источник текста


ИДІОТЪ.

<титул>

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

 

<1>

 

I.

Въ концѣ ноября, въ оттепель, часовъ въ девять утра, поѣздъ Петербургско–Варшавской желѣзной дороги на всѣхъ парахъ подходилъ къ Петербургу. Было такъ сыро и туманно, что насилу разсвѣло; въ десяти шагахъ, вправо и влѣво отъ дороги, трудно было разглядѣть хоть что–нибудь изъ оконъ вагона. Изъ пассажировъ были и возвращавшiеся изъ–за границы; но болѣе были наполнены отдѣленiя для третьяго класса, и все людомъ мелкимъ и дѣловымъ, не изъ очень далека. Всѣ, какъ водится, устали, у всѣхъ отяжелѣли за ночь глаза, всѣ назяблись, всѣ лица были блѣдножелтыя, подъ цвѣтъ тумана.

Въ одномъ изъ вагоновъ третьяго класса, съ разсвѣта, очутились другъ противъ друга, у самаго окна, два пассажира,  оба люди молодые, оба почти на–легкѣ, оба не щегольски одѣтые, оба съ довольно замѣчательными физiономiями, и оба пожелавшiе, наконецъ, войдти другъ съ другомъ въ разговоръ. Еслибъ они оба знали одинъ про другаго чѣмъ они особенно въ эту минуту замѣчательны, то, конечно, подивились бы, что случай такъ странно посадилъ ихъ другъ противъ друга въ третьеклассномъ вагонѣ Петербургско–Варшавскаго поѣзда. Одинъ изъ нихъ былъ небольшаго роста, лѣтъ двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, съ сѣрыми, маленькими, но огненными глазами. Носъ его былъ широкъ и сплюснутъ, лицо скулистое; тонкiя губы безпрерывно складывались въ какую–то наглую, насмѣшливую и да­же злую улыбку; но лобъ его былъ высокъ и хорошо сформированъ и скрашивалъ неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно примѣтна была въ этомъ лицѣ его мертвая

 

<3>

 

блѣдность, придававшая всей физiономiи молодаго человѣка изможденный видъ, несмотря на довольно крѣпкое сложенiе, и вмѣстѣ съ тѣмъ что–то страстное, до страданiя, не гармонировавшее съ нахальною и грубою улыбкой и съ рѣзкимъ, самодовольнымъ его взглядомъ. Онъ былъ тепло одѣтъ, въ широкiй, мерлушечiй, черный, крытый тулупъ, и за ночь не зябъ, тогда какъ сосѣдъ его принужденъ былъ вынести на своей издрогшей спинѣ всю сладость сырой, ноябрьской русской ночи, къ которой, очевидно, былъ не приготовленъ. На немъ былъ довольно широкiй и толстый плащъ безъ рукавовъ и съ огромнымъ капюшономъ, точь–въ–точь какъ употребляютъ часто дорожные, по зимамъ, гдѣ–нибудь далеко за границей, въ Швейцарiи, или, напримѣръ, въ Сѣверной Италiи, не разсчитывая, конечно, при этомъ и на такiе концы по дорогѣ, какъ отъ Эйдкунена до Петербурга. Но что годилось и вполнѣ удовлетворяло въ Италiи, то оказалось не совсѣмъ пригоднымъ въ Россiи. Обладатель плаща съ капюшономъ былъ молодой человѣкъ, тоже лѣтъ двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше средняго, очень бѣлокуръ, густоволосъ, со впалыми щеками и съ легонькою, востренькою, почти совершенно бѣлою бородкой. Глаза его были большiе, голубые и пристальные; во взглядѣ ихъ было что–то тихое, но тяжелое, что–то полное того страннаго выраженiя, по которому нѣкоторые угадываютъ съ перваго взгляда въ субъектѣ падучую болѣзнь. Лицо молодаго человѣка было, впрочемъ, прiятное, тонкое и сухое, но безцвѣтное, а теперь даже дò–синя иззябшее. Въ рукахъ его болтался тощiй узелокъ изъ стараго, полинялаго фуляра, заключавшiй, кажется, все его дорожное достоянiе. На ногахъ его были толстоподошвенные башмаки съ штиблетами,  все не по–русски. Черноволосый сосѣдъ въ крытомъ тулупѣ все это разглядѣлъ, частiю отъ нечего дѣлать, и, наконецъ, спросилъ съ тою неделикатною усмѣшкой, въ которой такъ безцеремонно и небрежно выражается иногда людское удовольствiе при неудачахъ ближняго:

 Зябко?

И повелъ плечами.

 

<4>

 

 Очень, отвѣтилъ сосѣдъ съ чрезвычайною готовностью, — и замѣтьте, это еще оттепель. Чтò жь, еслибы морозъ? Я даже не думалъ, что у насъ такъ холодно. Отвыкъ.

 Изъ–за границы что–ль?

 Да, изъ Швейцарiи.

 Фью! Экъ вѣдь васъ!...

Черноволосый присвистнулъ и захохоталъ.

Завязался разговоръ. Готовность бѣлокураго молодаго человѣка въ швейцарскомъ плащѣ отвѣчать на всѣ вопросы своего черномазаго сосѣда была удивительная и безъ всякаго подозрѣнiя совершенной небрежности, неумѣстности и праздности иныхъ вопросовъ. Отвѣчая, онъ объявилъ, между прочимъ, что дѣйствительно долго не былъ въ Россiи, слишкомъ четыре года, что отправленъ былъ за границу по болѣзни, по какой–то странной нервной болѣзни, въ родѣ падучей или Виттовой пляски, какихъ–то дрожанiй и судорогъ. Слушая его, черномазый нѣсколько разъ усмѣхался; особенно засмѣялся онъ, когда на вопросъ: «чтò же, вылѣчили?»  бѣлокурый отвѣчалъ, что «нѣтъ, не вылѣчили».

 Хе! Денегъ чтò, должно–быть, даромъ переплатили, а мы–то имъ здѣсь вѣримъ, язвительно замѣтилъ черномазый.

 Истинная правда! ввязался въ разговоръ одинъ сидѣвшiй рядомъ и дурно одѣтый господинъ, нѣчто въ родѣ закорузлаго въ подъячествѣ чиновника, лѣтъ сорока, сильнаго сложенiя, съ краснымъ носомъ и угреватымъ лицомъ: — истинная правда–съ, только всѣ русскiя силы даромъ къ себѣ переводятъ!

 О, какъ вы въ моемъ случаѣ ошибаетесь, подхватилъ швейцарскiй пацiентъ, тихимъ и примиряющимъ голосомъ;  конечно, я спорить не могу, потому что всего не знаю, но мой докторъ мнѣ изъ своихъ послѣднихъ еще на дорогу сюда далъ, да два почти года тамъ на свой счетъ содержалъ.

 Чтò жь, некому платить что ли было? спросилъ черномазый.

 Да, господинъ Павлищевъ, который меня тамъ содержалъ, два года назадъ померъ; я писалъ потомъ сюда ге-

 

<5>

 

неральшѣ Епанчиной, моей дальней родственницѣ, но отвѣта не получилъ. Такъ съ тѣмъ и прiѣхалъ.

 Куда же прiѣхали–то?

 То–есть, гдѣ остановлюсь?... Да не знаю еще, право.... такъ....

 Не рѣшились еще?

И оба слушателя снова захохотали.

 И небось въ этомъ узелкѣ вся ваша суть заключается? спросилъ черномазый.

 Объ закладъ готовъ биться, что такъ, подхватилъ съ чрезвычайно довольнымъ видомъ красноносый чиновникъ,  и что дальнѣйшей поклажи въ багажныхъ вагонахъ не имѣется, хотя бѣдность и не порокъ, чего опять–таки нельзя не замѣтить.

Оказалось, что и это было такъ: бѣлокурый молодой человѣкъ тотчасъ же и съ необыкновенною поспѣшностью въ этомъ признался.

 Узелокъ вашъ все–таки имѣетъ нѣкоторое значенiе, продолжалъ чиновникъ, когда нахохотались до сыта (замѣчательно, что и самъ обладатель узелка началъ, наконецъ, смѣяться, глядя на нихъ, чтò увеличило ихъ веселость),  и хотя можно побиться, что въ немъ не заключается золотыхъ, заграничныхъ свертковъ съ наполеондорами и фридрихсдорами, ниже съ голландскими арабчиками, о чемъ можно еще заключить, хотя бы только по штиблетамъ, облекающимъ иностранные башмаки ваши, но.... если къ вашему узелку прибавить въ придачу такую будто бы родственницу, какъ, примѣрно, генеральша Епанчина, то и узелокъ приметъ нѣкоторое иное значенiе, разумѣется, въ томъ только случаѣ, если генеральша Епанчина вамъ дѣйствительно родственница, и вы не ошибаетесь, по разсѣянности.... чтò очень и очень свойственно человѣку, ну хоть.... отъ излишка воображенiя.

 О, вы угадали опять, подхватилъ бѣлокурый молодой человѣкъ,  вѣдь дѣйствительно почти ошибаюсь, то–есть, почти что не родственница; до того даже, что я, право, нисколько и не удивился тогда, что мнѣ туда не отвѣтили. Я такъ и ждалъ.

 

<6>

 

 Даромъ деньги на франкировку письма истратили. Гм.... по крайней мѣрѣ простодушны и искренны, а сiе похвально! Гм.... генерала же Епанчина знаемъ–съ, собственно потому, что человѣкъ общеизвѣстный; да и покойнаго господина Павлищева, который васъ въ Швейцарiи содержалъ, тоже знавали–съ, если только это былъ Николай Андреевичъ Павлищевъ, потому что ихъ два двоюродные брата. Другой доселѣ въ Крыму, а Николай Андреевичъ, покойникъ, былъ человѣкъ почтенный и при связяхъ, и четыре тысячи душъ въ свое время имѣли–съ....

 Точно такъ, его звали Николай Андреевичъ Павлищевъ, — и отвѣтивъ, молодой человѣкъ пристально и пытливо оглядѣлъ господина всезнайку.

Эти господа всезнайки встрѣчаются иногда, даже довольно часто, въ извѣстномъ общественномъ слоѣ. Они все знаютъ, вся безпокойная пытливость ихъ ума и способности устремляются неудержимо въ одну сторону, конечно, за отсутствiемъ болѣе важныхъ жизненныхъ интересовъ и взглядовъ, какъ сказалъ бы современный мыслитель. Подъ словомъ: «все знаютъ» нужно разумѣть, впрочемъ, область довольно ограниченную: гдѣ служитъ такой–то? съ кѣмъ онъ знакомъ, сколько у него состоянiя, гдѣ былъ губернаторомъ, на комъ женатъ, сколько взялъ за женой, кто ему двоюроднымъ братомъ приходится, кто троюроднымъ и т. д., и т. д., и все въ этомъ родѣ. Большею частiю эти всезнайки ходятъ съ ободранными локтями и получаютъ по семнадцати рублей въ мѣсяцъ жалованья. Люди, о которыхъ они знаютъ всю подноготную, конечно, не придумали бы какiе интересы руководствуютъ ими, а между тѣмъ многiе изъ нихъ этимъ знанiемъ, равняющимся цѣлой наукѣ, положительно утѣшены, достигаютъ самоуваженiя и даже высшаго духовнаго довольства. Да и наука соблазнительная. Я видалъ ученыхъ, литераторовъ, поэтовъ, политическихъ дѣятелей, обрѣтавшихъ и обрѣтшихъ въ этой же наукѣ свои высшiя примиренiя и цѣли, даже положительно только этимъ сдѣлавшихъ карьеру. Въ продолженiе всего этого разговора черномазый молодой человѣкъ зѣвалъ, смотрѣлъ безъ цѣли въ окно и съ нетерпѣнiемъ ждалъ конца путешествiя. Онъ былъ какъ–

 

<7>

 

то разсѣянъ, что–то очень разсѣянъ, чуть ли не встревоженъ, даже становился какъ–то страненъ: иной разъ слушалъ и не слушалъ, глядѣлъ и не глядѣлъ, смѣялся и подчасъ самъ не зналъ и не понималъ чему смѣялся.

 А позвольте, съ кѣмъ имѣю честь.... обратился вдругъ угреватый господинъ къ бѣлокурому молодому человѣку съ узелкомъ.

 Князь Левъ Николаевичъ Мышкинъ, отвѣчалъ тотъ съ полною и немедленною готовностью.

 Князь Мышкинъ? Левъ Николаевичъ? Не знаю–съ. Такъ что даже и не слыхивалъ–съ, отвѣчалъ въ раздумьи чиновникъ, — то–есть, я не объ имени, имя историческое, въ Карамзина исторiи найдти можно и должно, я объ лицѣ–съ, да и князей Мышкиныхъ ужь что–то нигдѣ не встрѣчается, даже и слухъ затихъ–съ.

 О, еще–бы! тотчасъ же отвѣтилъ князь:  князей Мышкиныхъ теперь и совсѣмъ нѣтъ, кромѣ меня; мнѣ кажется, я послѣднiй. А что касается до отцовъ и дѣдовъ, то они у насъ и однодворцами бывали. Отецъ мой былъ, впрочемъ, армiи подпоручикъ, изъ юнкеровъ. Да вотъ не знаю какимъ образомъ и генеральша Епанчина очутилась тоже изъ княженъ Мышкиныхъ, тоже послѣдняя въ своемъ родѣ....

 Хе–хе–хе! Послѣдняя въ своемъ родѣ! Хе–хе! Какъ это вы оборотили, захихикалъ чиновникъ.

Усмѣхнулся тоже и черномазый. Бѣлокурый нѣсколько удивился, что ему удалось сказать довольно, впрочемъ, плохой каламбуръ.

 А представьте, я совсѣмъ не думая сказалъ, пояснилъ онъ, наконецъ, въ удивленiи.

 Да ужь понятно–съ, понятно–съ, весело поддакнулъ чиновникъ.

 А что вы, князь, и наукамъ тамъ обучались, у профессора–то? спросилъ вдругъ черномазый.

 Да.... учился....

 А я вотъ ничему никогда не обучался.

 Да вѣдь и я такъ кой–чему только, прибавилъ князь, чуть не въ извиненiе. — Меня по болѣзни не находили возможнымъ систематически учить.

 

<8>

 

 Рогожиныхъ знаете? быстро спросилъ черномазый.

 Нѣтъ, не знаю, совсѣмъ. Я вѣдь въ Россiи очень мало ко­го знаю. Это вы–то Рогожинъ?

 Да, я, Рогожинъ, Парѳенъ.

 Парѳенъ? Да ужь это не тѣхъ ли самыхъ Рогожиныхъ... началъ–было съ усиленною важностью чиновникъ.

 Да, тѣхъ, тѣхъ самыхъ, быстро и съ невѣжливымъ нетерпѣнiемъ перебилъ его черномазый, который вовсе, впрочемъ, и не обращался ни разу къ угреватому чиновнику, а съ самаго начала говорилъ только одному князю.

 Да... какже это? удивился до столбняка и чуть не выпучилъ глаза чиновникъ, у котораго все лицо тотчасъ же стало складываться во что–то благоговѣйное и подобострастное, даже испуганное:  это того самаго Семена Парѳеновича Рогожина, потомственнаго почетнаго гражданина, чтò съ мѣсяцъ назадъ тому помре и два съ половиной миллiона капиталу оставилъ?

 А ты откуда узналъ, что онъ два съ половиной миллiона чистаго капиталу оставилъ? перебилъ черномазый, не удостоивая и въ этотъ разъ взглянуть на чиновника:  ишь вѣдь! (мигнулъ онъ на него князю) и чтò только имъ отъ этого толку, что они прихвостнями тотчасъ–же лѣзутъ? А это правда, что вотъ родитель мой померъ, а я изъ Пскова черезъ мѣсяцъ чуть не безъ сапогъ домой ѣду. Ни братъ подлецъ, ни мать, ни денегъ, ни увѣдомленiя,  ничего не прислали! Какъ собакѣ! Въ горячкѣ въ Псковѣ весь мѣсяцъ пролежалъ.

 А теперь миллiончикъ слишкомъ разомъ получить приходится, и это по крайней мѣрѣ, о, Господи! всплеснулъ руками чиновникъ.

 Ну чего ему, скажите пожалуста! раздражительно и злобно кивнулъ на него опять Рогожинъ:  вѣдь я тебѣ ни копѣйки не дамъ, хоть ты тутъ вверхъ ногами предо мной ходи.

 И буду, и буду ходить.

 Вишь! Да вѣдь не дамъ, не дамъ, хошь цѣлую недѣлю пляши!

 

<9>

 

 И не давай! Такъ мнѣ и надо; не давай! А я буду плясать. Жену, дѣтей малыхъ брошу, а предъ тобой буду плясать. Польсти, польсти!

 Тьфу тебя! сплюнулъ черномазый.  Пять недѣль назадъ я вотъ какъ и вы, обратился онъ къ князю,  съ однимъ узелкомъ отъ родителя во Псковъ убѣгъ, къ теткѣ; да въ горячкѣ тамъ и слегъ, а онъ безъ меня и помре. Кондрашка пришибъ. Вѣчная память покойнику, а чуть меня тогда до смерти не убилъ! Вѣрите ли, князь, вотъ ей–Богу! Не убѣги я тогда, какъ разъ бы убилъ.

 Вы его чѣмъ–нибудь разсердили? отозвался князь, съ нѣкоторымъ особеннымъ любопытствомъ разсматривая миллiонера въ тулупѣ. Но хотя и могло быть нѣчто достопримѣчательное собственно въ миллiонѣ и въ полученiи наслѣдства, князя удивило и заинтересовало и еще что–то другое; да и Рогожинъ самъ почему–то особенно охотно взялъ князя въ свои собесѣдники, хотя въ собесѣдничествѣ нуждался, казалось, болѣе механически, чѣмъ нравственно; какъ–то болѣе отъ разсѣянности, чѣмъ отъ простосердечiя; отъ тревоги, отъ волненiя, чтобы только глядѣть на кого–нибудь и о чемъ–нибудь языкомъ колотить. Казалось, что онъ до сихъ поръ въ горячкѣ, и ужь, по крайней мѣрѣ, въ лихорадкѣ. Что же касается до чиновника, такъ тотъ такъ и повисъ надъ Рогожинымъ, дыхнуть не смѣлъ, ловилъ и взвѣшивалъ каждое слово, точно бриллiанта искалъ.

 Разсердился–то онъ разсердился, да можетъ и стоило, отвѣчалъ Рогожинъ,  но меня пуще всего братъ доѣхалъ. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи–Минеи читаетъ, со старухами сидитъ, и что Сенька–братъ порѣшитъ, такъ тому и быть. А онъ что–же мнѣ знать–то въ свое время не далъ? Понимаемъ–съ! Оно правда, я тогда безъ памяти былъ. Тоже, говорятъ, телеграмма была пущена. Да телеграмма–то къ теткѣ и приди. А она тамъ тридцатый годъ вдовствуетъ и все съ юродивыми сидитъ съ утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы–то она испужалась, да не распечатывая въ часть и представила, такъ она тамъ и залегла до сихъ поръ. Только Ко-

 

<10>

 

невъ, Василiй Васильичъ, выручилъ, все отписалъ. Съ покрова парчеваго на гробѣ родителя, ночью, братъ кисти литыя, золотыя, обрѣзалъ: «онѣ дескать эвона какихъ денегъ стоятъ». Да вѣдь онъ за это одно въ Сибирь пойдти можетъ, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! обратился онъ къ чиновнику.  Какъ по закону: святотатство?

 Святотатство! Святотатство! тотчасъ–же поддакнулъ чиновникъ.

 За это въ Сибирь?

 Въ Сибирь, въ Сибирь! Тотчасъ въ Сибирь!

 Они все думаютъ, что я еще боленъ, продолжалъ Рогожинъ князю,  а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сѣлъ въ вагонъ, да и ѣду; отворяй ворота, братецъ Семенъ Семенычъ! Онъ родителю покойному на меня наговаривалъ, я знаю. А что я дѣйствительно чрезъ Настасью Филипповну тогда родителя раздражилъ, такъ это правда. Тутъ ужь я одинъ. Попуталъ грѣхъ.

 Чрезъ Настасью Филипповну? подобострастно промолвилъ чиновникъ, какъ–бы что–то соображая.

 Да вѣдь не знаешь! крикнулъ на него въ нетерпѣнiи Рогожинъ.

 Анъ и знаю! побѣдоносно отвѣчалъ чиновникъ.

 Эвона! Да малоль Настасiй Филипповнъ! И какая ты наглая, я тебѣ скажу, тварь! Ну, вотъ такъ и зналъ, что какая–нибудь вотъ этакая тварь такъ тотчасъже и повиснетъ! продолжалъ онъ князю.

 Анъ, можетъ и знаю–съ! тормошился чиновникъ: — Лебедевъ знаетъ! Вы, ваша свѣтлость, меня укорять изволите, а чтò коли я докажу? Анъ, та самая Настасья Филипповна и есть, чрезъ которую вашъ родитель вамъ внушить пожелалъ калиновымъ посохомъ, а Настасья Филипповна есть Барашкова, такъ сказать, даже знатная барыня, и тоже въ своемъ родѣ княжна, а знается съ нѣкоимъ Тоцкимъ, съ Аѳанасiемъ Ивановичемъ, съ однимъ исключительно, помѣщикомъ и раскапиталистомъ, членомъ компанiй и обществъ, и большую дружбу на этотъ счетъ съ генераломъ Епанчинымъ ведущiе...

 

<11>

 

 Эге, да ты вотъ чтò! дѣйствительно удивился, наконецъ, Рогожинъ;  тьфу чортъ, да вѣдь онъ и впрямь знаетъ.

 Все знаетъ! Лебедевъ все знаетъ! Я, ваша свѣтлость, и съ Лихачевымъ Алексашкой два мѣсяца ѣздилъ, и тоже послѣ смерти родителя, и всѣ, то–есть, всѣ углы и проулки знаю, и безъ Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Нынѣ онъ въ долговомъ отдѣленiи присутствуетъ, а тогда и Армансъ, и Коралiю, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имѣлъ случай узнать, да и много чего имѣлъ случай узнать.

 Настасью Филипповну? А развѣ она съ Лихачевымъ... злобно посмотрѣлъ на него Рогожинъ, даже губы его поблѣднѣли и задрожали.

 Н–ничего! Н–н–ничего! Какъ есть ничего! спохватился и заторопился поскорѣе чиновникъ:  н–никакими, то–есть, деньгами Лихачевъ доѣхать не могъ! Нѣтъ, это не то что Армансъ. Тутъ одинъ Тоцкiй. Да вечеромъ въ Большомъ али во французскомъ театрѣ въ своей собственной ложѣ сидитъ. Офицеры тамъ мало–ли чтл промежь себя говорятъ, а и тѣ ничего не могутъ доказать: «вотъ, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна», да и только; а насчетъ дальнѣйшаго — ничего! Потому что и нѣтъ ничего.

 Это вотъ все такъ и есть, мрачно и насупившись подтвердилъ Рогожинъ, — тоже мнѣ и Залёжевъ тогда говорилъ. Я тогда, князь, въ третьегодняшней отцовской бекешѣ черезъ Невскiй перебѣгалъ, а она изъ магазина выходитъ, въ карету садится. Такъ меня тутъ и прожгло. Встрѣчаю Залежева, тотъ не мнѣ чета, ходитъ какъ прикащикъ отъ парикмахера, и лорнетъ въ глазу, а мы у родителя въ смазныхъ сапогахъ, да на постныхъ щахъ отличались. Это, говоритъ, не тебѣ чета, это, говоритъ, княгиня, а зовутъ ее Настасьей Филипповной, фамилiей Барашкова, и живетъ съ Тоцкимъ, а Тоцкiй отъ нея какъ отвязаться теперь не знаетъ, потому совсѣмъ, то–есть, лѣтъ достигъ настоящихъ, пятидесяти пяти, и жениться на первѣйшей раскрасавицѣ во всемъ Петербургѣ хочетъ. Тутъ онъ мнѣ и внушилъ, что сегодня же можешь Настасью Филипповну въ Большомъ театрѣ видѣть, въ балетѣ, въ ложѣ своей, въ бенуарѣ, бу-

 

<12>

 

детъ сидѣть. У насъ, у родителя, попробуй–ка въ балетъ сходить,  одна расправа, убьетъ! Я однакоже на часъ втихомолку сбѣгалъ и Настасью Филипповну опять видѣлъ; всю ту ночь не спалъ. На утро покойникъ даетъ мнѣ два пятипроцентные билета, по пяти тысячъ каждый, сходи дескать да продай, да семь тысячъ пятьсотъ къ Андреевымъ на контору снеси, уплати, а остальную сдачу съ десяти тысячъ, не заходя никуда, мнѣ представь; буду тебя дожидаться. Билеты–то я продалъ, деньги взялъ, а къ Андреевымъ въ контору не заходилъ, а пошелъ никуда не глядя въ англiйскiй магазинъ, да на всѣ пару подвѣсокъ и выбралъ, по одному бриллiантику въ каждой, эдакъ почти какъ по орѣху будутъ, четыреста рублей долженъ остался, имя сказалъ, повѣрили. Съ подвѣсками я къ Залежеву: такъ и такъ, идемъ братъ къ Настасьѣ Филипповнѣ. Отправились. Чтò у меня тогда подъ ногами, чтò предо мною, чтò по бокамъ, ничего я этого не знаю и не помню. Прямо къ ней въ залу вошли, сама вышла къ намъ. Я, то–есть, тогда не сказался, что это я самый и есть; а «отъ Парѳена дескать Рогожина», говоритъ Залежевъ, «вамъ въ память встрѣчи вчерашняго дня; соблаговолите принять». Раскрыла, взглянула, усмѣхнулась: «благодарите, говоритъ, вашего друга господина Рогожина за его любезное вниманiе», откланялась и ушла. Ну, вотъ зачѣмъ я тутъ не померъ тогда же! Да если и пошелъ, такъ потому что думалъ: «все равно, живой не вернусь!» А обиднѣе всего мнѣ то показалось, что этотъ бестiя Залежевъ все на себя присвоилъ. Я и ростомъ малъ, и одѣтъ какъ холуй, и стою, молчу, на нее глаза пялю, потому стыдно, а онъ по всей модѣ, въ помадѣ и завитой, румяный, галстухъ клѣтчатый,  такъ и разсыпается, такъ и расшаркивается, и ужь навѣрно она его тутъ вмѣсто меня приняла! «Ну, говорю, какъ мы вышли, ты у меня теперь тутъ не смѣй и подумать, понимаешь!» Смѣется: «а вотъ какъ–то ты теперь Семену Парѳенычу отчетъ отдавать будешь?» Я, правда, хотѣлъ было тогдаже въ воду, домой не заходя, да думаю: «вѣдь ужь все равно», и какъ окаянный воротился домой.

 

<13>

 

 Эхъ! Ухъ! кривился чиновникъ, и даже дрожь его пробирала:  а вѣдь покойникъ не то что за десять тысячъ, а за десять цѣлковыхъ на тотъ свѣтъ сживывалъ, кивнулъ онъ князю. Князь съ любопытствомъ разсматривалъ Рогожина; казалось, тотъ былъ еще блѣднѣе въ эту минуту.

 Сживывалъ! переговорилъ Рогожинъ:  ты чтò знаешь? Тотчасъ, продолжалъ онъ князю,  про все узналъ, да и Залежевъ каждому встрѣчному пошелъ болтать. Взялъ меня родитель, и на верху заперъ, и цѣлый часъ поучалъ. «Это я только, говоритъ, предуготовляю тебя, а вотъ я съ тобой еще на ночь попрощаться зайду». Что жъ ты думаешь? Поѣхалъ сѣдой къ Настасьѣ Филипповнѣ, земно ей кланялся, умолялъ и плакалъ; вынесла она ему наконецъ коробку, шваркнула: «Вотъ, говоритъ, тебѣ, старая борода, твои серьги, а онѣ мнѣ теперь въ десять разъ дороже цѣной, коли изъ–подъ такой грозы ихъ Парѳенъ добывалъ. Кланяйся, говоритъ, и благодари Парѳена Семеныча». Ну, а я этой порой, по матушкину благословенiю, у Сережки Протушина двадцать рублей досталъ, да во Псковъ по машинѣ и отправился, да прiѣхалъ–то въ лихорадкѣ; меня тамъ святцами зачитывать старухи принялись, а я пьянъ сижу, да пошелъ потомъ по кабакамъ на послѣднiя, да въ безчувствiи всю ночь на улицѣ и провалялся, анъ къ утру горячка, а тѣмъ временемъ за ночь еще собаки обгрызли. На силу очнулся.

 Ну–съ, ну–съ, теперь запоетъ у насъ Настасья Филипповна! потирая руки хихикалъ чиновникъ:  теперь, сударь, чтò подвѣски! Теперь мы такiя подвѣски вознаградимъ....

 А то, что если ты хоть разъ про Настасью Филипповну какое слово молвишь, то вотъ тебѣ Богъ, тебя высѣку, даромъ что ты съ Лихачевымъ ѣздилъ, вскрикнулъ Рогожинъ, крѣпко схвативъ его за руку.

 А коли высѣчешь, значитъ и не отвергнешь! Сѣки! Высѣкъ, и тѣмъ самымъ запечатлѣлъ.... А вотъ и прiѣхали!

Дѣйствительно, въѣзжали въ воксалъ. Хотя Рогожинъ и говорилъ, что онъ уѣхалъ тихонько, но его уже поджидали нѣсколько человѣкъ. Они кричали и махали ему шапками.

 

<14>

 

 Ишь, и Залежевъ тутъ! пробормоталъ Рогожинъ, смотря на нихъ съ торжествующею и даже какъ бы злобною улыбкой, и вдругъ оборотился къ князю:  Князь, неизвѣстно мнѣ за чтò я тебя полюбилъ. Можетъ, оттого, что въ эдакую минуту встрѣтилъ, да вотъ вѣдь и его встрѣтилъ (онъ указалъ на Лебедева), а вѣдь не полюбилъ же его. Приходи ко мнѣ, князь. Мы эти штиблетишки–то съ тебя поснимаемъ, одѣну тебя въ кунью шубу въ первѣйшую; фракъ тебѣ сошью первѣйшiй, жилетку бѣлую, али какую хошь, денегъ полны карманы набью и.... поѣдемъ къ Настасьѣ Филипповнѣ! Придешь, али нѣтъ?

 Внимайте, князь Левъ Николаевичъ! внушительно и торжественно подхватилъ Лебедевъ.  Ой, не упускайте! Ой, не упускайте!...

Князь Мышкинъ привсталъ, вѣжливо протянулъ Рогожину руку и любезно сказалъ ему:

 Съ величайшимъ удовольствiемъ приду и очень васъ благодарю за то, что вы меня полюбили. Даже, можетъ–быть, сегодня же приду, если успѣю. Потому, я вамъ скажу откровенно, вы мнѣ сами очень понравились и особенно, когда про подвѣски бриллiантовыя разсказывали. Даже и прежде подвѣсокъ понравились, хотя у васъ и сумрачное лицо. Благодарю васъ тоже за обѣщанныя мнѣ платья и за шубу, потому мнѣ дѣйствительно платье и шуба скоро понадобятся. Денегъ же у меня въ настоящую минуту почти ни копѣйки нѣтъ.

 Деньги будутъ, къ вечеру будутъ, приходи!

 Будутъ, будутъ, подхватилъ чиновникъ,  къ вечеру до зари еще будутъ!

 А до женскаго пола вы, князь, охотникъ большой? Сказывайте раньше!

 Я н–н–нѣтъ! Я вѣдь... Вы, можетъ–быть, не знаете, я вѣдь по прирожденной болѣзни моей даже совсѣмъ женщинъ не знаю.

 Ну, коли такъ, воскликнулъ Рогожинъ,  совсѣмъ ты, князь, выходишь юродивый, и такихъ какъ ты Богъ любитъ!

 И такихъ Господь Богъ любитъ, подхватилъ чиновникъ.

 

<15>

 

 А ты ступай за мной, строка, сказалъ Рогожинъ Лебедеву, и всѣ вышли изъ вагона.

Лебедевъ кончилъ тѣмъ, что достигъ своего. Скоро шумная ватага удалилась по направленiю къ Вознесенскому проспекту. Князю надо было повернуть къ Литейной. Было сыро и мокро; князь разспросилъ прохожихъ,  до конца предстоявшаго ему пути выходило версты три, и онъ рѣшился взять извощика.

II.

Генералъ Епанчинъ жилъ въ собственномъ своемъ домѣ, нѣсколько въ сторонѣ отъ Литейной, къ Спасу Преображенiя. Кромѣ этого (превосходнаго) дома, пять шестыхъ котораго отдавались въ наемъ, генералъ Епанчинъ имѣлъ еще огромный домъ на Садовой, приносившiй тоже чрезвычайный доходъ. Кромѣ этихъ двухъ домовъ, у него было подъ самымъ Петербургомъ весьма выгодное и значительное помѣстье; была еще въ Петербургскомъ уѣздѣ какая–то фабрика. Въ старину генералъ Епанчинъ, какъ всѣмъ извѣстно было, участвовалъ въ откупахъ. Нынѣ онъ участвовалъ и имѣлъ весьма значительный голосъ въ нѣкоторыхъ солидныхъ акцiонерныхъ компанiяхъ. Слылъ онъ человѣкомъ съ большими деньгами, съ большими занятiями и съ большими связями. Въ иныхъ мѣстахъ онъ сумѣлъ сдѣлаться совершенно необходимымъ, между прочимъ и на своей службѣ. А между тѣмъ извѣстно тоже было, что Иванъ Ѳедоровичъ Епанчинъ  человѣкъ безъ образованiя и происходитъ изъ солдатскихъ дѣтей; послѣднее, безъ сомнѣнiя, только къ чести его могло относиться, но генералъ, хоть и умный былъ человѣкъ, былъ тоже не безъ маленькихъ, весьма простительныхъ слабостей и не любилъ иныхъ намековъ. Но умный и ловкiй человѣкъ онъ былъ безспорно. Онъ, напримѣръ, имѣлъ систему не выставляться, гдѣ надо стушевываться, и его многiе цѣнили именно за его простоту, именно за то, что онъ зналъ всегда свое мѣсто. А между тѣмъ, еслибы только вѣдали эти судьи, чтò происходило иногда на душѣ у Ивана Ѳедоровича, такъ

 

<16>

 

хорошо знавшаго свое мѣсто! Хоть и дѣйствительно онъ имѣлъ и практику, и опытъ въ житейскихъ дѣлахъ, и нѣкоторыя, очень замѣчательныя способности, но онъ любилъ выставлять себя болѣе исполнителемъ чужой идеи чѣмъ съ своимъ царемъ въ головѣ, человѣкомъ «безъ лести преданнымъ», и  куда нейдетъ вѣкъ?  даже русскимъ и сердечнымъ. Въ послѣднемъ отношенiи съ нимъ приключилось даже нѣсколько забавныхъ анекдотовъ; но генералъ никогда не унывалъ, даже и при самыхъ забавныхъ анекдотахъ; къ тому же и везло ему, даже въ картахъ, а онъ игралъ по чрезвычайно большой и даже съ намѣренiемъ не только не хотѣлъ скрывать эту свою маленькую будто бы слабость къ картишкамъ, такъ существенно и во многихъ случаяхъ ему пригождавшуюся, но и выставлялъ ее. Общества онъ былъ смѣшаннаго, разумѣется, во всякомъ случаѣ «тузоваго». Но все было впереди, время терпѣло, время все терпѣло, и все должно было придти современемъ и своимъ чередомъ. Да и лѣтами генералъ Епанчинъ былъ еще, какъ говорится, въ самомъ соку, то–есть пятидесяти шести лѣтъ и никакъ не болѣе, чтò во всякомъ случаѣ составляетъ возрастъ цвѣтущiй, возрастъ, съ котораго, по–настоящему, начинается истинная жизнь. Здоровье, цвѣтъ лица, крѣпкiе, хотя и черные зубы, коренастое, плотное сложенiе, озабоченное выраженiе физiономiи по утру на службѣ, веселое въ вечеру за картами или у его сiятельства,  все способствовало настоящимъ и грядущимъ успѣхамъ и устилало жизнь его превосходительства розами.

Генералъ обладалъ цвѣтущимъ семействомъ. Правда, тутъ уже не все были розы, но было за то и много такого, на чемъ давно уже начали серiозно и сердечно сосредоточиваться главнѣйшiя надежды и цѣли его превосходительства. Да и чтò, какая цѣль въ жизни важнѣе и святѣе цѣлей родительскихъ? Къ чему прикрѣпиться, какъ не къ семейству? Семейство генерала состояло изъ супруги и трехъ взрослыхъ дочерей. Женился генералъ еще очень давно, еще будучи въ чинѣ поручика, на дѣвицѣ почти одного съ нимъ возраста, не обладавшей ни красотой, ни образованiемъ, за которою

 

<17>

 

онъ взялъ всего только пятьдесятъ душъ, — правда и послужившихъ къ основанiю его дальнѣйшей фортуны. Но генералъ никогда не ропталъ въ послѣдствiи на свой раннiй бракъ, никогда не третировалъ его какъ увлеченiе нерасчетливой юности и супругу свою до того уважалъ и до того иногда боялся ея, что даже любилъ. Генеральша была изъ княжескаго рода Мышкиныхъ, рода хотя и не блестящаго, но весьма древняго, и за свое происхожденiе весьма уважала себя. Нѣкто изъ тогдашнихъ влiятельныхъ лицъ, одинъ изъ тѣхъ покровителей, которымъ покровительство, впрочемъ, ничего не стоитъ, согласился заинтересоваться бракомъ молодой княжны. Онъ отворилъ калитку молодому офицеру и толкнулъ его въ ходъ, а тому даже и не толчка, а только развѣ одного взгляда надо было — не пропалъ бы даромъ! За немногими исключенiями, супруги прожили все время своего долгаго юбилея согласно. Еще въ очень молодыхъ лѣтахъ своихъ, генеральша умѣла найдти себѣ, какъ урожденная княжна и послѣдняя въ родѣ, а можетъ–быть и по личнымъ качествамъ, нѣкоторыхъ очень высокихъ покровительницъ. Въ послѣдствiи, при богатствѣ и служебномъ значенiи своего супруга, она начала въ этомъ высшемъ кругу даже нѣсколько и освоиваться.

Въ эти послѣднiе годы подросли и созрѣли всѣ три генеральскiя дочери, Александра, Аделаида и Аглая. Правда, всѣ три были только Епанчины, но по матери роду княжескаго, съ приданымъ не малымъ, съ родителемъ, претендующимъ въ послѣдствiи, можетъ–быть, и на очень высокое мѣсто и, чтò тоже довольно важно,  всѣ три были замѣчательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лѣтъ. Средней было двадцать три года, а младшей, Аглаѣ, только–что исполнилось двадцать. Эта младшая была даже совсѣмъ красавица и начинала въ свѣтѣ обращать на себя большое вниманiе. Но и это было еще не все: всѣ три отличались образованiемъ, умомъ и талантами. Извѣстно было, что онѣ замѣчательно любили другъ друга и одна другую поддерживали. Упоминалось даже о какихъ–то будто бы пожертвованiяхъ двухъ

 

<18>

 

старшихъ въ пользу общаго домашняго идола — младшей. Въ обществѣ онѣ не только не любили выставляться, но даже были слишкомъ скромны. Никто не могъ ихъ упрекнуть въ высокомѣрiи и заносчивости, а между тѣмъ знали, что онѣ горды и цѣну себѣ понимаютъ. Старшая была музыкантша, средняя была замѣчательный живописецъ; но объ этомъ почти никто не зналъ многiе годы, и обнаружилось это только въ самое послѣднее время, да и то нечаянно. Однимъ словомъ, про нихъ говорилось чрезвычайно много похвальнаго. Но были и недоброжелатели. Съ ужасомъ говорилось о томъ, сколько книгъ онѣ прочитали. Замужъ онѣ не торопились; извѣстнымъ кругомъ общества хотя и дорожили, но все же не очень. Это тѣмъ болѣе было замѣчательно, что всѣ знали направленiе, характеръ, цѣли и желанiя ихъ родителя.

Было уже около одиннадцати часовъ, когда князь позвонилъ въ квартиру генерала. Генералъ жилъ во второмъ этажѣ и занималъ помѣщенiе по возможности скромное, хотя и пропорцiональное своему значенiю. Князю отворилъ ливрейный слуга, и ему долго нужно было объясняться съ этимъ человѣкомъ, съ самаго начала посмотрѣвшимъ на него и на его узелокъ подозрительно. Наконецъ, на неоднократнoе и точное заявленiе, что онъ дѣйствительно князь Мышкинъ, и что ему непремѣнно надо видѣть генерала,[1] по дѣлу необходимому, недоумѣвающiй человѣкъ препроводилъ его, рядомъ, въ маленькую переднюю, передъ самою прiемной, у кабинета, и сдалъ его съ рукъ на руки другому человѣку, дежурившему по утрамъ въ этой передней и докладывавшему генералу о посѣтителяхъ. Этотъ другой человѣкъ былъ во фракѣ, имѣлъ за сорокъ лѣтъ и озабоченную физiономiю и былъ спецiальный, кабинетный прислужникъ и докладчикъ его превосходительства, вслѣдствiе чего и зналъ себѣ цѣну.

 Подождите въ прiемной, а узелокъ здѣсь оставьте, проговорилъ онъ, неторопливо и важно усаживаясь въ свoе кресло и съ строгимъ удивленiемъ посматривая на князя, расположившагося тутъ же рядомъ подлѣ него на стулѣ, съ своимъ узелкомъ въ рукахъ.

 

<19>

 

 Если позволите, сказалъ князь,  я бы подождалъ лучше здѣсь съ вами, а тамъ что жь мнѣ одному?

 Въ передней вамъ не стать, потому вы посѣтитель, иначе гость. Вамъ къ самому генералу?

Лакей, видимо, не могъ примириться съ мыслью впустить такого посѣтителя и еще разъ рѣшился спросить его.

 Да, у меня дѣло.... началъ было князь.

 Я васъ не спрашиваю какое именно дѣло,  мое дѣло только объ васъ доложить. А безъ секретаря, я сказалъ, докладывать о васъ не пойду.

Подозрительность этого человѣка, казалось, все болѣе и болѣе увеличивалась; слишкомъ ужь князь не подходилъ подъ разрядъ вседневныхъ посѣтителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, въ извѣстный часъ приходилось принимать, особенно по дѣламъ, иногда даже очень разнообразныхъ гостей, но несмотря на привычку и инструкцiю, довольно широкую, камердинеръ былъ въ большомъ сомнѣнiи; посредничество секретаря для доклада было необходимо.

 Да вы точно.... изъ–за границы? какъ–то невольно спросилъ онъ наконецъ — и сбился; онъ хотѣлъ, можетъ–быть, спросить: «Да вы точно князь Мышкинъ?»

 Да, сейчасъ только изъ вагона. Мнѣ кажется, вы хотѣли спросить: точно ли я князь Мышкинъ? да не спросили изъ вѣжливости.

 Гмъ.... промычалъ удивленный лакей.

 Увѣряю васъ, что я не солгалъ вамъ, и вы отвѣчать за меня не будете. А что я въ такомъ видѣ и съ узелкомъ, то тутъ удивляться нечего:[2] въ настоящее время мои обстоятельства не казисты.

 Гмъ. Я опасаюсь не того, видите ли. Доложить я обязанъ, и къ вамъ выйдетъ секретарь, окромя если вы.... Вотъ то–то вотъ и есть что окромя. Вы не по бѣдности просить къ генералу, осмѣлюсь, если можно узнать?

 О нѣтъ, въ этомъ будьте совершенно удостовѣрены. У меня другое дѣло.

 Вы меня извините, а я на васъ глядя спросилъ. По-

 

<20>

 

дождите секретаря; самъ теперь занятъ съ полковникомъ, а затѣмъ придетъ и секретарь.... компанейскiй.

 Стало–быть, если долго ждать, то я бы васъ попросилъ: нельзя ли здѣсь гдѣ–нибудь покурить? У меня трубка и табакъ съ собой.

 По–ку–рить? съ презрительнымъ недоумѣнiемъ вскинулъ на него глаза камердинеръ, какъ бы все еще не вѣря ушамъ; — покурить? Нѣтъ, здѣсь вамъ нельзя покурить, а къ тому же вамъ стыдно и въ мысляхъ это содержать. Хе.... чудно–съ!

 О, я вѣдь не въ этой комнатѣ просилъ; я вѣдь знаю; а я бы вышелъ куда–нибудь, гдѣ бы вы указали, потому я привыкъ, а вотъ ужь часа три не курилъ. Впрочемъ, какъ вамъ угодно и, знаете, есть пословица:[3] въ чужой монастырь....

 Ну какъ я объ васъ объ такомъ доложу? пробормоталъ почти невольно камердинеръ.  Первое то, что вамъ здѣсь и находиться не слѣдуетъ, а въ прiемной сидѣть, потому вы сами на линiи посѣтителя, иначе гость, и съ меня спросится.... Да вы что же у насъ жить что ли намѣрены? прибавилъ онъ, еще разъ накосившись на узелокъ князя, очевидно не дававшiй ему покоя.

 Нѣтъ, не думаю. Даже еслибъ и пригласили, такъ не останусь. Я просто познакомиться только прiѣхалъ и больше ничего.

 Какъ? Познакомиться? съ удивленiемъ и съ утроенною подозрительностью спросилъ камердинеръ:  какъ же вы сказали сперва, что по дѣлу?

 О, почти не по дѣлу! То–есть, если хотите, и есть одно дѣло, такъ только совѣта спросить, но я, главное, чтобъ отрекомендоваться, потому я князь Мышкинъ, а генеральша Епанчина тоже послѣдняя изъ княженъ Мышкиныхъ, и кромѣ меня съ нею Мышкиныхъ больше и нѣтъ.

 Такъ вы еще и родственникъ? встрепенулся уже почти совсѣмъ испуганный лакей.

 И это почти что нѣтъ. Впрочемъ, если натягивать, конечно родственники, но до того отдаленные, что, по–настоящему, и считаться даже нельзя. Я разъ обращался къ ге-

 

<21>

 

неральшѣ изъ–за границы съ письмомъ, но она мнѣ не отвѣтила. Я все–таки почелъ нужнымъ завязать сношенiя по возвращенiи. Вамъ же все это теперь объясняю, чтобы вы не сомнѣвались, потому вижу, вы все еще безпокоитесь: доложите, что князь Мышкинъ, и ужь въ самомъ докладѣ причина моего посѣщенiя видна будетъ. Примутъ  хорошо, не примутъ  тоже, можетъ–быть, очень хорошо. Только не могутъ, кажется, не принять: генеральша ужь конечно захочетъ видѣть старшаго и единственнаго представителя своего рода, а она породу свою очень цѣнитъ, какъ я объ ней въ точности слышалъ.

Казалось бы, разговоръ князя былъ самый простой; но чѣмъ онъ былъ проще, тѣмъ и становился въ настоящемъ случаѣ нелѣпѣе, и опытный камердинеръ не могъ не почувствовать что–то, чтò совершенно прилично человѣку съ человѣкомъ и совершенно неприлично гостю съ человѣкомъ. А такъ какъ люди гораздо умнѣе чѣмъ обыкновенно думаютъ про нихъ ихъ господа, то и камердинеру зашло въ голову, что тутъ два дѣла: или князь такъ какой–нибудь потаскунъ и непремѣнно пришелъ на бѣдность просить, или князь просто дурачокъ и амбицiи не имѣетъ, потому что умный князь и съ амбицiей не сталъ бы въ передней сидѣть и съ лакеемъ про свои дѣла говорить, а стало–быть, и въ томъ и въ другомъ случаѣ, не пришлось бы за него отвѣчать?

 А все–таки вамъ въ прiемную бы пожаловать, замѣтилъ онъ по возможности настойчивѣе.

 Да вотъ сидѣлъ бы тамъ, такъ вамъ бы всего и не объяснилъ, весело засмѣялся князь,  а стало–быть вы все еще безпокоились бы, глядя на мой плащъ и узелокъ. А теперь вамъ, можетъ, и секретаря ждать нечего, а пойдти бы и доложить самимъ.

 Я посѣтителя такого какъ вы безъ секретаря доложить не могу, а къ тому же и сами, особливо давеча, заказали ихъ не тревожить ни для кого, пока тамъ полковникъ, а Гаврила Ардалiонычъ безъ доклада идетъ.

 Чиновникъ–то?

 Гаврила–то Ардалiонычъ? Нѣтъ. Онъ въ Компа-

 

<22>

 

нiи отъ себя служитъ. Узелокъ–то постановьте хоть вонъ сюда.

 Я ужь объ этомъ думалъ; если позволите. И знаете, сниму я и плащъ?

 Конечно, не въ плащѣ же входить къ нему.

Князь всталъ, поспѣшно снялъ съ себя плащъ и остался въ довольно приличномъ и ловко сшитомъ, хотя и поношенномъ уже пиджакѣ. По жилету шла стальная цѣпочка. На цѣпочкѣ оказались женевскiе серебряные часы.

Хотя князь былъ и дурачокъ,  лакей ужь это рѣшилъ, — но все–таки генеральскому камердинеру показалось, наконецъ, неприличнымъ продолжать долѣе разговоръ отъ себя съ посѣтителемъ, несмотря на то что князь ему почему–то нравился, въ свoемъ родѣ, конечно. Но съ другой точки зрѣнiя онъ возбуждалъ въ немъ рѣшительное и грубое негодованiе.

 А генеральша когда принимаетъ? спросилъ князь, усаживаясь опять на прежнее мѣсто.

 Это ужь не мое дѣло–съ. Принимаютъ розно, судя по лицу. Модистку и въ одиннадцать допуститъ. Гаврилу Ардалiоныча тоже раньше другихъ допускаютъ, даже къ раннему завтраку допускаютъ.

 Здѣсь у васъ въ комнатахъ теплѣе чѣмъ за границей зимой, замѣтилъ князь,  а вотъ тамъ зато на улицахъ теплѣе нашего, а въ домахъ зимой  такъ русскому человѣку и жить съ непривычки нельзя.

 Не топятъ?

 Да, да и дома устроены иначе, то–есть печи и окна.

 Гм! А долго вы изволили ѣздить?

 Да четыре года. Впрочемъ, я все на одномъ почти мѣстѣ сидѣлъ, въ деревнѣ.

 Отвыкли отъ нашего–то?

 И это правда. Вѣрите ли, дивлюсь на себя какъ говорить по–русски не забылъ. Вотъ съ вами говорю теперь, а самъ думаю: «а вѣдь я хорошо говорю». Я, можетъ, потому такъ много и говорю. Право, со вчерашняго дня все говорить по–русски хочется.

 Гм! Хе! Въ Петербургѣ–то прежде живали? (Какъ не

 

<23>

 

крѣпился лакей, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вѣжливый разговоръ).

 Въ Петербургѣ? Совсѣмъ почти нѣтъ, такъ только проѣздомъ. И прежде ничего здѣсь не зналъ, а теперь столько, слышно, новаго, что, говорятъ, кто и зналъ–то, такъ сызнова узнавать переучивается. Здѣсь про суды теперь много говорятъ.

 Гм!... Суды. Суды–то оно правда, что суды. А чтò, какъ тамъ, справедливѣе въ судѣ или нѣтъ?

 Не знаю. Я про наши много хорошаго слышалъ. Вотъ опять у насъ смертной казни нѣтъ.

 А тамъ казнятъ?

 Да. Я во Францiи видѣлъ, въ Лiонѣ. Меня туда Шнейдеръ съ собою бралъ.

 Вѣшаютъ?

 Нѣтъ, во Францiи все головы рубятъ.

 Чтò же, кричитъ?

 Куды! Въ одно мгновенiе. Человѣка кладутъ, и падаетъ этакiй широкiй ножъ, по машинѣ, гильйотиной называется, тяжело, сильно... Голова отскочитъ такъ, что и глазомъ не успѣешь мигнуть. Приготовленiя тяжелы. Вотъ когда объявляютъ приговоръ, снаряжаютъ, вяжутъ, на эшафотъ взводятъ, вотъ тутъ ужасно! Народъ сбѣгается, даже женщины, хоть тамъ и не любятъ, чтобы женщины глядѣли.

 Не ихъ дѣло.

 Конечно! Конечно! Этакую муку!... Преступникъ былъ человѣкъ умный, безстрашный, сильный, въ лѣтахъ, Легро по фамилiи. Ну вотъ, я вамъ говорю, вѣрьте не вѣрьте, на эшафотъ всходилъ  плакалъ, бѣлый какъ бумага. Развѣ это возможно? Развѣ не ужасъ? Ну кто же со страху плачетъ? Я и не думалъ, чтобъ отъ страху можно было заплакать не ребенку, человѣку, который никогда не плакалъ, человѣку въ сорокъ пять лѣтъ. Чтò же съ душой въ эту минуту дѣлается, до какихъ судорогъ ее доводятъ? Надругательство надъ душой, больше ничего! Сказано: «не убiй», такъ за то, что онъ убилъ, и его убивать? Нѣтъ, это нельзя. Вотъ я

 

<24>

 

ужь мѣсяцъ назадъ это видѣлъ, а до сихъ поръ у меня какъ предъ глазами. Разъ пять снилось.

Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила въ его блѣдное лицо, хотя рѣчь его попрежнему была тихая. Камердинеръ съ сочувствующимъ интересомъ слѣдилъ за нимъ, такъ что оторваться, кажется, не хотѣлось; можетъ–быть, тоже былъ человѣкъ съ воображенiемъ и попыткой на мысль.

 Хорошо еще вотъ, что муки не много, замѣтилъ онъ, — когда голова отлетаетъ.

 Знаете ли чтò? горячо подхватилъ князь:  вотъ вы это замѣтили, и это всѣ точно такъ же замѣчаютъ, какъ вы, и машина для того выдумана,[4] гильйотина. А мнѣ тогда же пришла въ голову одна мысль: а чтò, если это даже и хуже? Вамъ это смѣшно, вамъ это дико кажется, а при нѣкоторомъ воображенiи даже и такая мысль въ голову вскочитъ. Подумайте: если, напримѣръ, пытка; при этомъ страданiя и раны, мука тѣлесная, и стало–быть, все это отъ душевнаго страданiя отвлекаетъ, такъ что однѣми только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А вѣдь главная, самая сильная боль, можетъ, не въ ранахъ, а вотъ, что вотъ знаешь навѣрно, что вотъ черезъ часъ, потомъ черезъ десять минутъ, потомъ черезъ полминуты, потомъ теперь, вотъ сейчасъ  душа изъ тѣла вылетитъ, и что человѣкомъ ужь больше не будешь, и что это ужь навѣрно; главное то, что навѣрно. Вотъ какъ голову кладешь подъ самый ножъ и слышишь, какъ онъ склизнетъ надъ головой, вотъ эти–то четверть секунды всего и страшнѣе. Знаете ли, что это не моя фантазiя, а что такъ многiе говорили? Я до того этому вѣрю, что прямо вамъ скажу мое мнѣнiе. Убивать за убiйство несоразмѣрно большее наказанiе чѣмъ самое преступленiе. Убiйство по приговору несоразмѣрно ужаснѣе чѣмъ убiйство разбойничье. Тотъ, кого убиваютъ разбойники, рѣжутъ ночью, въ лѣсу или какъ–нибудь, непремѣнно еще надѣется, что спасется, до самаго послѣдняго мгновенiя. Примѣры бывали, что ужь горло перерѣзано, а онъ еще надѣется, или бѣжитъ, или проситъ. А тутъ, всю эту послѣднюю надежду, съ ко-

 

<25>

 

торою умирать въ десять разъ легче, отнимаютъ навѣрно; тутъ приговоръ, и въ томъ, что навѣрно не избѣгнешь, вся ужасная–то мука и сидитъ, и сильнѣе этой муки нѣтъ на свѣтѣ. Приведите и поставьте солдата противъ самой пушки на сраженiи и стрѣляйте въ него, онъ еще все будетъ надѣяться, но прочтите этому самому солдату приговоръ навѣрно, и онъ съ ума сойдетъ или заплачетъ. Кто сказалъ, что человѣческая природа въ состоянiи вынести это безъ сумашествiя? Зачѣмъ такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Можетъ–быть, и есть такой человѣкъ, которому прочли приговоръ, дали помучиться, а потомъ сказали: «ступай, тебя прощаютъ». Вотъ этакой человѣкъ, можетъ–быть, могъ бы разсказать. Объ этой мукѣ и объ этомъ ужасѣ и Христосъ говорилъ. Нѣтъ, съ человѣкомъ такъ нельзя поступать!

Камердинеръ, хотя и не могъ бы такъ выразить все это, какъ князь, но конечно, хотя не все, но главное понялъ, чтò видно было даже по умилившемуся лицу его.

 Если ужь такъ вамъ желательно, промолвилъ онъ, — покурить, то оно, пожалуй, и можно, коли только поскорѣе. Потому вдругъ спроситъ, а васъ и нѣтъ. Вотъ тутъ подъ лѣсенкой, видите, дверь. Въ дверь войдете, направо каморка: тамъ можно, только форточку растворите, потому оно не порядокъ....

Но князь не успѣлъ сходить покурить. Въ переднюю вдругъ вошелъ молодой человѣкъ, съ бумагами въ рукахъ. Камердинеръ сталъ снимать съ него шубу. Молодой человѣкъ скосилъ глаза на князя.

 Это, Гаврила Ардалiонычъ, началъ конфиденцiально и почти фамилiарно камердинеръ,  докладываются, что князь Мышкинъ и барыни родственникъ, прiѣхалъ съ поѣздомъ изъ–за границы, и узелокъ въ рукѣ, только....

Дальнѣйшаго князь не услышалъ, потому что камердинеръ началъ шептать. Гаврила Ардалiоновичъ слушалъ внимательно и поглядывалъ на князя съ большимъ любопытствомъ, наконецъ пересталъ слушать и нетерпѣливо приблизился къ нему.

 

<26>

 

 Вы князь Мышкинъ? спросилъ онъ чрезвычайно любезно и вѣжливо. Это былъ очень красивый молодой человѣкъ, тоже лѣтъ двадцати восьми, стройный блондинъ, средневысокаго роста, съ маленькою наполеоновскою бородкой,[5] съ умнымъ и очень красивымъ лицомъ. Только улыбка его, при всей ея любезности, была что–то ужь слишкомъ тонка; зубы выставлялись при этомъ что–то ужь слишкомъ жемчужно–ровно; взглядъ, несмотря на всю веселость и видимое простодушiе его, былъ что–то ужь слишкомъ присталенъ и испытующъ.

«Онъ, должно–быть, когда одинъ, совсѣмъ не такъ смотритъ и, можетъ–быть, никогда не смѣется», почувствовалось какъ–то князю.

Князь объяснилъ все что могъ, на–скоро, почти то же самое, чтò уже прежде объяснялъ камердинеру и еще прежде Рогожину. Гаврила Ардалiоновичъ межъ тѣмъ какъ будто что–то припоминалъ.

 Не вы ли, спросилъ онъ,  изволили съ годъ назадъ или даже ближе прислать письмо, кажется изъ Швейцарiи, къ Елизаветѣ Прокофьевнѣ?

 Точно такъ.

 Такъ васъ здѣсь знаютъ и навѣрно помнятъ. Вы къ его превосходительству? Сейчасъ я доложу... Онъ сейчасъ будетъ свободенъ. Только вы бы... вамъ бы пожаловать пока въ прiемную.... Зачѣмъ они здѣсь? строго обратился онъ къ камердинеру.

 Говорю, сами не захотѣли...

Въ это время вдругъ отворилась дверь изъ кабинета, и какой–то военный, съ портфелемъ въ рукѣ, громко говоря и откланиваясь, вышелъ оттуда.

 Ты здѣсь, Ганя? крикнулъ голосъ изъ кабинета:  а пожалуй–ка сюда!

Гаврила Ардалiоновичъ кивнулъ головой князю и поспѣшно прошелъ въ кабинетъ.

Минуты черезъ двѣ дверь отворилась снова, и послышался звонкiй и привѣтливый голосъ Гаврилы Ардалiоновича:

 Князь, пожалуйте!

 

<27>

 

III.

Генералъ, Иванъ Ѳедоровичъ Епанчинъ, стоялъ посреди своего кабинета и съ чрезвычайнымъ любопытствомъ смотрѣлъ на входящаго князя, даже шагнулъ къ нему два шага. Князь подошелъ и отрекомендовался.

 Такъ–съ, отвѣчалъ генералъ,  чѣмъ же могу служить?

 Дѣла неотлагательнаго я никакого не имѣю; цѣль моя была просто познакомиться съ вами. Не желалъ бы безпокоить, такъ какъ я не знаю ни вашего дня, ни вашихъ распоряженiй.... Но я только–что самъ изъ вагона... прiѣхалъ изъ Швейцарiи...

Генералъ чуть–чуть было усмѣхнулся, но подумалъ и прiостановился; потомъ еще подумалъ, прищурился, оглядѣлъ еще разъ своего гостя съ ногъ до головы, затѣмъ быстро указалъ ему стулъ, самъ сѣлъ нѣсколько наискось и въ нетерпѣливомъ ожиданiи повернулся къ князю. Ганя стоялъ въ углу кабинета, у бюро, и разбиралъ бумаги.

 Для знакомствъ вообще я мало времени имѣю, сказалъ генералъ,  но такъ какъ вы, конечно, имѣете свою цѣль, то...

 Я такъ и предчувствовалъ, перебилъ князь,  что вы непремѣнно увидите въ посѣщенiи моемъ какую–нибудь особенную цѣль. Но ей–Богу, кромѣ удовольствiя познакомиться, у меня нѣтъ никакой частной цѣли.

 Удовольствiе, конечно, и для меня чрезвычайное, но не все же забавы, иногда, знаете, случаются и дѣла... Притомъ же я никакъ не могу, до сихъ поръ, разглядѣть между нами общаго.... такъ–сказать причины....

 Причины нѣтъ, безспорно, и общаго, конечно, мало. Потому что, если я князь Мышкинъ и ваша супруга изъ нашего рода, то это, разумѣется, не причина. Я это очень понимаю. Но однакожь весь–то мой поводъ въ этомъ только и заключается. Я года четыре въ Россiи не былъ, слишкомъ; да и чтò я выѣхалъ: почти не въ свoемъ умѣ! И тогда ничего не зналъ, а теперь еще пуще. Въ людяхъ хорошихъ нуждаюсь; даже вотъ и дѣло одно имѣю и не знаю куда су-

 

<28>

 

нуться. Еще въ Берлинѣ подумалъ: «это почти родственники, начну съ нихъ; можетъ–быть, мы другъ другу и пригодимся, они мнѣ, я имъ,  если они люди хорошiе». А я слышалъ что вы люди хорошiе.

 Очень благодаренъ–съ, удивлялся генералъ;  позвольте узнать, гдѣ остановились?

 Я еще нигдѣ не остановился.

 Значитъ, прямо изъ вагона ко мнѣ? И... съ поклажей?

 Да со мной поклажи всего одинъ маленькiй узелокъ съ бѣльемъ, и больше ничего; я его въ рукѣ обыкновенно несу. Я номеръ успѣю и вечеромъ занять.

 Такъ вы все еще имѣете намѣренiе номеръ занять?

 О да, конечно.

 Судя по вашимъ словамъ, я было подумалъ, что вы ужь такъ прямо ко мнѣ.

 Это могло быть, но не иначе какъ по вашему приглашенiю. Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашенiю, не почему либо, а такъ... по характеру.

 Ну, стало–быть и кстати, что я васъ не пригласилъ и не приглашаю. Позвольте еще, князь, чтобъ ужь разомъ все разъяснить: такъ какъ вотъ мы сейчасъ договорились, что насчетъ родственности между нами и слова не можетъ быть,  хотя мнѣ, разумѣется, весьма было бы лестно,  то, стало–быть....

 То, стало–быть, вставать и уходить? приподнялся князь, какъ–то даже весело разсмѣявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своихъ обстоятельствъ.  И вотъ, ей–Богу же, генералъ, хоть я ровно ничего не знаю практически ни въ здѣ­шнихъ обычаяхъ, ни вообще какъ здѣсь люди живутъ, но такъ я и думалъ, что у насъ непремѣнно именно это и выйдетъ, какъ теперь вышло. Чтò жь, можетъ–быть, оно такъ и надо.... Да и тогда мнѣ тоже на письмо не отвѣтили... Ну, прощайте и извините, что обезпокоилъ.

Взглядъ князя былъ до того ласковъ въ эту минуту, а улыбка его до того безъ всякаго оттѣнка хотя бы какого–нибудь затаеннаго непрiязненнаго ощущенiя, что генералъ вдругъ остановился и какъ–то вдругъ другимъ образомъ по-

 

<29>

 

смотрѣлъ на своего гостя; вся перемѣна взгляда совершилась въ одно мгновенiе.

 А знаете, князь, сказалъ онъ совсѣмъ почти другимъ голосомъ,  вѣдь я васъ все–таки не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, можетъ–быть, захочетъ посмотрѣть на однофамильца... Подождите, если хотите, коли у васъ время терпитъ.

 О, у меня время терпитъ; у меня время совершенно мое (и князь тотчасъ же поставилъ свою мягкую, круглополую шляпу на столъ). Я, признаюсь, такъ и разчитывалъ, что, можетъ–быть, Елизавета Прокофьевна вспомнитъ, что я ей писалъ. Давеча вашъ слуга, когда я у васъ тамъ дожидался, подозрѣвалъ, что я на бѣдность пришелъ къ вамъ просить; я это замѣтилъ, а у васъ, должно–быть, на этотъ счетъ строгiя инструкцiи; но я, право, не за этимъ, а право для того только, чтобы съ людьми сойдтись. Вотъ только думаю немного, что я вамъ помѣшалъ, и это меня безпокоитъ.

 Вотъ чтò, князь, сказалъ генералъ съ веселою улыбкой, — если вы въ самомъ дѣлѣ такой какимъ кажитесь, то съ вами, пожалуй, и прiятно будетъ познакомиться; только видите, я человѣкъ занятой, и вотъ тотчасъ же опять сяду кой–что просмотрѣть и подписать, а потомъ отправлюсь къ его сiятельству, а потомъ на службу, такъ и выходитъ, что я хоть и радъ людямъ... хорошимъ то–есть... но... Впрочемъ, я такъ убѣжденъ, что вы превосходно воспитаны, что... А сколько вамъ лѣтъ, князь?

 Двадцать шесть.

 Ухъ! А я думалъ гораздо меньше.

 Да, говорятъ, у меня лицо моложавое. А не мѣшать вамъ я научусь и скоро пойму, потому что самъ очень не люблю мѣшать.... И наконецъ, мнѣ кажется, мы такiе розные люди на видъ... по многимъ обстоятельствамъ, что у насъ, пожалуй, и не можетъ быть много точекъ общихъ, но, знаете, я въ эту послѣднюю идею самъ не вѣрю, потому очень часто только такъ кажется, что нѣтъ точекъ общихъ, а онѣ очень есть.... это отъ лѣности людской происходитъ, что люди такъ промежъ собой на глазъ сортируются и ничего не могутъ най-

 

<30>

 

ти.... А впрочемъ, я, можетъ–быть, скучно началъ? вы, какъ будто....

 Два слова–съ: имѣете вы хотя бы нѣкоторое состоянiе? Или, можетъ–быть, какiя–нибудь занятiя намѣрены предпринять? Извините, что я такъ....

 Помилуйте, я вашъ вопросъ очень цѣню и понимаю. Никакого[6] состоянiя покамѣстъ я не имѣю и никакихъ занятiй, тоже покамѣстъ, а надо бы–съ. А деньги теперь у меня были чужiя, мнѣ далъ Шнейдеръ, мой профессоръ, у котораго я лѣчился и учился въ Швейцарiи, на дорогу, и далъ ровно вплоть, такъ что теперь, напримѣръ, у меня всего денегъ нѣсколько копѣекъ осталось. Дѣло у меня, правда, есть одно, и я нуждаюсь въ совѣтѣ, но...

 Скажите, чѣмъ же вы намѣреваетесь покамѣстъ прожить, и какiя были ваши намѣренiя? перебилъ генералъ.

 Трудиться какъ–нибудь хотѣлъ.

 О, да вы философъ; а впрочемъ... знаете за собой таланты, способности, хотя бы нѣкоторыя, то–есть, изъ тѣхъ, которыя насущный хлѣбъ даютъ? Извините опять...

 О, не извиняйтесь. Нѣтъ–съ, я думаю, что не имѣю ни талантовъ, ни особыхъ способностей; даже напротивъ, потому что я больной человѣкъ и правильно не учился. Что же касается до хлѣба, то мнѣ кажется...

Генералъ опять перебилъ и опять сталъ распрашивать. Князь снова разсказалъ все, что было уже разсказано. Оказалось, что генералъ слышалъ о покойномъ Павлищевѣ и даже знавалъ лично. Почему Павлищевъ интересовался его воспитанiемъ, князь и самъ не могъ объяснить,  впрочемъ, просто, можетъ–быть, по старой дружбѣ съ покойнымъ отцомъ его. Остался князь послѣ родителей еще малымъ ребенкомъ, всю жизнь проживалъ и росъ по деревнямъ, такъ какъ и здоровье его требовало сельскаго вoздуха. Павлищевъ довѣрилъ его какимъ–то старымъ помѣщицамъ, своимъ родственницамъ; для него нанималась сначала гувернантка, потомъ гувернеръ; онъ объявилъ впрочемъ, что хотя и все помнитъ, но мало можетъ удовлетворительно объяснить, потому что во многомъ не давалъ себѣ отчета. Частые припадки его болѣзни сдѣлали

 

<31>

 

изъ него совсѣмъ почти идiота (князь такъ и сказалъ: идiота). Онъ разсказалъ наконецъ, что Павлищевъ встрѣтился однажды въ Берлинѣ съ профессоромъ Шнейдеромъ, Швейцарцемъ, который занимается именно этими болѣзнями, имѣетъ заведенiе въ Швейцарiи, въ кантонѣ Валлiйскомъ, лѣчитъ по своей методѣ холодною водой, гимнастикой, лѣчитъ и отъ идiотизма, и отъ сумашествiя, при этомъ обучаетъ и берется вообще за духовное развитiе; что Павлищевъ отправилъ его къ нему въ Швейцарiю, лѣтъ назадъ около пяти, а самъ два года тому назадъ умеръ, внезапно, не сдѣлавъ распоряженiй; что Шнейдеръ держалъ и долѣчивалъ его еще года два; что онъ его не вылѣчилъ, но очень много помогъ; и что наконецъ, по его собственному желанiю и по одному встрѣтившемуся обстоятельству, отправилъ его теперь въ Россiю.

Генералъ очень удивился.

 И у васъ въ Россiи никого, рѣшительно никого? спросилъ онъ.

 Теперь никого, но я надѣюсь... притомъ я получилъ письмо....

 По крайней мѣрѣ, перебилъ генералъ, не разслышавъ о письмѣ,  вы чему–нибудь обучались, и ваша болѣзнь не помѣшаетъ вамъ занять какое–нибудь, напримѣръ, не трудное мѣсто, въ какой–нибудь службѣ?

 О, навѣрно не помѣшаетъ. И насчетъ мѣста я бы очень даже желалъ, потому что самому хочется посмотрѣть къ чему я способенъ. Учился же я всѣ четыре года постоянно, хотя и не совсѣмъ правильно, а такъ, по особой его системѣ, и при этомъ очень много русскихъ книгъ удалось прочесть.

 Русскихъ книгъ? Стало–быть, грамоту знаете и писать безъ ошибокъ можете?

 О, очень могу.

 Прекрасно–съ; а почеркъ?

 А почеркъ превосходный. Вотъ въ этомъ у меня, пожалуй, и талантъ; въ этомъ я просто каллиграфъ. Дайте мнѣ, я вамъ сейчасъ напишу что–нибудь для пробы, съ жаромъ сказалъ князь.

 

<32>

 

 Сдѣлайте одолженiе. И это даже надо... И люблю я эту вашу готовность, князь, вы очень, право, милы.

 У васъ же такiя славныя письменныя принадлежности, и сколько у васъ карандашей, сколько перьевъ, какая плотная, славная бумага... И какой славный у васъ кабинетъ! Вотъ этотъ пейзажъ я знаю; это видъ швейцарскiй. Я увѣренъ, что живописецъ съ натуры писалъ, и я увѣренъ, что это мѣсто я видѣлъ; это въ кантонѣ Ури....

 Очень можетъ быть, хотя это и здѣсь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вотъ перья и бумага, вотъ на этотъ столикъ пожалуйте. Чтò это? обратился генералъ къ Ганѣ, который тѣмъ временемъ вынулъ изъ свoего портфеля и подалъ ему фотографическiй портретъ большаго формата:  ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебѣ прислала, сама? оживленно и съ большимъ любопытствомъ спрашивалъ онъ Ганю.

 Сейчасъ, когда я былъ съ поздравленiемъ, дала. Я давно уже просилъ. Не знаю, ужь не намекъ ли это съ ея стороны, что я самъ прiѣхалъ съ пустыми руками, безъ подарка, въ такой день, прибавилъ Ганя, непрiятно улыбаясь.

 Ну, нѣтъ, съ убѣжденiемъ перебилъ генералъ,  и какой, право, у тебя складъ мыслей! Станетъ она намекать... да и не интересанка совсѣмъ. И притомъ чѣмъ ты станешь дарить: вѣдь тутъ надо тысячи! Развѣ портретомъ? А чтò, кстати, не просила еще она у тебя портрета?

 Нѣтъ, еще не просила; да, можетъ–быть, и никогда не попроситъ. Вы, Иванъ Ѳедоровичъ, помните, конечно, про сегодняшнiй вечеръ? Вы вѣдь изъ нарочито приглашенныхъ.

 Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рожденiя, двадцать пять лѣтъ! Гмъ... А знаешь, Ганя, я ужь такъ и быть тебѣ открою, приготовься. Аѳанасiю Ивановичу и мнѣ она обѣщала, что сегодня у себя вечеромъ скажетъ послѣднее слово: быть или не быть! Такъ смотри же, знай.

Ганя вдругъ смутился, до того, что даже поблѣднѣлъ немного.

 Она это навѣрно сказала? спросилъ онъ, и голосъ его какъ бы дрогнулъ.

 Третьяго дня слово дала. Мы такъ приставали оба, что вынудили. Только тебѣ просила до времени не передавать.

 

<33>

 

Генералъ пристально разсматривалъ Ганю; смущенiе Гани ему видимо не нравилось.

 Вспомните, Иванъ Ѳедоровичъ, сказалъ тревожливо и колеблясь Ганя,  что вѣдь она дала мнѣ полную свободу рѣшенья до тѣхъ самыхъ поръ, пока не рѣшитъ сама дѣла, да и тогда все еще мое слово за мной....

 Такъ развѣ ты... такъ развѣ ты... испугался вдругъ генералъ.

 Я ничего.

 Помилуй, чтò же ты съ нами–то хочешь дѣлать?

 Я вѣдь не отказываюсь. Я, можетъ–быть, не такъ выразился....

 Еще бы ты–то отказывался! съ досадой проговорилъ генералъ, не желая даже и сдерживать досады.  Тутъ, братъ, дѣло ужь не въ томъ, что ты не отказываешься, а дѣло въ твоей готовности, въ удовольствiи, въ радости, съ которою примешь ея слова... Что у тебя дома дѣлается?

 Да чтò дома? Дома все состоитъ въ моей волѣ, только отецъ по обыкновенiю дурачится, но вѣдь это совершенный безобразникъ сдѣлался; я съ нимъ ужь и не говорю, но однакожь въ тискахъ держу, и, право, еслибы не мать, такъ указалъ бы дверь. Мать все, конечно, плачетъ; сестра злится, а я имъ прямо сказалъ, наконецъ, что я господинъ своей судьбы, и въ домѣ, желаю, чтобы меня.... слушались. Сестрѣ по крайней мѣрѣ все это отчеканилъ, при матери.

 А я, братъ, продолжаю не постигать, задумчиво замѣтилъ генералъ, нѣсколько вскинувъ плечами и немного разставивъ руки.  Нина Александровна тоже намедни, вотъ когда приходила–то, помнишь? стонетъ и охаетъ;[7] «чего вы?» спрашиваю. Выходитъ, что имъ будто бы тутъ безчестье. Какое же тутъ безчестье, позвольте спросить? Кто въ чемъ можетъ Настасью Филипповну укорить, или что нибудь про нее указать? Неужели то, что она съ Тоцкимъ была? Но вѣдь это такой уже вздоръ, при извѣстныхъ обстоятельствахъ особенно! «Вы, говоритъ, не пустите ее къ вашимъ дочерямъ?» Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То–есть, какъ это не понимать, какъ это не понимать....

 

<34>

 

 Своего положенiя? подсказалъ Ганя затруднившемуся генералу:  она понимаетъ; вы на нее не сердитесь. Я, впрочемъ, тогда же намылилъ голову, чтобы въ чужiя дѣла не совались. И однако до сихъ поръ все тѣмъ только у насъ въ домѣ и держится, что послѣдняго слова еще не сказано, а гроза грянетъ. Если сегодня скажется послѣднее слово, стало–быть, и все скажется.

Князь слышалъ весь этотъ разговоръ, сидя въ уголкѣ за своею каллиграфскою пробой. Онъ кончилъ, подошелъ къ столу и подалъ свой листокъ.

 Такъ это Настасья Филипповна? промолвилъ онъ, внимательно и любопытно поглядѣвъ на портретъ:  удивительно хороша! прибавилъ онъ тотчасъ же съ жаромъ. На портретѣ была изображена дѣйствительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована въ черномъ шелковомъ платьѣ, чрезвычайно простаго и изящнаго фасона; волосы, повидимому темнорусые, были убраны просто, по–домашнему; глаза темные, глубокiе, лобъ задумчивый; выраженiе лица страстное и какъ бы высокомѣрное. Она была нѣсколько худа лицомъ, можетъ быть, и блѣдна.... Ганя и генералъ съ изумленiемъ посмотрѣли на князя....

 Какъ, Настасья Филипповна! Развѣ вы ужь знаете и Настасью Филипповну? спросилъ генералъ.

 Да; всего только сутки въ Россiи, а ужь такую раскрасавицу знаю, отвѣтилъ князь, и тутъ же разсказалъ про свою встрѣчу съ Рогожинымъ и передалъ весь разсказъ его.

 Вотъ еще новости! опять затревожился генералъ, чрезвычайно внимательно выслушавшiй разсказъ, и пытливо поглядѣлъ на Ганю.

 Вѣроятно, одно только безобразiе, пробормоталъ тоже нѣсколько замѣшавшiйся Ганя,  купеческiй сынокъ гуляетъ. Я про него что–то уже слышалъ.

 Да и я, братъ, слышалъ, подхватилъ генералъ.  Тогда же, послѣ серегъ, Настасья Филипповна весь анекдотъ пересказывала. Да вѣдь дѣло–то теперь уже другое. Тутъ, можетъ–быть, дѣйствительно миллiонъ сидитъ и.... страсть, безобразная страсть, положимъ, но все–таки страстью пахнетъ,

 

<35>

 

а вѣдь извѣстно, на чтò эти господа способны, во всемъ хмѣлю!... Гм!... Не вышло бы анекдота какого–нибудь! заключилъ генералъ задумчиво.

 Вы миллiона опасаетесь? осклабился Ганя.

 А ты нѣтъ, конечно?

 Какъ вамъ показалось, князь, обратился вдругъ къ нему Ганя,  чтò это, серiозный какой–нибудь человѣкъ, или только такъ, безобразникъ? Собственно ваше мнѣнiе?

Въ Ганѣ что–то происходило особенное, когда онъ задавалъ этотъ вопросъ. Точно новая и особенная какая–то идея загорѣлась у него въ мозгу и нетерпѣливо засверкала въ глазахъ его. Генералъ же, который искренно и простосердечно безпокоился, тоже покосился на князя, но какъ бы не ожидая много отъ его отвѣта.

 Не знаю какъ вамъ сказать, отвѣтилъ князь,  только мнѣ показалось, что въ немъ много страсти и даже какой–то больной страсти. Да онъ и самъ еще совсѣмъ какъ будто больной. Очень можетъ быть, что съ первыхъ же дней въ Петербургѣ и опять сляжетъ, особенно если закутитъ.

 Такъ? Вамъ такъ показалось? уцѣпился генералъ за эту идею.

 Да, показалось.

 И однакожь этого рода анекдоты могутъ происходить и не въ нѣсколько дней, а еще до вечера, сегодня же, можетъ что–нибудь обернется, усмѣхнулся генералу Ганя.

 Гм!... Конечно.... Пожалуй, а ужь тогда все дѣло въ томъ, какъ у ней въ головѣ мелькнетъ, сказалъ генералъ.

 А вѣдь вы знаете какова она иногда?

 То–есть какова же? вскинулся опять генералъ, достигшiй чрезвычайнаго разстройства.  Послушай, Ганя, ты пожалуста сегодня ей много не противорѣчь и постарайся эдакъ, знаешь, быть.... однимъ словомъ, быть по душѣ.... Гм!... Чтò ты такъ ротъ–то кривишь? Слушай, Гаврила Ардалiонычъ, кстати, очень даже кстати будетъ теперь сказать: изъ–за чего мы хлопочемъ? Понимаешь, что я относительно моей собственной выгоды, которая тутъ сидитъ, уже давно обезпеченъ; я, такъ или иначе, а въ свою пользу дѣло

 

<36>

 

рѣшу. Тоцкiй рѣшенiе свое принялъ непоколебимо, стало–быть, и я совершенно увѣренъ. И потому, если я теперь желаю чего, такъ это единственно твоей пользы. Самъ посуди; не довѣряешь ты что ли мнѣ? Притомъ же ты человѣкъ.... человѣкъ.... однимъ словомъ, человѣкъ умный, и я на тебя понадѣялся.... а это, въ настоящемъ случаѣ, это.... это....

 Это главное, договорилъ Ганя, опять помогая затруднившемуся генералу и скорчивъ свои губы въ ядовитѣйшую улыбку, которую уже не хотѣлъ скрывать. Онъ глядѣлъ своимъ воспаленнымъ взглядомъ прямо въ глаза генералу, какъ бы даже желая, чтобы тотъ прочелъ въ его взглядѣ всю его мысль. Генералъ побагровѣлъ и вспылилъ.

 Ну да, умъ главное! поддакнулъ онъ, рѣзко смотря на Ганю:  и смѣшной же ты человѣкъ, Гаврила Ардалiонычъ! Ты вѣдь точно радъ, я замѣчаю, этому купчику, какъ выходу для себя. Да тутъ именно чрезъ умъ надо бы съ самаго начала дойдти; тутъ именно надо понять и.... и поступить съ обѣихъ сторонъ честно и прямо, не то.... предувѣдомить заранѣе, чтобы не компрометтировать другихъ, тѣмъ паче, что и времени къ тому было довольно, и даже еще и теперь его остается довольно (генералъ значительно поднялъ брови), несмотря на то что остается всего только нѣсколько часовъ.... Ты понялъ? Понялъ? Хочешь ты или не хочешь, въ самомъ дѣлѣ? Если не хочешь, скажи, и  милости просимъ. Никто васъ, Гаврила Ардалiонычъ, не удерживаетъ, никто насильно въ капканъ не тащитъ, если вы только видите тутъ капканъ.

 Я хочу, вполголоса, но твердо промолвилъ Ганя, потупилъ глаза и мрачно замолкъ.

Генералъ былъ удовлетворенъ. Генералъ погорячился, но ужь видимо раскаявался, что далеко зашелъ. Онъ вдругъ оборотился къ князю, и казалось, по лицу его вдругъ прошла безпокойная мысль, что вѣдь князь былъ тутъ и все–таки слышалъ. Но онъ мгновенно успокоился: при одномъ взглядѣ на князя можно было вполнѣ успокоиться.

 Ого! вскричалъ генералъ, смотря на обращикъ калли-

 

<37>

 

графiи, представленный княземъ:  да вѣдь это пропись! Да и пропись–то рѣдкая! Посмотри–ка, Ганя, каковъ талантъ!

На толстомъ веленевомъ листѣ князь написалъ средневѣковымъ русскимъ шрифтомъ фразу:[8]

«Смиренный игуменъ Пафнутiй руку приложилъ».

 Вотъ это, разъяснялъ князь съ чрезвычайнымъ удовольствiемъ и одушевленiемъ,  это собственная подпись игумена Пафнутiя, со снимка четырнадцатаго столѣтiя. Они превосходно подписывались, всѣ эти наши старые игумены и митрополиты, и съ какимъ иногда вкусомъ, съ какимъ старанiемъ! Неужели у васъ нѣтъ хоть Погодинскаго изданiя, генералъ? Потомъ я вотъ тутъ написалъ другимъ шрифтомъ: это круглый, крупный французскiй шрифтъ, прошлаго столѣтiя, иныя буквы даже иначе писались, шрифтъ площадной, шрифтъ публичныхъ писцовъ, заимствованный съ ихъ обращиковъ (у меня былъ одинъ),  согласитесь сами, что онъ не безъ достоинствъ. Взгляните на эти круглыя д, а. Я перевелъ французскiй характеръ въ русскiя буквы, что очень трудно, а вышло удачно. Вотъ и еще прекрасный и оригинальный шрифтъ, вотъ эта фраза:[9] «усердiе все превозмогаетъ». Это шрифтъ русскiй, писарскiй или, если хотите, военно–писарскiй. Такъ пишется казенная бумага къ важному лицу, тоже круглый шрифтъ, славный, черный шрифтъ, черно написано, но съ замѣчательнымъ вкусомъ. Каллиграфъ не допустилъ бы этихъ росчерковъ или, лучше сказать, этихъ попытокъ расчеркнуться, вотъ этихъ недоконченныхъ полухвостиковъ, — замѣчаете,  а въ цѣломъ, посмотрите, оно составляетъ вѣдь характеръ, и, право, вся тутъ военно–писарская душа проглянула: разгуляться бы и хотѣлось, и талантъ просится, да воротникъ военный туго на крючекъ стянутъ, дисциплина и въ почеркѣ вышла, прелесть! Это недавно меня одинъ обращикъ такой поразилъ, случайно нашелъ, да еще гдѣ? въ Швейцарiи! Ну, вотъ это простой, обыкновенный и чистѣйшiй англiйскiй шрифтъ: дальше ужь изящество не можетъ идти, тутъ все прелесть, бисеръ, жемчугъ; это закончено; но вотъ и варiацiя, и опять французская, я ее у одного французскаго путешествующаго комми заимствовалъ: тотъ же

 

<38>

 

англiйскiй шрифтъ, но черная линiя капельку почернѣе и потолще чѣмъ въ англiйскомъ, анъ  пропорцiя свѣта и нарушена; и замѣтьте тоже: овалъ измѣненъ, капельку круглѣе и вдобавокъ позволенъ росчеркъ, а росчеркъ это наиопаснѣйшая вещь! Росчеркъ требуетъ необыкновеннаго вкуса; но если только онъ удался, если только найдена пропорцiя, то эдакой шрифтъ ни съ чѣмъ не сравнимъ, такъ даже, что можно влюбиться въ него.

 Ого! да въ какiя вы тонкости заходите, смѣялся генералъ,  да вы, батюшка, не просто каллиграфъ, вы артистъ, а? Ганя?

 Удивительно, сказалъ Ганя,  и даже съ сознанiемъ своего назначенiя, прибавилъ онъ, смѣясь насмѣшливо.

 Смѣйся, смѣйся, а вѣдь тутъ карьера, сказалъ генералъ. — Вы знаете, князь, къ какому лицу мы теперь вамъ бумаги писать дадимъ? Да вамъ прямо можно тридцать пять рублей въ мѣсяцъ положить, съ перваго шагу. Однако ужь половина перваго, заключилъ онъ, взглянувъ на часы;  къ дѣлу, князь, потому мнѣ надо поспѣшить, а сегодня, можетъ, мы съ вами не встрѣтимся! Присядьте–ка на минутку; я вамъ уже изъяснилъ, что принимать васъ очень часто не въ состоянiи; но помочь вамъ капельку искренно желаю, капельку, разумѣется, то–есть въ видѣ необходимѣйшаго, а тамъ какъ ужь вамъ самимъ будетъ угодно. Мѣстечко въ канцелярiи я вамъ прiищу, не тугое, но потребуетъ аккуратности. Теперь–съ насчетъ дальнѣйшаго: въ домѣ, то–есть въ семействѣ Гаврилы Ардалiоныча Иволгина, вотъ этого самаго молодаго моего друга, съ которымъ прошу познакомиться, маменька его и сестрица очистили въ своей квартирѣ двѣ–три меблированныя комнаты и отдаютъ ихъ отлично рекомендованнымъ жильцамъ, со столомъ и прислугой. Мою рекомендацiю, я увѣренъ, Нина Александровна приметъ. Для васъ же, князь, это даже больше чѣмъ кладъ, вопервыхъ, потому что вы будете не одинъ а такъ–сказать, въ нѣдрахъ семейства, а по моему взгляду, вамъ нельзя съ перваго шагу очутиться однимъ въ такой столицѣ, какъ Петербургъ. Нина Александровна, маменька и Варвара Ардалiоновна, се-

 

<39>

 

стрица Гаврилы Ардалiоныча,  дамы, которыхъ я уважаю чрезмѣрно. Нина Александровна, супруга Ардалiона Александровича, отставленнаго генерала, моего бывшаго товарища по первоначальной службѣ, но съ которымъ я, по нѣкоторымъ обстоятельствамъ, прекратилъ сношенiя, чтò, впрочемъ, не мѣшаетъ мнѣ въ своемъ родѣ уважать его. Все это я вамъ изъясняю, князь, съ тѣмъ, чтобы вы поняли, что я васъ, такъ сказать, лично рекомендую, слѣдственно за васъ какъ бы тѣмъ ручаюсь. Плата самая умѣренная, и я надѣюсь, жалованье ваше въ скорости будетъ совершенно къ тому достаточно. Правда, человѣку необходимы и карманныя деньги, хотя бы нѣкоторыя, но вы не разсердитесь, князь, если я вамъ замѣчу, что вамъ лучше бы избѣгать карманныхъ денегъ, да и вообще денегъ въ карманѣ. Такъ по взгляду моему на васъ говорю. Но такъ какъ теперь у васъ кошелекъ совсѣмъ пустъ, то, для первоначалу, позвольте вамъ предложить вотъ эти двадцать пять рублей. Мы, конечно, сочтемся, и если вы такой искреннiй и задушевный человѣкъ, какимъ кажетесь на словахъ, то затрудненiй и тутъ между нами выйдти не можетъ. Если же я вами такъ интересуюсь, то у меня, на вашъ счетъ, есть даже нѣкоторая цѣль; въ послѣдствiи вы ее узнаете. Видите, я съ вами совершенно просто; надѣюсь, Ганя, ты ничего не имѣешь противъ помѣщенiя князя въ вашей квартирѣ?

 О, напротивъ! И мамаша будетъ очень рада.... вѣжливо и предупредительно подтвердилъ Ганя.

 У васъ вѣдь, кажется, только еще одна комната и занята. Этотъ, какъ его, Ферд.... Фер...

 Фердыщенко.

 Ну да; не нравится мнѣ этотъ вашъ Фердыщенко: сальный шутъ какой–то. И не понимаю, почему его такъ поощряетъ Настасья Филипповна? Да онъ взаправду что ли ей родственникъ?

 О нѣтъ, все это шутка! И не пахнетъ родственникомъ.

 Ну, чортъ съ нимъ! Ну, такъ какъ же вы, князь, довольны или нѣтъ?

 Благодарю васъ, генералъ, вы поступили со мной какъ

 

<40>

 

чрезвычайно добрый человѣкъ, тѣмъ болѣе, что я даже и не просилъ; я не изъ гордости это говорю; я и дѣйствительно не зналъ куда голову преклонить. Меня, правда, давеча позвалъ Рогожинъ.

 Рогожинъ? Ну, нѣтъ; я бы вамъ посовѣтовалъ отечески, или, если больше любите, дружески, и забыть о господинѣ Рогожинѣ. Да и вообще, совѣтовалъ бы вамъ придерживаться семейства, въ которое вы поступите.

 Если ужь вы такъ добры, началъ было князь,  то вотъ у меня одно дѣло. Я получилъ увѣдомленiе....

 Ну, извините, перебилъ генералъ,  теперь ни минуты болѣе не имѣю. Сейчасъ я скажу о васъ Лизаветѣ Прокофьевнѣ: если она пожелаетъ принять васъ теперь же (я ужь въ такомъ видѣ постараюсь васъ отрекомендовать), то совѣтую воспользоваться случаемъ и понравиться, потому Лизавета Прокофьевна очень можетъ вамъ пригодиться; вы же однофамилецъ. Если не пожелаетъ, то не взыщите, когда–нибудь въ другое время. А ты, Ганя, взгляни–ка покамѣстъ на эти счеты, мы давеча съ Федосѣевымъ бились. Ихъ надо бы не забыть включить....

Генералъ вышелъ, и князь такъ и не успѣлъ разсказать о своемъ дѣлѣ, о которомъ начиналъ было чуть ли не въ четвертый разъ. Ганя закурилъ папиросу и предложилъ другую князю; князь принялъ, но не заговаривалъ, не желая помѣшать, и сталъ разсматривать кабинетъ; но Ганя едва взглянулъ на листъ бумаги, исписанный цифрами, указанный ему генераломъ. Онъ былъ разсѣянъ: улыбка, взглядъ, задумчивость Гани стали еще болѣе тяжелы на взглядъ князя, когда они оба остались наединѣ. Вдругъ онъ подошелъ къ князю; тотъ въ эту минуту стоялъ опять надъ портретомъ Настасьи Филипповны и разсматривалъ его.

 Такъ вамъ нравится такая женщина, князь? спросилъ онъ его вдругъ, пронзительно смотря на него. И точно будто бы у него было какое чрезвычайное намѣренiе.

 Удивительное лицо! отвѣтилъ князь, и я увѣренъ, что судьба ея не изъ обыкновенныхъ.  Лицо веселое, а она вѣдь ужасно страдала, а? Объ этомъ глаза говорятъ, вотъ эти

 

<41>

 

двѣ косточки, двѣ точки подъ глазами въ началѣ щокъ. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вотъ не знаю, добра ли она? Ахъ, кабы добра! Все было бы спасено!

 А женились бы вы на такой женщинѣ? продолжалъ Ганя, не спуская съ него своего воспаленнаго взгляда.

 Я не могу жениться ни на комъ, я нездоровъ, сказалъ князь.

 А Рогожинъ женился бы? Какъ вы думаете?

 Да чтò же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрезъ недѣлю, пожалуй, и зарѣзалъ бы ее.

Только что выговорилъ это князь, Ганя вдругъ такъ вздрогнулъ, что князь чуть не вскрикнулъ.

 Чтò съ вами? проговорилъ онъ, хватая его за руку.

 Ваше сiятельство! Его превосходительство просятъ васъ пожаловать къ ея превосходительству, возвѣстилъ лакей, появляясь въ дверяхъ. Князь отправился вслѣдъ за лакеемъ.

IV.

Всѣ три дѣвицы Епанчины были барышни здоровыя, цвѣтущiя, рослыя, съ удивительными плечами, съ мощною грудью, съ сильными, почти какъ у мущинъ, руками, и конечно вслѣдствiе своей силы и здоровья, любили иногда хорошо покушать, чего вовсе и не желали скрывать. Маменька ихъ, генеральша Лизавета Прокофьевна, иногда косилась на откровенность ихъ аппетита, но такъ какъ иныя мнѣнiя ея, несмотря на всю наружную почтительность, съ которою принимались дочерьми, въ сущности давно уже потеряли первоначальный и безспорный авторитетъ между ними, и до такой даже степени, что установившiйся согласный конклавъ трехъ дѣвицъ сплошь да рядомъ начиналъ пересиливать, то и генеральша, въ видахъ собственнаго достоинства, нашла удобнѣе не спорить и уступать. Правда, характеръ весьма часто не слушался и не подчинялся рѣшенiямъ благоразумiя; Лизавета Прокофьевна становилась съ каждымъ годомъ все капризнѣе и нетерпѣливѣе, стала даже какая–то чудачка, но такъ какъ подъ рукой все–таки оставался весьма покор-

 

<42>

 

ный и прiученный мужъ, то излишнее и накопившееся изливалось обыкновенно на его голову, а[10] затѣмъ гармонiя въ семействѣ возстановлялась опять, и все шло какъ не надо лучше.

Генеральша, впрочемъ, и сама не теряла аппетита, и обыкновенно, въ половинѣ перваго, принимала участiе въ обильномъ завтракѣ, похожемъ почти на обѣдъ, вмѣстѣ съ дочерьми. По чашкѣ кофею выпивалось барышнями еще раньше, ровно въ десять часовъ, въ постеляхъ, въ минуту пробужденiя. Такъ имъ полюбилось и установилось разъ навсегда. Въ половинѣ же перваго накрывался столъ въ маленькой столовой, близь мамашиныхъ комнатъ, и къ этому семейному и интимному завтраку являлся иногда и самъ генералъ, если позволяло время. Кромѣ чаю, кофею, сыру, меду, масла, особыхъ аладiй, излюбленныхъ самою генеральшей, котлетъ и пр., подавался даже крѣпкiй, горячiй бульйонъ. Въ то утро, въ которое начался нашъ разсказъ, все семейство собралось въ столовой въ ожиданiи генерала, обѣщавшаго явиться къ половинѣ перваго. Еслибъ онъ опоздалъ хоть минуту, за нимъ тотчасъ же послали бы; но онъ явился аккуратно. Подойдя поздороваться съ супругой и поцѣловать у ней ручку, онъ замѣтилъ въ лицѣ ея на этотъ разъ что–то слишкомъ особенное. И хотя онъ еще наканунѣ предчувствовалъ, что такъ именно и будетъ сегодня по одному «анекдоту» (какъ онъ самъ по привычкѣ своей выражался), и уже засыпая вчера, объ этомъ безпокоился, но все–таки теперь опять струсилъ. Дочери подошли съ нимъ поцѣловаться; тутъ хотя и не сердились на него, но все–таки и тутъ было тоже какъ бы что–то особеннoе. Правда, генералъ, по нѣкоторымъ обстоятельствамъ, сталъ излишне подозрителенъ; но такъ какъ онъ былъ отецъ и супругъ опытный и ловкiй, то тотчасъ же и взялъ свои мѣры.

Можетъ–быть, мы не очень повредимъ выпуклости нашего разсказа, если остановимся здѣсь и прибѣгнемъ къ помощи нѣкоторыхъ поясненiй для прямой и точнѣйшей постановки тѣхъ отношенiй и обстоятельствъ, въ которыхъ мы находимъ семейство генерала Епанчина въ началѣ нашей повѣсти.

 

<43>

 

Мы уже сказали сейчасъ, что самъ генералъ, хотя былъ человѣкъ и не очень образованный, а напротивъ, какъ онъ самъ выражался о себѣ, «человѣкъ самоучный», но былъ однакоже опытнымъ супругомъ и ловкимъ отцомъ. Между прочимъ, онъ принялъ систему не торопить дочерей своихъ замужъ, то–есть, не «висѣть у нихъ надъ душой» и не безпокоить ихъ слишкомъ томленiемъ своей родительской любви объ ихъ счастiи, какъ невольно и естественно происходитъ сплошь да рядомъ даже въ самыхъ умныхъ семействахъ, въ которыхъ накопляются взрослыя дочери. Онъ даже достигъ того, что склонилъ и Лизавету Прокофьевну къ своей системѣ, хотя дѣло вообще было трудное,  трудное потому, что и неестественное; но аргументы генерала были чрезвычайно значительны, основывались на осязаемыхъ фактахъ. Да и предоставленныя вполнѣ своей волѣ и своимъ рѣшенiямъ невѣсты натурально принуждены же будутъ, наконецъ, взяться сами за умъ, и тогда дѣло загорится, потому что возьмутся за дѣло охотой, отложивъ капризы и излишнюю разборчивость; родителямъ оставалось бы только неусыпнѣе и какъ можно непримѣтнѣе наблюдать, чтобы не произошло какого–нибудь страннаго выбора или неестественнаго уклоненiя, а затѣмъ, улучивъ надлежащiй моментъ, разомъ помочь всѣми силами и направить дѣло всѣми влiянiями. Наконецъ, ужь одно то, что съ каждымъ годомъ, напримѣръ, росло въ геометрической прогрессiи ихъ состоянiе и общественное значенiе; слѣдственно, чѣмъ болѣе уходило время, тѣмъ болѣе выигрывали и дочери, даже какъ невѣсты. Но среди всѣхъ этихъ неотразимыхъ фактовъ, наступилъ и еще одинъ фактъ: старшей дочери, Александрѣ, вдругъ и совсѣмъ почти неожиданно (какъ и всегда это такъ бываетъ), минуло двадцать пять лѣтъ. Почти въ то же самое время и Аѳанасiй Ивановичъ Тоцкiй, человѣкъ высшаго свѣта, съ высшими связями и необыкновеннаго богатства, опять обнаружилъ свое старинное желанiе жениться. Это былъ человѣкъ лѣтъ пятидесяти пяти, изящнаго характера, съ необыкновенною утонченностiю вкуса. Ему хотѣлось жениться хорошо; цѣнитель красоты онъ былъ чрезвычайный. Такъ какъ съ

 

<44>

 

нѣкотораго времени онъ съ генераломъ Епанчинымъ состоялъ въ необыкновенной дружбѣ, особенно усиленной взаимнымъ участiемъ въ нѣкоторыхъ финансовыхъ предпрiятiяхъ, то и сообщилъ ему, такъ сказать, прося дружескаго совѣта и руководства: возможно или нѣтъ предположенiе о его бракѣ съ одною изъ его дочерей? Въ тихомъ и прекрасномъ теченiи семейной жизни генерала Епанчина наступалъ очевидный переворотъ.

Безспорною красавицей въ семействѣ, какъ уже сказано было, была младшая, Аглая. Но даже самъ Тоцкiй, человѣкъ чрезвычайнаго эгоизма, понялъ, что не тутъ ему надо искать, и что Аглая не ему предназначена. Можетъ–быть, нѣсколько слѣпая любовь и слишкомъ горячая дружба сестеръ и преувеличивали дѣло, но судьба Аглаи предназначалась между ними, самымъ искреннимъ образомъ, быть не просто судьбой, а возможнымъ идеаломъ земнаго рая. Будущiй мужъ Аглаи долженъ былъ быть обладателемъ всѣхъ совершенствъ и успѣховъ, не говоря уже о богатствѣ. Сестры даже положили между собой, и какъ–то безъ особенныхъ лишнихъ словъ, о возможности, если надо, пожертвованiя съ ихъ стороны въ пользу Аглаи: приданое для Аглаи предназначалось колоссальное и изъ ряду вонъ. Родители знали объ этомъ соглашенiи двухъ старшихъ сестеръ, и потому, когда Тоцкiй попросилъ совѣта, между ними почти и сомнѣнiй не было, что одна изъ старшихъ сестеръ навѣрно не откажется увѣнчать ихъ желанiя, тѣмъ болѣе, что Аѳанасiй Ивановичъ не могъ затрудниться насчетъ приданаго. Предложенiе же Тоцкаго самъ генералъ оцѣнилъ тотчасъ же, съ свойственнымъ ему знанiемъ жизни, чрезвычайно высоко. Такъ какъ и самъ Тоцкiй наблюдалъ покамѣстъ, по нѣкоторымъ особымъ обстоятельствамъ, чрезвычайную осторожность въ своихъ шагахъ, и только еще сондировалъ дѣло, то и родители предложили дочерямъ на видъ только еще самыя отдаленныя предположенiя. Въ отвѣтъ на это было получено отъ нихъ, тоже хоть не совсѣмъ опредѣленное, но покрайней мѣрѣ успокоительное заявленiе, что старшая, Александра, пожалуй и неоткажется. Это была дѣвушка, хотя и съ твердымъ харак-

 

<45>

 

теромъ, но добрая, разумная и чрезвычайно уживчивая; могла выйдти за Тоцкаго даже охотно, и еслибы дала слово, то исполнила бы его честно. Блеска она не любила, не только не грозила хлопотами и крутымъ переворотомъ, но могла даже усладить и успокоить жизнь. Собой она была очень хороша, хотя и не такъ эффектна. Что могло быть лучше для Тоцкаго?

И однако же дѣло продолжало идти все еще[11] ощупью. Взаимно и дружески, между Тоцкимъ и генераломъ положено было до времени избѣгать всякаго формальнаго и безвозвратнаго шага. Даже родители все еще не начинали говорить съ дочерьми совершенно открыто; начинался какъ будто и диссонансъ: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему–то недовольною, а это было очень важно. Тутъ было одно мѣшавшее всему обстоятельство, одинъ мудреный и хлопотливый случай, изъ–за котораго все дѣло могло разстроиться безвозвратно.

Этотъ мудреный и хлопотливый «случай» (какъ выражался самъ Тоцкiй) начался еще очень давно, лѣтъ восемнадцать этакъ назадъ. Рядомъ съ однимъ изъ богатѣйшихъ помѣстiй Аѳанасiя Ивановича, въ одной изъ срединныхъ губернiй, бѣдствовалъ одинъ мелкопомѣстный и бѣднѣйшiй помѣщикъ. Это былъ человѣкъ замѣчательный по своимъ безпрерывнымъ и анекдотическимъ неудачамъ,  одинъ отставной офицеръ, хорошей дворянской фамилiи, и даже въ этомъ отношенiи почище Тоцкаго, нѣкто Филиппъ Александровичъ Барашковъ. Весь задолжавшiйся и заложившiйся, онъ успѣлъ уже наконецъ послѣ каторжныхъ, почти мужичьихъ трудовъ, устроить кое–какъ свое маленькое хозяйство удовлетворительно. При малѣйшей удачѣ онъ необыкновенно ободрялся. Ободренный и просiявшiй надеждами, онъ отлучился на нѣсколько дней въ свой уѣздный городокъ, чтобы повидаться и, буде возможно, столковаться окончательно съ однимъ изъ главнѣйшихъ своихъ кредиторовъ. На третiй день по прибытiи его въ городъ, явился къ нему изъ его деревеньки его староста, верхомъ, съ обожженною щекой и обгорѣвшею бородой, и возвѣстилъ ему, что «вотчина сгорѣла», вчера,

 

<46>

 

въ самый полдень, причемъ «изволили сгорѣть и супруга, а дѣточки цѣлы остались». Этого сюрприза даже и Барашковъ, прiученный къ «синякамъ фортуны», не могъ вынести; онъ сошелъ съ ума и чрезъ мѣсяцъ померъ въ горячкѣ. Сгорѣвшее имѣнiе, съ разбредшимися по мiру мужиками, было продано за долги; двухъ же маленькихъ дѣвочекъ, шести и семи лѣтъ, дѣтей Барашкова, по великодушiю своему, принялъ на свoе иждивенiе и воспитанiе Аѳанасiй Ивановичъ Тоцкiй. Онѣ стали воспитываться вмѣстѣ съ дѣтьми управляющаго Аѳанасiя Ивановича, одного отставнаго и многосемейнаго чиновника и притомъ Нѣмца. Вскорѣ осталась одна только дѣвочка, Настя, а младшая умерла отъ коклюша; Тоцкiй же вскорѣ совсѣмъ и забылъ о нихъ обѣихъ, проживая за границей. Лѣтъ пять спустя, однажды, Аѳанасiй Ивановичъ, проѣздомъ, вздумалъ заглянуть въ свое помѣстье и вдругъ замѣтилъ въ деревенскомъ своемъ домѣ, въ семействѣ своего Нѣмца, прелестнаго ребенка, дѣвочку лѣтъ двѣнадцати, рѣзвую, милую, умненькую и обѣщавшую необыкновенную красоту; въ этомъ отношенiи Аѳанасiй Ивановичъ былъ знатокъ безошибочный. Въ этотъ разъ онъ пробылъ въ помѣстьи всего нѣсколько дней, но успѣлъ распорядиться; въ воспитанiи дѣвочки произошла значительная перемѣна: приглашена была почтенная и пожилая гувернантка, опытная въ высшемъ воспитанiи дѣвицъ, Швейцарка, образованная и преподававшая, кромѣ французскаго языка, и разныя науки. Она поселилась въ деревенскомъ домѣ, и воспитанiе маленькой Настасьи приняло чрезвычайные размѣры. Ровно чрезъ четыре года это воспитанiе кончилось; гувернантка уѣхала, а за Настей прiѣхала одна барыня, тоже какая–то помѣщица и тоже сосѣдка г–на Тоцкаго по имѣнiю, но уже въ другой, далекой губернiи, и взяла Настю съ собой, вслѣдствiе инструкцiи и полномочiя отъ Аѳанасiя Ивановича. Въ этомъ небольшомъ помѣстьи оказался тоже, хотя и небольшой, только что отстроенный деревянный домъ; убранъ онъ былъ особенно изящно, да и деревенька, какъ нарочно, называлась сельцо «Отрадное». Помѣщица привезла Настю прямо въ этотъ тихiй домикъ, и такъ какъ сама

 

<47>

 

она, бездѣтная вдова, жила всего въ одной верстѣ, то и сама поселилась вмѣстѣ съ Настей. Около Насти явилась старуха ключница и молодая, опытная горничная. Въ домѣ нашлись музыкальные инструменты, изящная дѣвичья библiотека, картины, эстампы, карандаши, кисти, краски, удивительная левретка, а чрезъ двѣ недѣли пожаловалъ и самъ Аѳанасiй Ивановичъ... Съ тѣхъ поръ онъ какъ–то особенно полюбилъ эту глухую, степную свою деревеньку, заѣзжалъ каждое лѣто, гостилъ по два, даже по три мѣсяца, и такъ прошло довольно долгое время, года четыре, спокойно и счастливо, со вкусомъ и изящно.

Однажды случилось, что какъ–то въ началѣ зимы, мѣсяца четыре спустя послѣ одного изъ лѣтнихъ прiѣздовъ Аѳанасiя Ивановича въ «Отрадное», заѣзжавшаго на этотъ разъ всего только на двѣ недѣли, пронесся слухъ, или, лучше сказать, дошелъ какъ–то слухъ до Настасьи Филипповны, что Аѳанасiй Ивановичъ въ Петербургѣ женится на красавицѣ, на богатой, на знатной, — однимъ словомъ, дѣлаетъ солидную и блестящую партiю. Слухъ этотъ оказался потомъ не во всѣхъ подробностяхъ вѣрнымъ: свадьба и тогда была еще только въ прoектѣ, и все еще было очень неопредѣленно, но въ судьбѣ Настасьи Филипповны все–таки произошелъ съ этого времени чрезвычайный переворотъ. Она вдругъ выказала необыкновенную рѣшимость и обнаружила самый неожиданный характеръ. Долго не думая, она бросила свой деревенскiй домикъ и вдругъ явилась въ Петербургъ, прямо къ Тоцкому, одна–одинехонька. Тотъ изумился, началъ было говорить; но вдругъ оказалось, почти съ перваго слова, что надобно совершенно измѣнить слогъ, дiапазонъ голоса, прежнiя темы прiятныхъ и изящныхъ разговоровъ, употреблявшiяся доселѣ съ такимъ успѣхомъ, логику,  все, все, все! Предъ нимъ сидѣла совершенно другая женщина, нисколько не похожая на ту, которую онъ зналъ доселѣ и оставилъ всего только въ iюлѣ мѣсяцѣ, въ сельцѣ «Отрадномъ».

Эта новая женщина, оказалось, во–первыхъ, необыкновенно много знала и понимала,  такъ много, что надо было глу-

 

<48>

 

боко удивляться, откуда могла она прiобрѣсти такiя свѣдѣнiя, выработать въ себѣ такiя точныя понятiя. (Неужели изъ своей дѣвичьей библiотеки?) Мало того, она даже юридически чрезвычайно много понимала и имѣла положительное знанiе, если не свѣта, то о томъ по крайней мѣрѣ, какъ нѣкоторыя дѣла текутъ на свѣтѣ; во–вторыхъ, это былъ совершенно не тотъ характеръ какъ прежде, то–есть не что–то робкое, пансiонски неопредѣленное, иногда очаровательное по своей оригинальной рѣзвости и наивности, иногда грустное и задумчивое, удивленное, недовѣрчивое, плачущее и безпокойное.

Нѣтъ: тутъ хохотало предъ нимъ и кололо его ядовитѣйшими сарказмами необыкновенное и неожиданное существо, прямо заявившее ему, что никогда оно не имѣло къ нему въ своемъ сердцѣ ничего, кромѣ глубочайшаго презрѣнiя, презрѣнiя до тошноты, наступившаго тотчасъ–же послѣ перваго удивленiя. Эта новая женщина объявляла, что ей въ полномъ смыслѣ все равно будетъ, если онъ сейчасъ–же и на комъ угодно женится, но что она прiѣхала не позволить ему этотъ бракъ, и не позволить по злости, единственно потому, что ей такъ хочется, и что слѣдственно такъ и быть должно,  «ну хоть для того, чтобы мнѣ только посмѣяться надъ тобой въ волю, потому что теперь и я наконецъ смѣяться хочу».

Такъ по крайней мѣрѣ она выражалась; всего, чтò было у ней на умѣ, она, можетъ быть, и не высказала. Но покамѣстъ новая Настасья Филипповна хохотала и все это излагала, Аѳанасiй Ивановичъ обдумывалъ про себя это дѣло и по возможности приводилъ въ порядокъ нѣсколько разбитыя свои мысли. Это обдумыванiе продолжалось не мало времени; онъ вникалъ и рѣшался окончательно почти двѣ недѣли: но чрезъ двѣ недѣли его рѣшенiе было принято. Дѣло въ томъ, что Аѳанасiю Ивановичу въ то время было уже около пятидесяти лѣтъ, и человѣкъ онъ былъ въ высшей степени солидный и установившiйся. Постановка его въ свѣтѣ и въ обществѣ давнымъ–давно совершилась на самыхъ прочныхъ основанiяхъ. Себя, свой покой и комфортъ онъ

 

<49>

 

любилъ и цѣнилъ болѣе всего на свѣтѣ, какъ и слѣдовало въ высшей степени порядочному человѣку. Ни малѣйшаго нарушенiя, ни малѣйшаго колебанiя не могло быть допущено въ томъ, что всею жизнью устанавливалось и приняло такую прекрасную форму. Съ другой стороны, опытность и глубокiй взглядъ на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно вѣрно, что онъ имѣетъ теперь дѣло съ существомъ совершенно изъ ряду вонъ, что это именно такое существо, которое не только грозитъ, но и непремѣнно сдѣлаетъ, и главное, ни предъ чѣмъ рѣшительно не остановится, тѣмъ болѣе что рѣшительно ничѣмъ въ свѣтѣ не дорожитъ, такъ что даже и соблазнить его невозможно. Тутъ, очевидно, было что–то другое, подразумѣвалась какая–то душевная и сердечная бурда,  что–то въ родѣ какого–то романическаго негодованiя Богъ знаетъ на кого и за что, какого–то ненасытимаго чувства презрѣнiя, совершенно выскочившаго изъ мѣрки, — однимъ словомъ что–то въ высшей степени смѣшное и недозволенное въ порядочномъ обществѣ и съ чѣмъ встрѣтиться для всякаго порядочнаго человѣка составляетъ чистѣйшее Божiе наказанiе. Разумѣется, съ богатствомъ и со связями Тоцкаго можно было тотчасъже сдѣлать какое–нибудь маленькое и совершенно невинное злодѣйство, чтобъ избавиться отъ непрiятности. Съ другой стороны, было очевидно, что и сама Настасья Филипповна почти ничего не въ состоянiи сдѣлать вреднаго, въ смыслѣ, напримѣръ, хоть юридическомъ; даже и скандала не могла–бы сдѣлать значительнаго, потому что такъ легко ее можно было всегда ограничить. Но все это въ такомъ только случаѣ, еслибы Настасья Филипповна рѣшилась дѣйствовать какъ всѣ, и какъ вообще въ подобныхъ случаяхъ дѣйствуютъ, не выскакивая слишкомъ эксцентрично изъ мѣрки. Но тутъ–то и пригодилась Тоцкому его вѣрность взгляда: онъ сумѣлъ разгадать, что Настасья Филипповна и сама отлично понимаетъ, какъ безвредна она въ смыслѣ юридическомъ, но что у ней совсѣмъ другое на умѣ и... въ сверкавшихъ глазахъ ея. Ничѣмъ не дорожа, а пуще всего собой (нужно было очень много ума и проникновенiя, чтобы догадаться въ эту

 

<50>

 

минуту, что она давно уже перестала дорожить собой, и чтобъ ему, скептику и свѣтскому цинику, повѣрить серiозности этого чувства), Настасья Филипповна въ состоянiи была самое себя погубить, безвозвратно и безобразно, Сибирью и каторгой, лишь–бы надругаться надъ человѣкомъ, къ которому она питала такое безчеловѣчное отвращенiе. Аѳанасiй Ивановичъ никогда не скрывалъ, что онъ былъ нѣсколько трусоватъ или, лучше сказать, въ высшей степени консервативенъ. Еслибъ онъ зналъ, напримѣръ, что его убьютъ подъ вѣнцомъ, или произойдетъ что–нибудь въ этомъ родѣ, чрезвычайно неприличное, смѣшное и непринятoе въ обществѣ, то онъ конечно–бы испугался, но при этомъ не столько того, что его убьютъ и ранятъ до крови, или плюнутъ всепублично въ лицо и пр. и пр., а того, что это произойдетъ съ нимъ въ такой нестественной и непринятой формѣ. А вѣдь Настасья Филипповна именно это и пророчила, хотя еще и молчала объ этомъ; онъ зналъ, что она въ высшей степени его понимала и изучила, а слѣдственно знала, чѣмъ въ него и ударить. А такъ какъ свадьба дѣйствительно была еще только въ намѣренiи, то Аѳанасiй Ивановичъ смирился и уступилъ Настасьѣ Филипповнѣ.

Рѣшенiю его помогло и еще одно обстоятельство: трудно было вообразить себѣ до какой степени не походила эта новая Настасья Филипповна на прежнюю лицомъ. Прежде это была только очень хорошенькая дѣвочка, а теперь.... Тоцкiй долго не могъ простить себѣ, что онъ четыре года глядѣлъ и не разглядѣлъ. Правда, много значитъ и то, когда съ обѣихъ сторонъ, внутренно и внезапно, происходитъ переворотъ. Онъ припоминалъ впрочемъ и прежде мгновенiя, когда иногда странныя мысли приходили ему при взглядѣ, напримѣръ, на эти глаза: какъ бы предчувствовался въ нихъ какой–то глубокiй и таинственный мракъ. Этотъ взглядъ глядѣлъ  точно задавалъ загадку. Въ послѣднiе два года онъ часто удивлялся измѣненiю цвѣта лица Настасьи Филипповны; она становилась ужасно блѣдна и  странно  даже хорошѣла отъ этого. Тоцкiй, который, какъ всѣ погулявшiе на своемъ вѣку джентльмены, съ презрѣнiемъ смо-

 

<51>

 

трѣлъ вначалѣ какъ дешево досталась ему эта не жившая душа, въ послѣднее время нѣсколько усумнился въ своемъ взглядѣ. Во всякомъ случаѣ, у него положено было еще прошлою весной, въ скоромъ времени, отлично и съ достаткомъ выдать Настасью Филипповну замужъ за какого–нибудь благоразумнаго и порядочнаго господина, служащаго въ другой губернiи. (О, какъ ужасно и какъ зло смѣялась надъ этимъ теперь Настасья Филипповна!). Но теперь Аѳанасiй Ивановичъ, прельщенный новизной, подумалъ даже, что онъ могъ бы вновь эксплуатировать эту женщину. Онъ рѣшился поселить Настасью Филипповну въ Петербургѣ и окружить роскошнымъ комфортомъ. Если не то, такъ другое: Настасьей Филипповной можно было щегольнуть и даже потщеславиться въ извѣстномъ кружкѣ. Афанасiй же Ивановичъ такъ дорожилъ своею славой по этой части.

Прошло уже пять лѣтъ петербургской жизни и, разумѣется, въ такой срокъ многое опредѣлилось. Положенiе Аѳанасiя Ивановича было неутѣшительное; всего хуже было то, что онъ, струсивъ разъ, уже никакъ потомъ не могъ успокоиться. Онъ боялся  и даже самъ не зналъ чего,  просто боялся Настасьи Филипповны. Нѣкоторое время, въ первые два года, онъ сталъ было подозрѣвать, что Настасья Филипповна сама желаетъ вступить съ нимъ въ бракъ, но молчитъ изъ необыкновеннаго тщеславiя и ждетъ настойчиво его предложенiя. Претензiя была бы странная; Аѳанасiй Ивановичъ морщился и тяжело задумывался. Къ большому и (таково сердце человѣка!) къ нѣсколько непрiятному своему изумленiю, онъ вдругъ, по одному случаю, убѣдился, что еслибы даже онъ и сдѣлалъ предложенiе, то его бы не приняли. Долгое время онъ не понималъ этого. Ему показалось возможнымъ одно только объясненiе, что гордость «оскорбленной и фантастической женщины» доходитъ уже до такого изступленiя, что ей скорѣе прiятнѣе выказать разъ свое презрѣнiе въ отказѣ, чѣмъ навсегда опредѣлить свое положенiе и достигнуть недосягаемаго величiя. Хуже всего было то, что Настасья Филипповна ужасно много взяла верху. На интересъ тоже не под-

 

<52>

 

давалась, даже на очень крупный, и хотя приняла предложенный ей комфортъ, но жила очень скромно и почти ничего въ эти пять лѣтъ не скопила. Аѳанасiй Ивановичъ рискнулъ было на очень хитрое средство, чтобы разбить свои цѣпи: непримѣтно и искусно онъ сталъ соблазнять ее, чрезъ ловкую помощь, разными идеальнѣйшими соблазнами; но олицетворенные идеалы: князья, гусары, секретари посольствъ, поэты, романисты, соцiалисты даже, ничто не произвело никакого впечатлѣнiя на Настасью Филипповну, какъ будто у ней вмѣсто сердца былъ камень, а чувства изсохли и вымерли разъ на всегда. Жила она больше уединенно, читала, даже училась, любила музыку. Знакомствъ имѣла мало; она все зналась съ какими–то бѣдными и смѣшными чиновницами, знала двухъ какихъ–то актрисъ, какихъ–то старухъ, очень любила многочисленное семейство одного почтеннаго учителя, и въ семействѣ этомъ и ее очень любили и съ удовольствiемъ принимали. Довольно часто по вечерамъ сходились къ ней пять–шесть человѣкъ знакомыхъ, не болѣе. Тоцкiй являлся очень часто и аккуратно. Въ послѣднее время не безъ труда познакомился съ Настасьей Филипповной генералъ Епанчинъ. Въ то же время совершенно легко и безъ всякаго труда познакомился съ ней и одинъ молодой чиновникъ, по фамилiи Фердыщенко, очень неприличный и сальный шутъ, съ претензiями на веселость, и выпивающiй. Былъ знакомъ одинъ молодой и странный человѣкъ, по фамилiи Птицынъ, скромный, аккуратный и вылощенный, происшедшiй изъ нищеты и сдѣлавшiйся ростовщикомъ. Познакомился, наконецъ, и Гаврила Ардалiоновичъ.... Кончилось тѣмъ, что про Настасью Филипповну установилась странная слава: о красотѣ ея знали всѣ, но и только; никто не могъ ничѣмъ похвалиться, никто не могъ ничего разсказать. Такая репутацiя, ея образованiе, изящная манера, остроумiе, все это утвердило Аѳанасiя Ивановича окончательно на извѣстномъ планѣ. Тутъ–то и начинается тотъ моментъ, съ котораго принялъ въ этой исторiи такое дѣятельное и чрезвычайное участiе самъ генералъ Епанчинъ.

Когда Тоцкiй такъ любезно обратился къ нему за друже-

 

<53>

 

скимъ совѣтомъ насчетъ одной изъ его дочерей, то тутъ же, самымъ благороднѣйшимъ образомъ, сдѣлалъ полнѣйшiя и откровенныя признанiя. Онъ открылъ, что рѣшился уже не останавливаться ни предъ какими средствами, чтобы получить свою свободу; что онъ не успокоился бы, еслибы Настасья Филипповна даже сама объявила ему, что впредь оставитъ его въ полномъ покоѣ; что ему мало словъ, что ему нужны самыя полныя гарантiи. Столковались и рѣшились дѣйствовать сообща. Первоначально положено было испытать средства самыя мягкiя и затронуть такъ–сказать одни «благородныя струны сердца». Оба прiѣхали къ Настасьѣ Филипповнѣ, и Тоцкiй прямехонько началъ съ того, что объявилъ ей о невыносимомъ ужасѣ своего положенiя; обвинилъ онъ себя во всемъ; откровенно сказалъ, что не можетъ раскаяться въ первоначальномъ поступкѣ съ нею, потому что онъ сластолюбецъ закоренѣлый и въ себѣ не властенъ, но что теперь онъ хочетъ жениться, и что вся судьба этого въ высшей степени приличнаго и свѣтскаго брака въ ея рукахъ; однимъ словомъ, что онъ ждетъ всего отъ ея благороднаго сердца. Затѣмъ сталъ говорить генералъ Епанчинъ, въ своемъ качествѣ отца, и говорилъ резонно, избѣгнулъ трогательнаго, упомянулъ только, что вполнѣ признаетъ ея право на рѣшенiе судьбы Аѳанасiя Ивановича, ловко щегольнулъ собственнымъ смиренiемъ, представивъ на видъ, что судьба его дочери, а можетъ–быть и двухъ другихъ дочерей, зависитъ теперь отъ ея же рѣшенiя. На вопросъ Настасьи Филипповны: «Чего именно отъ нея хотятъ?» Тоцкiй съ прежнею, совершенно обнаженною прямотой, признался ей, что онъ такъ напуганъ еще пять лѣтъ назадъ, что не можетъ даже и теперь совсѣмъ успокоиться, до тѣхъ поръ, пока Настасья Филипповна сама не выйдетъ за кого–нибудь замужъ. Онъ тотчасъ же прибавилъ, что просьба эта была бы, конечно, съ его стороны нелѣпа, еслибъ онъ не имѣлъ насчетъ ея нѣкоторыхъ основанiй. Онъ очень хорошо замѣтилъ и положительно узналъ, что молодой человѣкъ, очень хорошей фамилiи, живущiй въ самомъ достойномъ семействѣ, а именно Гаврила Ардалiоновичъ Иволгинъ, кото-

 

<54>

 

раго она знаетъ и у себя принимаетъ, давно уже любитъ ее всею силой страсти, и конечно отдалъ бы половину жизни за одну надежду прiобрѣсть ея симпатiю. Признанiя эти Гаврила Ардалiоновичъ сдѣлалъ ему, Аѳанасiю Ивановичу, самъ, и давно уже, по–дружески и отъ чистаго молодаго сердца, и что объ этомъ давно уже знаетъ и Иванъ Ѳедоровичъ, благодѣтельствующiй молодому человѣку. Наконецъ, если только онъ, Аѳанасiй Ивановичъ, не ошибается, любовь молодого человѣка давно уже извѣстна самой Настасьѣ Филипповнѣ, и ему показалось даже, что она смотритъ на эту любовь снисходительно. Конечно, ему всѣхъ труднѣе говорить объ этомъ. Но если Настасья Филипповна захотѣла бы допустить въ немъ, въ Тоцкомъ кромѣ эгоизма и желанiя устроить свою собственную участь, хотя нѣсколько желанiя добра и ей, то поняла бы, что ему давно странно и даже тяжело смотрѣть на ея одиночество: что тутъ одинъ только неопредѣленный мракъ, полное невѣрiе въ обновленiе жизни, которая такъ прекрасно могла бы воскреснуть въ любви и въ семействѣ и принять такимъ образомъ новую цѣль; что тутъ гибель способностей, можетъ–быть, блестящихъ, добровольное любованiе своею тоской, однимъ словомъ, даже нѣкоторый романтизмъ, недостойный ни здраваго ума, ни благороднаго сердца Настасьи Филипповны. Повторивъ еще разъ, что ему труднѣе другихъ говорить, онъ заключилъ, что не можетъ отказаться отъ надежды, что Настасья Филипповна не отвѣтитъ ему презрѣнiемъ, если онъ выразитъ свое искреннее желанiе обезпечить ея участь въ будущемъ и предложитъ ей сумму въ семьдесятъ пять тысячъ рублей. Онъ прибавилъ въ поясненiе, что эта сумма, все равно, назначена уже ей въ его завѣщанiи; однимъ словомъ, что тутъ вовсе не вознагражденiе какое нибудь…. и что наконецъ почему же не допустить и не извинить въ немъ человѣческаго желанiя хоть чѣмъ–нибудь облегчить свою совѣсть и т. д., и т. д., все чтò говорится въ подобныхъ случаяхъ на эту тему. Аѳанасiй Ивановичъ говорилъ долго и краснорѣчиво, присовокупивъ, такъ–сказать мимоходомъ, очень любопытное свѣдѣнiе, что объ

 

<55>

 

этихъ семидесяти пяти тысячахъ онъ заикнулся теперь въ первый разъ, и что о нихъ не зналъ даже и самъ Иванъ Ѳедоровичъ, который вотъ тутъ сидитъ; однимъ словомъ не знаетъ никто.

Отвѣтъ Настасьи Филипповны изумилъ обоихъ друзей.

Не только не было замѣтно въ ней хотя бы малѣйшаго проявленiя[12] прежней насмѣшки, прежней вражды и ненависти, прежняго хохоту, отъ котораго, при одномъ воспоминанiи, до сихъ поръ проходилъ холодъ по спинѣ Тоцкаго, но напротивъ, она какъ будто обрадовалась тому, что можетъ наконецъ поговорить съ кѣмъ нибудь откровенно и по дружески. Она призналась, что сама давно желала спросить дружескаго совѣта, что мѣшала только гордость, но что теперь, когда ледъ разбитъ, ничего и не могло быть лучше. Сначала съ грустною улыбкой, а потомъ весело и рѣзво разсмѣявшись, она призналась, что прежней бури во всякомъ случаѣ и быть не могло; что она давно уже измѣнила отчасти свой взглядъ на вещи, и что хотя и не измѣнилась въ сердцѣ, но все–таки принуждена была очень многое[13] допустить въ видѣ совершившихся фактовъ; чтò сдѣлано, то сдѣлано, чтò прошло, то прошло, такъ что ей даже странно, что Аѳанасiй Ивановичъ все еще продолжаетъ быть такъ напуганнымъ. Тутъ она обратилась къ Ивану Ѳедоровичу и съ видомъ глубочайшаго уваженiя объявила, что она давно уже слышала очень многое объ его дочеряхъ, и давно уже привыкла глубоко и искренно уважать ихъ. Одна мысль о томъ, что она могла бы быть для нихъ хоть чѣмъ–нибудь полезною, была бы, кажется, для нея счастьемъ и гордостью. Это правда, что ей теперь тяжело и скучно, очень скучно; Аѳанасiй Ивановичъ угадалъ мечты ея; она желала бы воскреснуть, хоть не въ любви, такъ въ семействѣ, сознавъ новую цѣль; но что о Гаврилѣ Ардалiоновичѣ она почти ничего не можетъ сказать. Кажется, правда, что онъ ее любитъ; она чувствуетъ, что могла бы и сама его полюбить, еслибы могла повѣрить въ твердость его привязанности; но онъ очень молодъ, если даже и искрененъ; тутъ рѣшенiе трудно. Ей, впрочемъ, нравится больше всего то, что онъ работаетъ, трудится и одинъ под-

 

<56>

 

держиваетъ все семейство. Она слышала, что онъ человѣкъ съ энергiей, съ гордостью, хочетъ карьеры, хочетъ пробиться. Слышала тоже, что Нина Александровна Иволгина, мать Гаврилы Ардалiоновича, превосходная и въ высшей степени уважаемая женщина; что сестра его Варвара Ардалiоновна очень замѣчательная и энергичная дѣвушка; она много слышала о ней отъ Птицына. Она слышала, что онѣ бодро переносятъ свои несчастiя; она очень бы желала съ ними познакомиться, но еще вопросъ, радушно ли онѣ примутъ ее въ ихъ семью? Вообще она ничего не говоритъ противъ возможности этого брака, но объ этомъ еще слишкомъ надо подумать; она желала бы, чтобъ ее не торопили. Насчетъ же семидесяти пяти тысячъ, — напрасно Аѳанасiй Ивановичъ такъ затруднялся говорить о нихъ. Она понимаетъ сама цѣну деньгамъ и конечно ихъ возьметъ. Она благодаритъ Аѳанасiя Ивановича за его деликатность, за то, что онъ даже и генералу объ этомъ не говорилъ, не только Гаврилѣ Ардалiоновичу, но однакожь, почему же и ему не знать объ этомъ заранѣе? Ей нечего стыдиться за эти деньги, входя въ ихъ семью. Во всякомъ случаѣ она ни у кого не намѣрена просить прощенiя ни въ чемъ и желаетъ чтобъ это знали. Она не выйдетъ за Гаврилу Ардалiоновича, пока не убѣдится, что ни въ немъ, ни въ семействѣ его, нѣтъ какой–нибудь затаенной мысли на ея счетъ. Во всякомъ случаѣ, она ни въ чемъ не считаетъ себя виновною, и пусть бы лучше Гаврила Ардалiоновичъ узналъ, на какихъ основанiяхъ она прожила всѣ эти пять лѣтъ въ Петербургѣ, въ какихъ отношенiяхъ къ Аѳанасiю Ивановичу, и много ли скопила состоянiя. Наконецъ если она и принимаетъ теперь капиталъ, то вовсе не какъ плату за свой дѣвичiй позоръ, въ которомъ она не виновата, а просто какъ вознагражденiе за исковерканную судьбу.

Подъ–конецъ она даже такъ разгорячилась и раздражилась, излагая все это (чтò, впрочемъ, было такъ естественно), что генералъ Епанчинъ былъ очень доволенъ и считалъ дѣло оконченнымъ; но разъ напуганный Тоцкiй и теперь не совсѣмъ повѣрилъ, и долго боялся, нѣтъ ли и тутъ змѣи подъ цвѣтами. Переговоры однако начались; пунктъ, на которомъ былъ основанъ

 

<57>

 

весь маневръ обоихъ друзей, а именно, возможность увлеченiя Настасьи Филипповны къ Ганѣ, началъ мало–по–малу выясняться и оправдываться, такъ что даже Тоцкiй начиналъ иногда вѣрить въ возможность успѣха. Тѣмъ временемъ Настасья Филипповна объяснилась съ Ганей: словъ было сказано очень мало, точно ея цѣломудрiе страдало при этомъ. Она допускала однакожь и дозволяла ему любовь его, но настойчиво объявила, что ничѣмъ не хочетъ стѣснять себя; что она до самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляетъ за собой право сказать: «нѣтъ», хотя бы въ самый послѣднiй часъ; совершенно такое же право предоставляетъ и Ганѣ. Вскорѣ Ганя узналъ положительно, чрезъ услужливый случай, что недоброжелательство всей его семьи къ этому браку и къ Настасьѣ Филипповнѣ лично, обнаруживавшееся домашними сценами, уже извѣстно Настасьѣ Филипповнѣ въ большой подробности; сама она съ нимъ объ этомъ не заговаривала, хотя онъ и ждалъ ежедневно. Впрочемъ, можно было бы и еще много разсказать изъ всѣхъ исторiй и обстоятельствъ, обнаружившихся по поводу этого сватовства и переговоровъ; но мы и такъ забѣжали впередъ, тѣмъ болѣе, что иныя изъ обстоятельствъ являлись еще въ видѣ слишкомъ неопредѣленныхъ слуховъ. Напримѣръ, будто бы Тоцкiй откуда–то узналъ, что Настасья Филипповна вошла въ какiя–то неопредѣленныя и секретныя отъ всѣхъ сношенiя съ дѣвицами Епанчиными, слухъ совершенно невѣроятный. Зато другому слуху онъ невольно вѣрилъ и боялся его до кошмара: онъ слышалъ за вѣрное, что Настасья Филипповна будто бы въ высшей степени знаетъ, что Ганя женится только на деньгахъ, что у Гани душа черная, алчная, нетерпѣливая, завистливая и необъятно, непропорцiонально ни съ чѣмъ самолюбивая; что Ганя хотя и дѣйствительно страстно добивался побѣды надъ Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга рѣшились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся съ обѣихъ сторонъ, въ свою пользу, и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны въ законныя жены, то онъ возненавидѣлъ ее какъ свой кошмаръ. Въ его душѣ будто бы странно сошлись страсть и ненависть, и онъ хотя и далъ наконецъ, послѣ

 

<58>

 

мучительныхъ колебанiй, согласiе жениться на «скверной женщинѣ», но самъ поклялся въ душѣ горько отмстить ей за это и «доѣхать» ее потомъ, какъ онъ будто бы самъ выразился. Все это Настасья Филипповна будто бы знала и что–то втайнѣ готовила. Тоцкiй до того было уже струсилъ, что даже и Епанчину пересталъ сообщать о своихъ безпокойствахъ; но бывали мгновенiя, что онъ, какъ слабый человѣкъ, рѣшительно вновь ободрялся и быстро воскресалъ духомъ: онъ ободрился, напримѣръ, чрезвычайно, когда Настасья Филипповна дала наконецъ слово обоимъ друзьямъ, что вечеромъ, въ день своего рожденiя, скажетъ послѣднее слово. Зато самый странный и самый невѣроятный слухъ, касавшiйся самого уважаемаго Ивана Ѳедоровича, увы! все болѣе и болѣе оказывался вѣрнымъ.

Тутъ съ перваго взгляда все казалось чистѣйшею дичью. Трудно было повѣрить, что будто бы Иванъ Федоровичъ, на старости своихъ почтенныхъ лѣтъ, при своемъ превосходномъ умѣ и положительномъ знанiи жизни и пр. и пр., соблазнился самъ Настасьей Филипповной,  но такъ будто бы, до такой будто бы степени, что этотъ капризъ почти походилъ на страсть. На чтò онъ надѣялся въ этомъ случаѣ  трудно себѣ и представить; можетъ–быть, даже на содѣйствiе самого Гани. Тоцкому подозрѣвалось по крайней мѣрѣ что–то въ этомъ родѣ, подозрѣвалось существованiе какого–то почти безмолвнаго договора, основаннаго на взаимномъ проникновенiи, между генераломъ и Ганей. Впрочемъ, извѣстно, что человѣкъ, слишкомъ увлекшiйся страстью, особенно если онъ въ лѣтахъ, совершенно слѣпнетъ и готовъ подозрѣвать надежду тамъ, гдѣ вовсе ея и нѣтъ; мало того, теряетъ разсудокъ и дѣйствуетъ какъ глупый ребенокъ, хотя бы и былъ семи пядей во лбу. Извѣстно было, что генералъ приготовилъ ко дню рожденiя Настасьи Филипповны отъ себя въ подарокъ удивительный жемчугъ, стоившiй огромной суммы, и подаркомъ этимъ очень интересовался, хотя и зналъ, что Настасья Филипповна женщина безкорыстная. Наканунѣ дня рожденiя Настасьи Филипповны онъ былъ какъ въ лихорадкѣ, хотя и ловко скрывалъ себя. Объ этомъ–то именно жемчугѣ и прослышала ге-

 

<59>

 

неральша Епанчина. Правда, Елизавета Прокофьевна, уже съ давнихъ поръ начала испытывать вѣтренность своего супруга, даже отчасти привыкла къ ней; но вѣдь невозможно же было пропустить такой случай: слухъ о жемчугѣ чрезвычайно интересовалъ ее. Генералъ выслѣдилъ это заблаговременно; еще наканунѣ были сказаны иныя словечки; онъ предчувствовалъ объясненiе капитальное и боялся его. Вотъ почему ему ужасно не хотѣлось въ то утро, съ котораго мы начали разсказъ, идти завтракать въ нѣдра семейства. Еще до князя онъ положилъ отговориться дѣлами и избѣжать. Избѣжать у генерала иногда значило просто–за–просто убѣжать. Ему хоть одинъ этотъ день и, главное, сегодняшнiй вечеръ хотѣлось выиграть безъ непрiятностей. И вдругъ такъ кстати пришелся князь. «Точно Богъ послалъ!» подумалъ генералъ про себя, входя къ своей супругѣ.

V.

Генеральша была ревнива къ своему происхожденiю. Каково же ей было, прямо и безъ приготовленiя, услышать, что этотъ послѣднiй въ родѣ князь Мышкинъ, о которомъ она уже что–то слышала, не больше какъ жалкiй идiотъ и почти–что нищiй, и принимаетъ подаянiе на бѣдность. Генералъ именно билъ на эффектъ, чтобы разомъ заинтересовать, отвлечь все какъ–нибудь въ другую сторону.

Въ крайнихъ случаяхъ генеральша обыкновенно чрезвычайно выкатывала глаза, и нѣсколько откинувшись назадъ корпусомъ, неопредѣленно смотрѣла передъ собой, не говоря ни слова. Это была рослая женщина, однихъ лѣтъ съ своимъ мужемъ, съ темными, съ большою просѣдью, но еще густыми волосами, съ нѣсколько горбатымъ носомъ, сухощавая, съ желтыми, ввалившимися щеками и тонкими впалыми губами. Лобъ ея былъ высокъ, но узокъ; сѣрые, довольно большiе глаза имѣли самое неожиданное иногда выраженiе. Когда–то у ней была слабость повѣрить, что взглядъ ея необыкновенно эффектенъ; это убѣжденiе осталось въ ней неизгладимо.

 

<60>

 

 Принять? Вы говорите его принять, теперь, сейчасъ? — и генеральша изо всѣхъ силъ выкатила свои глаза на суетившагося предъ ней Ивана Ѳедоровича.

 О, на этотъ счетъ можно безъ всякой церемонiи, если только тебѣ, мой другъ, угодно его видѣть, спѣшилъ разъяснить генералъ.  Совершенный ребенокъ и даже такой жалкiй; припадки у него какiе–то болѣзненные; онъ сейчасъ изъ Швейцарiи, только–что изъ вагона, одѣтъ странно, какъ–то по–нѣмецкому, и въ добавокъ ни копѣйки, буквально; чуть не плачетъ. Я ему двадцать пять рублей подарилъ и хочу ему въ канцелярiи писарское мѣстечко какое–нибудь у насъ добыть. А васъ mesdames, прошу его попотчивать, потому что онъ, кажется, и голоденъ....

 Вы меня удивляете, продолжала попрежнему генеральша;  голоденъ и припадки! Какiе припадки?

 О, они не повторяются такъ часто, и притомъ онъ почти какъ ребенокъ, впрочемъ образованный. Я было васъ, mesdames, обратился онъ опять къ дочерямъ,  хотѣлъ попросить проэкзаменовать его, все–таки хорошо бы узнать къ чему онъ спосoбенъ.

 Про–эк–за–ме–но–вать? протянула генеральша и въ глубочайшемъ изумленiи стала опять перекатывать глаза съ дочерей на мужа и обратно.

 Ахъ, другъ мой, не придавай такого смыслу... впрочемъ, вѣдь какъ тебѣ угодно; я имѣлъ въ виду обласкать его и ввести къ намъ, потому что это почти доброе дѣло.

 Ввести къ намъ? Изъ Швейцарiи?!

 Швейцарiя тутъ не помѣшаетъ; а впрочемъ, повторяю, какъ хочешь. Я вѣдь потому что, вопервыхъ, однофамилецъ и, можетъ–быть, даже родственникъ, а вовторыхъ, не знаетъ гдѣ главу преклонить. Я даже подумалъ, что тебѣ нѣсколько интересно будетъ, такъ какъ все–таки изъ нашей фамилiи.

 Разумѣется, maman, если съ нимъ можно безъ церемонiи; къ тому же онъ съ дороги ѣсть хочетъ, почему не накормить, если онъ не знаетъ куда дѣваться? сказала старшая Александра.

 

<61>

 

 И въ добавокъ дитя совершенное, съ нимъ можно еще въ жмурки играть.

 Въ жмурки играть? Какимъ образомъ?

 Ахъ, maman, перестаньте представляться, пожалуста, съ досадой перебила Аглая.

Средняя, Аделаида, смѣшливая, не выдержала и разсмѣялась.

 Позовите его, papa, maman позволяетъ, рѣшила Аглая. Генералъ позвонилъ и велѣлъ звать князя.

 Но съ тѣмъ, чтобы непремѣнно завязать ему салфетку на шеѣ, когда онъ сядетъ за столъ, рѣшила генеральша,  позвать Ѳедора, или пусть Мавра... чтобы стоять за нимъ и смотрѣть за нимъ, когда онъ будетъ ѣсть. Спокоенъ ли онъ по крайней мѣрѣ въ припадкахъ? Не дѣлаетъ ли жестовъ?

 Напротивъ, даже очень мило воспитанъ и съ прекрасными манерами. Немного слишкомъ простоватъ иногда... Да вотъ онъ и самъ! Вотъ–съ, рекомендую, послѣднiй въ родѣ князь Мышкинъ, однофамилецъ и, можетъ–быть, даже родственникъ, примите, обласкайте. Сейчасъ пойдутъ завтракать, князь, такъ сдѣлайте честь... А я ужь, извините, опоздалъ, спѣшу....

 Извѣстно, куда вы спѣшите, важно проговорила генеральша.

 Спѣшу, спѣшу, мой другъ, опоздалъ! Да дайте ему ваши альбомы, mesdames, пусть онъ вамъ тамъ напишетъ;[14] какой онъ каллиграфъ, такъ на рѣдкость! Талантъ; тамъ онъ такъ у меня расчеркнулся стариннымъ почеркомъ: «Игуменъ Пафнутiй руку приложилъ»... Ну, до свиданiя.

 Пафнутiй? Игуменъ? Да постойте, постойте, куда вы, и какой тамъ Пафнутiй? съ настойчивою дoсадой и чуть не въ тревогѣ прокричала генеральша убѣгавшему супругу.

 Да, да, другъ мой, это такой въ старину былъ игуменъ... а я къ графу, ждетъ, давно, и главное, самъ назначилъ... Князь, до свиданiя!

Генералъ быстрыми шагами удалился.

 Знаю я къ какому онъ графу! рѣзко проговорила Ели-

 

<62>

 

завета Прокофьевна и раздражительно перевела глаза на князя.  Чтò бишь! начала она брезгливо и досадливо припоминая:  ну, чтò тамъ! Ахъ, да: ну, какой тамъ игуменъ?

 Maman, начала было Александра, а Аглая даже топнула ножкой.

 Не мѣшайте мнѣ, Александра Ивановна, отчеканила ей генеральша,  я тоже хочу знать. Садитесь вотъ тутъ, князь, вотъ на этомъ креслѣ, напротивъ, нѣтъ, сюда, къ солнцу, къ свѣту ближе подвиньтесь, чтобъ я могла видѣть. Ну, какой тамъ игуменъ?

 Игуменъ Пафнутiй, отвѣчалъ князь внимательно и серiозно.

 Пафнутiй? Это интересно; ну, чтò же онъ?

Генеральша спрашивала нетерпѣливо, быстро, рѣзко, не сводя глазъ съ князя, а когда князь отвѣчалъ, она кивала головой вслѣдъ за каждымъ его словомъ.

— Игуменъ Пафнутiй, четырнадцатаго столѣтiя, началъ князь,  онъ правилъ пустынью на Волгѣ, въ нынѣшней нашей Костромской губернiи. Извѣстенъ былъ святою жизнью, ѣздилъ въ Орду, помогалъ устраивать тогдашнiя дѣла и подписался подъ одною грамотой, а снимокъ съ этой подписи я видѣлъ. Мнѣ понравился почеркъ, и я его заучилъ. Когда давеча генералъ захотѣлъ посмотрѣть какъ я пишу, чтобъ опредѣлить меня къ мѣсту, то я написалъ нѣсколько фразъ разными шрифтами, и между прочимъ «Игуменъ Пафнутiй руку приложилъ» собственнымъ почеркомъ игумена Пафнутiя. Генералу очень понравилось, вотъ онъ теперь и вспомнилъ.

 Аглая, сказала генеральша,  запомни: Пафнутiй, или лучше запиши, а то я всегда забываю. Впрочемъ, я думала будетъ интереснѣе. Гдѣ же эта подпись?

 Осталась, кажется, въ кабинетѣ у генерала, на столѣ.

 Сейчасъ же послать и принести.

 Да я вамъ лучше другой разъ напишу, если вамъ угодно.

 Конечно, maman, сказала Александра,  а теперь лучше бы завтракать; мы ѣсть хотимъ.

 

<63>

 

 И то, рѣшила генеральша.  Пойдемте князь; вы очень хотите кушать?

 Да, теперь захотѣлъ очень, и очень вамъ благодаренъ.

 Это очень хорошо, что вы вѣжливы, и я замѣчаю, что вы вовсе не такой... чудакъ, какимъ васъ изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь вотъ здѣсь, напротивъ меня, хлопотала она, усаживая князя, когда пришли въ столовую,  я хочу на васъ смотрѣть. Александра, Аделаида, потчуйте князя. Не правда ли, что онъ вовсе не такой... больной? Можетъ, и салфетку не надо... Вамъ, князь, подвязывали салфетку за кушаньемъ?

 Прежде, когда я лѣтъ семи былъ, кажется, подвязывали, а теперь я обыкновенно къ себѣ на колѣни салфетку кладу, когда ѣмъ.

 Такъ и надо. А припадки?

 Припадки? удивился немного князь:  припадки теперь у меня довольно рѣдко бываютъ. Впрочемъ, не знаю; говорятъ, здѣшнiй климатъ мнѣ будетъ вреденъ.

 Онъ хорошо говоритъ, замѣтила генеральша, обращаясь къ дочерямъ и продолжая кивать головой вслѣдъ за каждымъ словомъ князя,  я даже не ожидала. Стало–быть, все пустяки и неправда; по обыкновенiю. Кушайте, князь, и разсказывайте: гдѣ вы родились, гдѣ воспитывались? Я хочу все знать; вы чрезвычайно меня интересуете.

Князь поблагодарилъ, и кушая съ большимъ аппетитомъ, сталъ снова передавать все то, о чемъ ему уже неоднократно приходилось говорить въ это утро. Генеральша становилась все довольнѣе и довольнѣе. Дѣвицы тоже довольно внимательно слушали. Сочлись родней; оказалось, что князь зналъ свою родословную довольно хорошо; но какъ ни подводили, а между нимъ и генеральшей не оказалось почти никакого родства. Между дѣдами и бабками можно бы было еще счесться отдаленнымъ родствомъ. Эта сухая матерiя особенно понравилась генеральшѣ, которой почти никогда не удавалось говорить о своей родословной, при всемъ желанiи, такъ что она встала изъ–за стола въ возбужденномъ состоянiи духа.

 

<64>

 

 Пойдемте всѣ въ нашу сборную, сказала она,  и кофе туда принесутъ. У насъ такая общая комната есть, обратилась она къ князю, уводя его,  по–просту, моя маленькая гостиная, гдѣ мы, когда однѣ сидимъ, собираемся, и каждая своимъ дѣломъ занимается: Александра, вотъ эта, моя старшая дочь, на фортепiано играетъ, или читаетъ, или шьетъ; Аделаида  пейзажи и портреты пишетъ (и ничего кончить не можетъ), а Аглая сидитъ, ничего не дѣлаетъ. У меня тоже дѣло изъ рукъ валится: ничего не выходитъ. Ну, вотъ и пришли; садитесь, князь, сюда, къ камину, и разсказывайте. Я хочу знать какъ вы разсказываете что–нибудь. Я хочу вполнѣ убѣдиться, и когда съ княгиней Бѣлоконской увижусь, со старухой, ей про васъ все разскажу. Я хочу, чтобы вы ихъ всѣхъ тоже заинтересовали. Ну, говорите же.

 Maman, да вѣдь этакъ очень странно разсказывать, замѣтила Аделаида, которая тѣмъ временемъ поправила свой мольбертъ, взяла кисти, палитру и принялась–было копировать давно уже начатый пейзажъ съ эстампа. Александра и Аглая сѣли вмѣстѣ на маленькомъ диванѣ, и, сложа руки, приготовились слушать разговоръ. Князь замѣтилъ, что на него со всѣхъ сторонъ устремлено особенное вниманiе.

 Я бы ничего не разсказала, еслибы мнѣ такъ велѣли, замѣтила Аглая.

 Почему? Чтò тутъ страннаго? Отчего ему не разсказывать? Языкъ есть. Я хочу знать, какъ онъ умѣетъ говорить. Ну, о чемъ–нибудь. Разскажите, какъ вамъ понравилась Швейцарiя, первoе впечатлѣнiе. Вотъ вы увидите, вотъ онъ сейчасъ начнетъ и прекрасно начнетъ.

 Впечатлѣнiе было сильное... началъ–было князь.

 Вотъ–вотъ, подхватила нетерпѣливая Лизавета Прокофьевна, обращаясь къ дочерямъ,  началъ же.

 Дайте же ему по крайней мѣрѣ, maman, говорить, остановила ее Александра.  Этотъ князь, можетъ–быть, большой плутъ, а вовсе не идiотъ, шепнула она Аглаѣ.

 Навѣрно такъ, я давно это вижу, отвѣтила Аглая. 

 

<65>

 

И подло съ его стороны роль разыгрывать. Что онъ, выиграть что ли этимъ хочетъ?

 Первое впечатлѣнiе было очень сильнoе, повторилъ князь. — Когда меня везли изъ Россiи, чрезъ разные нѣмецкiе города, я только молча смотрѣлъ и, помню, даже ни о чемъ не разспрашивалъ. Это было послѣ ряда сильныхъ и мучительныхъ припадковъ моей болѣзни, а я всегда, если болѣзнь усиливалась, и припадки повторялись нѣсколько разъ сряду, впадалъ въ полное отупѣнiе, терялъ совершенно память, а умъ хотя и работалъ, но логическoе теченiе мысли какъ бы обрывалось. Больше двухъ или трехъ идей послѣдовательно я не могъ связать сряду. Такъ мнѣ кажется. Когда же припадки утихали, я опять становился и здоровъ и силенъ, вотъ какъ теперь. Помню: грусть во мнѣ была нестерпимая; мнѣ даже хотѣлось плакать; я все удивлялся и безпокоился: ужасно на меня подѣйствовало, что все это чужое; это я понялъ. Чужое меня убивало. Совершенно пробудился я отъ этого мрака, помню я, вечеромъ, въ Базелѣ, при въѣздѣ въ Швейцарiю, и меня разбудилъ крикъ осла на городскомъ рынкѣ. Оселъ ужасно поразилъ меня и необыкновенно почему–то мнѣ понравился, а съ тѣмъ вмѣстѣ вдругъ въ моей головѣ какъ бы все прояснѣло.

 Оселъ? Это странно, замѣтила генеральша.  А впрочемъ, ничего нѣтъ страннаго, иная изъ насъ въ осла еще влюбится, замѣтила она, гнѣвливо посмотрѣвъ на смѣявшихся дѣвицъ.  Это еще въ миѳологiи было. Продолжайте, князь.

 Съ тѣхъ поръ я ужасно люблю ословъ. Это даже какая–то во мнѣ симпатiя. Я сталъ о нихъ разспрашивать, потому что прежде я[15] ихъ не видывалъ, и тотчасъ же самъ убѣдился, что это преполезнѣйшее животное, рабочее, сильнoе, терпѣливое, дешевое, переносливое; и чрезъ этого осла мнѣ вдругъ вся Швейцарiя стала нравиться, такъ что совершенно прошла прежняя грусть.

 Все это очень странно, но объ ослѣ можно и пропустить; перейдемте на другую тему. Чего ты все смѣешься, Аглая? И ты, Аделаида? Князь прекрасно разсказалъ объ

 

<66>

 

ослѣ. Онъ самъ его видѣлъ, а ты чтò видѣла? Ты не была за границей?

 Я осла видѣла, maman, сказала Аделаида.

 А я и слышала, подхватила Аглая. Всѣ три опять засмѣялись. Князь засмѣялся вмѣстѣ съ ними.

 Это очень дурно съ вашей стороны, замѣтила генеральша;  вы ихъ извините, князь, а онѣ добрыя. Я съ ними вѣчно бранюсь, но я ихъ люблю. Онѣ вѣтрены, легкомысленны, сумашедшiя.

 Почему же? смѣялся князь:  и я бы не упустилъ на ихъ мѣстѣ случай. А я все–таки стою за осла: оселъ добрый и полезный человѣкъ.

 А вы добрый, князь? Я изъ любопытства спрашиваю, спросила генеральша.

Всѣ опять засмѣялись.

 Опять этотъ проклятый оселъ подвернулся; я о немъ и не думала! вскрикнула генеральша.  Повѣрьте мнѣ, пожалуста, князь, я безъ всякаго....

 Намека? О, вѣрю безъ сомнѣнiя!

И князь смѣялся не переставая.

 Это очень хорошо, что вы смѣетесь. Я вижу, что вы добрѣйшiй молодой человѣкъ, сказала генеральша.

 Иногда недобрый, отвѣчалъ князь.

 А я добрая, неожиданно вставила генеральша,  и если хотите, я всегда добрая, и это мой единственный недостатокъ, потому что не надо быть всегда доброю. Я злюсь очень часто, вотъ на нихъ, на Ивана Ѳедоровича особенно, но скверно то, что я всего добрѣе, когда злюсь. Я давеча, предъ вашимъ приходомъ, разсердилась и представилась, что ничего не понимаю и понять не могу. Это со мной бываетъ; точно ребенокъ. Аглая мнѣ урокъ дала; спасибо тебѣ, Аглая. Впрочемъ, все вздоръ. Я еще не такъ глупа какъ кажусь, и какъ меня дочки представить хотятъ. Я съ характеромъ и не очень стыдлива. Я, впрочемъ, это безъ злобы говорю. Поди сюда, Аглая, поцѣлуй меня, ну... и довольно нѣжностей, замѣтила она, когда Аглая съ чувствомъ поцѣловала

 

<67>

 

ее въ губы и въ руку.  Продолжайте, князь. Можетъ–быть, что–нибудь и поинтереснѣе осла вспомните.

 Я опять–таки не понимаю, какъ это можно такъ прямо разсказывать, замѣтила опять Аделаида,  я бы никакъ не нашлась.

 А князь найдется, потому что князь чрезвычайно уменъ и умнѣе тебя по крайней мѣрѣ въ десять разъ, а можетъ и въ двѣнадцать. Надѣюсь, ты почувствуешь послѣ этого. Докажите имъ это, князь; продолжайте. Осла и въ самомъ дѣлѣ можно наконецъ мимо. Ну, чтò вы, кромѣ осла, за границей видѣли?

 Да и объ ослѣ было умно, замѣтила Александра:  князь разсказалъ очень интересно свой болѣзненный случай и какъ все ему понравилось чрезъ одинъ внѣшнiй толчокъ. Мнѣ всегда было интересно, какъ люди сходятъ съ ума и потомъ опять выздоравливаютъ. Особенно, если это вдругъ сдѣлается.

 Не правда ли? Не правда ли? вскинулась генеральша; — я вижу, что и ты иногда бываешь умна; ну, довольно смѣяться! Вы остановились, кажется, на швейцарской природѣ, князь, ну!

 Мы прiѣхали въ Люцернъ, и меня повезли по озеру. Я чувствовалъ какъ оно хорошо, но мнѣ ужасно было тяжело при этомъ, сказалъ князь.

 Почему? спросила Александра.

 Не понимаю. Мнѣ всегда тяжело и безпокойно смотрѣть на такую природу въ первый разъ; и хорошо, и безпокойно; впрочемъ, все это еще въ болѣзни было.

 Ну, нѣтъ, я бы очень хотѣла посмотрѣть, сказала Аделаида.  И не понимаю, когда мы за границу соберемся. Я, вотъ, сюжета для картины два года найдти не могу:

«Востокъ и Югъ давно описанъ»....

Найдите мнѣ, князь, сюжетъ для картины.

 Я въ этомъ ничего не понимаю. Мнѣ кажется: взглянуть и писать.

 Взглянуть не умѣю.

 Да что вы загадки–то говорите? ничего не понимаю! 

 

<68>

 

перебила генеральша:  какъ это взглянуть не умѣю? Есть глаза, и гляди. Не умѣешь здѣсь взглянуть, такъ и за–границей не выучишься. Лучше разскажите–ка какъ вы сами–то глядѣли, князь.

 Вотъ это лучше будетъ, прибавила Аделаида.  Князь, вѣдь, за границей выучился глядѣть.

 Не знаю; я тамъ только здоровье поправилъ; не знаю, научился ли я глядѣть. Я, впрочемъ, почти все время былъ очень счастливъ.

 Счастливъ! Вы умѣете быть счастливымъ? вскричала Аглая:  такъ какъ же вы говорите, что не научились глядѣть? Еще насъ поучите.

 Научите пожалуста, смѣялась Аделаида.

 Ничему не могу научить, смѣялся и князь,  я все почти время за границей прожилъ въ этой швейцарской деревнѣ; рѣдко выѣзжалъ куда–нибудь не далеко; чему же я васъ научу? Сначала мнѣ было только не скучно; я сталъ скоро выздоравливать; потомъ мнѣ каждый день становился дорогъ, и чѣмъ дальше, тѣмъ дороже, такъ что я сталъ это замѣчать. Ложился спать я очень довольный, а вставалъ еще счастливѣе. А почему это все  довольно трудно разсказать.

 Такъ что вамъ ужь никуда и не хотѣлось, никуда васъ не позывало? спросила Александра.

 Сначала, съ самаго начала, да, позывало, и я впадалъ въ большое безпокойство. Все думалъ, какъ я буду жить; свою судьбу хотѣлъ испытать, особенно въ иныя минуты бывалъ безпокоенъ. Вы знаете, такiя минуты есть, особенно въ уединенiи. У насъ тамъ водопадъ былъ, небольшой, высоко съ горы падалъ и такою тонкою ниткой, почти перпендикулярно,  бѣлый, шумливый, пѣнистый; падалъ высоко, а казалось довольно низко, былъ въ полверстѣ, а казалось, что до него пятьдесятъ шаговъ. Я по ночамъ любилъ слушать его шумъ; вотъ въ эти минуты доходилъ иногда до большаго безпокойства. Тоже иногда въ полдень, когда зайдешь куда–нибудь въ горы, станешь одинъ по срединѣ горы, кругомъ сосны, старыя, большiя, смолистыя; вверху на скалѣ

 

<69>

 

старый зàмокъ средневѣковой, развалины; наша деревенька далеко внизу, чуть видна; солнце яркое, небо голубое, тишина страшная. Вотъ тутъ–то, бывало, и зоветъ все куда–то, и мнѣ все казалось, что если пойдти все прямо, идти долго, долго, и зайдти вотъ за эту линiю, за ту самую, гдѣ небо съ землей встрѣчается, то тамъ вся и разгадка, и тотчасъ же новую жизнь увидишь, въ тысячу разъ сильнѣй и шумнѣй чѣмъ у насъ; такой большой городъ мнѣ все мечтался, какъ Неаполь, въ немъ все дворцы, шумъ, громъ, жизнь.... Да, мало ли чтò мечталось! А потомъ мнѣ показалось, что и въ тюрьмѣ можно огромную жизнь найдти.

 Послѣднюю похвальную мысль я еще въ моей Христоматiи, когда мнѣ двѣнадцать лѣтъ было, читала, сказала Аглая.

 Это все философiя, замѣтила Аделаида,  вы философъ и насъ прiѣхали поучать.

 Вы, можетъ, и правы, улыбнулся князь,  я дѣйствительно, пожалуй, философъ, и кто знаетъ, можетъ, и въ самомъ дѣлѣ мысль имѣю поучать.... Это можетъ быть; право, можетъ быть.

 И философiя ваша точно такая же какъ у Евлампiи Николавны, подхватила опять Аглая,  такая чиновница, вдова, къ намъ ходитъ, въ родѣ приживалки. У ней вся задача въ жизни  дешевизна; только чтобъ было дешевле прожить, только о копѣйкахъ и говоритъ, и замѣтьте, у ней деньги есть, она плутовка. Такъ точно и ваша огромная жизнь въ тюрьмѣ, а можетъ–быть, и ваше четырехлѣтнее счастье въ деревнѣ, за которое вы вашъ городъ Неаполь продали, и кажется съ барышомъ, несмотря на то что на копѣйки.

 Насчетъ жизни въ тюрьмѣ можно еще и несогласиться, сказалъ князь:  я слышалъ одинъ разсказъ человѣка, который просидѣлъ въ тюрьмѣ лѣтъ двѣнадцать; это былъ одинъ изъ больныхъ у моего профессора и лѣчился. У него были припадки, онъ былъ иногда безпокоенъ, плакалъ и даже пытался разъ убить себя. Жизнь его въ тюрьмѣ была очень грустная, увѣряю васъ, но ужь конечно не копѣечная. А

 

<70>

 

все знакомство–то у него было съ паукомъ, да съ деревцомъ, чтò подъ окномъ выросло.... Но, я вамъ лучше разскажу про другую мою встрѣчу прошлаго года съ однимъ человѣкомъ. Тутъ одно обстоятельство очень странное было,  странное тѣмъ собственно, что случай такой[16] очень рѣдко бываетъ. Этотъ человѣкъ былъ разъ взведенъ, вмѣстѣ съ другими, на эшафотъ, и ему прочитанъ былъ приговоръ смертной казни разстрѣлянiемъ, за политическое преступленiе. Минутъ черезъ двадцать прочтено было и помилованiе, и назначена другая степень наказанiя; но однакоже въ промежуткѣ между двумя приговорами, двадцать минутъ, или по крайней мѣрѣ четверть часа, онъ прожилъ подъ несомнѣннымъ убѣжденiемъ, что черезъ нѣсколько минутъ онъ вдругъ умретъ. Мнѣ ужасно хотѣлось слушать, когда онъ иногда припоминалъ свои тогдашнiя впечатлѣнiя, и я нѣсколько разъ начиналъ его вновь разспрашивать. Онъ помнилъ все съ необыкновенною ясностью и говорилъ, что никогда ничего изъ этихъ минутъ не забудетъ. Шагахъ въ двадцати отъ эшафота, около котораго стоялъ народъ и солдаты, были врыты три столба, такъ какъ преступниковъ было нѣсколько человѣкъ. Троихъ первыхъ повели къ столбамъ, привязали, надѣли на нихъ смертный костюмъ (бѣлые, длинные балахоны), а на глаза надвинули имъ бѣлые колпаки, чтобы не видно было ружей; затѣмъ противъ каждаго столба выстроилась команда изъ нѣсколькихъ человѣкъ солдатъ. Мой знакомый стоялъ восьмымъ по очереди, стало–быть, ему приходилось идти къ столбамъ въ третью очередь. Священникъ обошелъ всѣхъ съ крестомъ. Выходило, что остается жить минутъ пять, не больше. Онъ говорилъ, что эти пять минутъ казались ему безконечнымъ срокомъ, огромнымъ богатствомъ; ему казалось, что въ эти пять минутъ онъ проживетъ столько жизней, что еще сейчасъ нечего и думать о послѣднемъ мгновенiи, такъ что онъ еще распоряженiя разныя сдѣлалъ: разсчиталъ время, чтобы проститься съ товарищами, на это положилъ минуты двѣ, потомъ двѣ минуты еще положилъ, чтобы подумать въ послѣднiй разъ про себя, а потомъ, чтобы въ послѣднiй разъ кругомъ поглядѣть. Онъ очень хорошо пом-

 

<71>

 

нилъ, что сдѣлалъ именно эти три распоряженiя и именно такъ разсчиталъ. Онъ умиралъ двадцати семи лѣтъ, здоровый и сильный; прощаясь съ товарищами, онъ помнилъ, что одному изъ нихъ задалъ довольно постороннiй вопросъ и даже очень заинтересовался отвѣтомъ. Потомъ, когда онъ простился съ товарищами, настали тѣ двѣ минуты, которыя онъ отсчиталъ, чтобы думать про себя; онъ зналъ заранѣе о чемъ онъ будетъ думать: ему все хотѣлось представить себѣ, какъ можно скорѣе и ярче, что вотъ какъ же это такъ: онъ теперь есть и живетъ, а черезъ три минуты будетъ уже нѣчто, кто–то или что–то,  такъ кто же? Гдѣ же? Все это онъ думалъ въ эти двѣ минуты рѣшить! Невдалекѣ была церковь, и вершина собора съ позолоченною крышей сверкала на яркомъ солнцѣ. Онъ помнилъ, что ужасно упорно смотрѣлъ на эту крышу и на лучи, отъ нея сверкавшiе; оторваться не могъ отъ лучей: ему казалось, что эти лучи его новая природа, что онъ чрезъ три минуты какъ–нибудь сольется съ ними.... Неизвѣстность и отвращенiе отъ этого новаго, которое будетъ и сейчасъ наступитъ, были ужасны; но онъ говоритъ, что ничего не было для него въ это время тяжеле, какъ безпрерывная мысль: «Чтò еслибы не умирать! Чтò еслибы воротить жизнь,  какая безконечность! И все это было–бы мое! Я бы тогда каждую минуту въ цѣлый вѣкъ обратилъ, ничего бы не потерялъ, каждую бы минуту счетомъ отсчитывалъ, ужь ничего бы даромъ не истратилъ!» Онъ говорилъ, что эта мысль у него наконецъ въ такую злобу переродилась, что ему ужь хотѣлось, чтобы его поскорѣй застрѣлили.

Князь вдругъ замолчалъ;[17] всѣ ждали, что онъ будетъ продолжать и выведетъ заключенiе.

 Вы кончили? спросила Аглая.

 Чтò? кончилъ, сказалъ князь, выходя изъ минутной задумчивости.

 Да, для чего же вы про это разсказали?

 Такъ... мнѣ припомнилось... я къ разговору...

 Вы очень обрывисты, замѣтила Александра,  вы, князь, вѣрно хотѣли вывести, что ни одного мгновенiя на копѣйки

 

<72>

 

цѣнить нельзя, и иногда пять минутъ дороже сокровища. Все это похвально, но позвольте однакоже, какъ же этотъ прiятель, который вамъ такiя страсти разсказывалъ…. вѣдь ему перемѣнили же наказанiе, стало–быть, подарили же эту «безконечную жизнь». Ну, чтò же онъ съ этимъ богатствомъ сдѣлалъ потомъ? Жилъ ли каждую–то[18] минуту «счетомъ?»

 О, нѣтъ, онъ мнѣ самъ говорилъ,  я его уже про это спрашивалъ,  вовсе не такъ жилъ и много, много минутъ потерялъ.

 Ну, стало быть, вотъ вамъ и опытъ, стало–быть, и нельзя жить взаправду «отсчитывая счетомъ». Почему–нибудь да нельзя же.

 Да, почему–нибудь да нельзя же, повторилъ князь,  мнѣ самому это казалось... А все–таки какъ–то не вѣрится...

 То–есть вы думаете, что умнѣе всѣхъ проживете? сказала Аглая.

 Да, мнѣ и это иногда думалось.

— И думается?

 И.... думается, отвѣчалъ князь, по прежнему съ тихою и даже робкою улыбкой смотря на Аглаю; но тотчасъ же разсмѣялся опять и весело посмотрѣлъ на нее.

 Скромно! сказала Аглая, почти раздражаясь.

 А какiя однакоже вы храбрыя, вотъ вы смѣетесь, а меня такъ все это поразило въ его разсказѣ, что я потомъ во снѣ видѣлъ, именно эти пять минутъ видѣлъ...

Онъ пытливо и серiозно еще разъ обвелъ глазами своихъ слушательницъ.

 Вы не сердитесь на меня за что–нибудь? спросилъ онъ вдругъ, какъ бы въ замѣшательствѣ, но однакоже прямо смотря всѣмъ въ глаза.

 За чтò? вскричали всѣ три дѣвицы въ удивленiи.

 Да вотъ, что я все какъ будто учу....

Всѣ засмѣялись.

 Если сердитесь, то не сердитесь, сказалъ онъ,  я вѣдь самъ знаю, что меньше другихъ жилъ и меньше всѣхъ понимаю въ жизни. Я, можетъ–быть, иногда очень странно говорю....

 

<73>

 

И онъ рѣшительно сконфузился.

 Коли говорите, что были счастливы, стало–быть, жили не меньше, а больше; зачѣмъ же вы кривите и извиняетесь? строго и привязчиво начала Аглая:  и не безпокойтесь пожалуста, что вы насъ поучаете, тутъ никакого нѣтъ торжества съ вашей стороны. Съ вашимъ квiетизмомъ можно и сто лѣтъ жизни счастьемъ наполнить. Вамъ покажи смертную казнь и покажи вамъ пальчикъ, вы изъ того и изъ другаго одинаково похвальную мысль выведете, да еще довольны останетесь. Этакъ можно прожить.

 За чтò ты все злишься, не понимаю, подхватила генеральша, давно наблюдавшая лица говорившихъ,  и о чемъ вы говорите тоже не могу понять. Какой пальчикъ и что за вздоръ? Князь прекрасно говоритъ, только немного грустно. Зачѣмъ ты его обезкураживаешь? Онъ когда началъ, то смѣялся, а теперь совсѣмъ осовѣлъ.

 Ничего, maman.  А жаль, князь, что вы смертной казни не видѣли, я бы васъ объ одномъ спросила.

 Я видѣлъ смертную казнь, отвѣчалъ князь.

 Видѣли? вскричала Аглая:  я бы должна была догадаться! Это вѣнчаетъ все дѣло. Если видѣли, какъ же вы говорите, что все время счастливо прожили? Ну, не правду ли я вамъ сказала?

 А развѣ въ вашей деревнѣ казнятъ? спросила Аделаида.

 Я въ Лiонѣ видѣлъ, я туда съ Шнейдеромъ ѣздилъ, онъ меня бралъ. Какъ прiѣхалъ, такъ и попалъ.

 Что же, вамъ очень понравилось? Много назидательнаго? Полезнаго? спрашивала Аглая.

 Мнѣ это вовсе не понравилось, и я послѣ того немного боленъ былъ, но признаюсь, что смотрѣлъ какъ прикованный, глазъ оторвать не могъ.

 Я бы тоже глазъ оторвать не могла, сказала Аглая.

 Тамъ очень не любятъ, когда женщины ходятъ смотрѣть, даже въ газетахъ потомъ пишутъ объ этихъ женщинахъ.

 Значитъ, коль находятъ, что это не женскoе дѣло, такъ тѣмъ самымъ хотятъ сказать (а, стало–быть, оправдать),

 

<74>

 

что это дѣло мужское. Поздравляю за логику. И вы также, конечно, думаете?

 Разскажите про смертную казнь, перебила Аделаида.

 Мнѣ бы очень не хотѣлось теперь... смѣшался и какъ бы нахмурился князь.

 Вамъ точно жалко намъ разсказывать, кольнула Аглая.

 Нѣтъ, я потому, что я уже про эту самую смертную казнь давеча разсказывалъ.

 Кому разсказывали?

 Вашему камердинеру, когда дожидался....

 Какому камердинеру? раздалось со всѣхъ сторонъ.

 А вотъ чтò въ передней сидитъ, такой съ просѣдью, красноватoе лицо; я въ передней сидѣлъ, чтoбы къ Ивану Ѳедоровичу войдти.

 Это странно, замѣтила генеральша.

 Князь  демократъ, отрѣзала Аглая,  ну, если Алексѣю разсказывали, намъ ужь не можете отказать.

 Я непремѣнно хочу слышать, повторила Аделаида.

 Давеча, дѣйствительно, обратился къ ней князь, нѣсколько опять одушевляясь (онъ, казалось, очень скоро и довѣрчиво одушевлялся), дѣйствительно у меня мысль была, когда вы у меня сюжетъ для картины спрашивали, дать вамъ сюжетъ: нарисовать лицо приговореннаго за минуту до удара гильйотины, когда еще онъ на эшафотѣ стоитъ, предъ тѣмъ какъ ложиться на эту доску.

 Какъ лицо? Одно лицо? спросила Аделаида;  странный будетъ сюжетъ, и какая же тутъ картина?

 Не знаю, почему же? съ жаромъ настаивалъ князь: — я въ Базелѣ недавно одну такую картину видѣлъ. Мнѣ очень хочется вамъ разсказать.... Я когда–нибудь разскажу.... очень меня поразила.

 О базельской картинѣ вы непремѣнно разскажете послѣ, сказала Аделаида,  а теперь растолкуйте мнѣ картину изъ этой казни. Можете передать такъ, какъ вы это себѣ представляете? Какъ же это лицо нарисовать? Такъ, одно лицо? Какое же это лицо?

 Это ровно за минуту до смерти, съ полною готовно-

 

<75>

 

стiю началъ князь, увлекаясь воспоминанiемъ, и повидимому, тотчасъ же забывъ о всемъ остальномъ,  тотъ самый моментъ, когда онъ поднялся на лѣсенку и только что ступилъ на эшафотъ. Тутъ онъ взглянулъ въ мою сторону; я поглядѣлъ на его лицо и все понялъ.... Впрочемъ, вѣдь какъ это разсказать! Мнѣ ужасно бы, ужасно бы хотѣлось, чтобы вы или кто–нибудь это нарисовалъ! Лучше бы, еслибы вы! Я тогда же подумалъ, что картина будетъ полезная. Знаете, тутъ нужно все представить, чтò было заранѣе, все, все. Онъ жилъ въ тюрьмѣ и ждалъ казни по крайней мѣрѣ еще чрезъ недѣлю; онъ какъ–то разсчитывалъ на обыкновенную формалистику, что бумага еще должна куда–то пойдти и только чрезъ недѣлю выйдетъ. А тутъ вдругъ по какому–то случаю дѣло было сокращено. Въ пять часовъ утра онъ спалъ. Это было въ концѣ октября; въ пять часовъ еще холодно и темно. Вошелъ тюремный приставъ, тихонько, со стражей, и осторожно тронулъ его за плечо; тотъ приподнялся, облокотился,  видитъ свѣтъ: «Чтò такое?» — «Въ десятомъ часу смертная казнь». Онъ со сна не повѣрилъ, началъ–было спорить, что бумага выйдетъ чрезъ недѣлю, но когда совсѣмъ очнулся, пересталъ спорить и замолчалъ,  такъ разсказывали, — потомъ сказалъ: «Все–таки тяжело такъ вдругъ».... и опять замолкъ, и уже ничего не хотѣлъ говорить. Тутъ часа три–четыре проходятъ на извѣстныя вещи: на священника, на завтракъ, къ которому ему вино, кофей и говядину даютъ (ну, не насмѣшка ли это? Вѣдь, подумаешь, какъ это жестоко, а съ другой стороны, ей Богу, эти невинные люди отъ чистаго сердца дѣлаютъ и увѣрены, что это человѣколюбiе), потомъ туалетъ (вы знаете чтò такое туалетъ преступника?), наконецъ везутъ по городу до эшафота.... Я думаю, что вотъ тутъ тоже кажется, что еще безконечно жить остается, пока везутъ. Мнѣ кажется, онъ навѣрно думалъ дорогой: «Еще долго, еще жить три улицы остается; вотъ эту проѣду, потомъ еще та останется, потомъ еще та, гдѣ булочникъ направо.... еще когда–то доѣдемъ до булочника!» Кругомъ народъ, крикъ, шумъ, десять тысячъ лицъ, десять тысячъ глазъ,  все это надо перенести, а глав-

 

<76>

 

ное, мысль: «вотъ ихъ десять тысячъ, а ихъ никого не казнятъ, а меня–то казнятъ!» Ну, вотъ это все предварительно. На эшафотъ ведетъ лѣсенка; тутъ онъ предъ лѣсенкой вдругъ заплакалъ, а это былъ сильный и мужественный человѣкъ, большой злодѣй, говорятъ, былъ. Съ нимъ все время неотлучно былъ священникъ, и въ телѣжкѣ съ нимъ ѣхалъ, и все говорилъ,  врядъ ли тотъ слышалъ: и начнетъ слушать, а съ третьяго слова ужь не понимаетъ. Такъ должно быть. Наконецъ сталъ всходить на лѣсенку; тутъ ноги перевязаны и потому движутся шагами мелкими. Священникъ, должно–быть человѣкъ умный, пересталъ говорить, а все ему крестъ давалъ цѣловать. Внизу лѣсенки онъ былъ очень блѣденъ, а какъ поднялся и сталъ на эшафотъ, сталъ вдругъ бѣлый какъ бумага, совершенно какъ бѣлая, писчая бумага. Навѣрно у него ноги слабѣли и деревенѣли, и тошнота была,  какъ будто чтò его давитъ въ горлѣ, и отъ этого точно щекотно,  чувствовали вы это когда–нибудь въ испугѣ или въ очень страшныя минуты, когда и весь разсудокъ остается, но никакой уже власти не имѣетъ? Мнѣ кажется, если, напримѣръ, неминуемая гибель, домъ на васъ валится, то тутъ вдругъ ужасно захочется сѣсть и закрыть глаза и ждать — будь чтò будетъ!... Вотъ тутъ–то, когда начиналась эта слабость, священникъ поскорѣй, скорымъ такимъ жестомъ и молча, ему крестъ къ самымъ губамъ вдругъ подставлялъ, маленькiй такой крестъ, серебряный, четырехконечный,  часто подставлялъ, поминутно. И какъ только крестъ касался губъ, онъ глаза открывалъ, и опять на нѣсколько секундъ какъ бы оживлялся, и ноги шли. Крестъ онъ съ жадностiю цѣловалъ, спѣшилъ цѣловать, точно спѣшилъ не забыть захватить что–то про запасъ, на всякiй случай, но врядъ ли въ эту минуту что–нибудь религiозное сознавалъ. И такъ было до самой доски.... Странно, что рѣдко въ эти самыя послѣднiя секунды въ обморокъ падаютъ! Напротивъ, голова ужасно живетъ и работаетъ, должно–быть, сильно, сильно, сильно, какъ машина въ ходу; я воображаю, такъ и стучатъ разныя мысли, все неконченныя и, можетъ–быть, и смѣшныя, постороннiя такiя мысли: «вотъ

 

<77>

 

этотъ глядитъ  у него бородавка на лбу, вотъ у палача одна нижняя пуговица заржавѣла».... а между тѣмъ все знаешь и все помнишь; одна такая точка есть, которой никакъ нельзя забыть, и въ обморокъ упасть нельзя, и все около нея, около этой точки, ходитъ и вертится. И подумать, что это такъ до самой послѣдней четверти секунды, когда уже голова на плахѣ лежитъ, и ждетъ, и.... знаетъ, и вдругъ услышитъ надъ собой какъ желѣзо склизнуло! Это непремѣнно услышишь! Я бы, еслибы лежалъ, я бы нарочно слушалъ и услышалъ! Тутъ, можетъ–быть, только одна десятая доля мгновенiя, но непремѣнно услышишь! И представьте же, до сихъ поръ еще спорятъ, что, можетъ–быть, голова когда и отлетитъ, то еще съ секунду, можетъ–быть, знаетъ, что она отлетѣла,  каково понятiе! А чтò если пять секундъ!... Нарисуйте эшафотъ такъ, чтобы видна была ясно и близко одна только послѣдняя ступень; преступникъ ступилъ на нее: голова, лицо блѣдное какъ бумага, священникъ протягиваетъ крестъ, тотъ съ жадностiю протягиваетъ свои синiя губы и глядитъ, и  все знаетъ. Крестъ и голова,  вотъ картина, лицо священника, палача, его двухъ служителей и нѣсколько головъ и глазъ снизу, — все это можно нарисовать какъ бы на третьемъ планѣ, въ туманѣ, для аксессуара... Вотъ какая картина.

Князь замолкъ и поглядѣлъ на всѣхъ.

 Это, конечно, не похоже на квiетизмъ, проговорила про себя Александра.

 Ну, теперь разскажите, какъ вы были влюблены, сказала Аделаида.

Князь съ удивленiемъ посмотрѣлъ на нее.

 Слушайте, какъ бы торопилась Аделаида,  за вами разсказъ о базельской картинѣ, но теперь я хочу слышать о томъ, какъ вы были влюблены; не отпирайтесь, вы были. Къ тому же, вы сейчасъ какъ начнете разсказывать, перестаете быть философомъ.

 Вы какъ кончите разсказывать, тотчасъ же и застыдитесь того чтò разсказали, замѣтила вдругъ Аглая.  Отчего это?

 

<78>

 

 Какъ это наконецъ глупо, отрѣзала генеральша, съ негодованiемъ смотря на Аглаю.

 Не умно, подтвердила Александра.

 Не вѣрьте ей, князь, обратилась къ нему генеральша,  она это нарочно съ какой–то злости дѣлаетъ; она вовсе не такъ глупо воспитана; не подумайте чего–нибудь, что онѣ васъ такъ тормошатъ. Онѣ, вѣрно, что–нибудь затѣяли, но онѣ уже васъ любятъ. Я ихъ лица знаю.

 И я ихъ лица знаю, сказалъ князь, особенно ударяя на свои слова.

 Это какъ? спросила Аделаида съ любопытствомъ.

 Что вы знаете про наши лица? залюбопытствовали и двѣ другiя.

Но князь молчалъ и былъ серiозенъ; всѣ ждали его отвѣта.

 Я вамъ послѣ скажу, сказалъ онъ тихо и серiозно.

 Вы рѣшительно хотите заинтересовать насъ, вскричала Аглая:  и какая торжественность!

 Ну, хорошо, заторопилась опять Аделаида,  но если ужь вы такой знатокъ лицъ, то навѣрно были и влюблены; я, стало–быть, угадала. Разсказывайте же.

 Я не былъ влюбленъ, отвѣчалъ князь также тихо и серiозно,  я.... былъ счастливъ иначе.

 Какъ же, чѣмъ же?

 Хорошо, я вамъ разскажу, проговорилъ князь какъ бы въ глубокомъ раздумьи.

VI.

 Вотъ вы всѣ теперь, началъ князь,  смотрите на меня съ такимъ любопытствомъ, что не удовлетвори я его, вы на меня, пожалуй, и разсердитесь. Нѣтъ, я шучу, прибавилъ онъ поскорѣе съ улыбкой.  Тамъ... тамъ были все дѣти, и я все время былъ тамъ съ дѣтьми, съ одними дѣтьми. Это были дѣти той деревни, вся ватага, которая въ школѣ училась. Я не то чтобъ училъ ихъ; о, нѣтъ, тамъ для этого былъ школьный учитель, Жюль Тибо; я, пожалуй, и училъ

 

<79>

 

ихъ, но я больше такъ былъ съ ними, и всѣ мои четыре года такъ и прошли. Мнѣ ничего другаго не надобно было. Я имъ все говорилъ, ничего отъ нихъ не утаивалъ. Ихъ отцы и родственники на меня разсердились всѣ[19], потому что дѣти, наконецъ, безъ меня обойдтись не могли и все вокругъ меня толпились, а школьный учитель даже сталъ мнѣ, наконецъ, первымъ врагомъ. У меня много стало тамъ враговъ, и все изъ–за дѣтей. Даже Шнейдеръ стыдилъ меня. И чего они такъ боялись? Ребенку можно все говорить,  все; меня всегда поражала мысль, какъ плохо знаютъ большiе дѣтей, отцы и матери даже своихъ дѣтей? Отъ дѣтей ничего не надо утаивать, подъ предлогомъ, что они маленькiе и что имъ рано знать. Какая грустная и несчастная мысль! И какъ хорошо сами дѣти подмѣчаютъ, что отцы считаютъ ихъ слишкомъ маленькими и ничего не понимающими, тогда какъ они все понимаютъ. Большiе не знаютъ, что ребенокъ даже въ самомъ трудномъ дѣлѣ можетъ дать чрезвычайно важный совѣтъ. О, Боже! когда на васъ глядитъ эта хорошенькая птичка, довѣрчиво и счастливо, вамъ вѣдь стыдно ее обмануть! Я потому ихъ птичками зову, что лучше птички нѣтъ ничего на свѣтѣ. Впрочемъ, на меня всѣ въ деревнѣ разсердились больше по одному случаю.... а Тибо просто мнѣ завидовалъ; онъ сначала все качалъ головой и дивился, какъ это дѣти у меня все понимаютъ, а у него почти ничего, а потомъ сталъ надо мной смѣяться, когда я ему сказалъ, что мы оба ихъ ничему не научимъ, а они еще насъ научатъ. И какъ онъ могъ мнѣ завидовать и клеветать на меня, когда самъ жилъ съ дѣтьми! Черезъ дѣтей душа лѣчится.... Тамъ былъ одинъ больной въ заведенiи Шнейдера, одинъ очень несчастный человѣкъ. Это было такое ужаснoе несчастiе, что подобное врядъ ли и можетъ быть. Онъ былъ отданъ на излѣченiе отъ помѣшательства; по моему, онъ былъ не помѣшанный, онъ только ужасно страдалъ,  вотъ и вся его болѣзнь была. И еслибы вы знали, чѣмъ стали подконецъ для него наши дѣти... Но я вамъ про этого больнаго потомъ лучше разскажу; я разскажу теперь какъ это все началось. Дѣти сначала меня не полю-

 

<80>

 

били. Я былъ такой большой, я всегда такой мѣшковатый; я знаю, что я и собой дуренъ... наконецъ и то, что я былъ иностранецъ. Дѣти надо мной сначала смѣялись, а потомъ даже камнями въ меня стали кидать, когда подглядѣли, что я поцѣловалъ Мари. А я всего одинъ разъ поцѣловалъ ее... Нѣтъ, не смѣйтесь, поспѣшилъ остановить князь усмѣшку своихъ слушательницъ, — тутъ вовсе не было любви. Еслибы вы знали, какое это было несчастное созданiе, то вамъ бы самимъ стало ее очень жаль, какъ и мнѣ. Она была изъ нашей деревни. Мать ея была старая старуха, и у ней, въ ихъ маленькомъ, совсѣмъ ветхомъ домишкѣ, въ два окна, было отгорожено одно окно, по дозволенiю деревенскаго начальства; изъ этого окна ей позволяли торговать снурками, нитками, табакомъ, мыломъ, все на самые мелкiе гроши, тѣмъ она и пропитывалась. Она была больная, и у ней все ноги пухли, такъ что все сидѣла на мѣстѣ. Мари была ея дочь, лѣтъ двадцати, слабая и худенькая; у ней давно начиналась чахотка, но она все ходила по домамъ въ тяжелую работу наниматься поденно,  полы мыла, бѣлье, дворы обметала, скотъ убирала. Одинъ проѣзжiй французскiй комми соблазнилъ ее и увезъ, а черезъ недѣлю на дорогѣ бросилъ одну и тихонько уѣхалъ. Она пришла домой, побираясь, вся испачканная, вся въ лохмотьяхъ, съ ободранными башмаками; шла она пѣшкомъ всю недѣлю, ночевала въ полѣ и очень простудилась; ноги были въ ранахъ, руки опухли и растрескались. Она, впрочемъ, и прежде была собой не хороша; глаза только были тихiе, добрые, невинные. Молчалива была ужасно. Разъ, прежде еще, она за работой вдругъ запѣла, и я помню, что всѣ удивились и стали смѣяться: «Мари запѣла! Какъ? Мари запѣла!» и она ужасно законфузилась, и ужь навѣкъ потомъ замолчала. Тогда еще ее ласкали, но когда она воротилась больная и истерзанная, никакого–то къ ней состраданiя не было ни въ комъ! Какiе они на это жестокiе! Какiя у нихъ тяжелыя на это понятiя! Мать, первая, приняла ее со злобой и съ презрѣньемъ: «ты меня теперь обезчестила». Она первая ее и выдала на позоръ: когда въ деревнѣ услышали, что Мари воротилась,

 

<81>

 

то всѣ побѣжали смотрѣть Мари, и чуть не вся деревня сбѣжалась въ избу къ старухѣ: старики, дѣти, женщины, дѣвушки, всѣ, такою торопливою, жадною толпой. Мари лежала на полу, у ногъ старухи, голодная, оборванная и плакала. Когда всѣ набѣжали, она закрылась своими разбившимися волосами и такъ и приникла ничкомъ къ полу. Всѣ кругомъ смотрѣли на нее какъ на гадину; старики осуждали и бранили, молодые даже смѣялись, женщины бранили ее, осуждали, смотрѣли съ презрѣньемъ такимъ какъ на паука какого. Мать все это позволила, сама тутъ сидѣла, кивала головой и одобряла. Мать въ то время ужь очень больна была и почти умирала; чрезъ два мѣсяца она и въ самомъ дѣлѣ померла; она знала, что она умираетъ, но все–таки съ дочерью помириться не подумала до самой смерти, даже не говорила съ ней ни слова, гнала спать въ сѣни, даже почти не кормила. Ей нужно было часто ставить свои больныя ноги въ теплую воду; Мари каждый день обмывала ей ноги и ходила за ней; она принимала всѣ ея услуги молча и ни одного слова не сказала ей ласково. Мари все переносила, и я потомъ, когда познакомился съ нею, замѣтилъ, что она и сама все это одобряла, и сама считала себя за какую–то самую послѣднюю тварь. Когда старуха слегла совсѣмъ, то за ней пришли ухаживать деревенскiя старухи, поочереди, такъ тамъ устроено. Тогда Мари совсѣмъ уже перестали кормить; а въ деревнѣ всѣ ее гнали, и никто даже ей работы не хотѣлъ дать какъ прежде. Всѣ точно плевали на нее, а мущины даже за женщину перестали ее считать, все такiя скверности ей говорили. Иногда, очень рѣдко, когда пьяные напивались въ воскресенье, для смѣху бросали ей гроши, такъ, прямо на землю; Мари молча поднимала. Она уже тогда начала кашлять кровью. Наконецъ ея отребья стали ужь совсѣмъ лохмотьями, такъ что стыдно было показаться въ деревнѣ; ходила же она съ самаго возвращенiя босая. Вотъ тутъ–то, особенно дѣти, всею ватагой,  ихъ было человѣкъ сорокъ слишкомъ школьниковъ,  стали дразнить ее и даже грязью въ нее кидали. Она попросилась къ пастуху, чтобы пустилъ ее коровъ стеречь, но

 

<82>

 

пастухъ прогналъ. Тогда она сама, безъ позволенiя, стала со стадомъ уходить на цѣлый день изъ дому. Такъ какъ она очень много пользы приносила пастуху, и онъ замѣтилъ это, то ужь и не прогонялъ ея, и иногда даже ей остатки отъ своего обѣда давалъ, сыру и хлѣба. Онъ это за великую милость съ своей стороны почиталъ. Когда же мать померла, то пасторъ въ церкви не постыдился всенародно опозорить Мари. Мари стояла за гробомъ, какъ была, въ своихъ лохмотьяхъ, и плакала. Сошлось много народу смотрѣть какъ она будетъ плакать и за гробомъ идти; тогда пасторъ,  онъ еще былъ молодой человѣкъ, и вся его амбицiя была сдѣлаться большимъ проповѣдникомъ, — обратился ко всѣмъ и указалъ на Мари. «Вотъ кто была причиной смерти этой почтенной женщины» (и неправда, потому что та уже два года была больна), «вотъ она стоитъ предъ вами и не смѣетъ взглянуть, потому что она отмѣчена перстомъ Божiимъ; вотъ она босая и въ лохмотьяхъ,  примѣръ тѣмъ, которыя теряютъ добродѣтель! Кто же она? Это дочь ея!», и все въ этомъ родѣ. И представьте, эта низость почти всѣмъ имъ понравилась, но..... тутъ вышла особенная исторiя; тутъ вступились дѣти, потому что въ это время дѣти были всѣ уже на моей сторонѣ и стали любить Мари. Это вотъ какъ вышло. Мнѣ захотѣлось что–нибудь сдѣлать Мари; ей очень надо было денегъ дать, но денегъ тамъ у меня никогда не было ни копѣйки. У меня была маленькая бриллiантовая булавка, и я ее продалъ одному перекупщику; онъ по деревнямъ ѣздилъ и старымъ платьемъ торговалъ. Онъ мнѣ далъ восемь франковъ, а она стоила вѣрныхъ сорокъ. Я долго старался встрѣтить Мари одну;[20] наконецъ, мы встрѣтились за деревней, у изгороди[21], на боковой тропинкѣ въ гору, за деревомъ. Тутъ я ей далъ восемь франковъ и сказалъ ей, чтобъ она берегла, потому что у меня больше ужь не будетъ, а потомъ поцѣловалъ ее и сказалъ, чтобъ она не думала, что у меня какое–нибудь нехорошее намѣренiе, и что цѣлую я ее не потому, что влюбленъ въ нее, а потому, что мнѣ ее очень жаль и что я съ самаго начала ее нисколько за виноватую не почиталъ, а только за несчастную. Мнѣ

 

<83>

 

очень хотѣлось тутъ же и утѣшить, и увѣрить ее, что она не должна себя такою низкoю считать предъ всѣми, но она, кажется, не поняла. Я это сейчасъ замѣтилъ, хотя она все время почти молчала и стояла предо мной, потупивъ глаза и ужасно стыдясь. Когда я кончилъ, она мнѣ руку поцѣловала, и я тотчасъ же взялъ ея руку и хотѣлъ поцѣловать, но она поскорѣй отдернула. Вдругъ въ это время насъ подглядѣли дѣти, цѣлая толпа; я потомъ узналъ, что они давно за мной подсматривали. Они начали свистать, хлопать въ ладошки и смѣяться, а Мари бросилась бѣжать. Я хотѣлъ–было говорить, но они въ меня стали камнями кидать. Въ тотъ же день всѣ узнали, вся деревня; все обрушилось опять на Мари: ее еще пуще стали не любить. Я слыхалъ даже, что ее хотѣли присудить къ наказанiю, но, слава Богу, прошло такъ; за то ужь дѣти ей проходу не стали давать, дразнили пуще прежняго, грязью кидались; гонятъ ее, она бѣжитъ отъ нихъ съ своею слабою грудью, задохнется, они за ней, кричатъ, бранятся. Одинъ разъ я даже бросился съ ними драться. Потомъ я сталъ имъ говорить, говорилъ каждый день, когда только могъ. Они иногда останавливались и слушали, хотя все еще бранились. Я имъ разсказалъ, какая Мари несчастная; скоро они перестали браниться и стали отходить молча. Мало–по–малу мы стали разговаривать, я отъ нихъ ничего не таилъ; я имъ все разсказалъ. Они очень любопытно слушали и скоро стали жалѣть Мари. Иные, встрѣчаясь съ нею, стали ласково съ нею здороваться; тамъ въ обычаѣ, встрѣчая другъ друга,  знакомые или нѣтъ, кланяться и говорить: «здравствуйте». Воображаю, какъ Мари удивлялась. Однажды двѣ дѣвочки достали кушанья и снесли къ ней, отдали, пришли и мнѣ сказали. Они говорили, что Мари расплакалась, и что они теперь ее очень любятъ. Скоро и всѣ стали любить ее, а вмѣстѣ съ тѣмъ и меня вдругъ стали любить. Они стали часто приходить ко мнѣ и все просили, чтобъ я имъ разсказывалъ; мнѣ кажется, что я хорошо разсказывалъ, потому что они очень любили меня слушать. А въ послѣдствiи я и учился, и читалъ все только для того, чтобъ имъ потомъ разсказать, и всѣ три года

 

<84>

 

потомъ я имъ разсказывалъ. Когда потомъ всѣ меня обвиняли,  Шнейдеръ тоже,  зачѣмъ я съ ними говорю какъ съ большими и ничего отъ нихъ не скрываю, то я имъ отвѣчалъ, что лгать имъ стыдно, что они и безъ того все знаютъ, какъ ни таи отъ нихъ, и узнаютъ, пожалуй, скверно, а отъ меня не скверно узнаютъ. Стоило только всякому вспомнить, какъ самъ былъ ребенкомъ. Они не согласны были.... Я поцѣловалъ Мари еще за двѣ недѣли до того, какъ ея мать умерла; когда же пасторъ проповѣдь говорилъ, то всѣ дѣти были уже на моей сторонѣ. Я имъ тотчасъ же разсказалъ и растолковалъ поступокъ пастора; всѣ на него разсердились, а нѣкоторые до того, что ему камнями стекла въ окнахъ разбили. Я ихъ остановилъ, потому что ужь это было дурно; но тотчасъ же въ деревнѣ всѣ все узнали, и вотъ тутъ и начали обвинять меня, что я испортилъ дѣтей. Потомъ всѣ узнали, что дѣти любятъ Мари, и ужасно перепугались; но Мари уже была счастлива. Дѣтямъ запретили даже и встрѣчаться съ нею, но они бѣгали потихоньку къ ней въ стадо, довольно далеко, почти въ полверстѣ отъ деревни; они носили ей гостинцевъ, а иные просто прибѣгали для того, чтобъ обнять ее, поцѣловать, сказать: «Je vous aime Marie* и потомъ стремглавъ бѣжать назадъ. Мари чуть съ ума не сошла отъ такого внезапнаго счастiя; ей это даже и не грезилось; она стыдилась и радовалась, а главное, дѣтямъ хотѣлось, особенно дѣвочкамъ, бѣгать къ ней, чтобы передавать ей, что я ее люблю и очень много о ней имъ говорю. Они ей разсказали, что это я имъ все пересказалъ, и что они теперь ее любятъ и жалѣютъ, и всегда такъ будутъ. Потомъ забѣгали ко мнѣ и съ такими радостными, хлопотливыми личиками передавали, что они сейчасъ видѣли Мари, и что Мари мнѣ кланяется. По вечерамъ я ходилъ къ водопаду; тамъ было одно совсѣмъ закрытое со стороны деревни мѣсто, и кругомъ росли тополи; туда–то они ко мнѣ по вечерамъ и сбѣгались, иные даже украдкой. Мнѣ кажется, для нихъ была[22] ужаснымъ наслажденiемъ моя любовь къ Мари, и вотъ въ этомъ одномъ, во всю тамошнюю жизнь мою, я и обманулъ ихъ. Я не разувѣрялъ ихъ,

 

<85>

 

что я вовсе не люблю Мари, то–есть не влюбленъ въ нее, что мнѣ ее только очень жаль было; я по всему видѣлъ, что имъ такъ больше хотѣлось, какъ они сами вообразили и положили промежъ себя, и потому молчалъ и показывалъ видъ, что они угадали. И до какой степени были деликатны и нѣжны эти маленькiя сердца: имъ между прочимъ показалось невозможнымъ, что ихъ добрый Leon такъ любитъ Мари, а Мари такъ дурно одѣта и безъ башмаковъ. Представьте себѣ, они достали ей и башмаки, и чулки, и бѣлье, и даже какое–то платье; какъ это они ухитрились, не понимаю; всею ватагой работали. Когда я ихъ разспрашивалъ, они только весело смѣялись, а дѣвочки били въ ладошки и цѣловали меня. Я иногда ходилъ тоже потихоньку повидаться съ Мари. Она ужь становилась очень больна и едва ходила; наконецъ перестала совсѣмъ служить пастуху, но все–таки каждое утро уходила со стадомъ. Она садилась въ сторонѣ; тамъ у одной, почти прямой, отвѣсной скалы, былъ выступъ; она садилась въ самый уголъ, отъ всѣхъ закрытый, на камень и сидѣла почти безъ движенiя весь день, съ самаго утра до того часа, когда стадо уходило. Она уже была такъ слаба отъ чахотки, что все больше сидѣла съ закрытыми глазами, прислонивъ голову къ скалѣ, и дремала, тяжело дыша; лицо ея похудѣло какъ у скелета, и потъ проступалъ на лбу и на вискахъ. Такъ я всегда заставалъ ее. Я приходилъ на минуту, и мнѣ тоже не хотѣлось, чтобы меня видѣли. Какъ я только показывался, Мари тотчасъ же вздрагивала, открывала глаза и бросалась цѣловать мнѣ руки. Я уже не отнималъ, потому что для нея это было счастьемъ; она все время, какъ я сидѣлъ, дрожала и плакала; правда, нѣсколько разъ она принималась было говорить, но ее трудно было и понять. Она бывала какъ безумная, въ ужасномъ волненiи и восторгѣ. Иногда дѣти приходили со мной. Въ такомъ случаѣ они обыкновенно становились неподалеку и начинали насъ стеречь отъ чего–то и отъ кого–то, и это было для нихъ необыкновенно прiятно. Когда мы уходили, Мари опять оставалась одна, попрежнему безъ движенiя, закрывъ глаза и прислонясь головой къ скалѣ; она, можетъ–быть,

 

<86>

 

о чемъ–нибудь грезила. Однажды по утру она уже не могла выйдти къ стаду и осталась у себя въ пустомъ своемъ домѣ. Дѣти тотчасъ же узнали и почти всѣ перебывали у ней въ этотъ день навѣстить ее; она лежала въ своей постели одна–одинехонька. Два дня ухаживали за ней одни дѣти, забѣгая по очереди, но потомъ, когда въ деревнѣ прослышали, что Мари уже въ самомъ дѣлѣ умираетъ, то къ ней стали ходить изъ деревни старухи, сидѣть и дежурить. Въ деревнѣ, кажется, стали жалѣть Мари, по крайней мѣрѣ дѣтей уже не останавливали и не бранили, какъ прежде. Мари все время была въ дремотѣ, сонъ у ней былъ безпокойный: она ужасно кашляла. Старухи отгоняли дѣтей, но тѣ подбѣгали подъ окно, иногда только на одну минуту, чтобы только сказать: «Bonjour, notre bonne Marie»*. А та, только завидитъ или заслышитъ ихъ, вся оживлялась и тотчасъ же, не слушая старухъ, силилась приподняться на локоть, кивала имъ головой, благодарила. Они, по прежнему, приносили ей гостинцевъ, но она почти ничего не ѣла. Черезъ нихъ, увѣряю васъ, она умерла почти счастливая. Черезъ нихъ она забыла свою черную бѣду, какъ бы прощенiе отъ нихъ приняла, потому что до самаго конца считала себя великою преступницею. Они, какъ птички, бились крылышками въ ея окна и кричали ей каждое утро: «Nous t'aimons Marie»**. Она очень скоро умерла. Я думалъ, она гораздо дольше проживетъ. Наканунѣ ея смерти, предъ закатомъ солнца, я къ ней заходилъ; кажется, она меня узнала, и я въ послѣднiй разъ пожалъ ея руку; какъ изсохла у ней рука! А тутъ вдругъ на утро приходятъ и говорятъ мнѣ, что Мари умерла. Тутъ дѣтей и удержать нельзя было: они убрали ей весь гробъ цвѣтами и надѣли ей вѣнокъ на голову. Пасторъ въ церкви уже не срамилъ мертвую, да и на похоронахъ очень мало было, такъ только изъ любопытства зашли нѣкоторые; но когда надо было нести гробъ, то дѣти бросились всѣ разомъ, чтобы самимъ нести. Такъ какъ они не могли снести, то помогали, всѣ бѣжали за гробомъ и всѣ плакали. Съ тѣхъ поръ могилка Мари постоянно почиталась дѣтьми: они убираютъ ее каждый годъ цвѣтами, обсадили кругомъ розами. Но съ

 

<87>

 

этихъ похоронъ и началось на меня главное гоненiе всей деревни изъ–за дѣтей. Главные зачинщики были пасторъ и школьный учитель. Дѣтямъ рѣшительно запретили даже встрѣчаться со мной, а Шнейдеръ обязался даже смотрѣть за этимъ. Но мы все–таки видѣлись, издалека объяснялись знаками. Они присылали мнѣ свои маленькiя записочки. Въ послѣдствiи это все уладилось, но тогда было очень хорошо: я даже еще ближе сошелся съ дѣтьми черезъ это гоненiе. Въ послѣднiй годъ я даже почти помирился съ Тибо и съ пасторомъ. А Шнейдеръ много мнѣ говорилъ и спорилъ со мной о моей вредной «системѣ» съ дѣтьми. Какая у меня система! Наконецъ, Шнейдеръ мнѣ высказалъ одну очень странную свою мысль, это ужь было предъ самымъ моимъ отъѣздомъ, онъ сказалъ мнѣ, что онъ вполнѣ убѣдился, что я самъ совершенный ребенокъ, то–есть вполнѣ ребенокъ, что я только ростомъ и лицомъ похожъ на взрослаго, но что развитiемъ, душой, характеромъ и, можетъ–быть, даже умомъ я не взрослый, и такъ и останусь, хотя бы я до шестидесяти лѣтъ прожилъ. Я очень смѣялся: онъ, конечно, не правъ,[23] потому что какойже я маленькiй? Но одно только правда:[24] я и въ самомъ дѣлѣ не люблю быть со взрослыми, съ людьми, съ большими,  и это я давно замѣтилъ, — не люблю, потому что не умѣю. Чтобы они ни говорили со мной, какъ бы добры ко мнѣ ни были, все–таки съ ними мнѣ всегда тяжело почему–то, и я ужасно радъ, когда могу уйдти поскорѣе къ товарищамъ, а товарищи мои всегда были дѣти, но не потому что я самъ былъ ребенокъ, а потому что меня, просто, тянуло къ дѣтямъ. Когда я, еще въ началѣ моего житья въ деревнѣ, — вотъ когда я уходилъ тосковать одинъ въ горы,  когда я, бродя одинъ, сталъ встрѣчать иногда, особенно въ полдень, когда выпускали изъ школы, всю эту ватагу шумную, бѣгущую съ ихъ мѣшочками и грифельными досками, съ крикомъ, со смѣхомъ, съ играми, то вся душа моя начинала вдругъ стремиться къ нимъ. Не знаю, но я сталъ ощущать какое–то чрезвычайно сильное и счастливое ощущенiе при каждой встрѣчѣ съ ними. Я останавливался и смѣялся отъ счастья, глядя на ихъ маленькiя,

 

<88>

 

мелькающiя и вѣчно бѣгущiя ножки, на мальчиковъ и дѣвочекъ, бѣгущихъ вмѣстѣ, на смѣхъ и слезы (потому что многiе уже успѣвали подраться, расплакаться, опять помириться и поиграть, покамѣстъ изъ школы до дому добѣгали), и я забывалъ тогда всю мою тоску. Потомъ же, во всѣ эти три года, я и понять не могъ, какъ тоскуютъ и зачѣмъ тоскуютъ люди? Вся судьба моя пошла на нихъ. Я никогда и не разсчитывалъ покидать деревню, и на умъ мнѣ не приходило, что я поѣду когда–нибудь сюда, въ Россiю. Мнѣ казалось, что я все буду тамъ, но я увидалъ наконецъ, что Шнейдеру нельзя же было содержать меня, а тутъ подвернулось дѣло до того, кажется, важное, что Шнейдеръ самъ заторопилъ меня ѣхать и за меня отвѣчалъ сюда. Я вотъ посмотрю чтò это такое и съ кѣмъ–нибудь посовѣтуюсь. Можетъ, моя участь совсѣмъ перемѣнится, но это все не то и не главное. Главное въ томъ, что уже перемѣнилась вся моя жизнь. Я тамъ много оставилъ, слишкомъ много. Все исчезло. Я сидѣлъ въ вагонѣ и думалъ: «Теперь я къ людямъ иду; я, можетъ быть, ничего не знаю, но наступила новая жизнь». Я положилъ исполнить свое дѣло честно и твердо. Съ людьми мнѣ будетъ, можетъ быть, скучно и тяжело. На первый случай я положилъ быть со всѣми вѣжливымъ и откровеннымъ; больше отъ меня вѣдь никто не потребуетъ. Можетъ быть, и здѣсь меня сочтутъ за ребенка,  такъ пусть! Меня тоже за идiота считаютъ всѣ почему–то;[25] я дѣйствительно былъ такъ боленъ когда–то, что тогда и похожъ былъ на идiота; но какой–же я идiотъ теперь, когда я самъ понимаю, что меня считаютъ за идiота? Я вхожу и думаю: «Вотъ меня считаютъ за идiота, а я все–таки умный, а они и не догадываются...» У меня часто эта мысль. Когда я въ Берлинѣ получилъ оттуда нѣсколько маленькихъ писемъ, которыя они уже успѣли мнѣ написать, то тутъ только я и понялъ какъ ихъ любилъ. Очень тяжело получить первое письмо! Какъ они тосковали, провожая меня! Еще за мѣсяцъ начали провожать: «Léon s'en va, Léon s'en va pour toujours** Мы каждый вечеръ сбирались попрежнему у водопада и все говорили о томъ,

 

<89>

 

какъ мы разстанемся. Иногда бывало такъ–же весело, какъ и прежде; только, расходясь на ночь, они стали крѣпко и горячо обнимать меня, чего не было прежде. Иные забѣгали ко мнѣ потихоньку отъ всѣхъ, по одному, для того только, чтобъ обнять и поцѣловать меня наединѣ, не при всѣхъ. Когда я уже отправлялся на дорогу, всѣ, всею гурьбой, провожали меня до станцiи. Станцiя желѣзной дороги была, примѣрно, отъ нашей деревни въ верстѣ. Они удерживались, чтобы не плакать, но многiе не могли и плакали въ голосъ, особенно дѣвочки. Мы спѣшили, чтобы не опоздать, но иной вдругъ изъ толпы бросался ко мнѣ среди дороги, обнималъ меня своими маленькими ручонками и цѣловалъ, только для того и останавливалъ всю толпу; а мы хоть и спѣшили, но всѣ останавливались и ждали покамѣсть[26] онъ простится. Когда я сѣлъ въ вагонъ, и вагонъ тронулся, они всѣ мнѣ прокричали «ура!» и долго стояли на мѣстѣ, пока совсѣмъ не ушелъ вагонъ. И я тоже смотрѣлъ... Послушайте, когда я давеча вошелъ сюда и посмотрѣлъ на ваши милыя лица,  я теперь очень всматриваюсь въ лица,  и услышалъ ваши первыя слова, то у меня, въ первый разъ съ того времени, стало на душѣ легко. Я давеча уже подумалъ, что, можетъ быть, я и впрямь изъ счастливыхъ: я вѣдь знаю, что такихъ, которыхъ тотчасъ полюбишь, не скоро встрѣтишь, а я васъ, только что изъ вагона вышелъ, тотчасъ встрѣтилъ. Я очень хорошо знаю, что про свои чувства говорить всѣмъ стыдно, а вотъ вамъ я говорю, и съ вами мнѣ не стыдно. Я нелюдимъ и, можетъ быть, долго къ вамъ не приду. Не примите только этого за дурную мысль: я не изъ того сказалъ, что вами не дорожу, и не подумайте тоже, что я чѣмъ–нибудь обидѣлся. Вы спрашивали меня про ваши лица и чтò я замѣтилъ въ нихъ? Я вамъ съ большимъ удовольствiемъ это скажу. У васъ, Аделаида Ивановна, счастливое лицо, изъ всѣхъ трехъ лицъ самое симпатичное. Кромѣ того, что вы очень хороши собой, на васъ смотришь и говоришь: «У ней лицо, какъ у доброй сестры». Вы подходите спроста и весело, но и сердце умѣете скоро узнать. Вотъ такъ мнѣ кажется про ваше лицо. У васъ, Александ-

 

<90>

 

ра Ивановна, лицо тоже прекрасное и очень милое, но, можетъ быть, у васъ есть какая–нибудь тайная грусть; душа у васъ, безъ сомнѣнiя, добрѣйшая, но вы не веселы. У васъ какой–то особенный оттѣнокъ въ лицѣ, похоже какъ у Гольбейновой Мадонны въ Дрезденѣ. Ну, вотъ и про ваше лицо; хорошъ я угадчикъ? Сами–же вы меня за угадчика считаете. Но про ваше лицо, Лизавета Прокофьевна, обратился онъ вдругъ къ генеральшѣ,  про ваше лицо ужь мнѣ не только кажется, а я просто увѣренъ, что вы совершенный ребенокъ, во всемъ, во всемъ, во всемъ хорошемъ и во всемъ дурномъ, несмотря на то, что вы въ такихъ лѣтахъ. Вы вѣдь на меня не сердитесь, что я это такъ говорю? Вѣдь вы знаете за кого я дѣтей почитаю? И не подумайте, что я съ простоты такъ откровенно все это говорилъ сейчасъ вамъ про ваши лица; о, нѣтъ, совсѣмъ нѣтъ! Можетъ быть, и я свою мысль имѣлъ.

VII.

Когда князь замолчалъ, всѣ на него смотрѣли весело, даже и Аглая, но особенно Лизавета Прокофьевна.

 Вотъ и проэкзаменовали! вскричала она.  Что, милостивыя государыни, вы думали, что вы же его будете протежировать, какъ бѣдненькаго, а онъ васъ самъ едва избрать удостоилъ, да еще съ оговоркой, что приходить будетъ только изрѣдка. Вотъ мы и въ дурахъ, и я рада; а пуще всего Иванъ Ѳедоровичъ. Браво, князь, васъ давеча проэкзаменовать велѣли. А то, что вы про мое лицо сказали, то все совершенная правда: я ребенокъ и знаю это. Я еще прежде вашего знала про это; вы именно выразили мою мысль въ одномъ словѣ. Вашъ характеръ я считаю совершенно сходнымъ съ моимъ и очень рада; какъ двѣ капли воды. Только вы мущина, а я женщина и въ Швейцарiи не была; вотъ и вся разница.

 Не торопитесь, maman, вскричала Аглая,  князь говоритъ, что онъ во всѣхъ своихъ признанiяхъ особую мысль имѣлъ и не спроста говорилъ.

 

<91>

 

 Да, да, смѣялись другiя.

 Не труните, милыя, еще онъ, можетъ быть, похитрѣе всѣхъ васъ трехъ вмѣстѣ. Увидите. Но только что жь вы, князь, про Аглаю ничего не сказали? Аглая ждетъ, и я жду.

 Я ничего не могу сейчасъ сказать; я скажу потомъ.

 Почему? Кажется, замѣтна?

 О да, замѣтна; вы чрезвычайная красавица, Аглая Ивановна. Вы такъ хороши, что на васъ боишься смотрѣть.

 И только? А свойства? настаивала генеральша.

 Красоту трудно судить; я еще не приготовился. Красота — загадка.

 Это значитъ, что вы Аглаѣ загадали загадку, сказала Аделаида; [27] разгадай–ка, Аглая. А хороша она, князь, хороша?

 Чрезвычайно! съ жаромъ отвѣтилъ князь, съ увлеченiемъ взглянувъ на Аглаю;  почти какъ Настасья Филипповна, хотя лицо совсѣмъ другое!...

Всѣ переглянулись въ удивленiи.

 Какъ кто–о–о? протянула генеральша:  какъ Настасья Филипповна? Гдѣ вы видѣли Настасью Филипповну? Какая Настасья Филипповна?

 Давеча Гаврила Ардалiоновичъ Ивану Ѳедоровичу портретъ показывалъ.

 Какъ, Ивану Ѳедоровичу портретъ принесъ?

 Показать. Настасья Филипповна подарила сегодня Гаврилѣ Ардалiоновичу свой портретъ, а тотъ принесъ показать.

 Я хочу видѣть! вскинулась генеральша:  гдѣ этотъ портретъ? Если ему подарила, такъ и долженъ быть у него, а онъ, конечно, еще въ кабинетѣ. По средамъ онъ всегда приходитъ работать и никогда раньше четырехъ не уходитъ. Позвать сейчасъ Гаврилу Ардалiоновича! Нѣтъ, я не слишкомъ–то умираю отъ желанiя его видѣть. Сдѣлайте одолженiе, князь, голубчикъ, сходите въ кабинетъ, возьмите у него портретъ и принесите сюда. Скажите что посмотрѣть. Пожалуста.

 

<92>

 

 Хорошъ, да ужь простоватъ слишкомъ, сказала Аделаида, когда вышелъ князь.

 Да, ужь что–то слишкомъ, подтвердила Александра, —такъ что даже и смѣшонъ немножко.

И та, и другая какъ будто не выговаривали всю свою мысль.

 Онъ, впрочемъ, хорошо съ нашими лицами вывернулся, сказала Аглая, — всѣмъ польстилъ, даже и maman.

 Не остри, пожалуста, вскричала генеральша.  Не онъ польстилъ, а я польщена.

 Ты думаешь, онъ вывертывался? спросила Аделаида.

 Мнѣ кажется, онъ не такъ простоватъ.

 Ну, пошла! разсердилась генеральша:  а по–моему, вы еще его смѣшнѣе. Простоватъ да себѣ на умѣ, въ самомъ благородномъ отношенiи, разумѣется. Совершенно какъ я.

«Конечно скверно, что я про портретъ проговорился, соображалъ князь про себя, проходя въ кабинетъ и чувствуя нѣкоторое угрызенiе.... Но.... можетъ–быть, я и хорошо сдѣлалъ, что проговорился....» У него начинала мелькать одна странная идея, впрочемъ, еще не совсѣмъ ясная.

Гаврила Ардалiоновичъ еще сидѣлъ въ кабинетѣ и былъ погруженъ въ свои бумаги. Должно–быть, онъ дѣйствительно не даромъ бралъ жалованье изъ акцiонернаго общества. Онъ страшно смутился, когда князь спросилъ портретъ и разсказалъ какимъ образомъ про портретъ тамъ узнали.

 Э–э–эхъ! И зачѣмъ вамъ было болтать! вскричалъ онъ въ злобной досадѣ,  не знаете вы ничего.... Идiотъ! пробормоталъ онъ про себя.

 Виноватъ, я совершенно не думавши; къ слову пришлось. Я сказалъ, что Аглая почти такъ же хороша, какъ Настасья Филипповна.

Ганя попросилъ разсказать подробнѣе; князь разсказалъ. Ганя вновь насмѣшливо посмотрѣлъ на него.

 Далось[28] же вамъ, Настасья Филипповна.... пробормоталъ онъ, но не докончивъ, задумался. Онъ былъ въ видимой тревогѣ. Князь напомнилъ о портретѣ.  Послушайте, князь, сказалъ вдругъ Ганя, какъ будто внезапная мысль осѣнила

 

<93>

 

его:  у меня до васъ есть огромная просьба.... Но я, право, не знаю....

Онъ смутился и не договорилъ; онъ на что–то рѣшался и какъ бы боролся самъ съ собой. Князь ожидалъ молча. Ганя еще разъ испытующимъ, пристальнымъ взглядомъ оглядѣлъ его.

 Князь, началъ онъ опять,  тамъ на меня теперь.... по одному совершенно странному обстоятельству.... и смѣшному.... и въ которомъ я не виноватъ.... ну, однимъ словомъ, это лишнее, — тамъ на меня, кажется, немножко сердятся, такъ что я нѣкоторое время не хочу входить туда безъ зова. Мнѣ ужасно нужно бы поговорить теперь съ Аглаей Ивановной. Я на всякiй случай написалъ нѣсколько словъ (въ рукахъ его очутилась маленькая сложенная бумажка)  и вотъ не знаю какъ передать. Не возьметесь ли вы, князь, передать Аглаѣ Ивановнѣ, сейчасъ, но только одной Аглаѣ Ивановнѣ, такъ, то–есть, чтобъ никто не увидалъ, понимаете? Это не Богъ знаетъ какой секретъ, тутъ нѣтъ ничего такого.... но... сдѣлаете?

 Мнѣ это не совсѣмъ прiятно, отвѣчалъ князь.

 Ахъ, князь, мнѣ крайняя надобность! сталъ просить Ганя: — она, можетъ–быть, отвѣтитъ.... Повѣрьте, что я только въ крайнемъ, въ самомъ крайнемъ случаѣ могъ обратиться.... Съ кѣмъ же мнѣ послать?... Это очень важно.... Ужасно для меня важно....

Ганя ужасно робѣлъ, что князь не согласится, и съ трусливою просьбой заглядывалъ ему въ глаза.

 Пожалуй, я передамъ.

 Но только такъ, чтобы никто не замѣтилъ, умолялъ обрадованный Ганя,  и вотъ что, князь, я надѣюсь, вѣдь, на ваше честное слово, а?

 Я никому не покажу, сказалъ князь.

 Записка не запечатана, но.... проговорился было слишкомъ суетившiйся Ганя, и остановился въ смущенiи.

 О, я не прочту, совершенно просто отвѣчалъ князь, взялъ портретъ и пошелъ изъ кабинета.

Ганя, оставшись одинъ, схватилъ себя за голову.

 

<94>

 

 Одно ея слово, и я.... и я, право можетъ–быть, порву?[29]..

Онъ уже не могъ снова сѣсть за бумаги отъ волненiя и ожиданiя и сталъ бродить по кабинету, изъ угла въ уголъ.

Князь шелъ, задумавшись; его непрiятно поразило порученiе, непрiятно поразила и мысль о запискѣ Гани къ Аглаѣ. Но не доходя двухъ комнатъ до гостиной, онъ вдругъ остановился, какъ будто вспомнилъ о чемъ, осмотрѣлся кругомъ, подошелъ къ окну, ближе къ свѣту, и сталъ глядѣть на портретъ Настасьи Филипповны.

Ему какъ бы хотѣлось разгадать что–то, скрывавшееся въ этомъ лицѣ и поразившее его давеча. Давешнее впечатлѣнiе почти не оставляло его, и теперь онъ спѣшилъ какъ бы что–то вновь провѣрить. Это необыкновенное по своей красотѣ и еще по чему–то лицо еще сильнѣе[30] поразило его теперь. Какъ будто необъятная гордость и презрѣнiе, почти ненависть, были въ этомъ лицѣ, и въ тоже самое время что–то довѣрчивое, что–то удивительно простодушное; эти два контраста возбуждали какъ будто даже какое–то состраданiе при взглядѣ на эти черты. Эта ослѣпляющая красота была даже невыносима,  красота блѣднаго лица, чуть не впалыхъ щекъ и горѣвшихъ глазъ; странная красота! Князь смотрѣлъ съ минуту, потомъ вдругъ спохватился, оглядѣлся кругомъ, поспѣшно приблизилъ портретъ къ губамъ и поцѣловалъ его. Когда черезъ минуту онъ вошелъ въ гостиную, лицо его было совершенно спокойно.

Но только–что онъ вступилъ въ столовую (еще черезъ одну комнату отъ гостиной), съ нимъ въ дверяхъ почти столкнулась выходившая Аглая. Она была одна.

 Гаврила Ардалiоновичъ просилъ меня вамъ передать, сказалъ князь, подавая ей записку.

Аглая остановилась, взяла записку и какъ–то странно поглядѣла на князя. Ни малѣйшаго смущенiя не было въ ея взглядѣ, развѣ только проглянуло нѣкоторое удивленiе, да и то, казалось, относившееся къ одному только князю. Аглая своимъ взглядомъ точно требовала отъ него отчета,  какимъ образомъ онъ очутился въ этомъ дѣлѣ вмѣстѣ съ Ганей?  и требовала спокойно и свысока. Они простояли два–три

 

<95>

 

мгновенiя другъ противъ друга; наконецъ что–то насмѣшливое чуть–чуть обозначилось[31] въ лицѣ ея; она слегка улыбнулась и прошла мимо.

Генеральша нѣсколько времени, молча и съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ пренебреженiя, разсматривала портретъ Настасьи Филипповны, который она держала предъ собой въ протянутой рукѣ, чрезвычайно и эффектно отдаливъ отъ глазъ.

 Да, хороша, проговорила она наконецъ,  очень даже. Я два раза ее видѣла, только издали. Такъ вы такую–то красоту цѣните? обратилась она вдругъ къ князю.

 Да.... такую.... отвѣчалъ князь съ нѣкоторымъ усилiемъ.

 То–есть именно такую?

 Именно такую.

 За что?

 Въ этомъ лицѣ.... страданiя много.... проговорилъ князь, какъ бы невольно, какъ бы самъ съ собою говоря, а не на вопросъ отвѣчая.

 Вы впрочемъ, можетъ–быть, бредите, рѣшила генеральша и надменнымъ жестомъ откинула отъ себя портретъ на столъ. Александра взяла его, къ ней подошла Аделаида, обѣ стали разсматривать. Въ эту минуту Аглая возвратилась опять въ гостиную.

 Этакая сила! вскричала вдругъ Аделаида, жадно всматриваясь въ портретъ изъ–за плеча сестры.

 Гдѣ? Какая сила? рѣзко спросила Лизавета Прокофьевна.

 Такая красота  сила, горячо сказала Аделаида,  съ этакою красотой можно мiръ перевернуть!

Она задумчиво отошла къ своему мольберту. Аглая взглянула на портретъ только мелькомъ, прищурилась, выдвинула нижнюю губку, отошла и сѣла къ сторонѣ, сложивъ руки.

Генеральша позвонила.

 Позвать сюда Гаврилу Ардалiоновича, онъ въ кабинетѣ, приказала она вошедшему слугѣ.

 Maman! значительно воскликнула Александра.

 Я хочу ему два слова сказать  и довольно! быстро отрѣзала генеральша, останавливая возраженiе. Она была видимо раздражена.  У насъ, видете ли, князь, здѣсь теперь

 

<96>

 

все секреты. Все секреты! Такъ требуется, этикетъ какой–то, глупо. И это въ такомъ дѣлѣ, въ которомъ требуется наиболѣе откровенности, ясности, честности. Начинаются браки, не нравятся мнѣ эти браки....

 Maman, чтò вы это? опять поспѣшила остановить ее Александра.

 Чего тебѣ, милая дочка! Тебѣ самой развѣ нравятся? А что князь слушаетъ, такъ мы друзья. Я съ нимъ, по крайней мѣрѣ. Богъ ищетъ людей, хорошихъ конечно, а злыхъ и капризныхъ ему не надо; капризныхъ особенно, которые сегодня рѣшаютъ одно, а завтра говорятъ другое. Понимаете, Александра Ивановна? Онѣ, князь, говорятъ, что я чудачка, а я умѣю различать. Потому сердце главное, а остальное вздоръ. Умъ тоже нуженъ, конечно.... можетъ–быть, умъ–то и самое главное. Не усмѣхайся, Аглая, я себѣ не противорѣчу: дура съ сердцемъ и безъ ума такая же несчастная дура, какъ и дура съ умомъ безъ сердца. Старая истина. Я вотъ дура съ сердцемъ безъ ума, а ты дура съ умомъ безъ сердца; обѣ мы и несчастны, обѣ и страдаемъ.

 Чѣмъ же вы ужь такъ несчастны, maman? не утерпѣла Аделаида, которая одна, кажется, изъ всей компанiи не утратила веселаго расположенiя духа.

 Во первыхъ, отъ ученыхъ дочекъ, отрѣзала генеральша, — а такъ какъ этого и одного довольно, то объ остальномъ нечего и распространяться. Довольно многословiя было. Посмотримъ какъ–то вы обѣ (я Аглаю не считаю) съ вашимъ умомъ и многословiемъ вывернетесь, и будете ли вы, многоуважаемая Александра Ивановна, счастливы съ вашимъ почтеннымъ господиномъ?... А!... воскликнула она, увидѣвъ входящаго Ганю:  вотъ еще идетъ одинъ брачный союзъ. Здравствуйте! отвѣтила она на поклонъ Гани, не пригласивъ его садиться.  Вы вступаете въ бракъ?

 Въ бракъ?... Какъ?... Въ какой бракъ?... бормоталъ ошеломленный Гаврила Ардалiоновичъ. Онъ ужасно смѣшался.

 Вы женитесь? спрашиваю я, если вы только лучше любите такое выраженiе?

 Н–нѣтъ.... я.... н–нѣтъ, солгалъ Гаврила Ардалiоно-

 

<97>

 

вичъ, и краска стыда залила ему лицо. Онъ бѣгло взглянулъ на сидѣвшую въ сторонѣ Аглаю и быстро отвелъ глаза. Аглая холодно, пристально, спокойно глядѣла на него не отрывая глазъ, и наблюдала его смущенiе.

 Нѣтъ? Вы сказали: нѣтъ? настойчиво допрашивала не умолимая Лизавета Прокофьевна;  довольно, я буду помнить, что вы сегодня, въ среду утромъ, на мой вопросъ сказали мнѣ: «нѣтъ». Что у насъ сегодня, среда?

 Кажется, среда, maman, отвѣтила Аделаида.

 Никогда дней не знаютъ. Которое число?

 Двадцать седьмое, отвѣтилъ Ганя.

 Двадцать седьмое? Это хорошо по нѣкоторому разсчету. Прощайте, у васъ, кажется, много занятiй, а мнѣ пора одѣваться и ѣхать; возьмите вашъ портретъ. Передайте мой поклонъ несчастной Нинѣ Александровнѣ. До свиданiя, князь–голубчикъ! Заходи почаще, а я къ старухѣ Бѣлоконской нарочно заѣду о тебѣ сказать. И послушайте, милый: я вѣрую, что васъ именно для меня Богъ привелъ въ Петербургъ изъ Швейцарiи. Можетъ–быть, будутъ у васъ и другiя дѣла, но главное для меня. Богъ именно такъ разсчиталъ. До свиданiя, милыя. Александра, зайди ко мнѣ, другъ мой.

Генеральша вышла. Ганя, опрокинутый, потерявшiйся, злобный, взялъ со стола портретъ и съ искривленною улыбкой обратился къ князю.

 Князь, я сейчасъ домой. Если вы не перемѣнили намѣренiя жить у насъ, то я васъ доведу, а то вы и адреса не знаете.

 Постойте, князь, сказала Аглая, вдругъ подымаясь съ своего кресла,  вы мнѣ еще въ альбомѣ напишете. Папа сказалъ, что вы каллиграфъ. Я вамъ сейчасъ принесу...

И она вышла.

 До свиданiя, князь, и я ухожу, сказала Аделаида. Она крѣпко пожала руку князю, привѣтливо и ласково улыбнулась ему и вышла. На Ганю она не посмотрѣла.

 Это вы, заскрежеталъ Ганя, вдругъ набрасываясь на князя, только–что всѣ вышли,  это вы разболтали имъ, что

 

<98>

 

я женюсь! бормоталъ онъ скорымъ полушопотомъ, съ бѣшенымъ лицомъ и злобно сверкая глазами;  безстыдный вы болтунишка!

 Увѣряю васъ, что вы ошибаетесь, спокойно и вѣжливо отвѣчалъ князь,  я и не зналъ, что вы женитесь.

 Вы слышали давеча какъ Иванъ Ѳедоровичъ говорилъ, что сегодня вечеромъ все рѣшится у Настасьи Филипповны, вы это и передали! Лжете вы! Откуда онѣ могли узнать? Кто–же, чортъ возьми, могъ имъ передать, кромѣ васъ? Развѣ старуха не намекала мнѣ?

 Вамъ лучше знать кто передалъ, если вамъ только кажется, что вамъ намекали, я ни слова про это не говорилъ.

 Передали записку? Отвѣтъ? съ горячечнымъ нетерпѣнiемъ перебилъ его Ганя. Но въ самую эту минуту воротилась Аглая, и князь ничего не успѣлъ отвѣтить.

 Вотъ, князь, сказала Аглая, положивъ на столикъ свой альбомъ,  выберите страницу и напишите мнѣ что–нибудь. Вотъ перо и еще новое. Ничего что стальное? Каллиграфы, я слышала, стальными не пишутъ.

Разговаривая съ княземъ, она какъ бы и не замѣчала, что Ганя тутъ же. Но покамѣстъ князь поправлялъ перо, отыскивалъ страницу и изготовлялся, Ганя подошелъ къ камину, гдѣ стояла Аглая, сейчасъ справа подлѣ князя, и дрожащимъ, прерывающимся голосомъ проговорилъ ей чуть не на ухо:

 Одно слово, одно только слово отъ васъ,  и я спасенъ.

Князь быстро повернулся и посмотрѣлъ на обоихъ. Въ лицѣ Гани было настоящее отчаянiе; казалось, онъ выговорилъ эти слова какъ–то не думая, сломя голову. Аглая смотрѣла на него нѣсколько секундъ совершенно съ тѣмъ же самымъ спокойнымъ удивленiемъ, какъ давеча на князя, и казалось, это спокойное удивленiе ея, это недоумѣнiе, какъ бы отъ полнаго непониманiя того, что ей говорятъ, было въ эту минуту для Гани ужаснѣе самаго сильнѣйшаго презрѣнiя.

 Чтò же мнѣ написать? спросилъ князь.

 А я вамъ сейчасъ продиктую, сказала Аглая, поворачиваясь къ нему;  готовы? Пишите же: «Я въ торги не вступаю».  Теперь подпишите число и мѣсяцъ. Покажите.

 

<99>

 

Князь подалъ ей альбомъ.

 Превосходно! Вы удивительно написали; у васъ чудесный почеркъ! Благодарю васъ. До свиданiя, князь... Постойте, прибавила она, какъ бы что–то вдругъ припомнивъ,  пойдемте, я хочу вамъ подарить кой–что на память.

Князь пошелъ за нею; но войдя въ столовую, Аглая остановилась.

 Прочтите это, сказала она, подавая ему записку Гани.

Князь взялъ записку и съ недоумѣнiемъ посмотрѣлъ на Аглаю.

 Вѣдь я знаю же, что вы ея не читали и не можете быть повѣреннымъ этого человѣка. Читайте, я хочу чтобы вы прочли.

Записка была очевидно написана наскоро:

«Сегодня рѣшится моя судьба, вы знаете какимъ образомъ. Сегодня я долженъ буду дать свое слово безвозвратно. Я не имѣю никакихъ правъ на ваше участiе, не смѣю имѣть никакихъ надеждъ; но когда–то вы выговорили одно слово, одно только слово, и это слово озарило всю черную ночь моей жизни и стало для меня маякомъ. Скажите теперь еще одно такое же слово — и спасете меня отъ погибели! Скажите мнѣ только: разорви все, и я все порву сегодня же. О, чтó вамъ стоитъ сказать это! Въ этомъ словѣ я испрашиваю только признакъ вашего участiя и сожалѣнiя ко мнѣ,  и только, только! И ничего больше, ничего! Я не смѣю задумать какую нибудь надежду, потому что я недостоинъ ея. Но послѣ вашего слова я приму вновь мою бѣдность, я съ радостью стану переносить отчаянное положенiе мое. Я встрѣчу борьбу, я радъ буду ей, я воскресну въ ней съ новыми силами!

«Пришлите же мнѣ это слово состраданiя (только одного состраданiя, клянусь вамъ)! Не разсердитесь на дерзость отчаяннаго, на утопающаго, за то, что онъ осмѣлился сдѣлать послѣднее усилiе, чтобы спасти себя отъ погибели.

«Г. И.»

 Этотъ человѣкъ увѣряетъ, рѣзко сказала Аглая, когда князь кончилъ читать,  что слово: «разорвите все» меня не скомпрометтируетъ и не обяжетъ ничѣмъ, и самъ

 

<100>

 

даетъ мнѣ въ этомъ, какъ видите, письменную гарантiю, этою самою запиской. Замѣтьте, какъ наивно поспѣшилъ онъ подчеркнуть нѣкоторыя словечки, и какъ грубо проглядываетъ его тайная мысль. Онъ, впрочемъ, знаетъ, что еслибъ онъ разорвалъ все, но самъ, одинъ, не ожидая моего слова и даже не говоря мнѣ объ этомъ, безъ всякой надежды на меня, то я бы тогда перемѣнила мои чувства къ нему и, можетъ быть, стала бы его другомъ. Онъ это знаетъ навѣрно! Но у него душа грязная: онъ знаетъ и не рѣшается; онъ знаетъ и все–таки гарантiи проситъ. Онъ на вѣру рѣшиться не въ состоянiи. Онъ хочетъ, чтобъ я ему, взамѣнъ ста тысячъ, на себя надежду дала. Насчетъ же прежняго слова, про которое онъ говоритъ въ запискѣ и которое будто бы озарило его жизнь, то онъ нагло лжетъ. Я просто разъ пожалѣла его. Но онъ дерзокъ и безстыденъ: у него тотчасъ же мелькнула тогда мысль о возможности надежды; я это тотчасъ же поняла. Съ тѣхъ поръ онъ сталъ меня улавливать; ловитъ и теперь. Но довольно; возьмите и отдайте ему записку назадъ, сейчасъ же, какъ выйдете изъ нашего дома, разумѣется, не раньше.

 А чтò сказать ему въ отвѣтъ?

 Ничего, разумѣется. Это самый лучшiй отвѣтъ. Да вы, стало–быть, хотите жить въ его домѣ?

 Мнѣ давеча самъ Иванъ Ѳедоровичъ отрекомендовалъ, сказалъ князь.

 Такъ берегитесь его, я васъ предупреждаю; онъ теперь вамъ не проститъ, что вы ему возвратите назадъ записку.

Аглая слегка пожала руку князю и вышла. Лицо ея было серiозно и нахмурено, она даже не улыбнулась, когда кивнула князю головой на прощанiе.

 Я сейчасъ, только мой узелокъ возьму, сказалъ князь Ганѣ,  и мы выйдемъ.

Ганя топнулъ ногой отъ нетерпѣнiя. Лицо его даже почернѣло отъ бѣшенства. Наконецъ оба вышли на улицу, князь съ своимъ узелкомъ въ рукахъ.

 Отвѣтъ? Отвѣтъ? накинулся на него Ганя:  чтò она вамъ сказала? Вы передали письмо?

 

<101>

 

Князь молча подалъ ему его записку. Ганя остолбенѣлъ.

 Какъ? Моя записка! вскричалъ онъ:  онъ и не передавалъ ея! О, я долженъ былъ догадаться! О, пр–р–ро–клят... Понятно, что она ничего не поняла давеча! Да какъ же, какъ же, какъ же вы не передали, о, пр–р–ро–клят...

 Извините меня, напротивъ, мнѣ тотчасъ же удалось передать вашу записку, въ ту же минуту какъ вы дали, и точно такъ, какъ вы просили. Она очутилась у меня опять, потому что Аглая Ивановна сейчасъ передала мнѣ ее обратно.

 Когда? Когда?

 Только что я кончилъ писать въ альбомѣ, и когда она пригласила меня съ собой. (Вы слышали?) Мы вошли въ столовую, она подала мнѣ записку, велѣла прочесть и велѣла передать вамъ обратно.

 Про–че–е–сть! закричалъ Ганя чуть не во все горло: —прочесть! Вы читали?

И онъ снова сталъ въ оцѣпенѣнiи среди тротуара, но до того изумленный, что даже разинулъ ротъ.

 Да, читалъ, сейчасъ.

 И она сама, сама вамъ дала прочесть? Сама?

 Сама, и повѣрьте, что я бы не сталъ читать безъ ея приглашенiя.

Ганя съ минуту молчалъ и съ мучительными усилiями что–то соображалъ, но вдругъ воскликнулъ:

 Быть не можетъ! Она не могла вамъ велѣть прочесть. Вы лжете! Вы сами прочли!

 Я говорю правду, отвѣчалъ князь прежнимъ, совершенно невозмутимымъ тономъ,  и повѣрьте: мнѣ очень жаль, что это производитъ на васъ такое непрiятное впечатлѣнiе.

 Но, несчастный, по крайней мѣрѣ, она вамъ сказала же что нибудь при этомъ? Что нибудь отвѣтила же?

 Да, конечно.

 Да говорите же, говорите, о, чортъ!...

И Ганя два раза топнулъ правою ногой, обутою въ колошу, о тротуаръ.

 Какъ только я прочелъ, она сказала мнѣ, что вы ее

 

<102>

 

ловите; что вы желали бы ее компрометтировать такъ, чтобы получить отъ нея надежду, для того чтобы, опираясь на эту надежду, разорвать безъ убытку съ другою надеждой на сто тысячъ. Что если бы вы сдѣлали это, не торгуясь съ нею, разорвали бы все сами, не прося у ней впередъ гарантiи, то она, можетъ быть, и стала бы вашимъ другомъ. Вотъ и все, кажется. Да, еще: когда я спросилъ, уже взявъ записку, какой же отвѣтъ? Тогда она сказала, что безъ отвѣта будетъ самый лучшiй отвѣтъ,  кажется, такъ; извините, если я забылъ ея точное выраженiе, а передаю какъ самъ понялъ.

Неизмѣримая злоба овладѣла Ганей и бѣшенство его прорвалось безъ всякаго удержу:

 А! Такъ вотъ какъ! скрежеталъ онъ:  такъ мои записки въ окно швырять! А! Она въ торги не вступаетъ,  такъ я вступлю! И увидимъ! За мной еще много... увидимъ!... Въ баранiй рогъ сверну!...

Онъ кривился, блѣднѣлъ, пѣнился; онъ грозилъ кулакомъ. Такъ шли они нѣсколько шаговъ. Князя онъ не церемонился ни мало, точно былъ одинъ въ своей комнатѣ, потому что въ высшей степени считалъ его за ничто. Но вдругъ онъ что–то сообразилъ и опомнился.

 Да какимъ же образомъ, вдругъ обратился онъ къ князю,  какимъ же образомъ вы (идiотъ! прибавилъ онъ про себя), вы вдругъ въ такой довѣренности, два часа послѣ перваго знакомства? Какъ такъ?

Ко всѣмъ мученiямъ его не доставало зависти. Она вдругъ укусила его въ самое сердце.

 Этого ужь я вамъ не сумѣю объяснить, отвѣтилъ князь.

Ганя злобно посмотрѣлъ на него:

 Это ужь не довѣренность ли свою подарить вамъ позвала она васъ въ столовую? Вѣдь она вамъ что–то подарить собиралась?

 Иначе я и не понимаю, какъ именно такъ.

 Да за что же, чортъ возьми! Что вы тамъ такое сдѣлали? Чѣмъ понравились? Послушайте, суетился онъ изо

 

<103>

 

всѣхъ силъ (все въ немъ въ эту минуту было какъ–то разбросано и кипѣло въ безпорядкѣ, такъ что онъ и съ мыслями собраться не могъ),  послушайте, не можете ли вы хоть какъ нибудь припомнить и сообразить въ порядкѣ, о чемъ вы именно тамъ говорили, всѣ слова, съ самаго начала? Не замѣтили ли вы чего, не упомните ли?

 О, очень могу, отвѣчалъ князь,  съ самаго начала, когда я вошелъ и познакомился, мы стали говорить о Швейцарiи.

 Ну, къ чорту Швейцарiю!

 Потомъ о смертной казни...

 О смертной казни?

 Да; по одному поводу... потомъ я имъ разсказывалъ о томъ, какъ прожилъ тамъ три года и одну исторiю съ одною бѣдною поселянкой...

 Ну, къ чорту бѣдную поселянку! Дальше! рвался въ нетерпѣнiи Ганя.

 Потомъ, какъ Шнейдеръ высказалъ мнѣ свое мнѣнiе о моемъ характерѣ и пон