источник текста | список исправлений и опечаток



ВѢЧНЫЙ МУЖЪ.

‑‑‑

РАЗСКАЗЪ

ѲЕДОРА ДОСТОЕВСКАГО.


I.

ВЕЛЬЧАНИНОВЪ.

‑‑‑

Пришло лѣто — и Вельчаниновъ, сверхъ ожиданія, остался въ Петербургѣ. Поѣздка его на югъ Россіи разстроилась, а дѣлу и конца не предвидѣлось. Это дѣло — тяжба по имѣнію — принимало предурной оборотъ. Еще три мѣсяца тому назадъ оно имѣло видъ весьма не сложный, чуть не безспорный; но какъ-то вдругъ все измѣнилось. «Да и вообще все стало измѣняться къ худшему!» — эту фразу Вельчаниновъ съ злорадствомъ и часто сталъ повторять про себя. Онъ употреблялъ адвоката ловкаго, дорогаго, извѣстнаго, и денегъ не жалѣлъ; но въ нетерпѣніи и отъ мнительности повадился заниматься дѣломъ и самъ: читалъ и писалъ бумаги, которыя сплошь браковалъ адвокатъ, бѣгалъ по присутственнымъ мѣстамъ, наводилъ справки и вѣроятно очень мѣшалъ всему; по крайней мѣрѣ адвокатъ жаловался


6

и гналъ его на дачу. Но онъ даже и на дачу выѣхать не рѣшился. Пыль, духота, бѣлыя петербургскія ночи, раздражающія нервы, — вотъ чѣмъ наслаждался онъ въ Петербургѣ. Квартира его была гдѣ-то у Большаго Театра, недавно нанятая имъ, и тоже не удалась; «все не удавалось!» Ипохондрія его росла съ каждымъ днемъ; но къ ипохондріи онъ уже былъ склоненъ давно.

Это былъ человѣкъ много и широко пожившій, уже далеко не молодой, лѣтъ тридцати восьми или даже тридцати девяти, и вся эта «старость» — какъ онъ самъ выражался — пришла къ нему «совсѣмъ почти неожиданно»; но онъ самъ понималъ, что состарѣлся скорѣе не количествомъ, а такъ-сказать качествомъ лѣтъ, и что если ужъ и начались его немощи, то скорѣе изнутри, чѣмъ снаружи. На взглядъ онъ и до сихъ поръ смотрѣлъ молодцомъ. Это былъ парень высокій и плотный, свѣтлорусъ, густоволосъ и безъ единой сѣдинки въ головѣ и въ длинной, чуть не до половины груди, русой бородѣ; — съ перваго взгляда какъ бы нѣсколько неуклюжій и опустившійся; но вглядѣвшись пристальнѣе, вы тотчасъ же отличили бы въ немъ господина, выдержаннаго отлично и когда-то получившаго воспитаніе самое великосвѣтское. Пріемы Вельчанинова и теперь были свободны, смѣлы и даже граціозны, не смотря на всю благопріобрѣтенную имъ брюзгливость и мѣшковатость. И даже до сихъ поръ онъ былъ полонъ самой непоколебимой, самой великосвѣтски-нахальной самоувѣренности, которой размѣра можетъ быть и самъ не подозрѣвалъ въ себѣ, не смотря на


7

то, что былъ человѣкъ не только умный, но даже иногда толковый, почти образованный и съ несомнѣнными дарованіями. Цвѣтъ лица его, открытаго и румянаго, отличался въ старину женственною нѣжностью и обращалъ на него вниманіе женщинъ; да и теперь иной, взглянувъ на него, говорилъ: «экой здоровенный, кровь съ молокомъ!» И однакожъ этотъ «здоровенный» былъ жестоко пораженъ ипохондріей. Глаза его, большіе и голубые, лѣтъ десять назадъ, имѣли тоже много въ себѣ побѣдительнаго; это были такіе свѣтлые, такіе веселые и беззаботные глаза, что невольно влекли къ себѣ каждаго, съ кѣмъ только онъ ни сходился. Теперь, къ сороковымъ годамъ, ясность и доброта почти погасли въ этихъ глазахъ, уже окружившихся легкими морщинками; въ нихъ появились напротивъ цинизмъ не совсѣмъ нравственнаго и уставшаго человѣка, хитрость, всего чаще насмѣшка и еще новый оттѣнокъ, котораго не было, прежде: оттѣнокъ грусти и боли — какой-то разсѣянной грусти, какъ бы безпредметной, но сильной. Особенно проявлялась эта грусть, когда онъ оставался одинъ. И странно, этотъ шумливый, веселый и разсѣянный всего еще года два тому назадъ человѣкъ, такъ славно разсказывавшій такіе смѣшные разсказы, — ничего такъ не любилъ теперь какъ оставаться совершенно одинъ. Онъ намѣренно оставилъ множество знакомствъ, которыхъ даже и теперь могъ бы не оставлять, не смотря на окончательное разстройство своихъ денежныхъ обстоятельствъ. Правда, тутъ помогло тщеславіе: съ его мнительностію и тщеславіемъ нельзя было вынести


8

прежнихъ знакомствъ. Но тщеславіе его, мало по малу, стало измѣняться въ уединеніи. Оно не уменьшилось, даже — напротивъ; но оно стало вырождаться въ какое-то особаго рода тщеславіе, котораго прежде не было: стало иногда страдать уже совсѣмъ отъ другихъ причинъ, чѣмъ обыкновенно прежде, — отъ причинъ неожиданныхъ и совершенно прежде немыслимыхъ, отъ причинъ «болѣе высшихъ», чѣмъ до сихъ поръ, — «если только можно такъ выразиться, если дѣйствительно есть причины высшія и нисшія»…. Это уже прибавлялъ онъ самъ.

Да, онъ дошелъ и до этаго; онъ бился теперь съ какими-то причинами высшими, о которыхъ прежде и не задумался бы. Въ сознаніи своемъ и по совѣсти онъ называлъ высшими всѣ «причины», надъ которыми (къ удивленію своему) никакъ не могъ про себя засмѣяться, — чего до сихъ поръ еще не бывало, — про себя, разумѣется; о, въ обществѣ дѣло другое! Онъ превосходно зналъ, что сойдись только обстоятельства — и на завтра же онъ, вслухъ, не смотря на всѣ таинственныя и благоговѣйныя рѣшенія своей совѣсти, преспокойно отречется отъ всѣхъ этихъ «высшихъ причинъ» и самъ, первый, подыметъ ихъ на смѣхъ, разумѣется не признаваясь ни въ чемъ. И это было дѣйствительно такъ, не смотря на нѣкоторую, весьма даже значительную долю независимости мысли, отвоеванную имъ въ послѣднее время у обладавшихъ имъ до сихъ поръ «нисшихъ причинъ». Да и сколько разъ самъ онъ, вставая на утро съ постели, начиналъ стыдиться своихъ мыслей и чувствъ,


9

пережитыхъ въ ночную безсонницу! (А онъ сплошь, все послѣднее время страдалъ безсонницей). Давно уже онъ замѣтилъ, что становится чрезвычайно мнителенъ во всемъ, и въ важномъ и въ мелочахъ, а потому и положилъ-было довѣрять себѣ какъ можно меньше. Но выдавались однакоже факты, которыхъ ужъ никакъ нельзя было не признать дѣйствительно-существующими. Въ послѣднее время, иногда по ночамъ, его мысли и ощущенія почти совсѣмъ перемѣнялись, въ сравненіи съ всегдашними, и бòльшею частію отнюдь не походили на тѣ, которыя выпадали ему на первую половину дня. Это его поразило — и онъ даже посовѣтывался съ извѣстнымъ докторомъ, правда человѣкомъ ему знакомымъ; разумѣется, заговорилъ съ нимъ шутя. Онъ получилъ въ отвѣтъ, что фактъ измѣненія и даже раздвоенія мыслей и ощущеній по ночамъ во время безсонницы, и вообще по ночамъ, — есть фактъ всеобщій между людьми «сильно мыслящими и сильно чувствующими», — что убѣжденія всей жизни иногда внезапно мѣнялись подъ меланхолическимъ вліяніемъ ночи и безсонницы; вдругъ ни съ того, ни съ сего, самыя роковыя рѣшенія предпринимались; но что, конечно, все до извѣстной мѣры — и если наконецъ субъектъ уже слишкомъ ощущаетъ на себѣ эту раздвоимость, такъ что дѣло доходитъ до страданія, то безспорно это признакъ, что уже образовалась болѣзнь; а стало быть надо немедленно что нибудь предпринять. Лучше же всего измѣнить радикально образъ жизни, измѣнить діэту, или даже предпринять путешествіе. Полезно, конечно, слабительное.


10

Вельчаниновъ дальше слушать не сталъ; но болѣзнь была ему совершенно доказана.

 И такъ, все это только болѣзнь, все это «высшее» одна болѣзнь и больше ничего! язвительно восклицалъ онъ иногда про себя. Очень ужъ ему не хотѣлось съ этимъ согласиться.

Скоро, впрочемъ, и по утрамъ стало повторяться то же, чтò происходило въ исключительные ночные часы, но только съ бòльшею желчью, чѣмъ по ночамъ, со злостью вмѣсто раскаянія, съ насмѣшкой вмѣсто умиленія. Въ сущности это были, все чаще и чаще приходившія ему на память, «внезапно и Богъ знаетъ почему», иныя происшествія изъ его прошедшей и давнопрошедшей жизни, но приходившія какимъ-то особеннымъ образомъ. Вельчаниновъ давно уже напримѣръ жаловался на потерю памяти: онъ забывалъ лица знакомыхъ людей, которые, при встрѣчахъ, за это на него обижались; книга, прочитанная имъ полгода назадъ, забывалась въ этотъ срокъ иногда совершенно. И что же? — не смотря на эту очевидную, ежедневную утрату памяти (о чемъ онъ очень безпокоился) — все что касалось давно-прошедшаго, все что по десяти, по пятнадцати лѣтъ бывало даже совсѣмъ забыто, — все это вдругъ иногда приходило теперь на память, но съ такою изумительною точностію впечатлѣній и подробностей, что какъ будто бы онъ вновь ихъ переживалъ. Нѣкоторые изъ припоминавшихся фактовъ были до того забыты, что ему


11

уже одно тò казалось чудомъ, что они могли припомниться. Но это еще было не все; да и у кого изъ широко пожившихъ людей нѣтъ своего рода воспоминаній? Но дѣло въ томъ, что все это припоминавшееся возвращалось теперь какъ бы съ заготовленной кѣмъ-то, совершенно новой, неожиданной и прежде совсѣмъ немыслимой точкой зрѣнія на фактъ. Почему иныя воспоминанія казались ему теперь совсѣмъ преступленіями? И не въ однихъ приговорахъ его ума было дѣло: своему мрачному, одиночному и больному уму онъ бы и не повѣрилъ; но доходило до проклятій и чуть ли не до слезъ, если и не наружныхъ, такъ внутреннихъ. Да онъ еще два года тому назадъ и не повѣрилъ бы, еслибъ ему сказали, что онъ когда нибудь заплачетъ! Сначала, впрочемъ, припоминалось больше не изъ чувствительнаго, а изъ язвительнаго: припоминались иныя свѣтскія неудачи, униженія; вспоминалось о томъ, напримѣръ, какъ его «оклеветалъ одинъ интриганъ», вслѣдствіе чего его перестали принимать въ одномъ домѣ, — какъ, напримѣръ, и даже не такъ давно, онъ былъ положительно и публично обиженъ, а на дуэль не вызвалъ, — какъ осадили его разъ одной преостроумной эпиграммой въ кругу самыхъ хорошенькихъ женщинъ, а онъ не нашелся что отвѣчать. Припомнились даже два-три неуплаченные долга, правда, пустяшные, но долги чести и такимъ людямъ, съ которыми онъ пересталъ водиться и объ которыхъ уже говорилъ дурно. Мучило его тоже (но только въ самыя злыя минуты) воспоминаніе о двухъ, глупѣйшимъ образомъ промотанныхъ


12

состояніяхъ, изъ которыхъ каждое было значительное. Но скоро стало припоминаться и изъ «высшаго».

Вдругъ, напримѣръ, «ни съ того ни съ сего», припомнилась ему забытая — и въ высочайшей степени забытая имъ фигура добренькаго одного старичка чиновника, сѣденькаго и смѣшнаго, оскорбленнаго имъ когда-то, давнымъ давно, публично и безнаказанно и единственно изъ одного фанфаронства: изъ за того только, чтобъ не пропалъ даромъ одинъ смѣшной и удачный каламбуръ, доставившій ему славу, и который потомъ повторяли. Фактъ былъ до того имъ забытъ, что даже фамиліи этого старичка онъ не могъ припомнить, хотя съ разу представилась вся обстановка приключенія въ непостижимой ясности. Онъ ярко припомнилъ, что старикъ тогда заступался за дочь, жившую съ нимъ вмѣстѣ и засидѣвшуюся въ дѣвкахъ и про которую въ городѣ стали ходить какіе-то слухи. Старичокъ сталъ-было отвѣчать и сердиться, но вдругъ заплакалъ навзрыдъ при всемъ обществѣ, чтò произвело даже нѣкоторое впечатлѣніе. Кончили тѣмъ, что для смѣха его напоили тогда шампанскимъ и вдоволь насмѣялись. И когда теперь припомнилъ, «ни съ того ни съ сего», Вельчаниновъ о томъ, какъ старикашка рыдалъ и закрывался руками какъ ребенокъ, то ему вдругъ показалось, что какъ будто онъ никогда и не забывалъ этого. И странно: ему все это казалось тогда очень смѣшнымъ; теперь же — напротивъ, и именно подробности, именно закрываніе лица руками. Потомъ онъ припомнилъ, какъ, единственно для шутки, оклеветалъ одну прехорошенькую жену одного школьнаго


13

учителя и клевета дошла до мужа. Вельчаниновъ скоро уѣхалъ изъ этого городка и не зналъ, чѣмъ тогда кончились слѣдствія его клеветы, но теперь онъ сталъ вдругъ воображать, чѣмъ кончились эти слѣдствія, — и Богъ знаетъ до чего бы дошло его воображеніе, еслибъ вдругъ не представилось ему одно гораздо ближайшее воспоминаніе объ одной дѣвушкѣ, изъ простыхъ мѣщанокъ, которая даже и не нравилась ему, и которой, признаться, онъ и стыдился, но съ которой, самъ не зная для чего, прижилъ ребенка, да такъ и бросилъ ее вмѣстѣ съ ребенкомъ, даже не простившись (правда, некогда было), когда уѣхалъ изъ Петербурга. Эту дѣвушку онъ разыскивалъ потомъ цѣлый годъ, но уже никакъ не могъ отыскать. Впрочемъ, такихъ воспоминаній оказывались чуть не сотни — и такъ даже, что какъ будто каждое воспоминаніе тащило за собою десятки другихъ. Мало по малу стало страдать и его тщеславіе.

Мы сказали уже, что тщеславіе его выродилось въ какое-то особенное. Это было справедливо. Минутами ѣдкими, впрочемъ) онъ доходилъ иногда до такого самозабвенія, что не стыдился даже того, что не имѣетъ своего экипажа, что слоняется пѣшкомъ по присутственнымъ мѣстамъ, что сталъ нѣсколько небреженъ въ костюмѣ, — и случись, что кто нибудь изъ старыхъ знакомыхъ обмѣрялъ бы его насмѣшливымъ взглядомъ на улицѣ, или просто вздумалъ бы не узнать то, право, у него достало бы настолько высокомѣрія, чтобъ даже и не поморщиться. Серьозно не поморщиться, вправду, а не то что для одного виду. Разумѣется, это бывало рѣдко,


14

это были только минуты самозабвенія и раздраженія, но все-таки тщеславіе его стало мало по малу удаляться отъ прежнихъ поводовъ и сосредоточиваться около одного вопроса, безпрерывно приходившаго ему на умъ.

«Вотъ вѣдь» — начиналъ онъ думать иногда сатирически (а онъ всегда почти, думая о себѣ, начиналъ съ сатирическаго) — «вотъ вѣдь кто-то тамъ заботится же объ исправленіи моей нравственности и посылаетъ мнѣ эти проклятыя воспоминанія и «слезы раскаянія». Пусть, да вѣдь попусту! вѣдь все стрѣльба холостыми зарядами! Ну не знаю ли я навѣрно, вѣрнѣе чѣмъ навѣрно, что, не смотря на всѣ эти слезныя раскаянія и самоосужденія, во мнѣ нѣтъ ни капельки самостоятельности, не смотря на всѣ мои глупѣйшія сорокъ лѣтъ! Вѣдь случись завтра же такое же искушеніе, ну сойдись напримѣръ опять обстоятельства такъ, что мнѣ выгодно будетъ слухъ распустить, будто бы учительша отъ меня подарки принимала, — и я вѣдь навѣрное распущу, не дрогну — и еще хуже, пакостнѣе чѣмъ въ первый разъ дѣло выйдетъ, потому что этотъ разъ будетъ уже второй разъ, а не первый. Ну, оскорби меня опять, сейчасъ, этотъ князекъ, единственный сынъ у матери и которому я одинадцать лѣтъ тому назадъ ногу отстрѣлилъ, — и я тотчасъ же его вызову и посажу опять на деревяшку. Ну, не холостые ли стало-быть заряды и чтò въ нихъ толку! и для чего напоминать, когда я хоть сколько нибудь развязаться съ собой прилично не умѣю!»

И хоть не повторялось опять факта съ учительшей,


15

хоть не сажалъ онъ никого на деревяшку, но одна мысль о томъ, что это непремѣнно должно было бы повториться, еслибъ сошлись обстоятельства, почти убивала его… иногда. Не всегда же въ самомъ дѣлѣ страдать воспоминаніями; можно отдохнуть и погулять — въ антрактахъ.

Такъ Вельчаниновъ и дѣлалъ: онъ готовъ былъ погулять въ антрактахъ; но все-таки чѣмъ дальше, тѣмъ непріятнѣе становилось его житье въ Петербургѣ. Подходитъ ужъ и Іюль. Мелькала въ немъ иногда рѣшимость бросить все и самую тяжбу и уѣхать куда нибудь неоглядываясь, какъ нибудь вдругъ, нечаянно, хоть туда же въ Крымъ, напримѣръ. Но черезъ часъ, обыкновенно, онъ уже презиралъ свою мысль и смѣялся надъ ней: «эти скверныя мысли ни на какомъ югѣ не прекратятся, если ужъ разъ начались и если я хоть сколько нибудь порядочный человѣкъ, а стало быть нечего и бѣжать отъ нихъ, да и незачѣмъ».

«Да и къ чему бѣжать» — продолжалъ онъ философствовать съ горя — «здѣсь такъ пыльно, такъ душно, въ этомъ домѣ такъ все запачкано; въ этихъ присутствіяхъ, по которымъ я слоняюсь, между всѣми этими дѣловыми людьми — столько самой мышиной суеты, столько самой толкучей заботы; во всемъ этомъ народѣ, оставшемся въ городѣ, на всѣхъ этихъ лицахъ, мелькающихъ съ утра до вечера, — такъ наивно и откровенно разсказано все ихъ себялюбіе, все ихъ простодушное нахальство, вся трусливость ихъ душонокъ, вся куриность ихъ сердчишекъ; — что, право,


16

тутъ рай ипохондрику, самымъ серьознымъ образомъ говоря! Все откровенно, все ясно, все не считаетъ даже нужнымъ и прикрываться, какъ гдѣ нибудь у нашихъ барынь на дачахъ, или на водахъ заграницей; — а стало быть все гораздо достойнѣе полнѣйшаго уваженія за одну только откровенность и простоту…. Никуда не уѣду! Лопну здѣсь, а никуда не уѣду!...»

‑‑‑


17

II.

ГОСПОДИНЪ СЪ КРЕПОМЪ НА ШЛЯПѢ.

‑‑‑

Было третье Іюля. Духота и жаръ стояли нестерпимые. День для Вельчанинова выдался самый хлопотливый: все утро пришлось ходить и разъѣзжать, а въ перспективѣ предстояла непремѣнная надобность сегодня же вечеромъ посѣтить одного нужнаго господина, одного дѣльца и статскаго совѣтника на его дачѣ, гдѣ-то на Черной рѣчкѣ, и захватить его неожиданно дома. Часу въ шестомъ Вельчаниновъ вошелъ наконецъ въ одинъ ресторанъ (весьма сомнительный, но французскій), на Невскомъ проспектѣ, у Полицейскаго моста, сѣлъ въ своемъ обычномъ углу за свой столикъ и спросилъ свой ежедневный обѣдъ.

Онъ съѣдалъ ежедневно обѣдъ въ рубль и за вино платилъ особенно, чтò и считалъ жертвой, благоразумно имъ приносимой разстроеннымъ своимъ обстоятельствамъ. Удивляясь,


18

какъ можно ѣсть такую дрянь, онъ уничтожалъ однакоже все до послѣдней крошки — и каждый разъ съ такимъ аппетитомъ, какъ-будто передъ тѣмъ не ѣлъ трое сутокъ. «Это что-то болѣзненное», бормоталъ онъ про себя, замѣчая иногда свой аппетитъ. Но въ этотъ разъ онъ усѣлся за свой столикъ въ самомъ сквернѣйшемъ расположеніи духа, съ сердцемъ отбросилъ куда-то шляпу, облокотился и задумался. Завозись теперь какъ-нибудь обѣдавшій съ нимъ рядомъ сосѣдъ, или не пойми его съ перваго слова прислуживавшій ему мальчишка — и онъ, такъ умѣвшій быть вѣжливымъ и, когда надо, такъ свысока-невозмутимымъ, навѣрно-бы расшумѣлся какъ юнкеръ и, пожалуй, сдѣлалъ-бы исторію.

Подали ему супъ, онъ взялъ ложку, но вдругъ, не успѣвъ зачерпнуть, бросилъ ложку на столъ и чуть не вскочилъ со стула. Одна неожиданная мысль внезапно осѣнила его: въ это мгновеніе онъ — и Богъ знаетъ какимъ процессомъ — вдругъ вполнѣ осмыслилъ причину своей тоски, своей особенной отдѣльной тоски, которая мучила его уже нѣсколько дней сряду, все послѣднее время, Богъ знаетъ какъ привязалась и Богъ знаетъ почему не хотѣла никакъ отвязаться; теперь-же онъ сразу все разглядѣлъ и понялъ какъ свои пять пальцевъ.

 Это все эта шляпа! пробормоталъ онъ какъ-бы вдохновенный: — единственно одна только эта проклятая круглая шляпа, съ этимъ мерзкимъ траурнымъ крепомъ, всему причиною!


19

Онъ сталъ думать — и чѣмъ далѣе вдумывался, тѣмъ становился угрюмѣе, и тѣмъ удивительнѣе становилось въ его глазахъ «все происшествіе».

«Но… но какое-же тутъ однако происшествіе?» — протестовалъ-было онъ, не довѣряя себѣ, — «есть-ли тутъ хоть что-нибудь похожее на происшествіе?»

Все дѣло состояло вотъ въ чемъ: почти уже тому двѣ недѣли (по настоящему онъ не помнилъ, но кажется было двѣ недѣли), какъ встрѣтилъ онъ въ первый разъ, на улицѣ, гдѣ-то на углу Подъяческой и Мѣщанской, одного господина съ крепомъ на шляпѣ. Господинъ былъ какъ и всѣ, ничего въ немъ не было такого особеннаго, прошелъ онъ скоро, но посмотрѣлъ на Вельчанинова какъ-то слишкомъ ужъ пристально, и почему-то сразу обратилъ на себя его вниманіе до чрезвычайности. По крайней мѣрѣ физіономія его показалась знакомою Вельчанинову. Онъ очевидно когда-то и гдѣ-то встрѣчалъ ее. «А впрочемъ, мало-ли тысячъ физіономій встрѣчалъ я въ жизни — всѣхъ не упомнишь!» Пройдя шаговъ двадцать онъ уже, казалось, и забылъ про встрѣчу, не смотря на все первое впечатлѣніе. А впечатлѣніе однако осталось на цѣлый день — и довольно оригинальное: въ видѣ какой-то безпредметной, особенной злобы. Онъ теперь, чрезъ двѣ недѣли, все это припоминалъ ясно; припоминалъ тоже, что совершенно не понималъ тогда, откуда въ немъ эта злоба, — и не понималъ до того, что ни разу даже не сблизилъ и не сопоставилъ свое скверное расположеніе духа во весь тотъ вечеръ съ утренней встрѣчей. Но господинъ


20

самъ поспѣшилъ о себѣ напомнить, и на другой день опять столкнулся съ Вельчаниновымъ на Невскомъ проспектѣ и опять какъ-то странно посмотрѣлъ на него. Вельчаниновъ плюнулъ, но, плюнувъ, тотчасъ же удивился своему плевку. — Правда, есть физіономіи, возбуждающія сразу безпредметное и безцѣльное отвращеніе. — «Да, я дѣйствительно его гдѣ-то встрѣчалъ», пробормоталъ онъ задумчиво, уже полчаса спустя послѣ встрѣчи. Затѣмъ опять весь вечеръ пробылъ въ сквернѣйшемъ расположеніи духа; даже дурной сонъ какой-то приснился ночью, и все-таки не пришло ему въ голову, что вся причина этой новой и особенной хандры его — одинъ только давешній траурный господинъ, хотя въ этотъ вечеръ онъ не разъ вспоминалъ его. Даже разозлился мимоходомъ, что «такая дрянь» смѣетъ такъ долго ему вспоминаться; приписать-же ему все свое волненіе навѣрно почелъ-бы даже унизительнымъ, еслибъ только мысль объ томъ пришла ему въ голову. Два дня спустя опять встрѣтились, въ толпѣ, при выходѣ съ одного невскаго парохода. Въ этотъ, третій разъ, Вельчаниновъ готовъ былъ поклясться, что господинъ въ траурной шляпѣ узналъ его и рванулся къ нему, отвлекаемый и тѣснимый толпой; кажется даже «осмѣлился» протянуть къ нему руку; можетъ быть даже вскрикнулъ и окликнулъ его по имени. Послѣдняго, впрочемъ, Вельчаниновъ не разслышалъ ясно, но... — «кто-же однако эта каналья и почему онъ не подходитъ ко мнѣ, если въ самомъ дѣлѣ узнаетъ и если такъ ему хочется подойти?» — злобно подумалъ онъ, садясь на извощика и отправляясь


21

къ Смольному монастырю. Черезъ полчаса онъ уже спорилъ и шумѣлъ съ своимъ адвокатомъ, но вечеромъ и ночью былъ опять въ мерзѣйшей и самой фантастической тоскѣ. «Ужъ не разливается-ли желчь?» — мнительно спрашивалъ онъ себя, глядясь въ зеркало.

Это была третья встрѣча. Потомъ дней пять сряду рѣшительно «никто» не встрѣчался, а объ «канальѣ» и слухъ замеръ. А между тѣмъ, нѣтъ-нѣтъ да и вспомнится господинъ съ крепомъ на шляпѣ. Съ нѣкоторымъ удивленіемъ ловилъ себя на этомъ Вельчаниновъ: «Что мнѣ тошно по немъ, что-ли? — Гм!... А тоже должно быть у него много дѣла въ Петербургѣ, — и по комъ это у него крепъ? Онъ, очевидно, узнавалъ меня, а я его не узнаю. И зачѣмъ эти люди надѣваютъ крепъ? Къ нимъ какъ-то нейдетъ… Мнѣ кажется, если я поближе всмотрюсь въ него, я его узнàю…»

И что-то какъ-будто начинало шевелиться въ его воспоминаніяхъ, какъ какое нибудь извѣстное, но вдругъ почему-то забытое слово, которое изъ всѣхъ силъ стараешься припомнить: знаешь его очень хорошо — и знаешь про то, что именно оно означаетъ, около того ходишь; но вотъ никакъ не хочетъ слово припомниться, какъ ни бейся надъ нимъ!

«Это было… Это было давно… и это было гдѣ-то… Тутъ было… тутъ было…. — ну да чортъ съ нимъ совсѣмъ, что тутъ было и не было!..» злобно вскричалъ онъ вдругъ; — «и стоитъ-ли объ эту каналью такъ пакоститься и унижаться!..»


22

Онъ разсердился ужасно; но вечеромъ, когда ему вдругъ припомнилось, что онъ давеча разсердился и «ужасно», — ему стало чрезвычайно непріятно: кто-то какъ будто поймалъ его въ чемъ-нибудь. Онъ смутился и удивился:

 «Есть-же стало быть причины, по которымъ я такъ злюсь... ни съ того, ни съ сего... при одномъ воспоминаніи...» Онъ не докончилъ своей мысли.

А на другой день разсердился еще пуще, но въ этотъ разъ ему показалось, что есть за чтò, и что онъ совершенно правъ; «дерзость была неслыханная»: дѣло въ томъ; что произошла четвертая встрѣча. Господинъ съ крепомъ явился опять, какъ будто изъ подъ земли. Вельчаниновъ только что поймалъ на улицѣ того самаго статскаго совѣтника и нужнаго господина, котораго онъ и теперь ловилъ, чтобы захватить хоть на дачѣ нечаянно, потому что этотъ чиновникъ, едва знакомый Вельчанинову, но нужный по дѣлу и тогда, какъ и теперь, не давался въ руки и очевидно прятался, всѣми силами не желая съ своей стороны встрѣтиться съ Вельчаниновымъ; обрадовавшись, что наконецъ-таки съ нимъ столкнулся, Вельчаниновъ пошелъ съ нимъ рядомъ, спѣша, заглядывая ему въ глаза и напрягая всѣ силы, чтобы навести сѣдаго хитреца на одну тему, на одинъ разговоръ, въ которомъ тотъ, можетъ быть, и проговорился-бы и выронилъ-бы какъ нибудь одно искомое и давно-ожидаемое словечко; но сѣдой хитрецъ былъ тоже себѣ на умѣ, отсмѣивался и отмалчивался, — и вотъ именно въ эту, чрезвычайно хлопотливую минуту, взглядъ


23

Вельчанинова вдругъ отличилъ на противоположномъ тротуарѣ улицы господина съ крепомъ на шляпѣ. Онъ стоялъ и пристально смотрѣлъ оттуда на нихъ обоихъ; онъ слѣдилъ за ними — это было очевидно — и, кажется, даже подсмѣивался.

«Чортъ возьми!» — взбѣсился Вельчаниновъ, уже проводивъ чиновника и приписывая всю свою съ нимъ неудачу внезапному появленію этого «нахала» — «чортъ возьми, шпіонитъ онъ что-ли за мной! Онъ, очевидно, слѣдитъ за мной! Нанятъ что-ли кѣмъ нибудь и... и... и ей Богу-же онъ подсмѣивался! Я ей Богу исколочу его... Жаль только что я хожу безъ палки! Я куплю палку! Я этого такъ не оставлю! Кто онъ такой? Я непремѣнно хочу знать кто онъ такой?»

Наконецъ — ровно три дня спустя послѣ этой (четвертой) встрѣчи — мы застаемъ Вельчанинова въ его ресторанѣ, какъ мы и описывали, уже совершенно и серьезно взволнованнаго и даже нѣсколько потерявшагося. Не сознаться въ этомъ не могъ даже и самъ онъ, не смотря на всю гордость свою. Принужденъ-же былъ онъ, наконецъ, догадаться, сопоставивъ всѣ обстоятельства, что всей хандры его, всей этой особенной тоски его и всѣхъ его двухъ недѣльныхъ волненій — причиною былъ никто иной, какъ этотъ самый траурный господинъ, «не смотря на всю его ничтожность».

«Пусть я ипохондрикъ» — думалъ Вельчаниновъ — «и стало-быть изъ мухи готовъ слона сдѣлать, но однакоже,


24

легче-ль мнѣ отъ того, что все это можетъ быть только одна фантазія? Вѣдь если каждая подобная шельма въ состояніи будетъ совершенно перевернуть человѣка, то вѣдь это... вѣдь это...»

Дѣйствительно, въ этой сегодняшней (пятой) встрѣчѣ, которая такъ взволновала Вельчанинова, слонъ явился совсѣмъ почти мухой: господинъ этотъ, какъ и прежде, юркнулъ мимо, но въ этотъ разъ уже не разглядывая Вельчанинова и не показывая какъ прежде вида, что его узнаетъ, — а, напротивъ, опустивъ глаза и, кажется, очень желая, чтобъ его самаго не замѣтили. Вельчаниновъ оборотился и закричалъ ему во все горло:

 Эй, вы! крепъ на шляпѣ! Теперь прятаться! Стойте: кто вы такой?

Вопросъ (и весь крикъ) былъ очень безтолковъ. Но Вельчаниновъ догадался объ этомъ уже прокричавъ. На крикъ этотъ — господинъ оборотился, на минуту пріостановился, потерялся, улыбнулся, хотѣлъ было что-то проговорить, что-то сдѣлать, — съ минуту, очевидно, былъ въ ужаснѣйшей нерѣшимости, и вдругъ — повернулся и побѣжалъ прочь безъ оглядки. Вельчаниновъ съ удивленіемъ смотрѣлъ ему вслѣдъ.

«А что?» подумалъ онъ — «что если и въ самомъ дѣлѣ не онъ ко мнѣ, а я, напротивъ, къ нему пристаю, и вся штука въ этомъ?»

Пообѣдавъ, онъ поскорѣе отправился на дачу къ чиновнику. Чиновника не засталъ; отвѣтили, что «съ утра


25

не возвращались да врядъ-ли и возвратятся сегодня раньше третьяго или четвертаго часу ночи, потому что остались въ городѣ у имянинника». Ужъ это было до того «обидно», что, въ первой ярости, Вельчаниновъ положилъ-было отправиться къ имяниннику и даже въ самомъ дѣлѣ поѣхалъ; но сообразивъ на пути, что заходитъ далеко, отпустилъ середи дороги извощика и потащился къ себѣ пѣшкомъ, къ Большому театру. Онъ чувствовалъ потребность моціона. Чтобъ успокоить взволнованные нервы, надо было ночью выспаться, во что бы то ни стало, не смотря на безсонницу; а чтобъ заснуть, надо было, по крайней мѣрѣ, хоть устать. Такимъ образомъ, онъ добрался къ себѣ уже въ половинѣ одиннадцатаго, ибо путь былъ очень не малый, — и дѣйствительно очень усталъ.

Нанятая имъ въ Мартѣ мѣсяцѣ квартира его, которую онъ такъ злорадно браковалъ и ругалъ, извиняясь самъ передъ собою, что «все это на походѣ» и что онъ «застрялъ» въ Петербургѣ нечаянно, черезъ эту «проклятую тяжбу», — эта квартира его была вовсе не такъ дурна и не не прилична, какъ онъ самъ отзывался объ ней. Входъ былъ дѣйствительно нѣсколько темноватъ и «запачканъ», изъ подъ воротъ; но самая квартира, во второмъ этажѣ, состояла изъ двухъ большихъ, свѣтлыхъ и высокихъ комнатъ, отдѣленныхъ одна отъ другой темною переднею и выходившихъ, такимъ образомъ, одна на улицу, другая во дворъ. Къ той, которая выходила окнами во дворъ, прилегалъ съ боку небольшой кабинетъ, назначавшійся служить спальней; но у Вельчанинова


26

валялись въ немъ въ безпорядкѣ книги и бумаги; спалъ же онъ въ одной изъ большихъ комнатъ, той самой, которая окнами выходила на улицу. Стлали ему на диванѣ. Мебель у него стояла порядочная, хотя и подержанная, и находились кромѣ того нѣкоторыя даже дорогія вещи — осколки прежняго благосостоянія: фарфоровыя и бронзовыя игрушки, большіе и настоящіе бухарскіе ковры; уцѣлѣли даже двѣ недурныя картины; но все было въ явномъ безпорядкѣ, не на своемъ мѣстѣ и даже запылено, съ тѣхъ поръ, какъ прислуживавшая ему дѣвушка, Пелагея, уѣхала на побывку къ своимъ роднымъ въ Новгородъ и оставила его одного. Этотъ странный фактъ одиночной и дѣвичьей прислуги у холостаго и свѣтскаго человѣка, все еще желавшаго соблюдать джентльменство, заставлялъ почти краснѣть Вельчанинова, хотя этой Пелагеей онъ былъ очень доволенъ. Эта дѣвушка опредѣлилась къ нему въ ту минуту, какъ онъ занялъ эту квартиру весной, изъ знакомаго семейнаго дома, отбывшаго за границу, и завела у него порядокъ. Но съ отъѣздомъ ее онъ уже другой женской прислуги нанять не рѣшился; нанимать же лакея, на короткій срокъ, не стоило, да онъ и не любилъ лакеевъ. Такимъ образомъ и устроилось, что комнаты его приходила убирать каждое утро дворничихина сестра Мавра, которой онъ и ключь оставлялъ выходя со двора, и которая ровно ничего не дѣлала, деньги брала и, кажется, воровала. Но онъ уже на все махнулъ рукой и даже былъ тѣмъ доволенъ, что дома остается теперь совершенно одинъ. Но все до извѣстной


27

мѣры — и нервы его рѣшительно не соглашались иногда, въ иныя желчныя минуты, выносить всю эту «пакость», и возвращаясь къ себѣ домой, онъ почти каждый разъ съ отвращеніемъ входилъ въ свои комнаты.

Но въ этотъ разъ онъ едва далъ себѣ время раздѣться, бросился на кровать и раздражительно рѣшилъ ни о чемъ не думать и во что-бы то ни стало «сію-же минуту» заснуть. И странно, онъ вдругъ заснулъ, только что голова успѣла дотронуться до подушки; этого не бывало съ нимъ почти уже съ мѣсяцъ.

Онъ проспалъ около трехъ часовъ, но сномъ тревожнымъ; ему снились какіе-то странные сны, какіе снятся въ лихорадкѣ. Дѣло шло объ какомъ-то преступленіи, которое онъ будто-бы совершилъ и утаилъ, и въ которомъ обвиняли его въ одинъ голосъ безпрерывно входившіе къ нему откудова-то люди. Толпа собралась ужасная, но люди все еще не переставали входить, такъ что и дверь уже не затворялась, а стояла настежь. Но весь интересъ сосредоточился наконецъ на одномъ странномъ человѣкѣ, какомъ-то очень ему когда-то близкомъ и знакомомъ, который уже умеръ, а теперь, почему-то, вдругъ тоже вошелъ къ нему. Всего мучительнѣе было то, что Вельчаниновъ не зналъ что это за человѣкъ, позабылъ его имя и никакъ не могъ вспомнить; онъ зналъ только, что когда-то его очень любилъ. Отъ этаго человѣка какъ будто и всѣ прочіе вошедшіе люди ждали самаго главнаго слова: или обвиненія или оправданія Вельчанинова, и всѣ были въ нетерпѣніи. Но онъ сидѣлъ


28

неподвижно за столомъ, молчалъ и не хотѣлъ говорить. Шумъ не умолкалъ, раздраженіе усиливалось, и вдругъ Вельчаниновъ, въ бѣшенствѣ, ударилъ этого человѣка, за то что онъ не хотѣлъ говорить, и почувствовалъ отъ этого странное наслажденіе. Сердце его замерло отъ ужаса и отъ страданія за свой поступокъ, но въ этомъ-то замираньи и заключалось наслажденіе. Совсѣмъ остервенясь онъ ударилъ въ другой и въ третій разъ и въ какомъ-то опьяненіи отъ ярости и отъ страху, дошедшемъ до помѣшательства, но заключавшемъ тоже въ себѣ безконечное наслажденіе, онъ уже не считалъ своихъ ударовъ, но билъ не останавливаясь. Онъ хотѣлъ все, все это разрушить. Вдругъ что-то случилось; всѣ страшно закричали и обратились выжидая къ дверямъ, и въ это мгновеніе раздались звонкіе три удара въ колокольчикъ, но съ такой силой, какъ будто его хотѣли сорвать съ дверей. Вельчаниновъ проснулся, очнулся въ одинъ мигъ, стремглавъ вскочилъ съ постели и бросился къ дверямъ; онъ былъ совершенно убѣжденъ, что ударъ въ колокольчикъ — не сонъ, и что дѣйствительно кто-то позвонилъ къ нему сію минуту. «Было-бы слишкомъ неестественно, если бы такой ясный, такой дѣйствительный, осязательный звонъ приснился мнѣ только во снѣ

Но къ удивленію его и звонъ колокольчика оказался тоже сномъ. Онъ отворилъ дверь и вышелъ въ сѣни, заглянулъ даже на лѣстницу — никого рѣшительно не было. Колокольчикъ висѣлъ неподвижно. Подивившись, но и обрадовавшись, онъ воротился въ комнату. Зажигая свѣчу онъ


29

вспомнилъ, что дверь стояла только припертая, а не запертая на замокъ и на крюкъ. Онъ и прежде, возвращаясь домой, часто забывалъ запирать дверь на ночь, не придавая дѣлу особенной важности. Пелагея нѣсколько разъ за это ему выговаривала. Онъ воротился въ переднюю запереть двери, еще разъ отворилъ ихъ и посмотрѣлъ въ сѣняхъ, и наложилъ только изнутри крючокъ, а ключь въ дверяхъ повернуть все-таки полѣнился. Часы ударили половину третьяго; стало быть онъ спалъ три часа.

Сонъ до того взволновалъ его, что онъ уже не захотѣлъ лечь сію минуту опять и рѣшилъ съ полчаса походить по комнатѣ — «время выкурить сигару». Наскоро одѣвшись, онъ подошолъ къ окну, приподнялъ толстую штофную гардину, а за ней бѣлую стору. На улицѣ уже совсѣмъ разсвѣло. Свѣтлыя, лѣтнія петербургскія ночи всегда производили въ немъ нервное раздраженіе и въ послѣднее время только помогали его безсонницѣ, такъ что онъ, недѣли двѣ назадъ, нарочно завелъ у себя на окнахъ эти толстыя штофныя гардины, не пропускавшія свѣту, когда ихъ совсѣмъ опускали. Впустивъ свѣтъ и забывъ на столѣ зажженную свѣчку, онъ сталъ разхаживать взадъ и впередъ все еще съ какимъ-то тяжелымъ и больнымъ чувствомъ. Впечатлѣніе сна еще дѣйствовало. Серьозное страданіе о томъ, что онъ могъ поднять руку на этого человѣка и бить его, продолжалось.

 А вѣдь этого и человѣка-то нѣтъ, и никогда не бывало, все сонъ, чего-же я ною?


30

Съ ожесточеніемъ, и какъ-будто въ этомъ совокуплялись всѣ заботы его, онъ сталъ думать о томъ, что рѣшительно становится боленъ, «больнымъ человѣкомъ».

Ему всегда было тяжело сознаваться что онъ старѣетъ или хилѣетъ, и со злости онъ въ дурныя минуты преувеличивалъ и то и другое, нарочно чтобъ подразнить себя:

 Старчество! совсѣмъ старѣюсь, — бормоталъ онъ прохаживаясь; — память теряю, привидѣнія вижу, сны, звенятъ колокольчики... Чортъ возьми! я по опыту знаю, что такіе сны всегда лихорадку во мнѣ означали... Я убѣжденъ, что и вся эта «исторія» съ этимъ крепомъ — тоже можетъ быть сонъ. Рѣшительно я вчера правду подумалъ: я, я къ нему пристаю, а не онъ ко мнѣ! Я поэму изъ него сочинилъ, а самъ подъ столъ отъ страху залѣзъ. И почему я его канальей зову? Человѣкъ можетъ быть очень порядочный. Лицо, правда, непріятное, хотя ничего особенно некрасиваго нѣтъ; одѣтъ какъ и всѣ. Взглядъ только какой-то... Опять я за свое! я опять объ немъ!! и какого черта мнѣ въ его взглядѣ? Жить что-ли я не могу безъ этаго... висѣльника?

Между прочими, вскакивавшими въ его голову мыслями, одна тоже больно уязвила его: онъ вдругъ какъ-бы убѣдился, что этотъ господинъ съ крепомъ былъ когда-то съ нимъ знакомъ по-пріятельски, и теперь, встрѣчая его, надъ нимъ смѣется, потому что знаетъ какой-нибудь его прежній большой секретъ, и видитъ его теперь въ такомъ унизительномъ положеніи. Машинально подошолъ онъ къ окну, чтобъ отворить


31

его и дохнуть ночнымъ воздухомъ: и — и вдругъ весь вздрогнулъ: ему показалось, что передъ нимъ внезапно совершилось что-то неслыханное и необычайное.

Окна онъ еще не успѣлъ отворить, но поскорѣй скользнулъ за уголъ оконнаго откоса и притаился: на пустынномъ противуположномъ тротуарѣ, онъ вдругъ увидѣлъ, прямо передъ домомъ, господина съ крепомъ на шляпѣ. Господинъ стоялъ на тротуарѣ лицомъ къ его окнамъ, но очевидно не замѣчая его и любопытно, какъ-бы что-то соображая, выглядывалъ домъ. Казалось онъ что-то обдумывалъ и какъ-бы на что-то рѣшался; приподнялъ руку и, какъ-будто, приставилъ палецъ ко лбу. Наконецъ рѣшился: бѣгло оглядѣлся кругомъ, и на цыпочкахъ, крадучись, сталъ поспѣшно переходить черезъ улицу. Такъ и есть: онъ прошолъ въ ихъ ворота, въ калитку, (которая лѣтомъ иной разъ до трехъ часовъ не запиралась засовомъ). «Онъ ко мнѣ идетъ», быстро промелькнуло у Вельчанинова, и вдругъ, стремглавъ и точно также на цыпочкахъ, пробѣжалъ онъ въ переднюю къ дверямъ и — затихъ передъ ними, замеръ въ ожиданіи, чуть-чуть наложивъ вздрагивавшую правую руку на заложенный имъ давеча дверной крюкъ и прислушиваясь изо всей силы къ шороху ожидаемыхъ шаговъ на лѣстницѣ.

Сердце его до того билось, что онъ боялся прослушать, когда взойдетъ на цыпочкахъ незнакомецъ. Факта онъ не понималъ, но ощущалъ все въ какой-то удесятеренной полнотѣ. Какъ будто давешній сонъ слился съ дѣйствительностію. Вельчаниновъ отъ природы былъ смѣлъ. Онъ любилъ


32

иногда доводить до какого-то щегольства свое безстрашіе въ ожиданіи опасности — даже если на него и никто не глядѣлъ, а только любуясь самъ собою. Но теперь было еще и что-то другое. Давешній ипохондрикъ и мнительный нытикъ преобразился совершенно; это былъ уже вовсе не тотъ человѣкъ. Нервный, неслышный смѣхъ порывался изъ его груди. Изъ за затворенной двери онъ угадывалъ каждое движеніе незнакомца.

 «А! вотъ онъ всходитъ, взошолъ, осматривается, прислушивается внизъ на лѣстницу; чуть дышетъ, крадется... а! взялся за ручку, тянетъ, пробуетъ! разсчитывалъ что у меня не заперто! Значитъ зналъ, что я иногда запереть забываю! Опять за ручку тянетъ; чтожъ онъ думаетъ, что крючокъ соскочитъ? Разстаться жаль! Уйти жаль по-пусту?»

И дѣйствительно, все такъ навѣрно и должно было происходить, какъ ему представлялось: кто-то дѣйствительно стоялъ за дверьми и тихо, неслышно пробовалъ замокъ и потягивалъ за ручку и — «ужъ разумѣется имѣлъ свою цѣль.» Но у Вельчанинова уже было готово рѣшеніе задачи и онъ, съ какимъ-то восторгомъ, выжидалъ мгновенія, изловчался и примѣривался: ему неотразимо захотѣлось вдругъ снять крюкъ, вдругъ отворить настежъ дверь и очутиться глазъ на глазъ съ «страшилищемъ». «А что, дескать, вы здѣсь дѣлаете, милостивый государь?»

Такъ и случилось; улучивъ мгновеніе онъ вдругъ снялъ крюкъ, толкнулъ дверь и — почти наткнулся на господина съ крепомъ на шляпѣ.

‑‑‑‑


33

III.

ПАВЕЛЪ ПАВЛОВИЧЪ ТРУСОЦКІЙ.

‑‑‑‑

Тотъ какъ-бы онѣмѣлъ на мѣстѣ. Оба стояли другъ противъ друга, на порогѣ, и оба неподвижно смотрѣли другъ другу въ глаза. Такъ прошло нѣсколько мгновеній, и вдругъ — Вельчаниновъ узналъ своего гостя!

Въ тоже время и гость видимо догадался, что Вельчаниновъ совершенно узналъ его: это блеснуло въ его взглядѣ. Въ одинъ мигъ все лицо его какъ-бы растаяло въ сладчайшей улыбкѣ.

 Я, навѣрное, имѣю удовольствіе говорить съ Алексѣемъ Ивановичемъ? — почти пропѣлъ онъ нѣжнѣйшимъ и до комизма неподходящимъ къ обстоятельствамъ голосомъ.

 Да неужели-же вы Павелъ Павловичъ Трусоцкій? — выговорилъ наконецъ и Вельчаниновъ съ озадаченнымъ видомъ.

 Мы были съ вами знакомы лѣтъ девять назадъ въ


34

Т—, и — если только позволите мнѣ припомнить — были знакомы дружески.

 Да-съ... положимъ-съ... но — теперь три часа, и вы цѣлыхъ десять минутъ пробовали заперто у меня или нѣтъ...

 Три часа! вскрикнулъ гость, вынимая часы и даже горестно удивившись, — такъ точно: три! Извините Алексѣй Ивановичъ, я-бы долженъ былъ входя сообразить; даже стыжусь. Зайду и объяснюсь на дняхъ, а теперь...

 Э, нѣтъ! ужъ если объясняться, такъ не угодно-ли сію же минуту! — спохватился Вельчаниновъ, — милости просимъ сюда, черезъ порогъ; въ комнаты-съ. — Вы вѣдь, конечно, сами въ комнаты намѣревались войти, а не для того только явились ночью, чтобъ замки пробовать...

Онъ былъ и взволнованъ и вмѣстѣ съ тѣмъ какъ бы опѣшанъ и чувствовалъ, что не можетъ сообразиться. Даже стыдно стало: ни тайны, ни опасности — ничего не оказалось изъ всей фантасмагоріи; явилась только глупая фигура какого-то Павла Павловича. Но впрочемъ, ему совсѣмъ не вѣрилось, что это такъ просто; онъ что-то смутно и со страхомъ предчувствовалъ. Усадивъ гостя въ кресла, онъ нетерпѣливо усѣлся на своей постели, на шагъ отъ креселъ, принагнулся, уперся ладонями въ свои колѣни и раздражительно ждалъ, когда тотъ заговоритъ. Онъ жадно его разглядывалъ и припоминалъ. Но странно: тотъ молчалъ, совсѣмъ кажется и не понимая, что немедленно «обязанъ» заговорить; напротивъ того, самъ какъ-бы выжидавшимъ чего-то взглядомъ смотрѣлъ на хозяина. Могло-быть, что


35

онъ просто робѣлъ, ощущая съ первоначалу нѣкоторую неловкость, какъ мышь въ мышеловкѣ; но Вельчаниновъ разозлился:

 Чтожъ вы! — вскричалъ онъ, — вѣдь вы, я думаю, не фантазія и не сонъ! Въ мертвецы, что-ли, вы играть пожаловали? Объяснитесь, батюшка!

Гость зашевелился, улыбнулся и началъ осторожно: — Сколько я вижу, васъ, прежде всего, даже поражаетъ, что я пришолъ въ такой часъ, и — при особенныхъ такихъ обстоятельствахъ-съ... Такъ что помня все прежнее и то, какъ мы разстались-съ — мнѣ даже теперь странно-съ... А впрочемъ, я даже и не намѣренъ былъ заходить-съ и, если ужъ такъ вышло, то — нечаянно-съ...

 Какъ нечаянно! да я васъ изъ окна видѣлъ какъ вы на цыпочкахъ черезъ улицу перебѣгали!

 Ахъ, вы видѣли! — ну такъ вы, пожалуй, теперь больше моего про все это знаете-съ! Но я васъ только раздражаю... Вотъ тутъ что-съ: Я пріѣхалъ сюда уже недѣли съ три, по своему дѣлу... Я вѣдь Павелъ Павловичъ Трусоцкій, вы вѣдь меня сами признали-съ. Дѣло мое въ томъ, что я хлопочу о моемъ перемѣщеніи въ другую губернію и въ другую службу-съ, и на мѣсто съ значительнымъ повышеніемъ... Но впрочемъ все это тоже не то-съ!... Главное, если хотите, въ томъ, что я здѣсь слоняюсь, вотъ уже третью недѣлю, и кажется самъ затягиваю мое дѣло нарочно, то есть о перемѣщеніи-то-съ, и право если даже оно и выйдетъ, то я, чего добраго, и самъ


36

забуду, что оно вышло-съ, и не выѣду изъ вашего Петербурга въ моемъ настроеніи. Слоняюсь какъ-бы потерявъ свою цѣль, и какъ-бы даже радуясь, что ее потерялъ — въ моемъ настроеніи-съ...

 Въ какомъ это настроеніи? — хмурился Вельчаниновъ.

Гость поднялъ на него глаза, поднялъ шляпу, и уже съ твердымъ достоинствомъ указалъ на крепъ.

 Да — вотъ-съ въ какомъ настроеніи!

Вельчаниновъ тупо смотрѣлъ то на крепъ, то въ лицо гостю. Вдругъ румянецъ залилъ мгновенно его щеки и онъ заволновался ужасно:

 Неужели Наталья Васильевна!

 Она-съ! Наталья Васильевна! Въ нынѣшнемъ Мартѣ... Чахотка и почти вдругъ-съ, въ какіе нибудь два-три мѣсяца! И я остался — какъ вы видите!

Проговоривъ это, гость въ сильномъ чувствѣ развелъ руки въ обѣ стороны, держа въ лѣвой на отлетѣ свою шляпу съ крепомъ, и глубоко наклонилъ свою лысую голову, секундъ по крайней мѣрѣ на десять.

Этотъ видъ и этотъ жестъ вдругъ какъ-бы освѣжили Вельчанинова; насмѣшливая и даже задирающая улыбка скользнула по его губамъ, — но покамѣстъ на одно только мгновеніе: извѣстіе о смерти этой дамы (съ которой онъ былъ такъ давно знакомъ и такъ давно уже успѣлъ позабыть ее) — произвело на него теперь до неожиданности потрясающее впечатлѣніе.


37

 Возможно ли это! — бормоталъ онъ первыя попавшіяся на языкъ слова; — и почему-же вы прямо не зашли и не объявили?

 Благодарю васъ за участіе, вижу и цѣню его, не смотря...

 Не смотря?

 Не смотря на столько лѣтъ разлуки, вы отнеслись сейчасъ къ моему горю, и даже ко мнѣ, съ такимъ совершеннымъ участіемъ, что я, разумѣется, ощущаю благодарность. Вотъ это только я и хотѣлъ заявить-съ. И не то чтобы я сомнѣвался въ друзьяхъ моихъ, я и здѣсь, даже сейчасъ могу отыскать самыхъ искреннихъ друзей-съ, (взять только одного Степана Михайловича Багаутова), но вѣдь нашему съ вами, Алексѣй Ивановичъ, знакомству, — (пожалуй дружбѣ — (ибо съ признательностію вспоминаю) — прошло девять лѣтъ-съ, къ намъ вы не возвращались; писемъ обоюдно не было...

Гость пѣлъ какъ по нотамъ, но все время пока изъяснялся глядѣлъ въ землю, хотя конечно все видѣлъ и вверху. Но и хозяинъ уже успѣлъ немного сообразиться.

Съ нѣкоторымъ весьма страннымъ впечатлѣніемъ, все болѣе и болѣе усиливавшимся, прислушивался и приглядывался онъ къ Павлу Павловичу, и вдругъ, когда тотъ пріостановился — самыя пестрыя и неожиданныя мысли неожиданно хлынули въ его голову.

 Да отчего же я васъ все не узнавалъ до сихъ поръ? — вскричалъ онъ оживляясь, — вѣдь мы разъ пять на улицѣ сталкивались!


38

 Да; и я это помню; вы мнѣ все попадались-съ, — раза два, даже пожалуй и три...

 То есть — это вы мнѣ все попадались, а не я вамъ!

Вельчаниновъ всталъ и вдругъ громко и совсѣмъ неожиданно засмѣялся. Павелъ Павловичъ пріостановился, посмотрѣлъ внимательно, но тотчасъ же опять сталъ продолжать:

 А что вы меня не признали, — то, во-первыхъ, могли позабыть-съ и, наконецъ, у меня даже оспа была, въ этотъ срокъ, и оставила нѣкоторые слѣды на лицѣ.

 Оспа? Да вѣдь и въ самомъ же дѣлѣ у него оспа была! да какъ это васъ...

 Угораздило? Мало ли чего не бываетъ, Алексѣй Ивановичъ; нѣтъ-нѣтъ да и угораздитъ!

 Только все таки это ужасно смѣшно. Ну, продолжайте, продолжайте, — другъ дорогой!

 Я же хоть и встрѣчалъ тоже васъ-съ...

 Стойте! Почему вы сказали сейчасъ: «угораздило?» Я хотѣлъ гораздо вѣжливѣй выразиться. Ну, продолжайте, продолжайте!

Почему-то ему все веселѣе и веселѣе становилось. Потрясающее впечатлѣніе совсѣмъ замѣнилось другимъ.

Онъ быстрыми шагами ходилъ по комнатѣ, взадъ и впередъ.

 Я же хоть и встрѣчалъ тоже васъ-съ и даже отправляясь сюда, въ Петербургъ, намѣренъ былъ непремѣнно васъ здѣсь поискать, но повторяю, я теперь въ такомъ


39

настроеніи духа... и такъ умственно разбитъ съ самаго съ Марта мѣсяца...

 Ахъ да! разбитъ съ Марта мѣсяца... Постойте, вы не курите?

 Я, вѣдь вы знаете, при Натальѣ Васильевнѣ...

 Ну да, ну да; а съ Марта-то мѣсяца?

 Папиросочку развѣ.

 Вотъ папироска; закуривайте и — продолжайте! продолжайте, вы ужасно меня...

И закуривъ сигару Вельчаниновъ быстро усѣлся опять на постель. Павелъ Павловичъ пріостановился.

 Но въ какомъ вы сами то однакоже волненіи, здоровы ли вы-съ?

 Э, къ чорту объ моемъ здоровьѣ! — обозлился вдругъ Вельчаниновъ. Продолжайте!

Съ своей стороны гость, смотря на волненіе хозяина, становился довольнѣе и самоувѣреннѣе.

 Да что продолжать то-съ? началъ онъ опять. Представьте вы себѣ, Алексѣй Ивановичъ, во-первыхъ, человѣка убитаго, то есть не просто убитаго, а такъ сказать радикально; человѣка, послѣ двадцатилѣтняго супружества перемѣняющаго жизнь и слоняющагося по пыльнымъ улицамъ безъ соотвѣтственной цѣли, какъ бы въ степи, чуть не въ самозабвеніи, и въ этомъ самозабвеніи находящаго даже нѣкоторое упоеніе.

Естественно послѣ того, что я и встрѣчу иной разъ знакомаго или даже истиннаго друга, да и обойду нарочно,


40

чтобъ не подходить къ нему въ такую минуту, самозабвенія-то то есть. А въ другую минуту — такъ все припомнишь и такъ возжаждешь видѣть хоть какого-нибудь свидѣтеля и соучастника того недавняго, но невозвратимаго прошлаго, и такъ забьется при этомъ сердце, что не только днемъ, но и ночью рискнешь броситься въ объятія друга, хотя бы даже и нарочно пришлось его для этого разбудить въ четвертомъ часу-съ. Я вотъ только въ часѣ ошибся, но не въ дружбѣ; ибо въ сію минуту слишкомъ вознагражденъ-съ. А на счетъ часу, право, думалъ, что лишь только двѣнадцатый, будучи въ настроеніи. Пьешь собственную грусть и какъ бы упиваешься ею. И даже не грусть, а именно ново-состояніе — то это и бьетъ по мнѣ...

 Какъ вы однакоже выражаетесь! — какъ-то мрачно замѣтилъ Вельчаниновъ, ставшій вдругъ опять ужасно серьознымъ.

 Да-съ, странно и выражаюсь-съ...

 А вы... не шутите!

 Шучу! воскликнулъ Павелъ Павловичъ въ скорбномъ недоумѣніи, — и въ ту минуту когда возвѣщаю...

 Ахъ замолчите объ этомъ, прошу васъ!

Вельчаниновъ всталъ и опять зашагалъ по комнатѣ.

Такъ и прошло минутъ пять. Гость тоже хотѣлъ было привстать, но Вельчаниновъ крикнулъ: «Сидите, сидите!» и тотъ тотчасъ же послушно опустился въ кресла.

 А какъ однакоже вы перемѣнились! — заговорилъ опять Вельчаниновъ, вдругъ останавливаясь передъ нимъ —


41

точно какъ бы внезапно пораженный этою мыслію. Ужасно перемѣнились! Чрезвычайно! Совсѣмъ другой человѣкъ!

 Не мудрено-съ: девять лѣтъ-съ.

 Нѣтъ-нѣтъ-нѣтъ, не въ годахъ дѣло! вы наружностію еще не Богъ знаетъ какъ измѣнились; вы другимъ измѣнились!

 Тоже, можетъ быть, девять лѣтъ-съ.

 Или съ марта мѣсяца!

 Хе-хе, — лукаво усмѣхнулся Павелъ Павловичъ — у васъ игривая мысль какая-то... Но, если осмѣлюсь, — въ чемъ же собственно измѣненіе-то?

 Да чего тутъ! Прежде былъ такой солидный и приличный Павелъ Павловичъ, такой умникъ Павелъ Павловичъ, а теперь — совсѣмъ Vaurien Павелъ Павловичъ!

Онъ былъ въ той степени раздраженія, въ которой самые выдержанные люди начинаютъ иногда говорить лишнее.

 Vaurien! вы находите? И ужъ больше не «умникъ?» Не умникъ? — съ наслажденіемъ хихикалъ Павелъ Павловичъ.

 Какой чортъ «умникъ!» Теперь, пожалуй, и совсѣмъ умный:

«Я наглъ, а эта каналья еще наглѣе! И... и какая у него цѣль?» — все думалъ Вельчаниновъ.

 Ахъ дражайшій, ахъ безцѣннѣйшій Алексѣй Ивановичъ! — заволновался вдругъ чрезвычайно гость и заворочался въ креслахъ. — Да вѣдь намъ что? Вѣдь не въ свѣтѣ мы теперь, не въ великосвѣтскомъ блистательномъ


42

обществѣ! Мы — два бывшіе искреннѣйшіе и стариннѣйшіе пріятеля, и такъ сказать въ полнѣйшей искренности сошлись и вспоминаемъ обоюдно ту драгоцѣнную связь, въ которой покойница составляла такое драгоцѣннѣйшее звено нашей дружбы!

И онъ какъ бы до того увлекся восторгомъ своихъ чувствъ, что склонилъ опять, по давешному, голову, лицо же закрылъ теперь шляпой. Вельчаниновъ съ отвращеніемъ и съ безпокойствомъ приглядывался.

«А что если это просто шутъ?» — мелькнуло въ его головѣ, — «но н-нѣтъ, н-нѣтъ! кажется онъ не пьянъ, — впрочемъ можетъ быть и пьянъ; красное лицо. Да хотя бы и пьянъ, — все на одно выйдетъ. Съ чѣмъ онъ подъѣзжаетъ? Чего хочется этой канальѣ

 Помните, помните, выкрикивалъ Павелъ Павловичъ, по маленьку отнимая шляпу и какъ бы все сильнѣе и сильнѣе увлекаясь воспоминаніями, — помните-ли вы наши загородныя поѣздки, наши вечера и вечеринки съ танцами и невинными играми у его превосходительства гостепріимнѣйшаго Семена Семеновича? А наши вечернія чтенія втроемъ? А наше первое съ вами знакомство, когда вы вошли ко мнѣ утромъ, для справокъ по вашему дѣлу, и стали даже кричать-съ, и вдругъ вышла Наталья Васильевна, и черезъ десять минутъ вы уже стали нашимъ искреннѣйшимъ другомъ дома ровно на цѣлый годъ-съ — точь въ точь какъ въ «Провинціалкѣ», піесѣ господина Тургенева...


43

Вельчаниновъ медленно прохаживался, смотрѣлъ въ землю, слушалъ съ нетерпѣніемъ и отвращеніемъ, но — сильно слушалъ.

 Мнѣ и въ голову не приходила «Провинціалка», перебилъ онъ, нѣсколько теряясь, — и никогда вы прежде не говорили такимъ пискливымъ голосомъ и такимъ... не своимъ слогомъ. Къ чему это?

 Я дѣйствительно прежде больше молчалъ-съ, то есть былъ молчаливѣе-съ — поспѣшно подхватилъ Павелъ Павловичъ, — вы знаете, я прежде больше любилъ слушать, когда заговаривала покойница. Вы помните какъ она разговаривала, съ какимъ остроуміемъ-съ... А на счетъ «Провинціалки» и собственно на счетъ «Ступендьева» — то вы и тутъ правы, потому что мы это сами, потомъ, съ безцѣнной покойницей, въ иныя тихія минуты вспоминая о васъ-съ, когда вы уже уѣхали, — приравнивали къ этой театральной піесѣ нашу первую встрѣчу... потому что вѣдь и въ самомъ дѣлѣ было похоже-съ. А собственно ужъ на счетъ «Ступендьева»...

 Какого это «Ступендьева», чортъ возьми! — закричалъ Вельчаниновъ и даже топнулъ ногой, совершенно уже смутившись при словѣ «Ступендьевъ», по поводу нѣкотораго безпокойнаго воспоминанія, замелькавшаго въ немъ при этомъ словѣ.

 А «Ступендьевъ» это роль-съ, театральная роль, роль «мужа» въ пьесѣ «Провинціалка», — пропищалъ сладчайшимъ голоскомъ Павелъ Павловичъ, — но это уже относится


44

къ другому разряду дорогихъ и прекрасныхъ нашихъ воспоминаній, уже послѣ вашего отъѣзда, когда Степанъ Михайловичъ Багаутовъ подарилъ насъ своею дружбою, совершенно какъ вы-съ, и уже на цѣлыхъ пять лѣтъ.

 Багаутовъ? Что такое? Какой Багаутовъ? — какъ вкопаный остановился вдругъ Вельчаниновъ.

 Багаутовъ, Степанъ Михайловичъ, подарившій насъ своею дружбой, ровно черезъ годъ послѣ васъ и... подобно вамъ-съ.

 Ахъ Боже мой, вѣдь я же это знаю! — вскричалъ Вельчаниновъ, сообразивъ наконецъ — Багаутовъ! да вѣдь онъ же служилъ у васъ...

 Служилъ, служилъ! при губернаторѣ! Изъ Петербурга, самаго высшаго общества изящнѣйшій молодой человѣкъ! — въ рѣшительномъ восторгѣ выкрикивалъ Павелъ Павловичъ.

 Да-да-да! Чтожъ я! вѣдь и онъ тоже...

 И онъ тоже, и онъ тоже! — въ томъ же восторгѣ вторилъ Павелъ Павловичъ, подхвативъ неосторожное словцо хозяина, — и онъ тоже! И вотъ тутъ-то мы и играли «Провинціалку», на домашнемъ театрѣ, у его превосходительства гостепріимнѣйшаго Семена Семеновича, — Степанъ Михайловичъ «графа», я «мужа», а покойница — «Провинціалку», — но только у меня отняли роль «мужа», по настоянію покойницы, такъ что я и не игралъ роль «мужа» — будто бы по неспособности-съ...


45

 Да какой чортъ вы Ступендьевъ! Вы прежде всего Павелъ Павловичъ Трусоцкій, а не Ступендьевъ! — грубо, не церемонясь и чуть не дрожа отъ раздраженія проговорилъ Вельчаниновъ — только позвольте: этотъ Багаутовъ здѣсь, въ Петербургѣ; я самъ его видѣлъ, весной видѣлъ! Чтожъ вы къ нему-то тоже не идете!

 Каждый Божій день захожу, вотъ уже три недѣли-съ. Не принимаютъ! Боленъ, не можетъ принять! И представьте изъ первѣйшихъ источниковъ узналъ, что вѣдь и вправду чрезвычайно опасно боленъ! Этакой-то шестилѣтній другъ! Ахъ, Алексѣй Ивановичъ, говорю же вамъ и повторяю, что въ такомъ настроеніи иногда провалиться сквозь землю желаешь, даже взаправду-съ; а въ другую минуту такъ бы кажется взялъ, да и обнялъ, и именно кого-нибудь вотъ изъ прежнихъ-то этихъ, такъ сказать очевидцевъ и соучастниковъ, и единственно для того только, чтобъ заплакать, то есть совершенно больше ни для чего, какъ чтобъ только заплакать!...

 Ну однакоже довольно съ васъ на сегодня, вѣдь такъ? — рѣзко проговорилъ Вельчаниновъ.

 Слишкомъ, слишкомъ довольно! тотчасъ же поднялся съ мѣста Павелъ Павловичъ, — четыре часа и, главное, я васъ такъ эгоистически потревожилъ...

 Слушайте же: я къ вамъ самъ зайду, непремѣнно, и тогда ужъ надѣюсь... Скажите мнѣ прямо, откровенно скажите: вы не пьяны сегодня?

 Пьянъ? Ни въ одномъ глазу...


46

 Не пили передъ приходомъ, или раньше?

 Знаете, Алексѣй Ивановичъ, у васъ совершенная лихорадка-съ.

 Завтра же зайду, утромъ, до часу...

 И давно уже замѣчаю, что вы почти какъ въ бреду-съ, — съ наслажденіемъ перебивалъ и налегалъ на эту тему Павелъ Павловичъ. — Мнѣ такъ, право, совѣстно, что я моею неловкостію... но иду, иду! А вы лягте-ка и засните-ка!

 А чтожъ вы не сказали гдѣ живете? — спохватился и закричалъ ему въ догонку Вельчаниновъ.

 А развѣ не сказалъ-съ? въ Покровской гостинницѣ...

 Въ какой еще Покровской гостинницѣ?

 Да у самаго Покрова, тутъ въ переулкѣ-съ — вотъ забылъ въ какомъ переулкѣ, да и номеръ забылъ, только близь самаго Покрова...

 Отыщу!

 Милости просимъ дорогаго гостя.

Онъ уже выходилъ на лѣстницу.

 Стойте! — крикнулъ опять Вельчаниновъ, — вы не удерете?

 То есть какъ: «удерете?» — вытаращилъ глаза Павелъ Павловичъ, поворачиваясь и улыбаясь съ третьей ступеньки.

Вмѣсто отвѣта Вельчаниновъ шумно захлопнулъ дверь, тщательно заперъ ее и насадилъ въ петлю крюкъ. Воротясь


47

въ комнату, онъ плюнулъ, какъ бы чѣмъ нибудь опоганившись.

Простоявъ минутъ пять неподвижно среди комнаты, онъ бросился на постель, совсѣмъ уже не раздѣваясь, и въ одинъ мигъ заснулъ. Забытая свѣчка такъ и догорѣла до конца на столѣ.

‑‑‑


48

IV.

ЖЕНА, МУЖЪ И ЛЮБОВНИКЪ.

‑‑‑

Онъ спалъ очень крѣпко и проснулся ровно въ половинѣ десятаго; мигомъ приподнялся, сѣлъ на постель и тотчасъ же началъ думать — о смерти «этой женщины».

Потрясающее вчерашнее впечатлѣніе при внезапномъ извѣстіи объ этой смерти оставило въ немъ какое-то смятеніе и даже боль. Это смятеніе и боль были только заглушены въ немъ на время одной странной идеей вчера, при Павлѣ Павловичѣ. Но теперь, при пробужденіи, все, что было девять лѣтъ назадъ, предстало вдругъ передъ нимъ съ чрезвычайною яркостью.

Эту женщину, покойную Наталью Васильевну, жену «этого Трусоцкаго», онъ любилъ и былъ ея любовникомъ, когда, по своему дѣлу (и тоже по поводу процесса объ одномъ наслѣдствѣ), — онъ оставался, въ Т. — цѣлый годъ, —


49

хотя собственно дѣло и не требовало такого долгаго срока его присутствія; настоящей же причиной была эта связь. Связь и любовь эта до того сильно владѣли имъ, что онъ былъ какъ бы въ рабствѣ у Натальи Васильевны, и навѣрно рѣшился-бы тотчасъ на что нибудь даже изъ самаго чудовищнаго и безсмысленнаго, еслибъ этого потребовалъ одинъ только малѣйшій капризъ этой женщины. Ни прежде, ни потомъ никогда не было съ нимъ ничего подобнаго. Въ концѣ года, когда разлука была уже неминуема, Вельчаниновъ былъ въ такомъ отчаяніи при приближеніи роковаго срока, — въ отчаяніи, не смотря на то, что разлука предполагалась на самое короткое время, — что предложилъ Натальѣ Васильевнѣ похитить ее, увезти отъ мужа, бросить все и уѣхать съ нимъ за границу навсегда. Только насмѣшки и твердая настойчивость этой дамы (вполнѣ одобрявшей этотъ проэктъ въ началѣ, но вѣроятно только отъ скуки или чтобы посмѣяться) могли остановить его и понудить уѣхать одного. И что же? Не прошло еще двухъ мѣсяцевъ послѣ разлуки, какъ онъ въ Петербургѣ уже задавалъ себѣ тотъ вопросъ, который такъ и остался для него навсегда неразрѣшеннымъ: любилъ ли въ самомъ дѣлѣ онъ эту женщину, или все это было только однимъ «навожденіемъ?» И вовсе не отъ легкомыслія, или подъ вліяніемъ начавшейся въ немъ новой страсти, зародился въ немъ этотъ вопросъ: въ эти первые два мѣсяца въ Петербургѣ онъ былъ въ какомъ-то изступленіи и врядъ ли замѣтилъ хоть одну женщину, хотя тотчасъ-же присталъ къ прежнему обществу


50

и успѣлъ увидѣть сотню женщинъ. Впрочемъ онъ отлично хорошо зналъ, что очутись онъ тотчасъ опять въ Т—, то немедленно подпадетъ снова подъ все гнетущее обаяніе этой женщины, не смотря на всѣ зародившіеся вопросы. Даже пять лѣтъ спустя онъ былъ въ томъ же самомъ убѣжденіи. Но пять лѣтъ спустя онъ уже признавался въ этомъ себѣ съ негодованіемъ и даже объ самой «женщинѣ этой» вспоминалъ съ ненавистью. Онъ стыдился своего Т—скаго года; онъ не могъ понять даже возможности такой «глупой» страсти для него, Вельчанинова! Всѣ воспоминанія объ этой страсти обратились для него въ позоръ; онъ краснѣлъ до слезъ и мучился угрызеніями. Правда, еще черезъ нѣсколько лѣтъ онъ уже нѣсколько успѣлъ себя успокоить; онъ постарался все это забыть — и почти успѣлъ. И вотъ вдругъ, девять лѣтъ спустя, все это такъ внезапно и странно воскресаетъ передъ нимъ опять послѣ вчерашняго извѣстія о смерти Натальи Васильевны.

Теперь, сидя на своей постелѣ, съ смутными мыслями, безпорядочно толпившимися въ его головѣ, онъ чувствовалъ и сознавалъ ясно только одно, — что несмотря на все вчерашнее «потрясающее впечатлѣніе» при этомъ извѣстіи, онъ все таки очень спокоенъ на счетъ того, что она умерла. «Неужели я о ней даже и не пожалѣю»? спрашивалъ онъ себя. Правда, онъ уже не ощущалъ къ ней теперь ненависти и могъ безпристрастнѣе, справедливѣе судить о ней. По его мнѣнію, уже давно впрочемъ сформировавшемуся въ этотъ девятилѣтній срокъ разлуки, Наталья Васильевна принадлежала


51

къ числу самыхъ обыкновенныхъ провинціальныхъ дамъ изъ «хорошаго» провинціальнаго общества и — «кто знаетъ, можетъ такъ оно и было, и только я одинъ составилъ изъ нея такую фантазію?» Онъ впрочемъ всегда подозрѣвалъ, что въ этомъ мнѣніи могла быть и ошибка; почувствовалъ это и теперь. Да и факты противорѣчили; этотъ Багаутовъ былъ нѣсколько лѣтъ тоже съ нею въ связи и кажется тоже «подъ всѣмъ обаяніемъ». Багаутовъ дѣйствительно былъ молодой человѣкъ изъ лучшаго петербургскаго общества и такъ какъ онъ «человѣкъ пустѣйшій» (говорилъ объ немъ Вельчаниновъ), то стало быть могъ сдѣлать свою карьеру только въ одномъ Петербургѣ. Но вотъ однакоже онъ пренебрегъ Петербургомъ, то есть главнѣйшею своею выгодою, и потерялъ же пять лѣтъ въ Т— единственно для этой женщины! Да и воротился наконецъ въ Петербургъ можетъ потому только, что и его тоже выбросили какъ «старый изношенный башмакъ». Значитъ было же въ этой женщинѣ что-то такое необыкновенное — даръ привлеченія, порабощенія и владычества!

А между тѣмъ казалось бы она и средствъ не имѣла, чтобы привлекать и порабощать: «собой была даже и не такъ чтобы хороша; а можетъ быть и просто нехороша». Вельчаниновъ засталъ ее уже двадцати восьми лѣтъ. Не совсѣмъ красивое ея лицо могло иногда пріятно оживляться, но глаза были нехороши: какая-то излишняя твердость была въ ея взглядѣ. Она была очень худа. Умственное образованіе ея было слабое; умъ былъ безспорный и проницательный, но


52

почти всегда односторонній. Манеры свѣтской провинціальной дамы и при этомъ, правда, много такту; изящный вкусъ, но преимущественно въ одномъ только умѣньи одѣться. Характеръ рѣшительный и владычествующій; примиренія на половину съ нею быть не могло ни въ чемъ: «или все или ничего». Въ дѣлахъ затруднительныхъ твердость и стойкость удивительныя. Даръ великодушія и почти всегда съ нимъ же рядомъ — безмѣрная несправедливость. Спорить съ этой барыней было невозможно: дважды два для нея никогда ничего не значили. Никогда ни въ чемъ не считала она себя несправедливою или виноватою. Постоянныя и безчисленныя измѣны ея мужу нисколько не тяготили ея совѣсти. По сравненію самаго Вельчанинова, она была какъ «хлыстовская богородица», которая въ высшей степени сама вѣруетъ въ то, что она и въ самомъ дѣлѣ богородица; — въ высшей степени вѣровала и Наталья Васильевна въ каждый изъ своихъ поступковъ. Любовнику она была вѣрна — впрочемъ только до тѣхъ поръ, пока онъ не наскучилъ. Она любила мучить любовника, но любила и награждать. Типъ былъ страстный, жестокій и чувственный. Она ненавидѣла развратъ, осуждала его съ неимовѣрнымъ ожесточеніемъ и — сама была развратна. Никакіе факты не могли бы никогда привести ее къ сознанію въ своемъ собственномъ развратѣ. «Она навѣрно искренно не знаетъ объ этомъ», думалъ Вельчаниновъ объ ней еще въ Т. (Замѣтимъ мимоходомъ, самъ участвуя въ ея развратѣ). «Это одна изъ тѣхъ женщинъ», — думалъ онъ, — «которыя какъ будто для того и родятся,


53

чтобы быть невѣрными женами. Эти женщины никогда не падаютъ въ дѣвицахъ; законъ природы ихъ — непремѣнно быть для этого замужемъ. Мужъ — первый любовникъ, но не иначе, какъ послѣ вѣнца. Никто ловче и легче ихъ не выходитъ замужъ. Въ первомъ любовникѣ всегда мужъ виноватъ. И все происходитъ въ высшей степени искренно; онѣ до конца чувствуютъ себя въ высшей степени справедливыми, и конечно совершенно невинными».

Вельчаниновъ былъ убѣжденъ, что дѣйствительно существуетъ такой типъ такихъ женщинъ; но зато былъ убѣжденъ, что существуетъ и соотвѣтственный этимъ женщинамъ типъ мужей, которыхъ единое назначеніе заключается только въ томъ, чтобы соотвѣтствовать этому женскому типу. По его мнѣнію, сущность такихъ мужей состоитъ въ томъ, чтобъ быть, такъ сказать, «вѣчными мужьями», или лучше сказать быть въ жизни только мужьями и болѣе ужъ ничѣмъ. «Такой человѣкъ рождается и развивается единственно для того, чтобы жениться, а женившись немедленно обратиться въ придаточное своей жены, даже и въ томъ случаѣ, еслибъ у него случился и свой собственный, неоспоримый характеръ. Главный признакъ такого мужа — извѣстное украшеніе. Не быть рогоносцемъ онъ не можетъ, точно также какъ не можетъ солнце не свѣтить; но онъ объ этомъ не только никогда не знаетъ, но даже и никогда не можетъ узнать по самымъ законамъ природы». Вельчаниновъ глубоко вѣрилъ, что существуютъ эти два типа и что Павелъ Павловичъ Трусоцкій въ Т—, былъ совершеннымъ представителемъ


54

одного изъ нихъ. Вчерашній Павелъ Павловичъ разумѣется былъ не тотъ Павелъ Павловичъ, который былъ ему извѣстенъ въ Т—. Онъ нашелъ, что онъ до невѣроятности измѣнился, но Вельчаниновъ зналъ, что онъ и не могъ не измѣниться и что все это было совершенно естественно; господинъ Трусоцкій могъ быть всѣмъ тѣмъ, чѣмъ былъ прежде, только при жизни жены, а теперь это была только часть цѣлаго, выпущенная вдругъ на волю, то есть что-то удивительное и ни на что не похожее.

Что же касается до Т—скаго Павла Павловича, то вотъ что упомнилъ о немъ и припомнилъ теперь Вельчаниновъ.

«Конечно Павелъ Павловичъ въ Т— былъ только мужъ» и ничего болѣе. Если, напримѣръ, онъ былъ сверхъ того и чиновникъ, то единственно потому, что для него и служба обращалась такъ сказать въ одну изъ обязанностей его супружества; онъ служилъ для жены и для ея свѣтскаго положенія въ Т—, хотя и самъ по себѣ былъ весьма усерднымъ чиновникомъ. Ему было тогда тридцать пять лѣтъ и обладалъ онъ нѣкоторымъ состояніемъ, даже и не совсѣмъ маленькимъ. На службѣ особенныхъ способностей не выказывалъ, но не выказывалъ и неспособности. Водился со всѣмъ что было высшаго въ губерніи и слылъ на прекрасной ногѣ. Наталью Васильевну въ Т— совершенно уважали; она впрочемъ и не очень это цѣнила, принимая какъ должное, но у себя умѣла всегда принять превосходно, причемъ Павелъ Павловичъ былъ такъ ею вышколенъ, что могъ


55

имѣть облагороженныя манеры даже и при пріемѣ самыхъ высшихъ губернскихъ властей. Можетъ быть (казалось Вельчанинову) у него былъ и умъ: но такъ какъ Наталья Васильевна не очень любила, когда супругъ ея много говорилъ, то ума и нельзя было очень замѣтить. Можетъ быть онъ имѣлъ много прирожденныхъ хорошихъ качествъ, равно какъ и дурныхъ. Но хорошія качества были какъ-бы подъ чехломъ, а дурныя поползновенія были заглушены почти окончательно. Вельчаниновъ помнилъ, напримѣръ, что у господина Трусоцкаго рождалось иногда поползновеніе посмѣяться надъ своимъ ближнимъ; но это было ему строго запрещено. Любилъ онъ тоже иногда что нибудь разсказать; но и надъ этимъ наблюдалось: разсказать позволялось только что нибудь понезначительнѣе и покороче. Онъ склоненъ былъ къ пріятельскому кружку внѣ дома и даже — выпить съ пріятелемъ; но послѣднее даже въ корень было истреблено. И при этомъ черта: взглянувъ снаружи никто не могъ-бы сказать, что это мужъ подъ башмакомъ; Наталья Васильевна казалась совершенно послушною женой, и даже, можетъ быть, сама была въ этомъ увѣрена. Могло быть, что Павелъ Павловичъ любилъ Наталью Васильевну безъ памяти; но замѣтить этого не могъ никто, и даже было невозможно, вѣроятно тоже по домашнему распоряженію самой Натальи Васильевны. Нѣсколько разъ въ продолженіи своей Т—ской жизни спрашивалъ себя Вельчаниновъ: подозрѣваетъ-ли его этотъ мужъ, хоть сколько нибудь, въ связи съ своей женой? Нѣсколько разъ онъ спрашивалъ объ этомъ серьозно Наталью


56

Васильевну и всегда получалъ въ отвѣтъ, высказанный съ нѣкоторой досадой, что мужъ ничего не знаетъ и никогда ничего не можетъ узнать, и что «все что есть — совсѣмъ не его дѣло». Еще черта съ ея стороны: надъ Павломъ Павловичемъ она никогда не смѣялась и ни въ чемъ не находила его ни смѣшнымъ, ни очень дурнымъ, и даже очень-бы заступилась за него, еслибы кто осмѣлился оказать ему какую нибудь неучтивость. Не имѣя дѣтей, она естественно должна была обратиться преимущественно въ свѣтскую женщину; но и свой домъ былъ ей необходимъ. Свѣтскія удовольствія никогда не царили надъ нею вполнѣ, и дома она очень любила заниматься хозяйствомъ и рукодѣльями. Павелъ Павловичъ вспомнилъ вчера объ ихъ семейныхъ чтеніяхъ въ Т— по вечерамъ; это бывало: читалъ Вельчаниновъ, читалъ и Павелъ Павловичъ; къ удивленію Вельчанинова онъ очень хорошо умѣлъ читать вслухъ. Наталья Васильевна при этомъ что нибудь вышивала и выслушивала чтеніе всегда спокойно и ровно. Читались романы Диккенса, что нибудь изъ русскихъ журналовъ, а иногда что нибудь и изъ «серьознаго». Наталья Васильевна высоко цѣнила образованность Вельчанинова, но молчаливо, какъ дѣло поконченное и рѣшеное, о которомъ уже нечего больше и говорить; вообще же ко всему книжному и ученому относилась равнодушно, какъ совершенно къ чему-то постороннему, хотя можетъ-бы и полезному; Павелъ же Павловичъ иногда съ нѣкоторымъ жаромъ.

Т—ская связь порвалась вдругъ, достигнувъ со стороны


57

Вельчанинова самаго полнаго верха и даже почти безумія. Его просто и вдругъ прогнали, хотя все устроилось такъ, что онъ уѣхалъ совершенно не вѣдая, что уже выброшенъ, «какъ старый негодный башмакъ». Тутъ въ Т—, мѣсяца за полтора до его отбытія, появился одинъ молоденькій артиллерійскій офицерикъ, только что выпущенный изъ корпуса, и повадился ѣздить къ Трусоцкимъ; вмѣсто троихъ очутилось четверо. Наталья Васильевна принимала мальчика благосклонно, но обращалась съ нимъ какъ съ мальчикомъ. Вельчанинову было рѣшительно ничего невдомекъ, да и не до того ему было тогда, такъ какъ ему вдругъ объявили о необходимости разлуки. Одною изъ сотни причинъ для непремѣннаго и скорѣйшаго его отъѣзда, выставленныхъ Натальей Васильевной, была и та, что ей показалось будто она беременна; а потому и естественно, что ему надо непремѣнно и сейчасъ же скрыться, хоть мѣсяца на три или на четыре, чтобы черезъ девять мѣсяцовъ мужу труднѣе было въ чемъ нибудь усумниться, еслибъ и вышла потомъ какая нибудь клевета. Аргументъ былъ довольно натянутый. Послѣ бурнаго предложенія Вельчанинова бѣжать въ Парижъ или въ Америку, онъ уѣхалъ одинъ въ Петербургъ, «безъ сомнѣнія на одну только минутку», то есть не болѣе какъ на три мѣсяца, иначе онъ не уѣхалъ бы ни за что, не смотря ни на какія причины и аргументы. Ровно черезъ два мѣсяца онъ получилъ въ Петербургѣ отъ Натальи Васильевны письмо съ просьбою не пріѣзжать никогда, потому что она уже любила другаго; про беременность же свою увѣдомляла, что


58

она ошиблась. Увѣдомленіе объ ошибкѣ было лишнее, ему все уже было ясно: онъ вспомнилъ про офицерика. Тѣмъ дѣло и кончилось навсегда. Слышалъ какъ-то онъ потомъ, уже нѣсколько лѣтъ спустя, что тамъ очутился Багаутовъ и пробылъ цѣлые пять лѣтъ. Такую безмѣрную продолжительность связи онъ объяснилъ себѣ, между прочимъ и тѣмъ, что Наталья Васильевна вѣрно уже сильно постарѣла, а потому и сама стала привязчивѣе.

Онъ просидѣлъ на своей кровати почти часъ; наконецъ опомнился, позвонилъ Мавру съ кофеемъ: выпилъ наскоро, одѣлся, и ровно въ одинадцать часовъ отправился къ Покрову отыскивать Покровскую гостинницу. На счетъ собственно Покровской гостинницы въ немъ сформировалось теперь особое, уже утрешнее впечатлѣніе. Между прочимъ ему было даже нѣсколько совѣстно за вчерашнее свое обращеніе съ Павломъ Павловичемъ и это надо было теперь разрѣшить.

Всю вчерашнюю фантасмагорію съ замкомъ у дверей онъ объяснялъ случайностію, пьянымъ видомъ Павла Павловича и пожалуй еще кое-чѣмъ, но въ сущности не совсѣмъ точно зналъ, зачѣмъ онъ идетъ теперь завязывать какія-то новыя отношенія съ прежнимъ мужемъ, тогда какъ все такъ естественно и само собою между ними покончилось. Его что-то влекло; было тутъ какое-то особое впечатлѣніе, и вслѣдствіе этого впечатлѣнія, его влекло...

‑‑‑‑


59

V.

ЛИЗА.

Павелъ Павловичъ «удирать» и не думалъ, да и Богъ знаетъ для чего Вельчаниновъ ему сдѣлалъ вчера этотъ вопросъ; подлинно самъ былъ въ затмѣніи. По первому спросу въ мелочной лавочкѣ у Покрова, ему указали Покровскую гостинницу, въ двухъ шагахъ въ переулкѣ. Въ гостинницѣ объяснили, что господинъ Трусоцкій «стали» теперь тутъ же на дворѣ, во флигелѣ, въ меблированныхъ комнатахъ у Марьи Сысоевны. Поднимаясь по узкой, залитой и очень нечистой каменной лѣстницѣ флигеля во второй этажъ, гдѣ были эти комнаты, онъ вдругъ услышалъ плачь. Плакалъ какъ будто ребенокъ, лѣтъ семи, восьми; плачь былъ тяжелый, слышались заглушаемыя, но прорывающіяся рыданія, а вмѣстѣ съ ними топанье ногами и тоже какъ-бы заглушаемые, но яростные окрики, какой-то


60

сиплой фистулой, но уже взрослаго человѣка. Этотъ взрослый человѣкъ казалось унималъ ребенка и очень не желалъ, чтобы плачь слышали, но шумѣлъ больше его. Окрики были безжалостные, а ребенокъ точно какъ-бы умолялъ о прощеніи. Вступивъ въ небольшой корридоръ, по обѣимъ сторонамъ котораго было по двѣ двери, Вельчаниновъ встрѣтилъ одну очень толстую и рослую бабу, растрепанную по домашнему, и спросилъ ее о Павлѣ Павловичѣ. Она ткнула пальцемъ на дверь, изъ за которой слышенъ былъ плачь. Толстое и багровое лицо этой сорокалѣтней бабы было въ нѣкоторомъ негодованіи.

 Вишь вѣдь потѣха ему! — пробасила она въ полголоса и прошла на лѣстницу. Вельчаниновъ хотѣлъ-было постучаться, но раздумалъ и прямо отворилъ дверь къ Павлу Павловичу. Въ небольшой комнатѣ, грубо, но обильно меблированной простой крашеной мебелью, посрединѣ, стоялъ Павелъ Павловичь, одѣтый лишь до половины, безъ сюртука и безъ жилета и съ раздраженнымъ краснымъ лицомъ унималъ крикомъ, жестами, а можетъ быть (показалось Вельчанинову) и пинками маленькую дѣвочку, лѣтъ восьми, одѣтую бѣдно, хотя и барышней, въ черномъ шерстяномъ, коротенькомъ платьицѣ. Она казалось была въ настоящей истерикѣ, истерически всхлипывала и тянулась руками къ Павлу Павловичу, какъ-бы желая охватить его, обнять его, умолить и упросить о чемъ-то. Въ одно мгновеніе все измѣнилось: увидѣвъ гостя, дѣвочка вскрикнула и стрѣльнула въ сосѣднюю крошечную комнатку, а Павелъ Павловичь,


61

на мгновеніе озадаченный, тотчасъ же весь растаялъ въ улыбкѣ, точь въ точь какъ вчера, когда Вельчаниновъ вдругъ отворилъ дверь къ нему на лѣстницу.

 Алексѣй Ивановичъ! — вскричалъ онъ въ рѣшительномъ удивленіи, — никоимъ образомъ не могъ ожидать... но вотъ сюда, сюда! Вотъ здѣсь, на диванъ, или сюда въ кресла, а я... — И онъ бросился одѣвать сюртукъ, забывъ надѣть жилетъ.

 Не церемоньтесь, оставайтесь въ чемъ вы есть. — Вельчаниновъ усѣлся на стулъ.

 Нѣтъ, ужъ позвольте-съ поцеремониться; вотъ я теперь и поприличнѣе. Да куда-жъ вы усѣлись въ углу? Вотъ сюда, въ кресла, къ столу бы... Ну не ожидалъ, не ожидалъ!

Онъ тоже усѣлся на краешкѣ плетенаго стула, но не рядомъ съ «неожиданнымъ» гостемъ, а поворотивъ стулъ угломъ, чтобы сѣсть болѣе лицомъ къ Вельчанинову.

 Почему-жъ не ожидали? Вѣдь я именно назначилъ вчера, что приду къ вамъ въ это время?

 Думалъ, что не придете-съ; и какъ сообразилъ все вчерашнее проснувшись, такъ рѣшительно ужъ отчаялся васъ увидѣть, даже навсегда-съ.

Вельчаниновъ межъ тѣмъ осмотрѣлся кругомъ. Комната была въ безпорядкѣ, кровать не убрана, платье раскидано, на столѣ стаканы съ выпитымъ кофеемъ, крошки хлѣба и бутылка шампанскаго, до половины не допитая, безъ пробки и со стаканомъ подлѣ. Онъ накосился взглядомъ въ сосѣднюю


62

комнату, но тамъ все было тихо; дѣвочка притаилась и замерла.

 Неужто вы пьете это теперь? — указалъ Вельчаниновъ на шампанское.

 Остатки-съ... — сконфузился Павелъ Павловичъ.

 Ну, перемѣнились же вы!

 Дурныя привычки и вдругъ-съ. Право съ того срока; не лгу-съ! Удержать себя не могу. Теперь не безпокойтесь, Алексѣй Ивановичъ, я теперь не пьянъ и не стану нести околесины, какъ вчера у васъ-съ, но вѣрно вамъ говорю: все съ того срока-съ! И скажи мнѣ кто нибудь еще полгода назадъ, что я вдругъ такъ расшатаюсь, какъ вотъ теперь-съ, покажи мнѣ тогда меня самого въ зеркалѣ — не повѣрилъ бы!

 Стало-быть вы были же вчера пьяны?

 Былъ-съ, — вполголоса признался Павелъ Павловичъ, конфузливо опуская глаза, — и видите-ли-съ: не то что пьянъ, а ужъ нѣсколько позже-съ. Я это для того объяснить желаю, что позже у меня хуже-съ: хмѣлю ужъ немного, а жестокость какая-то и безразсудство остаются, да и горе сильнѣе ощущаю. Для горя-то можетъ и пью-съ. Тутъ-то я и накуралесить могу совсѣмъ даже глупо-съ и обидѣть лѣзу. Должно-быть себя очень странно вамъ представилъ вчера?

 Вы развѣ не помните?

 Какъ не помнить, все помню-съ...


63

 Видите, Павелъ Павловичъ, я совершенно также подумалъ и объяснилъ себѣ, — примирительно сказалъ Вельчаниновъ; — сверхъ того я самъ вчера былъ съ вами нѣсколько раздражителенъ и... излишне нетерпѣливъ, въ чемъ сознаюсь охотно. Я не совсѣмъ иногда хорошо себя чувствую и нечаянный приходъ вашъ ночью...

 Да, ночью, ночью! — закачалъ головой Павелъ Павловичъ, какъ бы удивляясь и осуждая, — и какъ это меня натолкнуло! Ни за что бы я къ вамъ не зашелъ, еслибъ вы только сами не отворили-съ; отъ дверей бы ушелъ-съ. Я къ вамъ, Алексѣй Ивановичъ, съ недѣлю тому назадъ заходилъ и васъ не засталъ, но потомъ можетъ быть и никогда не зашелъ бы въ другой разъ-съ. Все-таки и я немножко гордъ тоже, Алексѣй Ивановичъ, хоть и сознаю себя... въ такомъ состояніи. Мы и на улицѣ встрѣчались, да все думаю: а ну какъ не узнаетъ, а ну какъ отвернется, девять лѣтъ не шутка, — и не рѣшался подойти. А вчера съ Петербургской стороны брелъ, да и часъ забылъ-съ. Все отъ этого (онъ указалъ на бутылку), да отъ чувства-съ. Глупо! очень-съ! и будь человѣкъ не таковъ какъ вы, — потому что вѣдь пришли же вы ко мнѣ даже послѣ вчерашняго, вспомня старое, — такъ я бы даже надежду потерялъ знакомство возобновить.

Вельчаниновъ слушалъ со вниманіемъ. Человѣкъ этотъ говорилъ кажется искренно и съ нѣкоторымъ даже достоинствомъ; а между тѣмъ онъ ничему не вѣрилъ съ самой той минуты, какъ вошелъ къ нему.


64

 Скажите, Павелъ Павловичъ, вы здѣсь стало-быть не одинъ? Чья это дѣвочка, которую я засталъ при васъ давеча?

Павелъ Павловичъ даже удивился и поднялъ брови, но ясно и пріятно посмотрѣлъ на Вельчанинова.

 Какъ чья дѣвочка? да вѣдь это Лиза! — проговорилъ онъ, привѣтливо улыбаясь.

 Какая Лиза? — пробормоталъ Вельчаниновъ, и что-то вдругъ какъ бы дрогнуло въ немъ. Впечатлѣніе было слишкомъ внезапное. Давеча, войдя и увидѣвъ Лизу, онъ хоть и подивился, но не ощутилъ въ себѣ рѣшительно никакого предчувствія, никакой особенной мысли.

 Да наша Лиза, дочь наша Лиза! — улыбался Павелъ Павловичъ.

 Какъ дочь? Да развѣ у васъ съ Натальей... съ покойной Натальей Васильевной были дѣти? — недовѣрчиво и робко спросилъ Вельчаниновъ, какимъ-то ужъ очень тихимъ голосомъ.

 Да какъ же-съ? Ахъ Боже мой, да вѣдь и въ самомъ дѣлѣ отъ кого же вы могли знать? Чтожъ это я! это уже послѣ васъ намъ Богъ даровалъ!

Павелъ Павловичъ привскочилъ даже со стула отъ нѣкотораго волненія, впрочемъ тоже какъ бы пріятнаго.

 Я ничего не слыхалъ, — сказалъ Вельчаниновъ и — поблѣднѣлъ.

 Дѣйствительно, дѣйствительно, отъ кого же вамъ было и узнать-съ! — повторилъ Павелъ Павловичъ разслабленно-умиленнымъ


65

голосомъ, — мы вѣдь и надежду съ покойницей потеряли, сами вѣдь вы помните, и вдругъ благословляетъ Господь, и что со мной тогда было, — это Ему только одному извѣстно! ровно кажется черезъ годъ послѣ васъ! или нѣтъ не черезъ годъ, далеко нѣтъ, постойте-съ: вы вѣдь отъ насъ тогда, если не ошибаюсь памятью, въ октябрѣ или даже въ  ноябрѣ выѣхали?

 Я уѣхалъ изъ Т. въ началѣ сентября, двѣнадцатаго сентября; я хорошо помню...

 Неужели въ сентябрѣ? гмъ... чтожъ это я? — очень удивился Павелъ Павловичъ, — ну такъ если такъ, то позвольте же; вы выѣхали сентября двѣнадцатаго-съ, а Лиза родилась мая восьмаго, это стало быть сентябрь—октябрь—ноябрь—декабрь—январь—февраль—мартъ—апрѣль, — черезъ восемь мѣсяцевъ съ чѣмъ-то-съ, вотъ-съ! и еслибъ вы только знали, какъ покойница...

 Покажите же мнѣ... позовите же ее... — какимъ-то срывавшимся голосомъ пролепеталъ Вельчаниновъ.

 Непремѣнно-съ! захлопоталъ Павелъ Павловичъ, тотчасъ же прерывая то, что хотѣлъ сказать, какъ вовсе не нужное, — сейчасъ, сейчасъ вамъ представлю-съ! — и торопливо отправился въ комнату къ Лизѣ.

Прошло можетъ быть цѣлыхъ три или четыре минуты; въ комнаткѣ скоро и быстро шептались и чуть-чуть послышались звуки голоса Лизы; — «она проситъ чтобы ее не выводили», — думалъ Вельчаниновъ. Наконецъ вышли.


66

 Вотъ-съ, все конфузится, — сказалъ Павелъ Павловичъ, — стыдливая такая, гордая-съ... и вся-то въ покойницу!

Лиза вышла уже безъ слезъ, съ опущенными глазами; отецъ велъ ее за руку. Это была высокенькая, тоненькая и очень хорошенькая дѣвочка. Она быстро подняла свои большіе голубые глаза на гостя, съ любопытствомъ, но угрюмо посмотрѣла на него и тотчасъ же опять опустила глаза. Во взглядѣ ея была та дѣтская важность, когда дѣти, оставшись одни съ незнакомымъ, уйдутъ въ уголъ и оттуда важно и недовѣрчиво поглядываютъ на новаго, никогда еще не бывавшаго гостя; но была, можетъ быть, и другая какъ бы ужъ и не дѣтская мысль, — такъ показалось Вельчанинову. Отецъ подвелъ ее къ нему вплоть.

 Вотъ, этотъ дядинька мамашу зналъ прежде, другъ нашъ былъ, ты не дичись, протяни руку-то.

Дѣвочка слегка наклонилась и робко протянула руку.

 У насъ Наталья Васильевна-съ не хотѣла учить ее присѣдать, въ знакъ привѣтствія, а такъ на англійскій манеръ слегка наклониться и протянуть гостю руку, — прибавилъ онъ въ объясненіе Вельчанинову, пристально въ него всматриваясь.

Вельчаниновъ зналъ, что онъ всматривается, но совсѣмъ уже не заботился скрывать свое волненіе; онъ сидѣлъ на стулѣ не шевелясь, держалъ руку Лизы въ своей рукѣ и пристально вглядывался въ ребенка. Но Лиза была чѣмъ-то очень озабочена и, забывъ свою руку въ рукѣ


67

гостя, не сводила глазъ съ отца. Она боязливо прислушивалась ко всему, что онъ говорилъ. Вельчаниновъ тотчасъ же призналъ эти большіе голубые глаза, но всего болѣе поразили его удивительная, необычайно нѣжная бѣлизна ея лица и цвѣтъ волосъ; эти признаки были слишкомъ для него значительны. Окладъ лица и складъ губъ напротивъ того рѣзко напоминалъ Наталью Васильевну. Павелъ Павловичъ межъ тѣмъ давно уже началъ что-то разсказывать, казалось съ чрезвычайнымъ жаромъ и чувствомъ, но Вельчаниновъ совсѣмъ не слыхалъ его. Онъ захватилъ только одну послѣднюю фразу:

 ... такъ что вы, Алексѣй Ивановичъ, даже и вообразить не можете нашей радости при этомъ дарѣ Господнемъ-съ! Для меня она все составила своимъ появленіемъ, такъ что еслибъ и исчезло по волѣ Божьей мое тихое счастье, — такъ вотъ, думаю, останется мнѣ Лиза; вотъ что, по крайней мѣрѣ, я твердо зналъ-съ!

 А Наталья Васильевна? спросилъ Вельчаниновъ.

 Наталья Васильевна? — покривился Павелъ Павловичъ — вѣдь вы ее знаете, помните-съ, она много высказывать не любила, но зато какъ прощалась съ нею на смертномъ одрѣ... тутъ-то вотъ все и высказалось-съ! И вотъ я вамъ сказалъ сейчасъ «на смертномъ одрѣ-съ»; а межъ тѣмъ вдругъ, за день уже до смерти, волнуется, сердится, — говоритъ, что ее лекарствами залечить хотятъ, что у ней одна только простая лихорадка, и оба наши доктора ничего не смыслятъ, и какъ только вернется Кохъ (помните


68

штабъ-лекарь-то нашъ, старичокъ), такъ она черезъ двѣ недѣли встанетъ съ постели! Да куда, уже за пять только часовъ до отхода, вспоминала, что черезъ три недѣли непремѣнно надо тетку, имянинницу, посѣтить, въ имѣніи ея, Лизину крестную мать-съ...

Вельчаниновъ вдругъ поднялся со стула, все еще не выпуская ручку Лизы. Ему между прочимъ показалось, что въ горячемъ взглядѣ дѣвочки, устремленномъ на отца, было что-то укорительное.

 Она не больна? какъ-то странно, торопливо спросилъ онъ.

 Кажется бы нѣтъ-съ, но... обстоятельства то вотъ наши такъ здѣсь сошлись, — проговорилъ Павелъ Павловичъ съ горестною заботливостью, — ребенокъ странный и безъ того-съ, нервный, послѣ смерти матери больна была двѣ недѣли, истерическая-съ. Давеча вѣдь какой у насъ плачъ былъ, какъ вы вошли-съ, — слышишь, Лиза, слышишь? — А вѣдь изъ за чего-съ? Все въ томъ, что я ухожу и ее оставляю, значитъ дескать, что ужъ и не люблю больше такъ, какъ ее при мамашѣ любилъ, — вотъ въ чемъ обвиняетъ меня. И забредетъ же въ голову такая фантазія такому еще ребенку-съ, которому бы только въ игрушки играть. А здѣсь и поиграть-то ей не съ кѣмъ.

 Такъ какъ же вы... вы здѣсь развѣ совсѣмъ только вдвоемъ?

 Совсѣмъ одинокіе-съ; служанка только развѣ прислужить придетъ, разъ на дню.


69

 А уходите, ее одну такъ и оставляете?

 А то какъ же-съ? А вчера уходилъ, такъ даже заперъ ее, вотъ въ той комнаткѣ, изъ за того у насъ и слезы вышли сегодня. Да вѣдь что же было дѣлать, посудите сами: третьяго дня сошла она внизъ безъ меня, а мальчикъ ей въ голову камнемъ пустилъ. А то заплачетъ, да и бросится у всѣхъ на дворѣ разспрашивать: куда я ушелъ? а вѣдь это не хорошо-съ. Да и я-то хорошъ: уйду на часъ, а приду на другой день по утру, такъ и вчера сошлось. Хорошо еще, что хозяйка безъ меня отперла ей, слесаря призывала замокъ отворить, — даже срамъ-съ, — подлинно самъ себя извергомъ чувствую-съ. Все отъ затмѣнія-съ. Все отъ затмѣнія-съ…

 Папаша! — робко и безпокойно проговорила дѣвочка.

 Ну вотъ и опять! опять ты за тоже! что я давеча говорилъ?

 Я не буду, я не буду, — въ страхѣ, торопливо складывая передъ нимъ руки повторила Лиза.

 Такъ не можетъ продолжаться у васъ, при такой обстановкѣ, — нетерпѣливо заговорилъ вдругъ Вельчаниновъ, голосомъ власть имѣющаго. — Вѣдь вы... вѣдь вы человѣкъ съ состояніемъ же; какъ же вы такъ — во первыхъ въ этомъ флигелѣ и при такой обстановкѣ?

 Во флигелѣ-то-съ? да вѣдь черезъ недѣлю можетъ уже и уѣдемъ-съ, а денегъ и безъ того много потратили, хотя бы и съ состояніемъ-съ...


70

 Ну довольно, довольно, — прервалъ его Вельчаниновъ все съ болѣе и болѣе возроставшимъ нетерпѣніемъ, какъ бы явно говоря: «нечего говорить, все знаю, что ты скажешь, и знаю съ какимъ намѣреніемъ ты говоришь!» — Слушайте, я вамъ дѣлаю предложеніе: вы сейчасъ сказали, что останетесь недѣлю, пожалуй можетъ и двѣ. У меня здѣсь есть одинъ домъ, то есть такое семейство, гдѣ я какъ въ родномъ своемъ углу, — вотъ уже двадцать лѣтъ. Это семейство однихъ Погорѣльцевыхъ. Погорѣльцевъ Александръ Павловичъ, тайный совѣтникъ; даже вамъ пожалуй пригодится по вашему дѣлу. Они теперь на дачѣ. У нихъ богатѣйшая своя дача. Клавдія Петровна Погорѣльцева мнѣ какъ сестра, какъ мать. У нихъ восемь человѣкъ дѣтей. Дайте, я сейчасъ же свезу къ нимъ Лизу... я для того чтобъ времени не терять. Они съ радостью примутъ, на все это время, обласкаютъ, какъ родную дочь, какъ родную дочь!

Онъ былъ въ ужасномъ нетерпѣніи и не скрывалъ этого.

 Это какъ то ужъ не возможно-съ, — проговорилъ Павелъ Павловичъ съ ужимкою, и хитро, какъ показалось Вельчанинову, засматривая ему въ глаза.

 Почему? Почему невозможно?

 Да какже-съ, отпустить такъ ребенка, и вдругъ-съ — положимъ съ такимъ искреннимъ благопріятелемъ какъ вы, я не про то-съ, но все-таки въ домъ незнакомый, и такого ужъ высшаго общества-съ, гдѣ я еще и не знаю какъ примутъ.


71

 Да я же сказалъ вамъ, что я у нихъ какъ родной, — почти въ гнѣвѣ закричалъ Вельчаниновъ, — Клавдія Петровна за счастье почтетъ по одному моему слову. Какъ бы мою дочь... да чортъ возьми, вѣдь вы сами же знаете, что вы только такъ, чтобы болтать... чего же ужъ тутъ говорить!

Онъ даже топнулъ ногой.

 Я къ тому, что не странно ли очень ужъ будетъ-съ? Все-таки надо бы и мнѣ хоть разъ, другой къ ней навѣдаться, а то какъ совсѣмъ безъ отца-то-съ? хе-хе... и въ такой важный домъ-съ.

 Да это простѣйшій домъ, а вовсе не «важный!» — кричалъ Вельчаниновъ, — говорю вамъ тамъ дѣтей много. Она тамъ воскреснетъ, все для этого... А васъ я самъ завтра-же отрекомендую, коли хотите. Да и непремѣнно даже нужно будетъ вамъ съѣздить поблагодарить; каждый день будемъ ѣздить, если хотите...

 Все какъ-то съ...

 Вздоръ! Главное въ томъ, что вы сами это знаете! Слушайте, заходите ко мнѣ сегодня съ вечера, и ночуйте пожалуй, а поутру пораньше и поѣдемъ, чтобы въ двѣнадцать тамъ быть.

 Благодѣтель вы мой! Даже и ночевать у васъ... — съ умиленіемъ согласился вдругъ Павелъ Павловичъ, — подлинно благодѣяніе оказываете... а гдѣ ихняя дача-съ?

 Дача ихъ въ Лѣсномъ.


72

 Только вотъ какже ея костюмъ-съ? Потому-съ въ такой знатный домъ, да еще на дачѣ-съ, сами знаете... Сердце отца-съ!

 А какой ея костюмъ? Она въ траурѣ. Развѣ можетъ быть у ней другой костюмъ? Самый приличный какой только можно вообразить! Только вотъ бѣлье бы почище, косыночку... (косыночка и выглядывавшее бѣлье были дѣйствительно очень грязны).

 Сейчасъ же, непремѣнно переодѣться, захлопоталъ Павелъ Павловичъ, — а прочее необходимое бѣлье мы ей тоже сейчасъ соберемъ; оно у Марьи Сысоевны въ стиркѣ-съ.

 Такъ велѣть бы послать за коляской, перебилъ Вельчаниновъ, — и скорѣй, еслибъ возможно.

Но оказалось препятствіе: Лиза рѣшительно воспротивилась, все время она со страхомъ прислушивалась и если бы Вельчаниновъ, уговаривая Павла Павловича, имѣлъ время пристально къ ней приглядѣться, то увидѣлъ бы совершенное отчаяніе на ея личикѣ.

 Я не поѣду, — сказала она твердо и тихо.

 Вотъ, вотъ видите-съ, вся въ мамашу!

 Я не въ мамашу, я не въ мамашу! — выкрикивала Лиза, въ отчаяніи ломая свои маленькія руки и какъ бы оправдываясь передъ отцемъ въ страшномъ упрекѣ, что она въ мамашу, — папаша, папаша, если вы меня кинете...

Она вдругъ накинулась на испугавшагося Вельчанинова.

 Если вы возьмете меня, такъ я...


73

Но она не успѣла ничего выговорить далѣе; Павелъ Павловичъ  схватилъ ее за руку, чуть не за шиворотъ и уже съ нескрываемымъ озлобленіемъ потащилъ ее въ маленькую комнатку. Тамъ опять нѣсколько минутъ происходило шептанье, слышался заглушенный плачь. Вельчаниновъ хотѣлъ-было уже идти туда самъ, но Павелъ Павловичъ вышелъ къ нему и съ искривленной улыбкой объявилъ, что сейчасъ она выйдетъ-съ. Вельчаниновъ старался не глядѣть на него и смотрѣлъ въ сторону.

Явилась и Марья Сысоевна, та самая баба, которую встрѣтилъ онъ входя давеча въ корридоръ, и стала укладывать въ хорошенькій маленькій сакъ, принадлежавшій Лизѣ, принесенное для нея бѣлье.

 Вы что ли, батюшка, дѣвочку то отвезете? — обратилась она къ Вельчанинову, — семейство что ли у васъ? Хорошо, батюшка, сдѣлаете: ребенокъ смирный, отъ содома избавите.

 Ужъ вы, Марья Сысоевна, — пробормоталъ было Павелъ Павловичъ...

 Что, Марья Сысоевна! Меня и всѣ такъ величаютъ. Аль у тебя не содомъ? Прилично ли робеночку съ понятіемъ на такой срамъ смотрѣть? Коляску-то привели вамъ, батюшка, — до Лѣснаго, что-ли?

 Да, да.

 Ну и въ добрый часъ!

Лиза вышла блѣдненькая, съ потупленными глазками, и взяла сакъ. Ни одного взгляда въ сторону Вельчанинова;


74

она сдержала себя и не бросилась какъ давеча обнимать отца, даже при прощаньи; видимо даже не хотѣла поглядѣть на него. Отецъ прилично поцѣловалъ ее въ головку и погладилъ; у ней закривилась при этомъ губка и задрожалъ подбородокъ, но глазъ она на отца всетаки не подняла. Павелъ Павловичъ былъ какъ будто блѣденъ и руки у него дрожали — это ясно замѣтилъ Вельчаниновъ, хотя всѣми силами старался не смотрѣть на него. Одного ему хотѣлось поскорѣй ужъ уѣхать. «А тамъ чтожъ, чѣмъ же я виноватъ?» думалъ онъ «такъ должно было быть». Сошли внизъ, тутъ расцаловалась съ Лизой Марья Сысоевна, и только уже усѣвшись въ коляску Лиза подняла глаза на отца — и вдругъ всплеснула руками и вскрикнула; еще мигъ и она бы бросилась къ нему изъ коляски, но лошади уже тронулись.

‑‑‑‑


75

VI.

НОВАЯ ФАНТАЗІЯ ПРАЗДНАГО ЧЕЛОВѢКА.

‑‑‑

 Ужъ не дурно ли вамъ? — испугался Вельчаниновъ; — я велю остановить, я велю вынести воды...

Она вскинула на него глазами и горячо, укорительно поглядѣла.

 Куда вы меня везете? — проговорила она рѣзко и отрывисто.

 Это прекрасный домъ, Лиза. Они теперь на прекрасной дачѣ; тамъ много дѣтей, они васъ тамъ будутъ любить, они добрые.... Не сердитесь на меня, Лиза, я вамъ добра хочу...

Страненъ бы показался онъ въ эту минуту кому нибудь изъ знавшихъ его, еслибы кто изъ нихъ могъ его видѣть.


76

 Какъ вы, — какъ вы, — какъ вы... у, какіе вы злые! — сказала Лиза, задыхаясь отъ подавляемыхъ слезъ и засверкавъ на него озлобленными прекрасными глазами.

 Лиза, я....

 Вы злые, злые, злые, злые! — Она ломала свои руки. Вельчаниновъ совсѣмъ потерялся.

 Лиза, милая, еслибъ вы знали, въ какое отчаяніе вы меня приводите!

 Это правда, что онъ завтра пріѣдетъ? Правда? — спросила она повелительно.

 Правда, правда! Я его самъ привезу; я его возьму и привезу.

 Онъ обманетъ, — прошептала Лиза, опуская глаза въ землю.

 Развѣ онъ васъ не любитъ, Лиза?

 Не любитъ.

 Онъ васъ обижалъ? Обижалъ?

Лиза мрачно посмотрѣла на него и промолчала. Она опять отвернулась отъ него и сидѣла упорно потупившись. Онъ началъ ее уговаривать, онъ говорилъ ей съ жаромъ, онъ былъ самъ въ лихорадкѣ. Лиза слушала недовѣрчиво, враждебно, но слушала. Вниманіе ее обрадовало его чрезвычайно: онъ даже сталъ объяснять ей, что такое пьющій человѣкъ. Онъ говорилъ, что самъ ее любитъ и будетъ наблюдать за отцомъ. Лиза подняла наконецъ глаза и пристально на него поглядѣла. Онъ сталъ разсказывать, какъ онъ зналъ еще ея мамашу, и видѣлъ, что завлекаетъ ее


77

разсказами. Мало по малу она начала понемногу отвѣчать на его вопросы, — но осторожно и односложно, съ упорствомъ. На главные вопросы она все-таки ничего не отвѣтила: она упорно молчала обо всемъ, что касалось прежнихъ ея отношеній къ отцу. Говоря съ нею, Вельчаниновъ взялъ ея ручку въ свою какъ давеча и не выпускалъ ее; она не отнимала. Дѣвочка впрочемъ не все молчала; она все-таки проговорилась въ неясныхъ отвѣтахъ, что отца она больше любила, чѣмъ мамашу, потому, что онъ всегда прежде ее больше любилъ, а мамаша прежде ее меньше любила; но что когда мамаша умирала, то очень ее цѣловала и плакала, когда всѣ вышли изъ комнаты и онѣ остались вдвоемъ... и что она теперь ее больше всѣхъ любитъ, больше всѣхъ, всѣхъ на свѣтѣ и каждую ночь больше всѣхъ любитъ ее. Но дѣвочка была дѣйствительно гордая: спохватившись о томъ, что она проговорилась, она вдругъ опять замкнулась и примолкла; даже съ ненавистью взглянула на Вельчанинова, заставившаго ее проговориться. Подъ конецъ пути истерическое состояніе ея почти прошло, но она стала ужасно задумчива и смотрѣла какъ дикарка, угрюмо, съ мрачнымъ, предрѣшеннымъ упорствомъ. Что же касается до того, что ее везутъ теперь въ незнакомый домъ, въ которомъ она никогда не бывала, то это кажется мало ее покамѣсть смущало. Мучило ее другое, это видѣлъ Вельчаниновъ; онъ угадывалъ, что ей стыдно его, что ей именно стыдно того, что отецъ такъ легко ее съ нимъ отпустилъ, какъ будто бросилъ ее ему на руки.


78

Она больна, думалъ онъ, можетъ быть очень; ее измучили... О пьяная, подлая тварь! Я теперь понимаю его! Онъ торопилъ кучера: онъ надѣялся на дачу, на воздухъ, на садъ, на дѣтей, на новую, незнакомую ей жизнь, а тамъ потомъ... Но въ томъ, что будетъ послѣ, онъ уже не сомнѣвался нисколько; тамъ были полныя, ясныя надежды. Объ одномъ только онъ зналъ совершенно: что никогда еще онъ не испытывалъ того, что ощущаетъ теперь и что это останется при немъ на всю его жизнь! «Вотъ цѣль, вотъ жизнь!» думалъ онъ восторженно.

Много мелькало въ немъ теперь мыслей, но онъ не останавливался на нихъ и упорно избѣгалъ подробностей; безъ подробностей все становилось ясно, все было нерушимо. Главный планъ его сложился самъ собою: «можно будетъ подѣйствовать на этого мерзавца, — мечталъ онъ, — соединенными силами, и онъ оставитъ въ Петербургѣ у Погорѣльцевыхъ Лизу, хотя сначала только на время, на срокъ, и уѣдетъ одинъ; а Лиза останется мнѣ; вотъ и все, чего же тутъ болѣе? И... и конечно онъ самъ этого желаетъ; иначе зачѣмъ бы ему ее мучить.» Наконецъ пріѣхали. Дача Погорѣльцевыхъ была дѣйствительно прелестное мѣстечко; встрѣтила ихъ прежде всѣхъ шумная ватага дѣтей, высыпавшая на крыльцо дачи. Вельчаниновъ уже слишкомъ давно тутъ не былъ и радость дѣтей была неистовая: его любили. Постарше тотчасъ же закричали ему, прежде чѣмъ онъ вышелъ изъ коляски:

«А что процессъ, что вашъ процессъ?» Это подхватили


79

и самые маленькіе и со смѣхомъ визжали вслѣдъ за старшими. Его здѣсь дразнили процессомъ. Но увидѣвъ Лизу тотчасъ же окружили ее и стали ее разсматривать съ молчаливымъ и пристальнымъ дѣтскимъ любопытствомъ. Вышла Клавдія Петровна, а за нею ея мужъ. И она и мужъ ея тоже начали съ перваго слова и смѣясь вопросомъ о процессѣ.

Клавдія Петровна была дама лѣтъ тридцати семи, полная и еще красивая брюнетка, съ свѣжимъ и румянымъ лицомъ. Мужъ ея былъ лѣтъ пятидесяти пяти, человѣкъ умный и хитрый, но добрякъ прежде всего. Ихъ домъ былъ въ полномъ смыслѣ «родной уголъ» для Вельчанинова, какъ самъ онъ выражался. Но тутъ скрывалось еще особое обстоятельство: лѣтъ двадцать назадъ эта Клавдія Петровна чуть было не вышла замужъ за Вельчанинова, тогда еще почти мальчика, еще студента. Любовь была первая, пылкая, смѣшная и прекрасная. Кончилось однакоже тѣмъ, что она вышла за Погорѣльцева. Лѣтъ черезъ пять опять встрѣтились, и все кончилось ясной и тихою дружбой. Осталась навсегда какая-то теплота въ ихъ отношеніяхъ, какой-то особенный свѣтъ, озарявшій эти отношенія. Тутъ все было чисто и безупречно въ воспоминаніяхъ Вельчанинова и тѣмъ дороже для него, что можетъ быть единственно только тутъ это и было. Здѣсь, въ этой семьѣ, онъ былъ простъ, наивенъ, добръ, няньчилъ дѣтей, не ломался никогда, сознавался во всемъ и исповѣдывался во всемъ. Онъ клялся не разъ Погорѣльцевымъ, что поживетъ еще немного въ свѣтѣ,


80

а тамъ переѣдетъ къ нимъ совсѣмъ и станетъ жить съ ними уже не разлучаясь. Про себя онъ думалъ объ этомъ намѣреніи вовсе не шутя.

Онъ довольно подробно изложилъ имъ о Лизѣ все, что было надо; но достаточно было одной его просьбы, безо всякихъ особенныхъ изложеній. Клавдія Петровна расцаловала «сиротку» и обѣщала сдѣлать все съ своей стороны. Дѣти подхватили Лизу и увели играть въ садъ. Черезъ полчаса живаго разговора Вельчаниновъ всталъ и сталъ прощаться. Онъ былъ въ такомъ нетерпѣніи, что всѣмъ это стало замѣтно. Всѣ удивились: не былъ три недѣли и теперь уѣзжаетъ черезъ полчаса. Онъ смѣялся и клялся, что пріѣдетъ завтра. Ему замѣтили, что онъ въ слишкомъ сильномъ волненіи; онъ вдругъ взялъ за руки Клавдію Петровну и подъ предлогомъ, что забылъ сказать что-то очень важное, отвелъ ее въ другую комнату.

 Помните вы, что я вамъ говорилъ, — вамъ одной, и чего даже мужъ вашъ не знаетъ, — о Т—скомъ годѣ моей жизни?

 Слишкомъ помню; вы часто объ этомъ говорили.

 Я не говорилъ, а я исповѣдывался, и вамъ одной, вамъ одной! Я никогда не называлъ вамъ фамиліи этой женщины; она — Трусоцкая, жена этого Трусоцкаго. Это она умерла, а Лиза ея дочь — моя дочь!

 Это навѣрно? Вы не ошибаетесь? — спросила Клавдія Петровна съ нѣкоторымъ волненіемъ.


81

 Совершенно, совершенно не ошибаюсь! — восторженно проговорилъ Вельчаниновъ.

И онъ разсказалъ сколько могъ вкратцѣ, спѣша и волнуясь ужасно, — все. Клавдія Петровна и прежде знала это все, но фамиліи этой дамы не знала. Вельчанинову до того становилось всегда страшно при одной мысли, что кто нибудь изъ знающихъ его встрѣтитъ когда нибудь M-mе Трусоцкую и подумаетъ, что онъ могъ такъ любить эту женщину, что даже Клавдіи Петровнѣ, единственному своему другу, онъ не посмѣлъ открыть до сихъ поръ имени «этой женщины.»

 И отецъ ничего не знаетъ? спросила та, выслушавъ разсказъ.

 Н-нѣтъ онъ знаетъ... Это то меня и мучитъ, что я еще не разглядѣлъ тутъ всего! — горячо продолжалъ Вельчаниновъ. — Онъ знаетъ, знаетъ; я это замѣтилъ сегодня и вчера. Но мнѣ надо знать сколько именно онъ тутъ знаетъ? Я потому и спѣшу теперь. Сегодня вечеромъ онъ придетъ. Недоумѣваю впрочемъ откуда бы ему знать, — то есть все то знать? Про Багаутова онъ знаетъ все, въ этомъ нѣтъ сомнѣнія. Но про меня? Вы знаете, какъ въ этомъ случаѣ жены умѣютъ завѣрить своихъ мужей! Сойди самъ ангелъ съ небеси — мужъ и тому не повѣритъ, а повѣритъ ей! Не качайте головой, не осуждайте меня, я самъ себя осуждаю и осудилъ, во всемъ давно, давно!... Видите, давеча у него я до того былъ увѣренъ, что онъ знаетъ все, что компрометировалъ передъ нимъ себя самъ. Вѣрите ли:


82

мнѣ такъ стыдно и тяжело, что я его вчера такъ грубо встрѣтилъ. (Я вамъ потомъ все еще подробнѣе разскажу!). Онъ и зашелъ вчера ко мнѣ изъ непобѣдимаго злобнаго желанія дать мнѣ знать, что онъ знаетъ свою обиду, и что ему извѣстенъ обидчикъ! Вотъ вся причина его глупаго прихода въ пьяномъ видѣ. Но это такъ естественно съ его стороны! Онъ именно зашелъ укорить! Вообще я слишкомъ горячо велъ это давеча и вчера! Неосторожно глупо! Самъ себя ему выдалъ! Зачѣмъ онъ въ такую разстроенную минуту подъѣхалъ? Говорю же вамъ, что онъ даже Лизу мучилъ, мучилъ ребенка, и навѣрно тоже, чтобъ укорить, чтобъ зло сорвать, хоть на ребенкѣ! Да, онъ озлобленъ, — какъ онъ ни ничтоженъ, но онъ озлобленъ; очень даже. Само собою это не болѣе какъ шутъ, хотя прежде, ей Богу, онъ имѣлъ видъ порядочнаго человѣка, насколько могъ, но вѣдь — это такъ естественно, что онъ пошелъ безпутничать! Тутъ, другъ мой, по-христіански надо взглянуть! И знаете, милая, добрая моя, — я хочу къ нему совсѣмъ перемѣниться: я хочу обласкать его. Это будетъ даже «доброе дѣло» съ моей стороны. Потому что вѣдь все-таки я же передъ нимъ виноватъ! Послушайте, знаете, я вамъ еще скажу: мнѣ разъ въ Т. вдругъ четыре тысячи рублей понадобились, и онъ мнѣ выдалъ ихъ въ одну минуту, безо всякаго документа, съ искреннею радостью, что могъ угодить, и вѣдь я же взялъ тогда, я вѣдь изъ рукъ его взялъ, я деньги бралъ отъ него, слышите, бралъ какъ у друга!

 Только будьте осторожнѣе, — съ безпокойствомъ замѣтила


83

на все это Клавдія Петровна, — и какъ вы восторженны, я право боюсь за васъ! Конечно Лиза теперь и моя дочь, но тутъ такъ много, такъ много еще неразрѣшеннаго! А главное, будьте теперь осмотрительнѣе; вамъ непремѣнно надо быть осмотрительнѣе, когда вы въ счастьи или въ такомъ восторгѣ; вы слишкомъ великодушны, когда вы въ счастьи, — прибавила она съ улыбкою.

Всѣ вышли провожать Вельчанинова; дѣти привели Лизу, съ которой играли въ саду. Они смотрѣли на нее теперь, казалось, еще съ большимъ недоумѣніемъ, чѣмъ давеча. Лиза задичилась совсѣмъ, когда Вельчаниновъ поцаловалъ ее при всѣхъ прощаясь и съ жаромъ повторилъ обѣщаніе пріѣхать завтра съ отцомъ. До послѣдней минуты она молчала и на него не смотрѣла, но тутъ вдругъ схватила его за рукавъ и потянула куда-то въ сторону, устремивъ на него умоляющій взглядъ; ей хотѣлось что-то сказать ему. Онъ тотчасъ отвелъ ее въ другую комнату.

 Что такое, Лиза? — нѣжно и ободрительно спросилъ онъ, но она, все еще боязливо оглядываясь, потащила его дальше въ уголъ; ей хотѣлось совсѣмъ отъ всѣхъ спрятаться.

 Что такое, Лиза, что такое?

Она молчала и не рѣшалась; неподвижно глядѣла въ его глаза своими голубыми глазами и во всѣхъ чертахъ ея личика выражался одинъ только безумный страхъ.

 Онъ... повѣсится! — прошептала она какъ въ бреду.

 Кто повѣсится? — спросилъ Вельчаниновъ въ испугѣ.


84

 Онъ, онъ! Онъ ночью хотѣлъ на петлѣ повѣситься! — торопясь и задыхаясь говорила дѣвочка, — я сама видѣла! Онъ давеча хотѣлъ на петлѣ повѣситься, онъ мнѣ говорилъ, говорилъ! Онъ и прежде хотѣлъ, всегда хотѣлъ... Я видѣла ночью...

 Не можетъ-быть! — прошепталъ Вельчаниновъ въ недоумѣніи. Она вдругъ бросилась цаловать ему руки; она плакала, едва переводя дыханіе отъ рыданій, просила и умоляла его, но онъ ничего не могъ понять изъ ея истерическаго лепета. И навсегда потомъ остался ему памятенъ, мерещился наяву и снился во снѣ этотъ измученный взглядъ замученнаго ребенка, въ безумномъ страхѣ и съ послѣдней надеждой смотрѣвшій на него.

«И неужели, неужели она такъ его любитъ?» — ревниво и завистливо думалъ онъ, съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ возвращаясь въ городъ, — «она давеча сама сказала, что мать больше любитъ... можетъ быть она его ненавидитъ, а вовсе не любитъ!..»

«И что такое: повѣсится? Что такое она говорила? Ему, дураку, повѣситься?... Надо узнать; надо непремѣнно узнать! Надо все какъ можно скорѣе рѣшить, — рѣшить окончательно!»


85

VII.

МУЖЪ И ЛЮБОВНИКЪ ЦАЛУЮТСЯ.

Онъ ужасно спѣшилъ «узнать». «Давеча меня ошеломило; давеча некогда было соображать», — думалъ онъ, вспоминая первую встрѣчу свою съ Лизой, — «ну, а теперь — надо узнать». Чтобы поскорѣе узнать, онъ въ нетерпѣніи велѣлъ-было прямо везти себя къ Трусоцкому, но тотчасъ одумался: «нѣтъ, пусть лучше онъ самъ ко мнѣ придетъ, а я тѣмъ временемъ поскорѣе съ этими проклятыми дѣлами покончу».

За дѣла онъ принялся лихорадочно; но въ этотъ разъ самъ почувствовалъ, что очень разсѣянъ, и что ему нельзя сегодня заниматься дѣлами. Въ пять часовъ, когда уже онъ отправился обѣдать, вдругъ, въ первый разъ, пришла ему въ голову смѣшная мысль: что вѣдь и въ самомъ дѣлѣ онъ можетъ быть только мѣшаетъ дѣло дѣлать, вмѣшиваясь


86

самъ въ эту тяжбу, самъ суетясь и толкаясь по присутственнымъ мѣстамъ и ловя своего адвоката, который сталъ уже отъ него прятаться. Онъ весело разсмѣялся надъ своимъ предположеніемъ. «А вѣдь приди вчера мнѣ въ голову эта мысль, я-бы ужасно огорчился,» — прибавилъ онъ еще веселѣе. Не смотря на веселость, онъ становился все разсѣяннѣе и нетерпѣливѣе; сталъ наконецъ задумчивъ; и хоть за многое цѣплялась его безпокойная мысль, въ цѣломъ ничего не выходило изъ того, что ему было нужно.

«Мнѣ его нужно, этого человѣка!» — рѣшилъ онъ наконецъ, — его надо «разгадать, а ужъ потомъ и рѣшать. Тутъ — дуэль!»

Воротясь домой въ семь часовъ, онъ Павла Павловича у себя не засталъ и пришелъ отъ того въ крайнее удивленіе, потомъ въ гнѣвъ, потомъ даже въ уныніе; наконецъ сталъ и бояться: «Богъ знаетъ, Богъ знаетъ, чѣмъ это кончится!» — повторялъ онъ, то расхаживая по комнатѣ, то протягиваясь на диванѣ, и все смотря на часы. Наконецъ уже около девяти часовъ появился и Павелъ Павловичъ. «Если-бы этотъ человѣкъ хитрилъ, то никогда бы лучше не подсидѣлъ меня, какъ теперь, — до того я въ эту минуту разстроенъ», — подумалъ онъ, вдругъ совершенно ободрившись и ужасно повеселѣвъ.

На бойкій и веселый вопросъ: зачѣмъ долго не приходилъ, — Павелъ Павловичъ криво улыбнулся, развязно, не по вчерашнему, усѣлся и какъ-то небрежно отбросилъ


87

на другой стулъ свою шляпу съ крепомъ. Вельчаниновъ тотчасъ замѣтилъ эту развязность и принялъ къ свѣдѣнью.

Спокойно и безъ лишнихъ словъ, безъ давешняго волненія, разсказалъ онъ, въ видѣ отчета, какъ онъ отвезъ Лизу, какъ ее мило тамъ приняли, какъ это ей будетъ полезно, и, мало по малу, какъ-бы совсѣмъ и забывъ о Лизѣ, незамѣтно свелъ рѣчь исключительно только на Погорѣльцевыхъ, — то есть какіе это милые люди, какъ онъ съ ними давно знакомъ, какой хорошій и даже вліятельный человѣкъ Погорѣльцевъ и тому подобное. Павелъ Павловичъ слушалъ разсѣянно и изрѣдка, изъ-подлобья, съ брюзгливой и плутоватой усмѣшкой поглядывалъ на разскащика.

 Пылкій вы человѣкъ, — пробормоталъ онъ какъ-то особенно скверно улыбаясь.

 Однако вы сегодня какой то злой — съ досадой замѣтилъ Вельчаниновъ.

 А отчего же бы мнѣ злымъ не быть-съ, подобно всѣмъ другимъ! — вскинулся вдругъ Павелъ Павловичъ, точно выскочилъ изъ-за угла; даже точно того только и ждалъ, чтобы выскочить.

 Полная ваша воля, — усмѣхнулся Вельчаниновъ, — я подумалъ не случилось-ли съ вами чего?

 И случилось-съ! — воскликнулъ тотъ, точно хвастаясь, что случилось.

 Что-жъ это такое?

Павелъ Павловичъ нѣсколько подождалъ отвѣчать:


88

 Да вотъ-съ все нашъ Степанъ Михайловичъ чудаситъ... Багаутовъ, изящнѣйшій петербургскій молодой человѣкъ-съ, высшаго общества-съ.

 Не приняли васъ опять, что-ли?

 Н-нѣтъ, именно въ этотъ-то разъ и приняли, въ первый разъ допустили-съ, и черты созерцалъ... только ужъ у покойника!...

 Что-о-о! Багаутовъ умеръ? ужасно удивился Вельчаниновъ, хотя казалось и нечему было ему-то такъ удивиться.

 Онъ-съ! Неизмѣнный и шестилѣтній другъ! Еще вчера чуть не въ полдень померъ, а я и не зналъ! Я можетъ въ самую-то эту минуту и заходилъ тогда о здоровьи навѣдаться. Завтра выносъ и погребеніе, ужъ въ гробикѣ лежитъ-съ. Гробъ обитъ бархатомъ цвѣту масака, позументъ золотой... отъ нервной горячки померъ-съ. Допустили, допустили, созерцалъ черты! Объявилъ при входѣ, что истиннымъ другомъ считался, потому и допустили. Чтожъ онъ со мной изволилъ теперь сотворить истинный-то и шестилѣтній другъ, — я васъ спрашиваю? Я можетъ единственно для него одного и въ Петербургъ ѣхалъ!

 Да за что же вы на него-то сердитесь, — засмѣялся Вельчаниновъ, — вѣдь онъ не нарочно же умеръ!

 Да вѣдь я и сожалѣя говорю; другъ-то драгоцѣнный; вѣдь онъ вотъ что для меня значилъ-съ.

И Павелъ Павловичъ вдругъ, совсѣмъ неожиданно, сдѣлалъ двумя пальцами рога надъ своимъ лысымъ лбомъ


89

и тихо, продолжительно захихикалъ. Онъ просидѣлъ такъ, съ рогами и хихикая, — цѣлыя полминуты, съ какимъ-то упоеніемъ самой ехидной наглости смотря въ глаза Вельчанинову. Тотъ остолбенѣлъ какъ бы при видѣ какого-то призрака. Но столбнякъ его продолжался лишь одно только самое маленькое мгновеніе; насмѣшливая и до наглости спокойная улыбка неторопливо появилась на его губахъ.

 Это чтожъ такое означало? — спросилъ онъ небрежно, растягивая слова.

 Это означало рога-съ, — отрѣзалъ Павелъ Павловичъ, отнимая наконецъ свои пальцы отъ лба.

 То есть... ваши рога?

 Мои собственные, благопріобрѣтенные! — ужасно скверно скривился опять Павелъ Павловичъ.

Оба помолчали.

 Храбрый вы однакоже человѣкъ! — проговорилъ Вельчаниновъ.

 Это оттого, что я рога-то вамъ показалъ? Знаете-ли что, Алексѣй Ивановичъ, вы-бы меня лучше чѣмъ-нибудь угостили! Вѣдь угощалъ же я васъ въ Т—, цѣлый годъ-съ, каждый божій день-съ... Пошлите-ка за бутылочкой, въ горлѣ пересохло.

 Съ удовольствіемъ; вы-бы давно сказали. Вамъ чего?

 Да что: вамъ, говорите: намъ; вмѣстѣ вѣдь выпьемъ, неужто нѣтъ? — съ вызовомъ, но въ тоже время и съ


90

страннымъ какимъ-то безпокойствомъ засматривалъ ему въ глаза Павелъ Павловичъ.

 Шампанскаго?

 А то чего-же? До водки еще чередъ не дошелъ-съ...

Вельчаниновъ неторопливо всталъ, позвонилъ внизъ Мавру и распорядился.

 На радость веселой встрѣчи-съ, послѣ девяти-лѣтней разлуки, — ненужно и неудачно подхихикивалъ Павелъ Павловичъ, — теперь вы, и одинъ ужъ только вы у меня и остались истиннымъ другомъ-съ! Нѣтъ Степана Михайловича Багаутова! Это какъ у поэта:

«Нѣтъ великаго Патрокла

Живъ презрительный Өерситъ!»

И при словѣ «Өерситъ» онъ пальцемъ ткнулъ себѣ въ грудь.

«Да ты, свинья, объяснился бы скорѣе, а намековъ я не люблю», — думалъ про себя Вельчаниновъ. Злоба кипѣла въ немъ и онъ давно уже едва себя сдерживалъ.

 Вы мнѣ вотъ что скажите, — началъ онъ досадливо: — если вы такъ прямо обвиняете Степана Михайловича (онъ уже теперь не назвалъ его просто Багаутовымъ) — то вѣдь вамъ же, кажется, радость, что обидчикъ вашъ умеръ; чегожъ вы злитесь?

 Какая же радость-съ? Почему же радость?

 Я по вашимъ чувствамъ сужу.


91

 Хе-хе, на этотъ счетъ вы въ моихъ чувствахъ ошибаетесь-съ, по изрѣченію одного мудреца: «хорошъ врагъ мертвый, но еще лучше живой», хи-хи!

 Да вы живаго-то лѣтъ пять, я думаю, каждый день видѣли, было время наглядѣться, — злобно и нагло замѣтилъ Вельчаниновъ.

 А развѣ тогда... развѣ я тогда зналъ-съ? — вскинулся вдругъ Павелъ Павловичъ, опять точно изъ за угла выскочилъ, даже какъ бы съ какою-то радостью, что ему наконецъ сдѣлали вопросъ, котораго онъ такъ давно ожидалъ, — за кого же вы меня, Алексѣй Ивановичъ, стало-быть почитаете?

И во взглядѣ его блеснуло вдругъ какое-то совершенно новое и неожиданное выраженіе, какъ бы преобразившее совсѣмъ въ другой видъ злобное и доселѣ только подло-кривлявшееся его лицо.

 Такъ неужели же вы ничего не знали! — проговорилъ озадаченный Вельчаниновъ съ самымъ внезапнымъ удивленіемъ.

 Такъ неужто же зналъ-съ? Неужто зналъ! О порода — Юпитеровъ нашихъ! У васъ человѣкъ все равно что собака, и вы всѣхъ по своей собственной натуришкѣ судите! Вотъ вамъ-съ! Проглотите-ка! — и онъ съ бѣшенствомъ стукнулъ по столу кулакомъ, но тотчасъ же самъ испугался своего стука и уже поглядѣлъ боязливо.

Вельчаниновъ пріосанился.


92

 Послушайте, Павелъ Павловичъ, мнѣ рѣшительно вѣдь все равно, согласитесь сами, знали вы тамъ или не знали? Если вы не знали, то это дѣлаетъ вамъ во всякомъ случаѣ честь, хотя... впрочемъ я даже не понимаю, почему вы меня выбрали своимъ конфидентомъ?...

 Я не объ васъ... не сердитесь, не объ васъ... бормоталъ Павелъ Павловичъ, смотря въ землю.

Мавра вошла съ шампанскимъ.

 Вотъ и оно! — закричалъ Павелъ Павловичъ, видимо обрадовавшись исходу, — стаканчиковъ, матушка, стаканчиковъ; чудесно! Больше ничего отъ васъ, милая не потребуется. И ужъ откупорено? Честь вамъ и слава, милое существо! Ну отправляйтесь!

И вновь ободрившись, онъ опять съ дерзостью посмотрѣлъ на Вельчанинова.

 А признайтесь, — хихикнулъ онъ вдругъ, — что вамъ ужасно все это любопытно-съ, а вовсе не «рѣшительно все равно», какъ вы изволили выговорить, такъ что вы даже и огорчились бы, если бы я сію минуту всталъ и ушолъ-съ, ничего вамъ не объяснивши.

 Право не огорчился бы.

«Ой лжешь!» говорила улыбка Павла Павловича.

 Ну-съ, приступимъ! — и онъ розлилъ вино въ стаканы.

 Выпьемъ тостъ! — провозгласилъ онъ, поднимая стаканъ: — за здоровье въ бозѣ почившаго друга Степана Михайловича!


93

Онъ поднялъ стаканъ и выпилъ.

 Я такого тоста не стану пить, — поставилъ свой стаканъ Вельчаниновъ.

 Почему же? Тостикъ пріятный.

 Вотъ что: вы войдя теперь пьяны не были?

 Пилъ немного. А что-съ?

 Ничего особеннаго, но мнѣ показалось, что вчера и особенно сегодня утромъ вы искренно сожалѣли о покойной Натальѣ Васильевнѣ.

 А кто вамъ сказалъ, что я не искренно сожалѣю о ней и теперь? — тотчасъ же выскочилъ опять Павелъ Павловичъ, точно опять дернули его за пружинку.

 Я и не къ тому; но согласитесь сами, вы могли ошибиться на счетъ Степана Михайловича, а это — дѣло важное.

Павелъ Павловичъ хитро улыбнулся и подмигнулъ.

 А ужъ какъ бы вамъ хотѣлось узнать про то, какъ самъ-то я узналъ про Степана Михайловича!

Вельчаниновъ покраснѣлъ:

 Повторяю вамъ опять, что мнѣ все равно. «А не вышвырнуть-ли его сейчасъ вонъ, вмѣстѣ съ бутылкой?» — яростно подумалъ онъ и покраснѣлъ еще больше.

 Ничего-съ! — какъ бы ободряя его проговорилъ Павелъ Павловичъ и налилъ себѣ еще стаканъ.

 Я вамъ сейчасъ объясню какъ я «все» узналъ-съ и тѣмъ удовлетворю ваши пламенныя желанія... потому что пламенный вы человѣкъ, Алексѣй Ивановичъ, страшно пламенный


94

человѣкъ-съ! хе-хе! дайте только мнѣ папиросочку, потому что я съ марта мѣсяца....

 Вотъ вамъ папироска.

 Развратился я съ марта мѣсяца, Алексѣй Ивановичъ, и вотъ какъ все это произошло-съ, — прислушайте-ка-съ: — Чахотка, какъ вы сами знаете, милѣйшій другъ, — фамильярничалъ онъ все больше и больше, — есть болѣзнь любопытная-съ. Сплошь да рядомъ чахоточный человѣкъ умираетъ, почти и не подозрѣвая, что онъ завтра умретъ-съ. Говорю вамъ, что за пять еще часовъ Наталья Васильевна располагалась недѣли черезъ двѣ къ своей тетинькѣ верстъ за сорокъ отправиться. Кромѣ того, вѣроятно извѣстна вамъ привычка, или лучше сказать повадка, общая многимъ дамамъ, а можетъ и кавалерамъ-съ: сохранять у себя старый хламъ по части переписки любовной-съ. Всего вѣрнѣе бы въ печь, не такъ-ли-съ? Нѣтъ, всякій-то лоскуточекъ бумажки у нихъ въ ящичкахъ и въ несессерахъ бережно сохраняется; даже поднумеровано по годамъ, по числамъ и по разрядамъ. Утѣшаетъ это что ли ужъ очень — не знаю-съ: а должно быть для пріятныхъ воспоминаній. — Располагаясь за пять часовъ до кончины ѣхать на праздникъ къ тетинькѣ, Наталья Васильевна естественно и мысли о смерти не имѣла, даже до самаго послѣдняго часу-съ и все Коха ждала. Такъ и случилось-съ, что померла Наталья Васильевна, а ящичекъ чернаго дерева, съ перламутровой инкрустаціей и съ серебромъ-съ, остался у ней въ бюро. И красивенькій такой ящичекъ, съ ключемъ-съ, фамильный, отъ бабушки


95

ей достался. Ну-съ — въ этомъ вотъ ящичкѣ все и открылось-съ, то есть все-съ, безо всякаго исключенія, по днямъ и по годамъ, за все двадцатилѣтіе. А такъ какъ Степанъ Михайловичъ рѣшительную склонность къ литературѣ имѣлъ, даже страстную повѣсть одну въ журналъ отослалъ, то его произведеній въ шкатулочкѣ чуть не до сотни нумеровъ оказалось, — правда, что за пять лѣтъ-съ. Иные нумера такъ съ собственноручными помѣтками Натальи Васильевны. Пріятно супругу, какъ вы думаете-съ?

Вельчаниновъ быстро сообразилъ и припомнилъ, что онъ никогда ни одного письма, ни одной записки не написалъ къ Натальѣ Васильевнѣ. А изъ Петербурга хотя и написалъ два письма, но на имя обоихъ супруговъ, какъ и было условлено. На послѣднее же письмо Натальи Васильевны, въ которомъ ему предписывалась отставка, онъ и не отвѣчалъ.

Кончивъ разсказъ, Павелъ Павловичъ молчалъ цѣлую минуту, назойливо улыбаясь и напрашиваясь.

 Что же вы ничего мнѣ не отвѣтили на вопросикъ-то-съ? — проговорилъ онъ наконецъ съ явнымъ мученіемъ.

 На какой это вопросикъ?

 Да вотъ о пріятныхъ-то чувствахъ супруга-съ, открывающаго шкатулочку.

 Э, какое мнѣ дѣло! желчно махнулъ рукой Вельчаниновъ, всталъ и началъ ходить по комнатѣ.


96

 И бьюсь объ закладъ вы теперь думаете: «свинья же ты, что самъ на рога свои указалъ», хе, хе! Брезгливѣйшій человѣкъ... вы-съ.

 Ничего я про это не думаю. Напротивъ вы слишкомъ раздражены смертью вашего оскорбителя и къ тому же вина много выпили. Ничего я не вижу во всемъ этомъ необыкновеннаго; слишкомъ понимаю для чего вамъ нуженъ былъ живой Багаутовъ, и готовъ уважать вашу досаду; но...

 А для чего нуженъ былъ мнѣ Багаутовъ, по вашему мнѣнію-съ?

 Это ваше дѣло.

 Бьюсь объ закладъ, что вы дуэль подразумѣвали-съ?

 Чортъ возьми! все болѣе и болѣе не сдерживался Вельчаниновъ, — я думалъ, что какъ всякій порядочный человѣкъ... въ подобныхъ случаяхъ — не унижается до комической болтовни, до глупыхъ кривляній, до смѣшныхъ жалобъ и гадкихъ намековъ, которыми самъ себя еще больше мараетъ, — а дѣйствуетъ явно, прямо, открыто — какъ порядочный человѣкъ!

 Хе-хе, да можетъ я и не порядочный человѣкъ-съ?

 Это опять-таки ваше дѣло.... а впрочемъ на какой же чортъ послѣ этого надо было вамъ живаго Багаутова?

 Да хоть бы только поглядѣть на дружка-съ. Вотъ бы взяли съ нимъ бутылочку да и выпили вмѣстѣ.

 Онъ бы съ вами и пить не сталъ.

 Почему? Noblesse oblige? — Вѣдь вотъ пьете же вы со мной-съ; чѣмъ онъ васъ лучше?


97

 Я съ вами не пилъ.

 Почему же такая вдругъ гордость-съ?

Вельчаниновъ вдругъ нервно и раздражительно расхохотался:

 Фу чортъ! да вы рѣшительно «хищный типъ» какой-то! Я думалъ, что вы только «вѣчный мужъ» и больше ничего!

 Это какже такъ «вѣчный мужъ», что такое? — насторожилъ вдругъ уши Павелъ Павловичъ.

 Такъ, одинъ типъ мужей.... долго разсказывать. Убирайтесь-ка лучше, да и пора вамъ; надоѣли вы мнѣ!

 А хищно-то чтожъ? Вы сказали хищно?

 Я сказалъ что вы «хищный типъ», — въ насмѣшку вамъ сказалъ.

 Какой такой «хищный типъ»-съ? Разскажите пожалуйста, Алексѣй Ивановичъ, ради Бога-съ, или ради Христа-съ.

 Ну да довольно же, довольно! — ужасно вдругъ опять разсердился и закричалъ Вельчаниновъ; — пора вамъ, убирайтесь!

 Нѣтъ, не довольно-съ! — вскочилъ и Павелъ Павловичъ, — даже хоть и надоѣлъ я вамъ, такъ и тутъ не довольно, потому что мы еще прежде должны съ вами выпить и чокнуться! Выпьемъ, тогда я уйду-съ, а теперь не довольно!

 Павелъ Павловичъ, можете вы сегодня убраться къ чорту, или нѣтъ?


98

 Я могу убраться къ чорту-съ, но сперва мы выпьемъ! Вы сказали, что не хотите пить именно со мной; ну, а я хочу, чтобы вы именно со мной-то и выпили!

Онъ уже не кривлялся болѣе, онъ уже не подхихикивалъ. Все въ немъ опять вдругъ какъ бы преобразилось и до того стало противоположно всей фигурѣ и всему тону еще сейчашняго Павла Павловича, что Вельчаниновъ былъ рѣшительно озадаченъ.

 Эй, выпьемъ, Алексѣй Ивановичъ, эй не отказывайте! — продолжалъ Павелъ Павловичъ, схвативъ крѣпко его за руку и странно смотря ему въ лицо. Очевидно дѣло шло не объ одной только выпивкѣ.

 Да пожалуй, — пробормоталъ тотъ, — гдѣ же.... тутъ бурда....

 Ровно на два стакана осталось, бурда чистая-съ, но мы выпьемъ и чокнемся-съ! Вотъ-съ, извольте принять вашъ  стаканъ.

Они чокнулись и выпили.

 Ну, а коли такъ, коли такъ.... — ахъ! — Павелъ Павловичъ вдругъ схватился за лобъ рукой и нѣсколько мгновеній оставался въ такомъ положеніи. Вельчанинову померещилось, что онъ вотъ-вотъ да и выговоритъ сейчасъ самое послѣднее слово. Но Павелъ Павловичъ ничего ему не выговорилъ; онъ только посмотрѣлъ на него и тихо, во весь ротъ, улыбнулся опять давешней хитрой и подмигивающей улыбкой.


99

 Чего вы отъ меня хотите, пьяный вы человѣкъ! Дурачите вы меня! — неистово закричалъ Вельчаниновъ затопавъ ногами.

 Не кричите, не кричите, зачѣмъ кричать? — торопливо замахалъ рукой Павелъ Павловичъ, — не дурачу, не дурачу! Вы знаете-ли, что вы теперь — вотъ чѣмъ для меня стали:

И вдругъ онъ схватилъ его руку и поцаловалъ. Вельчаниновъ не успѣлъ опомниться.

 Вотъ вы мнѣ теперь кто-съ! А теперь — я ко всѣмъ чертямъ!

 Подождите, постойте! — закричалъ опомнившійся Вельчаниновъ, — я забылъ вамъ сказать....

Павелъ Павловичъ повернулся отъ дверей.

 Видите, — забормоталъ Вельчаниновъ чрезвычайно скоро, краснѣя и смотря совсѣмъ въ сторону: — вамъ бы слѣдовало завтра непремѣнно быть у Погорѣльцевыхъ.... познакомиться и поблагодарить, — непремѣнно....

 Непремѣнно, непремѣнно, ужъ какъ и не понять-съ! — съ чрезвычайною готовностью подхватилъ Павелъ Павловичъ, быстро махая рукой, въ знакъ того, что и напоминать бы не надо.

 И ктому же васъ и Лиза очень ждетъ. Я обѣщалъ....

 Лиза, — вернулся вдругъ опять Павелъ Павловичъ, — Лиза? Знаете ли вы что такое была для меня Лиза-съ, была и есть-съ? Была и есть! — закричалъ онъ вдругъ почти въ изступленіи, — но.... Хе! Это послѣ-съ


100

все будетъ послѣ-съ.... а теперь — мнѣ мало ужъ того, что мы съ вами выпили, Алексѣй Ивановичъ, мнѣ другое удовлетвореніе необходимо-съ!...

Онъ положилъ на стулъ шляпу и какъ давеча, задыхаясь немного, смотрѣлъ на него.

 Поцалуйте меня, Алексѣй Ивановичъ, — предложилъ онъ вдругъ.

 Вы пьяны? — закричалъ тотъ и отшатнулся.

 Пьянъ-съ, а вы все-таки поцалуйте меня, Алексѣй Ивановичъ, эй поцалуйте! Вѣдь поцаловалъ же я вамъ сейчасъ ручку!

Алексѣй Ивановичъ нѣсколько мгновеній молчалъ какъ будто отъ удару дубиной по лбу. Но вдругъ онъ наклонился къ бывшему ему по плечо Павлу Павловичу и поцаловалъ его въ губы, отъ которыхъ очень пахло виномъ. Онъ не совсѣмъ впрочемъ былъ увѣренъ, что поцаловалъ его.

 Ну уже теперь, теперь... — опять въ пьяномъ изступленіи крикнулъ Павелъ Павловичъ, засверкавъ своими пьяными глазами, — теперь вотъ что-съ: я тогда подумалъ — «неужто и этотъ? ужъ если этотъ, думаю, если ужъ и онъ тоже, такъ кому же послѣ этого вѣрить!»

Павелъ Павловичъ вдругъ залился слезами.

 Такъ понимаете-ли, какой вы теперь другъ для меня остались?!...

И онъ выбѣжалъ съ своей шляпой изъ комнаты. Вельчаниновъ опять простоялъ нѣсколько минутъ на одномъ мѣстѣ, какъ и послѣ перваго посѣщенія Павла Павловича.


101

«Э, пьяный шутъ и больше ничего!» — махнулъ онъ рукой.

«Рѣшительно больше ничего!» — энергически подтвердилъ онъ когда уже раздѣлся и легъ въ постель.

‑‑‑


102

VIII.

ЛИЗА БОЛЬНА.

‑‑

На другой день поутру, въ ожиданіи Павла Павловича, обѣщавшаго не запоздать, чтобы ѣхать къ Погорѣльцевымъ, Вельчаниновъ ходилъ по комнатѣ, прихлебывалъ свой кофе, курилъ и каждую минуту сознавался себѣ, что онъ похожъ на человѣка, проснувшагося утромъ и каждый мигъ вспоминающаго о томъ, какъ онъ получилъ наканунѣ пощочину. «Гмъ... онъ слишкомъ понимаетъ въ чемъ дѣло и отмститъ мнѣ Лизой!» — думалъ онъ въ страхѣ.

Милый образъ бѣднаго ребенка грустно мелькнулъ передъ нимъ. Сердце его забилось сильнѣе отъ мысли, что онъ сегодня же, скоро, черезъ два часа, опять увидитъ свою Лизу. «Э, что тутъ говорить!» — рѣшилъ онъ съ жаромъ, — «теперь въ этомъ вся жизнь и вся моя цѣль! Что тамъ всѣ эти пощочины и воспоминанія!.... И для чего я только жилъ


103

до сихъ поръ? Безпорядокъ и грусть... а теперь — все другое, все по другому!»

Но несмотря на свой восторгъ онъ задумывался все болѣе и болѣе.

«Онъ замучаетъ меня Лизой, — это ясно! И Лизу замучаетъ. Вотъ на этомъ-то онъ меня и доѣдетъ, за все. Гмъ... безъ сомнѣнія я не могу же позволить вчерашнихъ выходокъ съ его стороны», — покраснѣлъ онъ вдругъ, — «и... и вотъ однакоже онъ не идетъ, а ужъ двѣнадцатый часъ!»

Онъ ждалъ долго, до половины перваго, и тоска его возрастала все болѣе и болѣе. Павелъ Павловичъ не являлся. Наконецъ давно ужъ шевелившаяся мысль о томъ, что тотъ не придетъ нарочно, единственно для того, чтобы выкинуть еще выходку по вчерашнему, раздражила его въ конецъ: «онъ знаетъ, что я отъ него завишу, и чтò будетъ теперь съ Лизой! И какъ я явлюсь къ ней безъ него!»

Наконецъ онъ не выдержалъ и ровно въ часъ пополудни поскакалъ самъ къ Покрову. Въ номерахъ ему объявили, что Павелъ Павловичъ дома и не ночевалъ, а пришелъ лишь поутру въ девятомъ часу, побылъ всего четверть часика, да и опять отправился. Вельчаниновъ стоялъ у двери Павла Павловичева номера, слушалъ говорившую ему служанку, и машинально вертѣлъ ручку запертой двери и потягивалъ ее взадъ и впередъ. Опомнившись, онъ плюнулъ, оставилъ замокъ и попросилъ сводить его къ Марьѣ Сысоевнѣ. Но та, услыхавъ о немъ, и сама охотно вышла.


104

Это была добрая баба, «баба съ благородными чувствами», — какъ выразился о ней Вельчаниновъ, когда передавалъ потомъ свой разговоръ съ нею Клавдіи Петровнѣ. Разспросивъ коротко о томъ, какъ онъ отвезъ вчера «дѣвòчку», Марья Сысоевна тотчасъ же пустилась въ разсказы о Павлѣ Павловичѣ. По ея словамъ, «не будь только ребеночка, давно-бы она его выжила. Его и изъ гостинницы сюда выжили, потому что очень ужъ безобразничалъ. Ну не грѣхъ-ли, съ собой дѣвку ночью привелъ, когда тутъ-же робеночекъ съ понятіемъ! Кричитъ: «это вотъ тебѣ будетъ мать, коли я того захочу!» Такъ вѣрите-ли, чего ужъ дѣвка, а и та ему плюнула въ харю. Кричитъ: «ты, говоритъ, мнѣ не дочь, а в....докъ».

 Что вы? — испугался Вельчаниновъ.

 Сама слышала. Оно хоть и пьяный человѣкъ, ровно какъ въ безчувствіи, да все же при робенкѣ не годится: хоть и малолѣтокъ, а все умомъ про себя дойдетъ! Плачетъ дѣвòчка, совсѣмъ, вижу, замучилась. А намедни тутъ на дворѣ у насъ грѣхъ вышелъ: коммисаръ, что-ли, люди сказывали, номеръ въ гостинницѣ съ вечера занялъ, а къ утру и повѣсился. Сказывали деньги прогулялъ. Народъ сбѣжался, Павла-то Павловича самого дома нѣтъ, а ребенокъ безъ призору ходитъ, гляжу и она тамъ въ коридорѣ межъ народомъ, да изъ-за другихъ и выглядываетъ, чуднò такъ на висѣльника-то глядитъ. Я ее поскорѣй сюда отвела. Чтожъ ты думаешь, — вся дрожью дрожитъ, почернѣла вся, и только что привела — она и грохнулась. Билась-билась,


105

насилу очнулась. Родимчикъ что-ли, а съ того часу и хворать начала. Узналъ онъ, пришелъ — исщипалъ ее всю — потому онъ не то чтобы драться, а все больше щипится, а потомъ нахлестался винища то, пришелъ да и пужаетъ ее: «я, говоритъ, тоже повѣшусь, отъ тебя повѣшусь; вотъ на этомъ самомъ, говоритъ, шнуркѣ на сторѣ повѣшусь»; и петлю при ней дѣлаетъ. А та-то себя не помнитъ — кричитъ, рученками его обхватила: «не буду, кричитъ, никогда не буду». Жалость!

Вельчаниновъ хотя и ожидалъ кой-чего очень страннаго, но эти разсказы его такъ поразили, что онъ даже и не повѣрилъ. Марья Сысоевна много еще разсказывала; былъ напримѣръ одинъ случай, что еслибы не Марья Сысоевна, то Лиза изъ окна-бы можетъ выбросилась. Онъ вышелъ изъ номера самъ точно пьяный: «я убью его палкой, какъ собаку, по головѣ!» мерещилось ему. И онъ долго повторялъ это про себя.

Онъ нанялъ коляску и отправился къ Погорѣльцевымъ. Еще не выѣзжая изъ города, коляска принуждена была остановиться на перекресткѣ, у мостика черезъ канаву, черезъ который пробиралась большая похоронная процессія. И съ той и съ другой стороны моста стѣснилось нѣсколько поджидавшихъ экипажей; останавливался и народъ. Похороны были богатыя и поѣздъ провожавшихъ каретъ былъ очень длиненъ, и вотъ въ окошкѣ одной изъ этихъ провожавшихъ каретъ мелъкнуло вдругъ передъ Вельчаниновымъ лицо Павла Павловича. Онъ не повѣрилъ-бы, если-бы Павелъ


106

Павловичъ не выставился самъ изъ окна и не закивалъ ему улыбаясь. По видимому, онъ ужасно былъ радъ, что узналъ Вельчанинова; даже началъ дѣлать изъ кареты ручкой. Вельчаниновъ выскочилъ изъ коляски и несмотря на тѣсноту, на городовыхъ и на то, что карета Павла Павловича въѣзжала уже на мостъ, подбѣжалъ къ самому окошку. Павелъ Павловичъ сидѣлъ одинъ.

 Что съ вами, закричалъ Вельчаниновъ, — зачѣмъ вы не пришли? какъ вы здѣсь?

 Долгъ отдаю-съ, — не кричите, не кричите, — долгъ отдаю, — захихикалъ Павелъ Павловичъ весело прищуриваясь, — бренные останки истиннаго друга провожаю, Степана Михайловича.

 Нелѣпость это все, пьяный вы, безумный человѣкъ! — еще сильнѣе прокричалъ озадаченный-было на мигъ Вельчаниновъ; — выходите сейчасъ и садитесь со мной; сейчасъ!

 Не могу-съ, долгъ-съ....

 Я васъ вытащу! вопилъ Вельчаниновъ.

 А я закричу-съ! А я закричу-съ! — все также весело подхихикивалъ Павелъ Павловичъ — точно съ нимъ играютъ — прячась впрочемъ въ задній уголъ кареты.

 Берегись, берегись, задавятъ! — закричалъ городовой. Дѣйствительно при спускѣ съ моста чья-то посторонняя карета, прорвавшая поѣздъ, надѣлала тревоги. Вельчаниновъ принужденъ былъ отскочить; другіе экипажи и народъ тотчасъ же оттѣснили его далѣе. Онъ плюнулъ и пробрался къ своей коляскѣ.


107

«Все равно, такого и безъ того нельзя съ собой везти?» подумалъ онъ съ продолжавшимся тревожнымъ изумленіемъ.

Когда онъ передалъ Клавдіи Петровнѣ разсказъ Марьи Сысоевны и странную встрѣчу на похоронахъ, та сильно задумалась: — «я за васъ боюсь», — сказала она ему, — «вы должны прервать съ нимъ всякія отношенія, и чѣмъ скорѣе тѣмъ лучше».

 Шутъ онъ пьяный, и больше ничего! — запальчиво вскричалъ Вельчаниновъ, — стану я его бояться! И какъ я прерву отношенія, когда тутъ Лиза. Вспомните про Лизу!

Между тѣмъ Лиза лежала больная; вчера вечеромъ съ нею началась лихорадка, и изъ города ждали одного извѣстнаго доктора, за которымъ чѣмъ свѣтъ послали нарочнаго. Все это окончательно разстроило Вельчанинова. Клавдія Петровна повела его къ больной.

 Я вчера къ ней очень присматривалась, — замѣтила она, остановившись передъ комнатой Лизы, — это гордый и угрюмый ребенокъ; ей стыдно, что она у насъ и что отецъ ее такъ бросилъ; вотъ въ чемъ вся болѣзнь по моему.

 Какъ бросилъ? Почему вы думаете что бросилъ?

 Ужъ одно то какъ онъ отпустилъ ее сюда, совсѣмъ въ незнакомый домъ и съ человѣкомъ... тоже почти незнакомымъ, или въ такихъ отношеніяхъ....

 Да я ее самъ взялъ, силой взялъ; я не нахожу....

 Ахъ Боже мой, это ужъ Лиза ребенокъ находитъ! По моему, онъ просто никогда не пріѣдетъ.


108

Увидѣвъ Вельчанинова одного, Лиза не изумилась; она только скорбно улыбнулась и отвернула свою горѣвшую въ жару головку къ стѣнѣ. Она ничего не отвѣчала на робкія утѣшенія и на горячія обѣщанія Вельчанинова завтра же навѣрно привезти ей отца. Выйдя отъ нея онъ вдругъ заплакалъ.

Докторъ пріѣхалъ только къ вечеру. Осмотрѣвъ больную, онъ съ перваго слова всѣхъ напугалъ, замѣтивъ, что напрасно его не призвали раньше. Когда ему объявили, что больная заболѣла всего только вчера вечеромъ, онъ сначала не повѣрилъ. «Все зависитъ отъ того какъ пройдетъ эта ночь», — рѣшилъ онъ наконецъ, и сдѣлавъ свои распоряженія, уѣхалъ, обѣщавъ прибыть завтра какъ можно раньше. Вельчаниновъ хотѣлъ было непремѣнно остаться ночевать; но Клавдія Петровна сама упросила его еще разъ «попробовать привезти сюда этого изверга».

 «Еще разъ?» — въ изступленіи переговорилъ Вельчаниновъ; — «да я его теперь свяжу и въ своихъ рукахъ привезу!»

Мысль связать и привезти Павла Павловича въ рукахъ овладѣла имъ вдругъ до крайняго нетерпѣнія. — «Ничѣмъ, ничѣмъ не чувствую я теперь себя предъ нимъ виноватымъ!» — говорилъ онъ Клавдіи Петровнѣ, прощаясь съ нею, — «отрекаюсь отъ всѣхъ моихъ вчерашнихъ низкихъ, плаксивыхъ словъ, которыя здѣсь говорилъ» — прибавилъ онъ въ негодованіи.


109

Лиза лежала съ закрытыми глазами и повидимому спала; казалось ей стало лучше. Когда Вельчаниновъ нагнулся осторожно къ ея головкѣ, чтобы, прощаясь поцаловать хоть краешекъ ея платья, — она вдругъ открыла глаза, точно поджидала его, и прошептала ему: «Увезите меня».

Это была тихая, скорбная просьба, безо всякаго оттѣнка вчерашней раздражительности, но вмѣстѣ съ тѣмъ послышалось и что-то такое, какъ будто она и сама была вполнѣ увѣрена, что просьбу ея ни за что не исполнятъ. Чуть только Вельчаниновъ, совсѣмъ въ отчаяніи, сталъ увѣрять ее, что это невозможно, она молча закрыла глаза и ни слова болѣе не проговорила, какъ будто и не слушала и не видѣла его.

Въѣхавъ въ городъ, онъ прямо велѣлъ везти себя къ Покрову. Было уже десять часовъ; Павла Павловича въ номерахъ не было. Вельчаниновъ прождалъ его цѣлые полчаса, расхаживая по корридору въ болѣзненномъ нетерпѣніи. Марья Сысоевна увѣрила его наконецъ, что Павелъ Павловичъ вернется развѣ только къ утру чѣмъ свѣтъ. «Ну, такъ и я пріѣду чѣмъ свѣтъ», — рѣшилъ Вельчаниновъ и внѣ себя отправился домой.

Но каково же было его изумленіе, когда онъ, еще не входя къ себѣ, услышалъ отъ Мавры, что вчерашній гость уже съ десятаго часу его ожидаетъ.

«И чай изволили у насъ кушать, — и за виномъ опять посылали, за тѣмъ самымъ, синюю бумажку выдали».


110

IX.

ПРИВИДѢНІЕ.

Павелъ Павловичъ расположился чрезвычайно комфортно. Онъ сидѣлъ на вчерашнемъ стулѣ, курилъ папироски и только что налилъ себѣ четвертый, послѣдній стаканъ изъ бутылки. Чайникъ и стаканъ съ недопитымъ чаемъ стояли тутъ же подлѣ него на столѣ. Раскраснѣвшееся лицо его сіяло благодушіемъ. Онъ даже снялъ съ себя фракъ, по лѣтнему, и сидѣлъ въ жилетѣ.

 Извините вѣрнѣйшій другъ! — вскричалъ онъ, завидѣвъ Вельчанинова и схватываясь съ мѣста, чтобъ надѣть фракъ, — снялъ для пущаго наслажденія минутой...

Вельчаниновъ грозно къ нему приблизился.

 Вы не совершенно еще пьяны? Можно еще съ вами поговорить?


111

Павелъ Павловичъ нѣсколько оторопѣлъ.

 Нѣтъ не совершенно... Помянулъ усопшаго, но — не совершенно-съ...

 Поймете вы меня?

 Съ тѣмъ и явился, чтобы васъ понимать-съ.

 Ну, такъ я же вамъ прямо начинаю съ того, что вы — негодяй! — закричалъ Вельчаниновъ сорвавшимся голосомъ.

 Если съ этого начинаете-съ, то чѣмъ кончите-съ? — чуть-чуть протестовалъ было Павелъ Павловичъ, видимо сильно струсившій, но Вельчаниновъ кричалъ не слушая:

 Ваша дочь умираетъ, она больна; бросили вы ее или нѣтъ?

 Неужто ужъ умираетъ-съ?

 Она больна, больна, чрезвычайно опасно больна!

 Можетъ припадочки-съ...

 Не говорите вздору! Она чрез-вы-чайно опасно больна! Вамъ слѣдовало ѣхать ужъ изъ того одного...

 Чтобъ возблагодарить-съ, за гостепріимство возблагодарить! Слишкомъ понимаю-съ! Алексѣй Ивановичъ, дорогой, совершенный, — ухватилъ онъ его вдругъ за руку обѣими своими руками и съ пьянымъ чувствомъ, чуть не со слезами, какъ бы испрашивая прощенія вскрикивалъ: — Алексѣй Ивановичъ не кричите, не кричите! Умри я, провались я сейчасъ пьяный въ Неву, — чтожъ изъ того-съ, при настоящемъ значеніи дѣлъ-съ? А къ господину Погорѣльцеву и всегда поспѣемъ-съ...


112

Вельчаниновъ спохватился и капельку сдержалъ себя.

 Вы пьяны, а потому я не понимаю въ какомъ смыслѣ вы говорите, — замѣтилъ онъ строго, — я объясниться всегда съ вами готовъ; даже радъ поскорѣй... Я и ѣхалъ... Но прежде всего знайте, что я принимаю мѣры: вы сегодня должны у меня ночевать! Завтра утромъ я васъ беру и мы ѣдемъ. Я васъ не выпущу! — завопилъ онъ опять — я васъ скручу и въ рукахъ привезу!... Удобенъ вамъ этотъ диванъ? — указалъ онъ ему, задыхаясь, на широкій и мягкій диванъ, стоявшій напротивъ того дивана, на которомъ спалъ онъ самъ, у другой стѣны.

 Помилуйте, да я и вездѣ-съ...

 Не вездѣ, а на этомъ диванѣ! Берите, вотъ вамъ простыня, одѣяло, подушка (все это Вельчаниновъ вытащилъ изъ шкафа и торопясь выбрасывалъ Павлу Павловичу, покорно подставившему руку) — стелите сейчасъ, сте-ли-те-же!

Навьюченный Павелъ Павловичъ стоялъ среди комнаты какъ-бы въ нерѣшимости, съ длинной, пьяной улыбкой на пьяномъ лицѣ; но при вторичномъ грозномъ окрикѣ Вельчанинова вдругъ, со всѣхъ ногъ, бросился хлопотать, отставилъ столъ и пыхтя сталъ расправлять и настилать простыню. Вельчаниновъ подошелъ ему помочь; онъ былъ отчасти доволенъ покорностію