерти, потому что это его пенсiонъ, а не твой. А тебѣ, кромѣ теперешнихъ семи тысячъ, которыя у тебя останутся въ цѣлости, если не будешь сама глупа, еще восемь тысячъ въ завѣщанiи оставлю. И больше тебѣ отъ меня ничего не будетъ, надо чтобы ты знала. Ну, согласна что ли? Скажешь ли наконецъ что-нибудь?

 Я уже сказала, Варвара Петровна.

 Вспомни что твоя полная воля, какъ захочешь такъ и будетъ.

 Только позвольте, Варвара Петровна, развѣ Степанъ Трофимычъ вамъ уже говорилъ что-нибудь?

 Нѣтъ, онъ ничего не говорилъ и не знаетъ, но.... онъ сейчасъ заговоритъ!

Она мигомъ вскочила и набросила на себя свою черную шаль. Даша опять немного покраснѣла и вопросительнымъ


68                                            Русскій Вѣстникъ.

взглядомъ слѣдила за нею. Варвара Петровна вдругъ обернулась къ ней съ пылающимъ отъ гнѣва лицомъ:

 Дура ты! накинулась она на нее какъ ястребъ, — дура неблагодарная! Чтò у тебя на умѣ? Неужто ты думаешь что я скомпрометтирую тебя хоть чѣмъ-нибудь, хоть настолько вотъ! Да онъ самъ на колѣнкахъ будетъ ползать просить, онъ долженъ отъ счастья умереть, вотъ какъ это будетъ устроено! Ты вѣдь знаешь же что я тебя въ обиду не дамъ! Или ты думаешь что онъ тебя за эти восемь тысячъ возьметъ, а я бѣгу теперь тебя продавать? Дура, дура, всѣ вы дуры неблагодарныя! Подай зонтикъ!

И она полетѣла пѣшкомъ по мокрымъ кирпичнымъ тротуарамъ и по деревяннымъ мосткамъ къ Степану Трофимовичу.

VII.

Это правда что «Дарью» она не дала бы въ обиду; напротивъ теперь-то и считала себя ея благодѣтельницей. Самое благородное и безупречное негодованiе загорѣлось въ душѣ ея, когда давеча, надѣвая шаль, она поймала на себѣ смущенный и недовѣрчивый взглядъ своей воспитанницы. Она искренно любила ее съ самаго ея дѣтства. Прасковья Ивановна справедливо назвала Дарью Павловну ея фавориткой. Давно уже Варвара Петровна рѣшила разъ навсегда что «Дарьинъ характеръ не похожъ на братнинъ» (то-есть на характеръ брата ея Ивана Шатова), что она тиха и кротка, способна къ большому самопожертвованiю, отличается преданностiю, необыкновенною скромностiю, рѣдкою разсудительностiю и главное благодарностiю. До сихъ поръ, повидимому, Даша оправдывала всѣ ея ожиданiя. «Въ этой жизни не будетъ ошибокъ», сказала Варвара Петровна, когда дѣвочкѣ было еще двѣнадцать лѣтъ, и такъ какъ она имѣла свойство привязываться упрямо и страстно къ каждой плѣнившей ея мечтѣ, къ каждому своему новому предначертанiю, къ каждой мысли своей, показавшейся ей свѣтлою, то тотчасъ же и рѣшила воспитывать Дашу какъ родную дочь. Она немедленно отложила ей капиталъ и пригласила въ домъ гувернантку, миссъ Кригсъ, которая и прожила у нихъ до шестнадцатилѣтняго возраста воспитанницы, но ей вдругъ, почему-то, было отказано. Ходили учителя изъ гимназiи, между ними одинъ настоящiй Французъ, который и обучилъ Дашу по-французски. Этому тоже было отказано


Бѣсы.                                                          69

вдругъ, точно прогнали. Одна бѣдная, заѣзжая дама, вдова изъ благородныхъ, обучала на фортепiано. Но главнымъ педагогомъ былъ все-таки Степанъ Трофимовичъ. По настоящему онъ первый и открылъ Дашу: онъ сталъ обучать тихаго ребенка еще тогда когда Варвара Петровна о ней и не думала. Опять повторю: удивительно какъ къ нему привязывались дѣти! Лизавета Николаевна Тушина училась у него съ восьми лѣтъ до одиннадцати (разумѣется Степанъ Трофимовичъ училъ ее безъ вознагражденiя и ни за чтò бы не взялъ его отъ Дроздовыхъ). Но онъ самъ влюбился въ прелестнаго ребенка и разказывалъ ей какiя-то поэмы объ устройствѣ мiра, земли, объ исторiи человѣчества. Лекцiи о первобытныхъ народахъ и о первобытномъ человѣкѣ были занимательнѣе арабскихъ сказокъ. Лиза, которая млѣла за этими разказами, чрезвычайно смѣшно передразнивала у себя дома Степана Трофимовича. Тотъ узналъ про это и разъ подглядѣлъ ее врасплохъ. Сконфуженная Лиза бросилась къ нему въ объятiя и заплакала. Степанъ Трофимовичъ тоже, отъ восторга. Но Лиза скоро уѣхала, и осталась одна Даша. Когда къ Дашѣ стали ходить учителя, то Степанъ Трофимовичъ оставилъ съ нею свои занятiя и мало-по-малу совсѣмъ пересталъ обращать на нее вниманiе. Такъ продолжалось долгое время. Разъ, когда уже ей было почти семнадцать лѣтъ, онъ былъ вдругъ пораженъ ея миловидностiю. Это случилось за столомъ у Варвары Петровны. Онъ заговорилъ съ молодою дѣвушкой, былъ очень доволенъ ея отвѣтами и кончилъ предложенiемъ прочесть ей серiозный и обширный курсъ исторiи русской литературы. Варвара Петровна похвалила и поблагодарила его за прекрасную мысль, а Даша была въ восторгѣ. Степанъ Трофимовичъ сталъ особенно приготовляться къ лекцiямъ, и наконецъ онѣ наступили. Начали съ древнѣйшаго перiода; первая лекцiя прошла увлекательно; Варвара Петровна присутствовала. Когда Степанъ Трофимовичъ кончилъ и уходя объявилъ ученицѣ что въ слѣдующiй разъ приступитъ къ разбору Слова о полку Игоревѣ, Варвара Петровна вдругъ встала и объявила что лекцiй больше не будетъ. Степанъ Трофимовичъ покоробился, но смолчалъ, Даша вспыхнула; тѣмъ и кончилась однакоже затѣя. Произошло это ровно за три года до теперешней неожиданной фантазiи Варвары Петровны.

Бѣдный Степанъ Трофимовичъ сидѣлъ одинъ и ничего не предчувствовалъ. Въ грустномъ раздумьи давно уже поглядывалъ


70                                            Русскій Вѣстникъ.

онъ въ окно, не подойдетъ ли кто изъ знакомыхъ. Но никто не хотѣлъ подходить. На дворѣ моросило, становилось холодно; надо было протопить печку; онъ вздохнулъ. Вдругъ страшное видѣнiе предстало его очамъ: Варвара Петровна въ такую погоду и въ такой неурочный часъ къ нему! И пѣшкомъ! Онъ до того былъ пораженъ что забылъ перемѣнить костюмъ и принялъ ее какъ былъ, въ своей всегдашней, розовой ватной фуфайкѣ.

 Ma bonne amie!... слабо крикнулъ онъ ей навстрѣчу.

 Вы одни, я рада; терпѣть не могу вашихъ друзей! Какъ вы всегда накурите; Господи, чтò за воздухъ! Вы и чай не допили, а на дворѣ двѣнадцатый часъ! Ваше блаженство — безпорядокъ! Ваше наслажденiе — соръ! Чтò это за разорванныя бумажки на полу? Настасья, Настасья! Чтò дѣлаетъ ваша Настасья? Отвори, матушка, окна, форточки, двери, все настежь. А мы въ залу пойдемте; я къ вамъ за дѣломъ. Да подмети ты хоть разъ въ жизни, матушка!

 Сорятъ-съ! раздражительно-жалобнымъ голоскомъ пропищала Настасья.

 А ты мети, пятнадцать разъ въ день мети! Дрянная у васъ зала (когда вышли въ залу). Затворите крѣпче двери, она станетъ подслушивать. Непремѣнно надо обои перемѣнить. Я вѣдь вамъ присылала обойщика съ обращиками, чтò же вы не выбрали? Садитесь и слушайте. Садитесь же, наконецъ, прошу васъ. Куда же вы? Куда же вы? Куда же вы!

 Я.... сейчасъ, крикнулъ изъ другой комнаты Степанъ Трофимовичъ, — вотъ я и опять!

 А, вы перемѣнили костюмъ! насмѣшливо оглядѣла она его. (Онъ накинулъ сюртукъ сверхъ фуфайки.) Этакъ дѣйствительно будетъ болѣе подходить.... къ нашей рѣчи. Садитесь же, наконецъ, прошу васъ.

Она объяснила ему все сразу, рѣзко и убѣдительно. Намекнула и о восьми тысячахъ, которыя были ему до зарѣзу нужны. Подробно разказала о приданомъ. Степанъ Трофимовичъ таращилъ глаза и трепеталъ. Слышалъ все, но ясно не могъ сообразить. Хотѣлъ заговорить, но все обрывался голосъ. Зналъ только что все такъ и будетъ какъ она говоритъ, что возражать и не соглашаться дѣло пустое, а онъ женатый человѣкъ безвозвратно.

 Mais, ma bonne amie, въ третiй разъ и въ моихъ лѣтахъ....


Бѣсы.                                                          71

и съ такимъ ребенкомъ! проговорилъ онъ наконецъ. Mais c'est une enfant!

 Ребенокъ, которому двадцать лѣтъ, слава Богу! Не вертите пожалуста зрачками, прошу васъ, вы не на театрѣ. Вы очень умны и учены, но ничего не понимаете въ жизни, за вами постоянно должна нянька ходить. Я умру, и чтò съ вами будетъ? А она будетъ вамъ хорошею нянькой; это дѣвушка скромная, твердая, разсудительная; къ тому же я сама буду тутъ, не сейчасъ же умру. Она домосѣдка, она ангелъ кротости. Эта счастливая мысль мнѣ еще въ Швейцарiи приходила. Понимаете ли вы если я сама вамъ говорю что она ангелъ кротости! вдругъ яростно вскричала она. — У васъ соръ, она заведетъ чистоту, порядокъ, все будетъ какъ зеркало.... Э, да неужто же вы мечтаете что я еще кланяться вамъ должна съ такимъ сокровищемъ, исчислять всѣ выгоды, сватать! Да вы должны бы на колѣняхъ.... О, пустой, пустой, малодушный человѣкъ!

 Но.... я уже старикъ!

 Чтò значатъ ваши пятьдесятъ три года? Пятьдесятъ лѣтъ не конецъ, а половина жизни. Вы красивый мущина, и сами это знаете. Вы знаете тоже какъ она васъ уважаетъ. Умри я, чтò съ нею будетъ? А за вами она спокойна, и я спокойна. У васъ значенiе, имя, любящее сердце; вы получаете пенсiонъ, который я считаю своею обязанностiю. Вы можетъ-быть спасете ее, спасете! Во всякомъ случаѣ честь доставите. Вы сформируете ее къ жизни, разовьете ея сердце, направите мысли. Нынче сколько погибаютъ оттого что дурно направлены мысли! Къ тому времени поспѣетъ ваше сочиненiе, и вы разомъ о себѣ напомните.

 Я именно, пробормоталъ онъ уже польщенный ловкою лестью Варвары Петровны, — я именно собираюсь теперь присѣсть за мои Разказы изъ испанской исторiи....

 Ну, вотъ видите, какъ разъ и сошлось.

 Но.... она? Вы ей говорили?

 О ней не безпокойтесь, да и нечего вамъ любопытствовать. Конечно вы должны ее сами просить, умолять сдѣлать вамъ честь, понимаете? Но не безпокойтесь, я сама буду тутъ. Къ тому же вы ее любите....

У Степана Трофимовича закружилась голова; стѣны пошли кругомъ. Тутъ была одна страшная идея съ которою онъ никакъ не могъ сладить:


72                                            Русскій Вѣстникъ.

 Excellente amie! задрожалъ вдругъ его голосъ, — я.... я никогда не могъ вообразить что вы рѣшитесь выдать меня.... за другую.... женщину!

 Вы не дѣвица, Степанъ Трофимовичъ; только дѣвицъ выдаютъ, а вы сами женитесь, ядовито прошипѣла Варвара Петровна.

— Oui, j'ai pris un mot pour un autre. Mais.... c'est égal, уставился онъ на нее съ потеряннымъ видомъ.

 Вижу что c'est égal, презрительно процѣдила она, — Господи! да съ нимъ обморокъ! Настасья, Настасья! воды!

Но до воды не дошло. Онъ очнулся. Варвара Петровна взяла свой зонтикъ.

 Я вижу что съ вами теперь нечего говорить....

— Oui, oui, je suis incapable.

 Но къ завтраму вы отдохнете и обдумаете. Сидите дома, если чтò случится дайте знать, хотя бы ночью. Писемъ не пишите, и читать не буду. Завтра же въ это время приду сама, одна, за окончательнымъ отвѣтомъ, и надѣюсь что онъ будетъ удовлетворителенъ. Постарайтесь чтобы никого не было, и чтобы сору не было, а это на чтò похоже? Настасья, Настасья!

Разумѣется на завтра онъ согласился; да и не могъ не согласиться. Тутъ было одно особое обстоятельство....

VIII.

Такъ-называемое у насъ имѣнiе Степана Трофимовича (душъ пятьдесятъ по старинному счету, и смежное со Скворешниками) было вовсе не его, а принадлежало первой его супругѣ, а стало-быть теперь ихъ сыну, Петру Степановичу Верховенскому. Степанъ Трофимовичъ только опекунствовалъ, а потому, когда птенецъ оперился, дѣйствовалъ по формальной отъ него довѣренности на управленiе имѣнiемъ. Сдѣлка для молодаго человѣка была выгодная: онъ получалъ съ отца въ годъ до тысячи рублей въ видѣ дохода съ имѣнiя, тогда какъ оно при новыхъ порядкахъ не давало и пятисотъ (а можетъ-быть и того менѣе). Богъ знаетъ какъ установились подобныя отношенiя. Впрочемъ, всю эту тысячу цѣликомъ высылала Варвара Петровна, а Степанъ Трофимовичъ ни единымъ рублемъ въ ней не участвовалъ. Напротивъ, весь доходъ съ землицы оставлялъ у себя въ карманѣ, и кромѣ того


Бѣсы.                                                          73

разорилъ ее въ конецъ, сдавъ ее въ аренду какому-то промышленнику и, тихонько отъ Варвары Петровны, продавъ на срубъ рощу, то-есть главную ея цѣнность. Эту рощицу онъ уже давно продавалъ урывками. Вся она стоила по крайней мѣрѣ тысячъ восемь, а онъ взялъ за нее только пять. Но онъ иногда слишкомъ много проигрывалъ въ клубѣ, а просить у Варвары Петровны боялся. Она скрежетала зубами, когда, наконецъ, обо всемъ узнала. И вдругъ теперь сынокъ извѣщалъ что прiѣдетъ самъ продать свои владѣнiя во чтò бы ни стало, а отцу поручалъ неотлагательно позаботиться о продажѣ. Ясное дѣло, что при благородствѣ и безкорыстiи Степана Трофимовича, ему стало совѣстно предъ ce cher enfant (котораго онъ въ послѣднiй разъ видѣлъ цѣлыхъ девять лѣтъ тому назадъ, въ Петербургѣ, студентомъ). Первоначально все имѣнiе могло стоить тысячъ тринадцать или четырнадцать, теперь врядъ ли кто бы далъ за него и пять. Безъ сомнѣнiя, Степанъ Трофимовичъ имѣлъ полное право, по смыслу формальной довѣренности, продать лѣсъ и, поставивъ въ счетъ тысячерублевый невозможный ежегодный доходъ, столько лѣтъ высылавшiйся аккуратно, сильно оградить себя при разчетѣ. Но Степанъ Трофимовичъ былъ благороденъ, со стремленiями высшими. Въ головѣ его мелькнула одна удивительно-красивая мысль: когда прiѣдетъ Петруша, вдругъ благородно выложить на столъ самый высшiй maximum цѣны, то-есть даже пятнадцать тысячъ, безъ малѣйшаго намека на высылавшiяся до сихъ поръ суммы и крѣпко-крѣпко, со слезами, прижать къ груди ce cher fils, чѣмъ и покончить всѣ счеты. Отдаленно и осторожно началъ онъ развертывать эту картинку предъ Варварой Петровной. Онъ намекалъ что это даже придастъ какой-то особый, благородный оттѣнокъ ихъ дружеской связи.... ихъ «идѣе». Это выставило бы въ такомъ безкорыстномъ и великодушномъ видѣ прежнихъ отцовъ и вообще прежнихъ людей, сравнительно съ новою легкомысленною и соцiальною молодежью. Много еще онъ говорилъ, но Варвара Петровна все отмалчивалась. Наконецъ сухо объявила ему что согласна купить ихъ землю и дастъ за нее maximum цѣны, то-есть тысячъ шесть, семь (и за четыре можно было купить). Объ остальныхъ же восьми тысячахъ, улетѣвшихъ съ рощей, не сказала ни слова.

Это случилось за мѣсяцъ до сватовства. Степанъ Трофимовичъ былъ пораженъ и началъ задумываться. Прежде еще


74                                            Русскій Вѣстникъ.

могла быть надежда что сынокъ пожалуй и совсѣмъ не прiѣдетъ, — то-есть надежда судя со стороны, по мнѣнiю кого-нибудь посторонняго. Степанъ же Трофимовичъ, какъ отецъ, съ негодованiемъ отвергъ бы самую мысль о подобной надеждѣ. Какъ бы тамъ ни было, но до сихъ поръ о Петрушѣ доходили къ намъ все такiе странные слухи. Сначала, кончивъ курсъ въ университетѣ, лѣтъ шесть тому назадъ, онъ слонялся въ Петербургѣ безъ дѣла. Вдругъ получилось у насъ извѣстiе что онъ участвовалъ въ составленiи какой-то подметной прокламацiи и притянутъ къ дѣлу. Потомъ, что онъ очутился вдругъ за границей, въ Швейцарiи, въ Женевѣ, — бѣжалъ, чего добраго.

 Удивительно мнѣ это, проповѣдывалъ намъ тогда Степанъ Трофимовичъ, сильно сконфузившiйся, — Петруша c'est une si pauvre tête! Онъ добръ, благороденъ, очень чувствителенъ, и я такъ тогда, въ Петербургѣ, порадовался, сравнивъ его съ современною молодежью, но c'est un pauvre sire tout de même.... И знаете, все отъ той же недосиженности, сентиментальности! Ихъ плѣняетъ не реализмъ, а чувствительная, идеальная сторона соцiализма, такъ-сказать, религiозный оттѣнокъ его, поэзiя его.... съ чужаго голоса разумѣется. И однако мнѣ-то, мнѣ каково! У меня здѣсь столько враговъ, тамъ еще болѣе, припишутъ влiянiю отца.... Боже! Петруша двигателемъ! Въ какiя времена мы живемъ!

Петруша выслалъ, впрочемъ, очень скоро свой точный адресъ изъ Швейцарiи, для обычной ему высылки денегъ: стало-быть, не совсѣмъ же былъ эмигрантомъ. И вотъ теперь, пробывъ за границей года четыре, вдругъ появляется опять въ своемъ отечествѣ и извѣщаетъ о скоромъ своемъ прибытiи: стало-быть ни въ чемъ не обвиненъ. Мало того, даже какъ будто кто-то принималъ въ немъ участiе и покровительствовалъ ему. Онъ писалъ теперь съ юга Россiи, гдѣ находился по чьему-то частному, но важному порученiю и объ чемъ-то тамъ хлопоталъ. Все это было прекрасно, но однако гдѣ же взять остальныя семь-восемь тысячъ чтобы составить приличный maximum цѣны за имѣнiе? А чтò если подымется крикъ, и вмѣсто величественной картины дойдетъ до процесса? Что-то говорило Степану Трофимовичу что чувствительный Петруша не отступится отъ своихъ интересовъ. «Почему это, я замѣтилъ», шепнулъ мнѣ разъ тогда Степанъ Трофимовичъ, «почему это всѣ эти отчаянные соцiалисты и коммунисты въ


Бѣсы.                                                          75

то же время и такiе неимовѣрные скряги, прiобрѣтатели, собственники, и даже такъ что чѣмъ больше онъ соцiалистъ, чѣмъ дальше пошелъ, тѣмъ сильнѣе и собственникъ.... почему это? Неужели тоже отъ сентиментальности?» Я не знаю есть ли правда въ этомъ замѣчанiи Степана Трофимовича; я знаю только что Петруша имѣлъ нѣкоторыя свѣдѣнiя о продажѣ рощи и о прочемъ, а Степанъ Трофимовичъ зналъ что тотъ имѣетъ эти свѣдѣнiя. Мнѣ случалось тоже читать и Петрушины письма къ отцу; писалъ онъ до крайности рѣдко, разъ въ годъ и еще рѣже. Только въ послѣднее время, увѣдомляя о близкомъ своемъ прiѣздѣ, прислалъ два письма, почти одно за другимъ. Всѣ письма его были коротенькiя, сухiя, состояли изъ однихъ лишь распоряженiй, и такъ какъ отецъ съ сыномъ еще съ самаго Петербурга были по модному, на ты, то и письма Петруши рѣшительно имѣли видъ тѣхъ старинныхъ предписанiй прежнихъ помѣщиковъ изъ столицъ ихъ дворовымъ людямъ, поставленнымъ ими въ управляющiе ихъ имѣнiй. И вдругъ теперь эти восемь тысячъ, разрѣшающiя дѣла, вылетаютъ изъ предложенiя Варвары Петровны, и при этомъ она даетъ ясно почувствовать что они ни откуда болѣе и не могутъ вылетѣть. Разумѣется, Степанъ Трофимовичъ согласился.

Онъ тотчасъ же по ея уходѣ прислалъ за мной, а отъ всѣхъ другихъ заперся на весь день. Конечно поплакалъ, много и хорошо говорилъ, много и сильно сбивался, сказалъ случайно каламбуръ и остался имъ доволенъ, потомъ была легкая холерина, — однимъ словомъ, все произошло въ порядкѣ. Послѣ чего онъ вытащилъ портретъ своей, уже двадцать лѣтъ тому назадъ скончавшейся Нѣмочки, и жалобно началъ взывать: «Простишь ли ты меня?» Вообще онъ былъ какъ-то сбитъ съ толку. Съ горя мы немножко и выпили. Впрочемъ, онъ скоро и сладко заснулъ. На утро мастерски повязалъ себѣ галстукъ, тщательно одѣлся и часто подходилъ смотрѣться въ зеркало. Платокъ спрыснулъ духами, впрочемъ, лишь чуть-чуть, и только завидѣлъ Варвару Петровну въ окно, поскорѣй взялъ другой платокъ, а надушенный спряталъ подъ подушку.

 И прекрасно! похвалила Варвара Петровна, выслушавъ его согласiе. — Вопервыхъ, благородная рѣшимость, а вовторыхъ, вы вняли голосу разсудка, которому вы такъ рѣдко внимаете въ вашихъ частныхъ дѣлахъ. Спѣшить, впрочемъ, нечего, прибавила она, разглядывая узелъ его бѣлаго галстука, 


76                                            Русскій Вѣстникъ.

покамѣстъ молчите, и я буду молчать. Скоро день вашего рожденiя; я буду у васъ вмѣстѣ съ нею. Сдѣлайте вечернiй чай, и пожалуста безъ вина и безъ закусокъ; впрочемъ я сама все устрою. Пригласите вашихъ друзей, — впрочемъ мы вмѣстѣ сдѣлаемъ выборъ. Наканунѣ вы съ нею переговорите, если надо будетъ; а на вашемъ вечерѣ мы не то что объявимъ, или тамъ сговоръ какой-нибудь сдѣлаемъ, а только такъ намекнемъ или дадимъ знать, безо всякой торжественности. А тамъ недѣли черезъ двѣ и свадьба, по возможности безъ всякаго шума.... Даже обоимъ вамъ можно бы и уѣхать на время, тотчасъ изъ-подъ вѣнца, хоть въ Москву напримѣръ. Я тоже можетъ-быть съ вами поѣду.... А главное до тѣхъ поръ молчите.

Степанъ Трофимовичъ былъ удивленъ. Онъ заикнулся было что невозможно же ему такъ, что надо же переговорить съ невѣстой, но Варвара Петровна раздражительно на него накинулась:

 Это зачѣмъ? Вопервыхъ, ничего еще можетъ-быть и не будетъ....

 Какъ не будетъ! пробормоталъ женихъ, совсѣмъ уже ошеломленный.

 Такъ. Я еще посмотрю.... А впрочемъ все такъ будетъ какъ я сказала, и не безпокойтесь, я сама ее приготовлю. Вамъ совсѣмъ незачѣмъ. Все нужное будетъ сказано и сдѣлано, а вамъ туда незачѣмъ. Для чего? Для какой роли? И сами не ходите и писемъ не пишите. И ни слуху ни духу, прошу васъ. Я тоже буду молчать.

Она рѣшительно не хотѣла объясняться и ушла видимо разстроенная. Кажется чрезмѣрная готовность Степана Трофимовича поразила ее. Увы, онъ рѣшительно не понималъ своего положенiя, и вопросъ еще не представился ему съ нѣкоторыхъ другихъ точекъ зрѣнiя. Напротивъ явился какой-то новый тонъ, что-то побѣдоносное и легкомысленное. Онъ куражился:

 Это мнѣ нравится! восклицалъ онъ, останавливаясь предо мной и разводя руками, — вы слышали? Она хочетъ довести до того чтобъ я, наконецъ, не захотѣлъ. Вѣдь я тоже могу терпѣнiе потерять и.... не захотѣть! «Сидите и нечего вамъ туда ходить,» но почему я, наконецъ, непремѣнно долженъ жениться? Потому только что у ней явилась смѣшная фантазiя? Но я человѣкъ серiозный, и могу не захотѣть подчиняться


Бѣсы.                                                          77

празднымъ фантазiямъ взбалмошной женщины! У меня есть обязанности къ моему сыну и.... и къ самому себѣ! Я жертву приношу — понимаетъ ли она это? Я можетъ-быть потому согласился что мнѣ наскучила жизнь и мнѣ все равно. Но она можетъ меня раздражить, и тогда мнѣ будетъ уже не все равно; я обижусь и откажусь. Et enfin le ridicule.... Чтò скажутъ въ клубѣ? Чтò скажетъ.... Липутинъ? «Можетъ ничего еще и не будетъ» — каково! Но вѣдь это верхъ! Это ужь.... это чтò же такое? Je suis un forçat, un Badinguet, un припертый къ стѣнѣ человѣкъ!...

И въ то же время какое-то капризное самодовольствiе, что-то легкомысленно-игривое проглядывало среди всѣхъ этихъ жалобныхъ восклицанiй. Вечеромъ мы опять выпили.

ӨЕДОРЪ ДОСТОЕВСКIЙ.


БѢСЫ

‑‑‑‑

РОМАНЪ.

‑‑‑

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Чужiе грѣхи.

I.

Прошло съ недѣлю, и дѣло начало нѣсколько раздвигаться.

Замѣчу вскользь что въ эту несчастную недѣлю я вынесъ много тоски, — оставаясь почти безотлучно подлѣ бѣднаго сосватаннаго друга моего, въ качествѣ ближайшаго его конфидента. Тяготилъ его, главное, стыдъ, хотя мы въ эту недѣлю никого не видали и все сидѣли одни; но онъ стыдился даже и меня, и до того что чѣмъ болѣе самъ открывалъ мнѣ, тѣмъ болѣе и досадовалъ на меня за это. По мнительности же подозрѣвалъ что все уже всѣмъ извѣстно, всему городу, и не только въ клубѣ, но даже въ своемъ кружкѣ боялся показаться. Даже гулять выходилъ, для необходимаго моцiону, только въ полныя сумерки, когда уже совершенно темнѣло.

Прошла недѣля, а онъ все еще не зналъ женихъ онъ или нѣтъ и никакъ не могъ узнать объ этомъ навѣрно, какъ ни бился. Съ невѣстой онъ еще не видался, даже не зналъ невѣста ли она ему; даже не зналъ есть ли тутъ во всемъ этомъ хоть что-нибудь серiозное! Къ себѣ почему-то Варвара Петровна


592                                          Русскій Вѣстникъ.

рѣшительно не хотѣла его допустить. На одно изъ первоначальныхъ писемъ его (а онъ написалъ ихъ къ ней множество) она прямо отвѣтила ему просьбой избавить ее на время отъ всякихъ съ нимъ сношенiй, потому что она занята, а имѣя и сама сообщить ему много очень важнаго, нарочно ждетъ для этого болѣе свободной, чѣмъ теперь, минуты, и сама дастъ ему современемъ знать когда къ ней можно будетъ придти. Письма же обѣщала присылать обратно нераспечатанными, потому что это «одно только баловство». Эту записку я самъ читалъ; онъ же мнѣ и показывалъ.

И однако всѣ эти грубости и неопредѣленности, все это было ничто въ сравненiи съ главною его заботой. Эта забота мучила его чрезвычайно, неотступно; отъ нея онъ худѣлъ и падалъ духомъ. Это было нѣчто такое чего онъ уже болѣе всего стыдился и о чемъ никакъ не хотѣлъ заговорить даже со мной; напротивъ при случаѣ лгалъ и вилялъ предо мной какъ маленькiй мальчикъ; а между тѣмъ самъ же посылалъ за мною ежедневно, двухъ часовъ безъ меня пробыть не могъ, нуждаясь во мнѣ какъ въ водѣ или въ воздухѣ.

Такое поведенiе оскорбляло нѣсколько мое самолюбiе. Само собою разумѣется что я давно уже угадалъ про себя эту главную тайну его и видѣлъ все насквозь. По глубочайшему тогдашнему моему убѣжденiю, обнаруженiе этой тайны, этой главной заботы Степана Трофимовича, не прибавило бы ему чести, и потому я, какъ человѣкъ еще молодой, нѣсколько негодовалъ на грубость чувствъ его и на некрасивость нѣкоторыхъ его подозрѣнiй. Сгоряча, — и признаюсь отъ скуки быть конфидентомъ, — я можетъ-быть слишкомъ обвинялъ его. По жестокости моей я добивался его собственнаго признанiя предо мною во всемъ, хотя впрочемъ и допускалъ что признаваться въ иныхъ вещахъ пожалуй и затруднительно. Онъ тоже меня насквозь понималъ, то-есть ясно видѣлъ что я понимаю его насквозь и даже злюсь на него, и самъ злился на меня за то что я злюсь на него и понимаю его насквозь. Пожалуй раздраженiе мое было мелко и глупо; но взаимное уединенiе чрезвычайно иногда вредитъ истинной дружбѣ. Съ извѣстной точки онъ вѣрно понималъ нѣкоторыя стороны своего положенiя и даже весьма тонко опредѣлялъ его въ тѣхъ пунктахъ въ которыхъ таиться не находилъ нужнымъ.

 О, такова ли она была тогда! проговаривался онъ иногда мнѣ о Варварѣ Петровнѣ. — Такова ли она была прежде, когда


Бѣсы.                                                          593

мы съ нею говорили.... Знаете ли вы что тогда она умѣла еще говорить? Можете ли вы повѣрить что у нея тогда были мысли, свои мысли. Теперь все перемѣнилось! Она говоритъ что все это одна только старинная болтовня! Она презираетъ прежнее.... Теперь она какой-то прикащикъ, экономъ, ожесточенный человѣкъ, и все сердится....

 За чтò же ей теперь сердиться, когда вы исполнили ея требованiе? возразилъ я ему.

Онъ тонко посмотрѣлъ на меня.

 Cher ami, еслибъ я не согласился, она бы разсердилась ужасно, ужа-а-сно! но все-таки менѣе чѣмъ теперь, когда я согласился.

Этимъ словечкомъ своимъ онъ остался доволенъ, и мы роспили въ тотъ вечеръ бутылочку. Но это было только мгновенiе; на другой день онъ былъ ужаснѣе и угрюмѣе чѣмъ когда-либо.

Но всего болѣе досадовалъ я на него за то что онъ не рѣшался даже пойти сдѣлать необходимый визитъ прiѣхавшимъ Дроздовымъ, для возобновленiя знакомства, чего, какъ слышно, они и сами желали, такъ какъ спрашивали уже о немъ, о чемъ и онъ тосковалъ каждодневно. О Лизаветѣ Николаевнѣ онъ говорилъ съ какимъ-то непонятнымъ для меня восторгомъ. Безъ сомнѣнiя, онъ вспоминалъ въ ней ребенка, котораго такъ когда-то любилъ; но кромѣ того онъ, неизвѣстно почему, воображалъ что тотчасъ же найдетъ подлѣ нея облегченiе всѣмъ своимъ настоящимъ мукамъ и даже разрѣшитъ свои важнѣйшiя сомнѣнiя. Въ Лизаветѣ Николаевнѣ онъ предполагалъ встрѣтить какое-то необычайное существо. И все-таки къ ней не шелъ, хотя и каждый день собирался. Главное было въ томъ что мнѣ самому ужасно хотѣлось тогда быть ей представленнымъ и отрекомендованнымъ, въ чемъ могъ я разчитывать единственно на одного лишь Степана Трофимовича. Чрезвычайное впечатлѣнiе производили на меня тогда частыя встрѣчи мои съ нею, разумѣется на улицѣ, — когда она выѣзжала прогуливаться верхомъ, въ амазонкѣ и на прекрасномъ конѣ, въ сопровожденiи такъ называемаго родственника ея, красиваго офицера, племянника покойнаго генерала Дроздова. Ослѣпленiе мое продолжалось одно лишь мгновенiе, и я самъ очень скоро потомъ созналъ всю невозможность моей мечты, — но хоть мгновенiе, а оно существовало дѣйствительно, а потому можно себѣ представить какъ негодовалъ я


594                                          Русскій Вѣстникъ.

иногда въ то время на бѣднаго друга моего за его упорное затворничество.

Всѣ наши еще съ самаго начала были офицiально предувѣдомлены о томъ что Степанъ Трофимовичъ нѣкоторое время принимать не будетъ и проситъ оставить его въ совершенномъ покоѣ. Онъ настоялъ на циркулярномъ предувѣдомленiи, хотя я и отсовѣтывалъ. Я же и обошелъ всѣхъ, по его просьбѣ, и всѣмъ наговорилъ что Варвара Петровна поручила нашему «старику» (такъ всѣ мы между собою звали Степана Трофимовича), какую-то экстренную работу, привести въ порядокъ какую-то переписку за нѣсколько лѣтъ; что онъ заперся, а я ему помогаю и пр. и пр. Къ одному только Липутину я не успѣлъ зайти и все откладывалъ, — а вѣрнѣе сказать я боялся зайти. Я зналъ впередъ что онъ ни одному слову моему не повѣритъ, непремѣнно вообразитъ себѣ что тутъ секретъ, который собственно отъ него одного хотятъ скрыть, и только-что я выйду отъ него, тотчасъ же пустится по всему городу разузнавать и сплетничать. Пока я все это себѣ представлялъ, случилось такъ что я нечаянно столкнулся съ нимъ на улицѣ. Оказалось что онъ уже обо всемъ узналъ отъ нашихъ, мною только-что предувѣдомленныхъ. Но, странное дѣло, онъ не только не любопытствовалъ и не разспрашивалъ о Степанѣ Трофимовичѣ, а напротивъ самъ еще прервалъ меня, когда я сталъ было извиняться что не зашелъ къ нему раньше, и тотчасъ же перескочилъ на другой предметъ. Правда, у него накопилось чтò разказать; онъ былъ въ чрезвычайно возбужденномъ состоянiи духа и обрадовался тому что поймалъ во мнѣ слушателя. Онъ сталъ говорить о городскихъ новостяхъ, о прiѣздѣ губернаторши «съ новыми разговорами», объ образовавшейся уже въ клубѣ оппозицiи, о томъ что всѣ кричатъ о новыхъ идеяхъ, и какъ это ко всѣмъ пристало, и пр. пр. Онъ проговорилъ съ четверть часа, и такъ забавно что я не могъ оторваться. Хотя я терпѣть его не могъ, но сознаюсь что у него былъ даръ заставить себя слушать и особенно когда онъ очень на что-нибудь злился. Человѣкъ этотъ, по моему, былъ настоящiй и прирожденный шпiонъ. Онъ зналъ во всякую минуту всѣ самыя послѣднiя новости и всю подноготную нашего города, преимущественно по части мерзостей, и дивиться надо было до какой степени онъ принималъ къ сердцу вещи иногда совершенно до него не касавшiяся. Мнѣ всегда казалось что главною чертой его


Бѣсы.                                                          595

характера была зависть. Когда я, въ тотъ же вечеръ, передалъ Степану Трофимовичу о встрѣчѣ утромъ съ Липутинымъ и о нашемъ разговорѣ, — тотъ, къ удивленiю моему, чрезвычайно взволновался и задалъ мнѣ дикiй вопросъ: «знаетъ Липутинъ или нѣтъ.» Я сталъ ему доказывать что возможности не было узнать такъ скоро, да и не отъ кого; но Степанъ Трофимовичъ стоялъ на своемъ:

 Вотъ вѣрьте или нѣтъ, — заключилъ онъ подъ конецъ неожиданно, — а я убѣжденъ что ему не только уже извѣстно все со всѣми подробностями о нашемъ положенiи, но что онъ и еще что-нибудь сверхъ того знаетъ, что-нибудь такое чего ни вы, ни я еще не знаемъ, а можетъ-быть никогда и не узнаемъ, или узнаемъ когда уже будетъ поздно, когда уже нѣтъ возврата!...

Я промолчалъ, но слова эти на многое намекали. Послѣ того, цѣлыхъ пять дней мы ни слова не упоминали о Липутинѣ; мнѣ ясно было что Степанъ Трофимовичъ очень жалѣлъ о томъ что обнаружилъ предо мною такiя подозрѣнiя и проговорился.

II.

Однажды поутру, — то-есть на седьмой или восьмой день послѣ того какъ Степанъ Трофимовичъ согласился стать женихомъ, — часовъ около одиннадцати, когда я спѣшилъ, по обыкновенiю, къ моему скорбному другу, дорогой произошло со мной приключенiе.

Я встрѣтилъ Кармазинова, «великаго писателя», какъ величалъ его Липутинъ. Кармазинова я читалъ съ дѣтства. Его повѣсти и разказы извѣстны всему прошлому и даже нашему поколѣнiю; я же упивался ими; онѣ были наслажденiемъ моего отрочества и моей молодости. Потомъ я нѣсколько охладѣлъ къ его перу; повѣсти съ направленiемъ, которыя онъ все писалъ въ послѣднее время, мнѣ уже не такъ понравились, какъ первыя, первоначальныя его созданiя, въ которыхъ было столько непосредственной поэзiи; а самыя послѣднiя сочиненiя его такъ даже вовсе мнѣ не нравились.

Вообще говоря, если осмѣлюсь выразить и мое мнѣнiе въ такомъ щекотливомъ дѣлѣ, всѣ эти наши господа таланты средней руки, принимаемые по обыкновенiю при жизни ихъ чуть не за генiевъ, — не только исчезаютъ чуть не безслѣдно


596                                          Русскій Вѣстникъ.

и какъ-то вдругъ изъ памяти людей, когда умираютъ, но случается что даже и при жизни ихъ, чуть лишь подростетъ новое поколѣнiе, смѣняющее то при которомъ они дѣйствовали, — забываются и пренебрегаются всѣми непостижимо скоро. Какъ-то это вдругъ у насъ происходитъ, точно перемѣна декорацiи на театрѣ. О, тутъ совсѣмъ не то чтò съ Пушкиными, Гоголями, Мольерами, Вольтерами, со всѣми этими дѣятелями приходившими сказать свое новое слово! Правда и то что и сами эти господа таланты средней руки, на склонѣ почтенныхъ лѣтъ своихъ, обыкновенно самымъ жалкимъ образомъ у насъ исписываются, совсѣмъ даже и не замѣчая того. Нерѣдко оказывается что писатель которому долго приписывали чрезвычайную глубину идей и отъ котораго ждали чрезвычайнаго и серiознаго влiянiя на движенiе общества обнаруживаетъ подъ конецъ такую жидкость и такую крохотность своей основной идейки что никто даже и не жалѣетъ о томъ что онъ такъ скоро умѣлъ исписаться. Но сѣдые старички не замѣчаютъ того и сердятся. Самолюбiе ихъ, именно подъ конецъ ихъ поприща, принимаетъ иногда размѣры достойные удивленiя. Богъ знаетъ за кого они начинаютъ принимать себя, — по крайней мѣрѣ за боговъ. Про Кармазинова разказывали что онъ дорожитъ связями своими съ сильными людьми и съ обществомъ высшимъ чуть не больше души своей. Разказывали что онъ васъ встрѣтитъ, обласкаетъ, прельститъ, обворожитъ своимъ простодушiемъ, особенно если вы ему почему-нибудь нужны и, ужь разумѣется, если вы предварительно были ему зарекомендованы. Но при первомъ князѣ, при первой графинѣ, при первомъ человѣкѣ котораго онъ боится, онъ почтетъ священнѣйшимъ долгомъ забыть васъ съ самымъ оскорбительнымъ пренебреженiемъ, какъ щепку, какъ муху, тутъ же, когда вы еще не успѣли отъ него выйти; онъ серiозно считаетъ это самымъ высокимъ и прекраснымъ тономъ. Несмотря на полную выдержку и совершенное знанiе хорошихъ манеръ, онъ до того, говорятъ, самолюбивъ, до такой истерики, что никакъ не можетъ скрыть своей авторской раздражительности даже и въ тѣхъ кругахъ общества гдѣ мало интересуются литературой. Если же случайно кто-нибудь озадачивалъ его своимъ равнодушiемъ, то онъ обижался болѣзненно и старался отмстить.

Съ годъ тому назадъ я читалъ въ журналѣ статью его, написанную


Бѣсы.                                                          597

съ страшною претензiей на самую наивную поэзiю и при этомъ на психологiю. Онъ описывалъ гибель одного парохода гдѣ-то у англiйскаго берега, чему самъ былъ свидѣтелемъ и видѣлъ какъ спасали погибавшихъ и вытаскивали утопленниковъ. Вся статья эта, довольно длинная и многорѣчивая, написана была единственно съ цѣлiю выставить себя самого. Такъ и читалось между строками: «Интересуйтесь мною, смотрите каковъ я былъ въ эти минуты. Зачѣмъ вамъ это море, буря, скалы, разбитыя щепки корабля? Я вѣдь достаточно описалъ вамъ все это моимъ могучимъ перомъ. Чего вы смотрите на эту утопленницу съ мертвымъ ребенкомъ въ мертвыхъ рукахъ? Смотрите лучше на меня, какъ я не вынесъ этого зрѣлища и отъ него отвернулся. Вотъ я сталъ спиной; вотъ я въ ужасѣ и не въ силахъ оглянуться назадъ; я жмурю глаза — не правда ли какъ это интересно?» Когда я передалъ мое мнѣнiе о статьѣ Кармазинова Степану Трофимовичу, онъ со мной согласился.

Когда пошли у насъ недавнiе слухи что прiѣдетъ Кармазиновъ, я, разумѣется, ужасно пожелалъ его увидать и, если возможно, съ нимъ познакомиться. Я зналъ что могъ бы это сдѣлать чрезъ Степана Трофимовича; они когда-то были друзьями. И вотъ вдругъ я встрѣчаюсь съ нимъ на перекресткѣ. Я тотчасъ узналъ его, мнѣ уже его показали дня три тому назадъ, когда онъ проѣзжалъ въ коляскѣ съ губернаторшей.

Это былъ очень не высокiй, чопорный старичокъ, лѣтъ впрочемъ не болѣе пятидесяти пяти, съ довольно румянымъ личикомъ, съ густыми сѣденькими локончиками, выбившимися изъ-подъ круглой цилиндрической шляпы и завивавшимися около чистенькихъ, розовенькихъ, маленькихъ ушковъ его. Чистенькое личико его было не совсѣмъ красиво, съ тонкими, длинными, хитро сложенными губами, съ нѣсколько мясистымъ носомъ и съ востренькими, умными, маленькими глазками. Онъ былъ одѣтъ какъ-то ветхо, въ какомъ-то плащѣ въ накидку, какой напримѣръ носили бы въ этотъ сезонъ гдѣ-нибудь въ Швейцарiи или въ сѣверной Италiи. Но по крайней мѣрѣ всѣ мелкiя вещицы его костюма: запоночки, воротнички, пуговки, черепаховый лорнетъ на черной тоненькой ленточкѣ, перстенекъ, непремѣнно были такiя же какъ и у людей безукоризненно хорошаго тона. Я увѣренъ что лѣтомъ онъ ходитъ непремѣнно въ какихъ-нибудь цвѣтныхъ, плюнелевыхъ ботиночкахъ съ перламутровыми пуговками съ боку. Когда


598                                          Русскій Вѣстникъ.

мы столкнулись, онъ прiостановился на поворотѣ улицы и осматривался со вниманiемъ. Замѣтивъ что я любопытно смотрю на него, онъ медовымъ, хотя нѣсколько крикливымъ голоскомъ спросилъ меня:

 Позвольте узнать какъ мнѣ ближе выйти на Быкову улицу?

 На Быкову улицу? Да это здѣсь, сейчасъ же, вскричалъ я въ необыкновенномъ волненiи. — Все прямо по этой улицѣ и потомъ второй поворотъ налѣво.

 Очень вамъ благодаренъ.

Проклятiе на эту минуту: я кажется оробѣлъ и смотрѣлъ подобострастно! Онъ мигомъ все это замѣтилъ и конечно тотчасъ же все узналъ, то-есть узналъ что мнѣ уже извѣстно кто онъ такой, что я его читалъ и благоговѣлъ предъ нимъ съ самаго дѣтства, что я теперь оробѣлъ и смотрю подобострастно. Онъ улыбнулся, кивнулъ еще разъ головой и пошелъ прямо какъ я указалъ ему. Не знаю для чего я поворотилъ за нимъ назадъ; не знаю для чего я пробѣжалъ подлѣ него десять шаговъ. Онъ вдругъ опять остановился.

 А не могли бы вы мнѣ указать гдѣ здѣсь всего ближе стоятъ извощики? прокричалъ онъ мнѣ опять.

Скверный крикъ; скверный голосъ!

 Извощики? Извощики всего ближе отсюда... у собора стоятъ, тамъ всегда стоятъ, — и вотъ я чуть было не повернулся бѣжать за извощикомъ. Я подозрѣваю что онъ именно этого и ждалъ отъ меня. Разумѣется, я тотчасъ же опомнился и остановился, но движенiе мое онъ замѣтилъ очень хорошо и слѣдилъ за мною все съ тою же скверною улыбкой. Тутъ случилось то чего я никогда не забуду.

Онъ вдругъ уронилъ крошечный сакъ, который держалъ въ своей лѣвой рукѣ. Впрочемъ это былъ не сакъ, а какая-то коробочка, или, вѣрнѣе, какой-то портфельчикъ, или еще лучше, ридикюльчикъ, въ родѣ старинныхъ дамскихъ ридикюлей, впрочемъ не знаю чтò это было, но знаю только что я, кажется, бросился его поднимать.

Я совершенно убѣжденъ что я его не поднялъ, но первое движенiе сдѣланное мною было неоспоримо; скрыть его я уже не могъ и покраснѣлъ какъ дуракъ. Хитрецъ тотчасъ же извлекъ изъ обстоятельства все чтò ему можно было извлечь.

 Не безпокойтесь, я самъ, очаровательно проговорилъ онъ, то-есть когда уже вполнѣ замѣтилъ что я не подниму


Бѣсы.                                                          599

ему ридикюль, поднялъ его, какъ будто предупреждая меня, кивнулъ еще разъ головой и отправился своею дорогой, оставивъ меня въ дуракахъ. Было все равно какъ бы я самъ поднялъ. Минутъ съ пять я считалъ себя вполнѣ и на вѣки опозореннымъ; но подойдя къ дому Степана Трофимовича, я вдругъ расхохотался. Встрѣча показалась мнѣ такъ забавною что я немедленно рѣшилъ потѣшить разказомъ Степана Трофимовича и изобразить ему всю сцену даже въ лицахъ.

III.

Но на этотъ разъ, къ удивленiю моему, я засталъ его въ чрезвычайной перемѣнѣ. Онъ, правда, съ какой-то жадностiю набросился на меня только-что я вошелъ, и сталъ меня слушать, но съ такимъ растеряннымъ видомъ, что сначала видимо не понималъ моихъ словъ. Но только-что я произнесъ имя Кармазинова, онъ совершенно вдругъ вышелъ изъ себя.

 Не говорите мнѣ, не произносите! воскликнулъ онъ чуть не въ бѣшенствѣ, — вотъ, вотъ смотрите, читайте! читайте!

Онъ выдвинулъ ящикъ и выбросилъ на столъ три небольшiе клочка бумаги, писанные наскоро карандашомъ, всѣ отъ Варвары Петровны. Первая записка была отъ третьяго дня, вторая отъ вчерашняго, а послѣдняя пришла сегодня, всего часъ назадъ; содержанiя самаго пустаго, всѣ о Кармазиновѣ и обличали суетное и честолюбивое волненiе Варвары Петровны отъ страха что Кармазиновъ забудетъ ей сдѣлать визитъ. Вотъ первая, отъ третьяго дня (вѣроятно была и отъ четвертаго дня, а можетъ-быть и отъ пятаго):

«Если онъ наконецъ удостоитъ васъ сегодня, то обо мнѣ прошу ни слова. Ни малѣйшаго намека. Не заговаривайте и не напоминайте.

«В. С.»

Вчерашняя:

«Если онъ рѣшится, наконецъ, сегодня утромъ вамъ сдѣлать визитъ, всего благороднѣе, я думаю, совсѣмъ не принять его. Такъ по-моему, не знаю какъ по-вашему.

«В. С.»

Сегодняшняя, послѣдняя:

«Я убѣждена что у васъ сору цѣлый возъ и дымъ столбомъ отъ табаку. Я вамъ пришлю Марью и Ѳомушку; они въ полчаса


600                                          Русскій Вѣстникъ.

приберутъ. А вы не мѣшайте и посидите въ кухнѣ пока прибираютъ. Посылаю бухарскiй коверъ и двѣ китайскiя вазы; давно собиралась вамъ подарить, и сверхъ того моего Теньера (на время). Вазы можно поставить на окошко, а Теньера повѣсьте справа надъ портретомъ Гете, тамъ виднѣе и по утрамъ всегда свѣтъ. Если онъ наконецъ появится, примите утонченно вѣжливо, но постарайтесь говорить о пустякахъ, объ чемъ-нибудь ученомъ, и съ такимъ видомъ какъ будто вы вчера только разстались. Обо мнѣ ни слова. Можетъ-быть зайду взглянуть у васъ вечеромъ.

«В. С.

«PS. Если и сегодня не прiѣдетъ, то совсѣмъ не прiѣдетъ.»

Я прочелъ и удивился что онъ въ такомъ волненiи отъ такихъ пустяковъ. Взглянувъ на него вопросительно, я вдругъ замѣтилъ что онъ, пока я читалъ, успѣлъ перемѣнить свой всегдашнiй бѣлый галстукъ на красный. Шляпа и палка его лежали на столѣ. Самъ же былъ блѣденъ и даже руки его дрожали.

 Я знать не хочу ея волненiй! изступленно вскричалъ онъ, отвѣчая на мой вопросительный взглядъ. Je m'en fiche! Она имѣетъ духъ волноваться о Кармазиновѣ, а мнѣ на мои письма не отвѣчаетъ! Вотъ, вотъ нераспечатанное письмо мое которое она вчера воротила мнѣ, вотъ тутъ на столѣ, подъ книгой, подъ Lomme qui rit. Какое мнѣ дѣло что она убивается о Ни-ко-ленькѣ! Je m'en fiche et je proclame ma liberté. Au diable le Karmazinoff! Au diable la Lembke! Я вазы спряталъ въ переднюю, а Теньера въ комодъ, а отъ нея потребовалъ чтобъ она сейчасъ же приняла меня. Слышите: потребовалъ! Я послалъ ей такой же клочокъ бумаги, карандашомъ, незапечатанный, съ Настасьей, и жду. Я хочу чтобы Дарья Павловна сама объявила мнѣ изъ своихъ устъ и предъ лицомъ неба, или по крайней мѣрѣ предъ вами. Vous me seconderez, n'est-ce pas, comme ami et temoin. Я не хочу краснѣть, я не хочу лгать, я не хочу тайнъ, я не допущу тайнъ въ этомъ дѣлѣ! Пусть мнѣ во всемъ признаются, откровенно, простодушно, благородно, и тогда.... тогда я можетъ-быть удивлю все поколѣнiе великодушiемъ!... Подлецъ я или нѣтъ, милостивый государь? заключилъ онъ вдругъ, грозно смотря на меня, какъ будто я-то и считалъ его подлецомъ.

Я попросилъ его выпить воды; я еще не видалъ его въ такомъ видѣ. Все время пока говорилъ, онъ бѣгалъ изъ угла


Бѣсы.                                                          601

въ уголъ по комнатѣ, но вдругъ остановился предо мной въ какой-то необычайной позѣ.

 Неужели вы думаете, началъ онъ опять съ болѣзненнымъ высокомѣрiемъ, оглядывая меня съ ногъ до головы, — неужели вы можете предположить что я, Степанъ Верховенскiй, не найду въ себѣ столько нравственной силы чтобы, взявъ мою коробку, — нищенскую коробку мою! — и взваливъ ее на слабыя плечи, выйти за ворота и исчезнуть отсюда на вѣки, когда того потребуетъ честь и великiй принципъ независимости? Степану Верховенскому не въ первый разъ отражать деспотизмъ великодушiемъ, хотя бы и деспотизмъ сумашедшей женщины, то-есть самый обидный и жестокiй деспотизмъ какой только можетъ осуществиться на свѣтѣ, несмотря на то что вы сейчасъ, кажется, позволили себѣ усмѣхнуться словамъ моимъ, милостивый государь мой! О, вы не вѣрите что я смогу найти въ себѣ столько великодушiя чтобы сумѣть кончить жизнь у купца гувернеромъ или умереть съ голоду подъ заборомъ! Отвѣчайте, отвѣчайте немедленно: вѣрите вы или не вѣрите?

Но я смолчалъ нарочно. Я даже сдѣлалъ видъ что не рѣшаюсь обидѣть его отвѣтомъ отрицательнымъ, но не могу отвѣчать утвердительно. Во всемъ этомъ раздраженiи было нѣчто такое чтò рѣшительно обижало меня, и не лично, о, нѣтъ! Но.... я потомъ объяснюсь.

Онъ даже поблѣднѣлъ.

 Можетъ-быть вамъ скучно со мной, Г–въ (это моя фамилiя), и вы бы желали.... не приходить ко мнѣ вовсе? проговорилъ онъ тѣмъ тономъ блѣднаго спокойствiя который обыкновенно предшествуетъ какому-нибудь необычайному взрыву. Я вскочилъ въ испугѣ; въ то же мгновенiе вошла Настасья и молча протянула Степану Трофимовичу бумажку на которой написано было что-то карандашомъ. Онъ взглянулъ и перебросилъ мнѣ. На бумажкѣ рукой Варвары Петровны написаны были всего только два слова: «сидите дома».

Степанъ Трофимовичъ молча схватилъ шляпу и палку и быстро пошелъ изъ комнаты; я машинально за нимъ. Вдругъ голоса и шумъ чьихъ-то скорыхъ шаговъ послышались въ корридорѣ. Онъ остановился какъ пораженный громомъ.

 Это Липутинъ, и я пропалъ! прошепталъ онъ, схвативъ меня за руку.

Въ ту же минуту въ комнату вошелъ Липутинъ.


602                                          Русскій Вѣстникъ.

IV.

Почему бы онъ пропалъ отъ Липутина, я не зналъ, да и цѣны не придавалъ слову; я все приписывалъ нервамъ. Но все-таки испугъ его былъ необычайный, и я рѣшился пристально наблюдать.

Ужь одинъ видъ входившаго Липутина заявлялъ что на этотъ разъ онъ имѣетъ особенное право войти, несмотря на всѣ запрещенiя. Онъ велъ за собою одного неизвѣстнаго господина, должно-быть прiѣзжаго. Въ отвѣтъ на безсмысленный взглядъ остолбенѣвшаго Степана Трофимовича, онъ тотчасъ же и громко воскликнулъ:

 Гостя веду, и особеннаго! Осмѣливаюсь нарушить уединенiе. Господинъ Кириловъ, замѣчательнѣйшiй инженеръ-строитель. А главное сынка вашего знаютъ, многоуважаемаго Петра Степановича; очень коротко-съ; и порученiе отъ нихъ имѣютъ. Вотъ только-что пожаловали.

 О порученiи вы прибавили, рѣзко замѣтилъ гость, — порученiя совсѣмъ не бывало, а Верховенскаго я, вправдѣ, знаю. Оставилъ въ Х—ской губернiи, десять дней предъ нами.

Степанъ Трофимовичъ машинально подалъ руку и указалъ садиться; посмотрѣлъ на меня, посмотрѣлъ на Липутина, и вдругъ, какъ бы опомнившись, поскорѣе сѣлъ самъ, но все еще держа въ рукѣ шляпу и палку и не замѣчая того.

 Ба, да вы сами на выходѣ! А мнѣ-то вѣдь сказали что вы совсѣмъ прихворнули отъ занятiй.

 Да, я боленъ, и вотъ теперь хотѣлъ гулять, я.... Степанъ Трофимовичъ остановился, быстро откинулъ на диванъ шляпу и палку, и — покраснѣлъ.

Я между тѣмъ наскоро разсматривалъ гостя. Это былъ еще молодой человѣкъ, лѣтъ около двадцати семи, прилично одѣтый, стройный и сухощавый брюнетъ, съ блѣднымъ, нѣсколько грязноватаго оттѣнка лицомъ и съ черными глазами безъ блеску. Онъ казался нѣсколько задумчивымъ и разсѣяннымъ, говорилъ отрывисто и какъ-то не граматически, какъ-то странно переставлялъ слова и путался если приходилось составить фразу подлиннѣе. Липутинъ совершенно замѣтилъ чрезвычайный испугъ Степана Трофимовича и видимо былъ доволенъ. Онъ усѣлся на плетеномъ стулѣ, который вытащилъ чуть не


Бѣсы.                                                          603

на средину комнаты, чтобы находиться въ одинаковомъ разстоянiи между хозяиномъ и гостемъ, размѣстившимися одинъ противъ другаго на двухъ противоположныхъ диванахъ. Вострые глаза его съ любопытствомъ шныряли по всѣмъ угламъ.

 Я.... давно уже не видалъ Петрушу.... Вы за границей встрѣтились? пробормоталъ кое-какъ Степанъ Трофимовичъ гостю.

 И здѣсь и за границей.

 Алексѣй Нилычъ сами только-что изъ-за границы, послѣ четырехлѣтняго отсутствiя, подхватилъ Липутинъ; — ѣздили для усовершенствованiя себя въ своей спецiальности, и къ намъ прибыли, имѣя основанiе надѣяться получить мѣсто при постройкѣ нашего желѣзнодорожнаго моста, и теперь отвѣта ожидаютъ. Они съ господами Дроздовыми, съ Лизаветой Николаевной знакомы чрезъ Петра Степановича.

Инженеръ сидѣлъ какъ будто нахохлившись и прислушивался съ неловкимъ нетерпѣнiемъ. Мнѣ показалось что онъ былъ на что-то сердитъ.

 Они и съ Николаемъ Всеволодовичемъ знакомы-съ.

 Знаете и Николая Всеволодовича? освѣдомился Степанъ Трофимовичъ.

 Знаю и этого.

 Я.... я чрезвычайно давно уже не видалъ Петрушу и…. такъ мало нахожу себя въ правѣ называться отцомъ.... c'est le mot; я.... какъ же вы его оставили?

 Да такъ и оставилъ.... онъ самъ прiѣдетъ, опять поспѣшилъ отдѣлаться господинъ Кириловъ. Рѣшительно онъ сердился.

 Прiѣдетъ! Наконецъ-то я.... видите ли, я слишкомъ давно уже не видалъ Петрушу! завязъ на этой фразѣ Степанъ Трофимовичъ; — жду теперь моего бѣднаго мальчика, предъ которымъ.... о, предъ которымъ я такъ виноватъ! То-есть, я собственно хочу сказать что, оставляя его тогда въ Петербургѣ, я.... однимъ словомъ, я считалъ его за ничто, quelque chose dans ce genre. Мальчикъ, знаете, нервный, очень чувствительный и.... боязливый. Ложась спать, клалъ земные поклоны и крестилъ подушку, чтобы ночью не умереть.... je m'en souviens. Enfin, чувства изящнаго никакого, то-есть чего-нибудь высшаго, основнаго, какого-нибудь зародыша будущей идеи.... ctait comme un petit idiot. Впрочемъ, я самъ кажется спутался, извините, я.... вы меня застали....


604                                          Русскій Вѣстникъ.

 Вы серiозно что онъ подушку крестилъ? съ какимъ-то особеннымъ любопытствомъ вдругъ освѣдомился инженеръ.

 Да, крестилъ....

 Нѣтъ, я такъ; продолжайте.

Степанъ Трофимовичъ вопросительно поглядѣлъ на Липутина.

 Я очень вамъ благодаренъ за ваше посѣщенiе, но признаюсь я теперь.... не въ состоянiи.... Позвольте однако узнать гдѣ квартируете?

 Въ Богоявленской улицѣ, въ домѣ Филиппова.

 Ахъ, это тамъ же гдѣ Шатовъ живетъ, замѣтилъ я невольно.

 Именно, въ томъ же самомъ домѣ, воскликнулъ Липутинъ, — только Шатовъ на верху стоитъ, въ мезонинѣ, а они внизу помѣстились, у капитана Лебядкина. Они и Шатова знаютъ, и супругу Шатова знаютъ. Очень близко съ нею за границей встрѣчались.

 Comment! Такъ неужели вы что-нибудь знаете объ этомъ несчастномъ супружествѣ de ce pauvre ami и эту женщину? воскликнулъ Степанъ Трофимовичъ, вдругъ увлекшись чувствомъ, — васъ перваго человѣка встрѣчаю, лично знающаго; и если только....

 Какой вздоръ! отрѣзалъ инженеръ весь вспыхнувъ, — какъ вы, Липутинъ, прибавляете! Ни какъ я не видалъ жену Шатова; разъ только издали, а вовсе не близко.... Шатова знаю. Зачѣмъ же вы прибавляете разныя вещи?

Онъ круто повернулся на диванѣ, захватилъ свою шляпу, потомъ опять отложилъ, и снова усѣвшись попрежнему, съ какимъ-то вызовомъ уставился своими черными вспыхнувшими глазами на Степана Трофимовича. Я никакъ не могъ понять такой странной раздражительности.

 Извините меня, внушительно замѣтилъ Степанъ Трофимовичъ, — я понимаю что это дѣло можетъ-быть деликатнѣйшимъ....

 Никакого тутъ деликатнѣйшаго дѣла нѣтъ и даже это стыдно, а я не вамъ кричалъ что «вздоръ», а Липутину, зачѣмъ онъ прибавляетъ. Извините меня если на свое имя приняли. Я Шатова знаю, а жену его совсѣмъ не знаю.... совсѣмъ не знаю!

 Я понялъ, понялъ и если настаивалъ, то потому лишь что очень люблю нашего бѣднаго друга, notre irascible ami,