источник текста | список исправлений и опечаток


ПОДРОСТОКЪ

ЧАСТЬ I


Глава первая.

_____

I.

Не утерпѣвъ, я сѣлъ записывать эту исторiю моихъ первыхъ шаговъ на жизненномъ поприщѣ, тогда какъ могъ бы обойтись и безъ того. Одно знаю навѣрно: никогда уже болѣе не сяду писать мою автобiографiю, даже если проживу до ста лѣтъ. Надо быть слишкомъ подло влюбленнымъ въ себя, чтобы писать безъ стыда о самомъ себѣ. Тѣмъ только себя извиняю, что не для того пишу, для чего всѣ пишутъ, т. е. не для похвалъ читателя. Если я вдругъ вздумалъ записать слово въ слово все, что случилось со мной съ прошлаго года, то вздумалъ это вслѣдствiе внутренней потребности: до того я поражонъ всѣмъ совершившимся. Я записываю лишь событiя, уклоняясь всѣми силами отъ всего посторонняго, а главное отъ литературныхъ красотъ; литераторъ пишетъ тридцать лѣтъ и въ концѣ совсѣмъ не знаетъ, для чего онъ писалъ столько лѣтъ. Я — не литераторъ, литераторомъ быть не хочу, и тащить внутренность души моей и красивое описанiе чувствъ на ихъ литературный рынокъ почелъ бы неприличiемъ и подлостью. Съ досадой, однако, предчувствую, что кажется нельзя обойтись совершенно безъ описанiя чувствъ и безъ размышленiй (можетъ быть даже пошлыхъ): до


2

того развратительно дѣйствуетъ на человѣка всякое литературное занятiе, хотя бы и предпринимаемое единственно для себя. Размышленiя же могутъ быть даже очень пошлы, потому чтò то, что самъ цѣнишь — очень возможно, не имѣетъ никакой цѣны на постороннiй взглядъ. Но все это въ сторону. Однако, вотъ и предисловiе; болѣе, въ этомъ родѣ, ничего не будетъ. Къ дѣлу; хотя ничего нѣтъ мудренѣе, какъ приступить къ какому-нибудь дѣлу, ‑ можетъ быть, даже и ко всякому дѣлу.

II.

Я начинаю, то есть я хотѣлъ бы начать мои записки съ девятнадцатаго сентября прошлаго года, то есть ровно съ того дня, когда я въ первый разъ встрѣтилъ...

Но объяснять кого я встрѣтилъ, такъ, заранѣе, когда никто ничего не знаетъ, будетъ пошло; даже, я думаю, и тонъ этотъ пошлъ: давъ себѣ слово уклоняться отъ литературныхъ красотъ, я съ первой строки впадаю въ эти красоты. Кромѣ того, чтобы писать толково, кажется, мало одного желанiя. Замѣчу тоже, что, кажется, ни на одномъ европейскомъ языкѣ не пишется такъ трудно, какъ на русскомъ. Я перечелъ теперь то, чтò сейчасъ написалъ и вижу, что я гораздо умнѣе написаннаго. Какъ это такъ выходитъ, что у человѣка умнаго, высказанное имъ гораздо глупѣе того, что въ немъ остается? Я это не разъ замѣчалъ за собой и въ моихъ словесныхъ отношенiяхъ съ людьми за весь этотъ послѣднiй роковой годъ и много мучился этимъ.

Я хоть и начну съ девятнадцатаго сентября, а все-таки вставлю слова два о томъ, кто я, гдѣ былъ до того, а, стало быть, и что могло быть у меня въ головѣ хоть отчасти въ то утро девятнадцатаго сентября, чтобъ было понятнѣе читателю, а можетъ быть и мнѣ самому.


3

III.

Я — кончившiй курсъ гимназистъ, а теперь мнѣ уже двадцать первый годъ. Фамилiя моя Долгорукiй, а юридическiй отецъ мой — Макаръ Ивановъ Долгорукiй, бывшiй дворовый господъ Версиловыхъ. Такимъ образомъ, я — законнорожденный, хотя я, въ высшей степени, незаконный сынъ, и происхожденiе мое не подвержено ни малѣйшему сомнѣнiю. Дѣло произошло такимъ образомъ: двадцать два года назадъ, помѣщикъ Версиловъ (это-то и есть мой отецъ), двадцати пяти лѣтъ, посѣтилъ свое имѣнiе въ Тульской губернiи. Я предполагаю, что въ это время онъ былъ еще чѣмъ-то весьма безличнымъ. Любопытно, что этотъ человѣкъ, столь поразившiй меня съ самаго дѣтства, имѣвшiй такое капитальное влiянiе на складъ всей души моей и даже, можетъ быть, еще надолго заразившiй собою все мое будущее, этотъ человѣкъ даже и теперь въ чрезвычайно многомъ остается для меня совершенно загадкой. Но собственно объ этомъ послѣ. Этого такъ не разскажешь. Этимъ человѣкомъ и безъ того будетъ наполнена вся тетрадь моя.

Онъ какъ разъ къ тому времени овдовѣлъ, т. е. къ двадцати пяти годамъ своей жизни. Женатъ же былъ на одной изъ высшаго свѣта, но не такъ богатой, Фанарiотовой, и имѣлъ отъ нея сына и дочь. Свѣдѣнiя объ этой, столь рано его оставившей, супругѣ довольно у меня неполны и теряются въ моихъ матерiалахъ; да и много изъ частныхъ обстоятельствъ жизни Версилова отъ меня ускользнуло, до того онъ былъ всегда со мною гордъ, высокомѣренъ, замкнутъ и небреженъ, несмотря, минутами, на поражающее какъ бы смиренiе его передо мною. Упоминаю однако же, для обозначенiя впредь, что онъ прожилъ въ свою жизнь три состоянiя, и весьма даже крупныя, всего тысячъ на четыреста слишкомъ и, пожалуй, болѣе. Теперь у него, разумѣется, ни копѣйки...

Прiѣхалъ онъ тогда въ деревню, «Богъ знаетъ зачѣмъ», по крайней мѣрѣ, самъ мнѣ такъ впослѣдствiи выразился.


4

Маленькiя дѣти его были не при немъ, по обыкновенiю, а у родственниковъ; такъ онъ всю жизнь поступалъ съ своими дѣтьми, съ законными и незаконными. Дворовыхъ въ этомъ имѣнiи было значительно много; между ними былъ и садовникъ Макаръ Ивановъ Долгорукiй. Вставлю здѣсь, чтобы разъ навсегда отвязаться: рѣдко кто могъ столько вызлиться на свою фамилью, какъ я, впродолженiи всей моей жизни. Это было, конечно, глупо, но это было. Каждый-то разъ, какъ я вступалъ куда-либо въ школу, или встрѣчался съ лицами, которымъ, по возрасту моему, былъ обязанъ отчетомъ, однимъ словомъ, каждый-то учителишка, гувернеръ, инспекторъ, попъ — всѣ, кто угодно, спрося мою фамилью и услыхавъ, что я Долгорукiй, непремѣнно находили для чего-то нужнымъ прибавить:

 Князь Долгорукiй?

И каждый-то разъ я обязанъ былъ всѣмъ этимъ празднымъ людямъ объяснять:

 Нѣтъ, просто Долгорукiй.

Это просто стало сводить меня, наконецъ, съ ума. Замѣчу при семъ, въ видѣ феномена, что я не помню ни одного исключенiя: всѣ спрашивали. Инымъ, по видимому, это совершенно было ненужно; да и не знаю, къ какому бы чорту это могло быть хоть кому-нибудь нужно? Но всѣ спрашивали, всѣ до единаго. Услыхавъ, что я просто Долгорукiй, спрашивавшiй обыкновенно обмѣривалъ меня тупымъ и глупо-равнодушнымъ взглядомъ, свидѣтельствовавшимъ, что онъ самъ не знаетъ, зачѣмъ спросилъ, и отходилъ прочь. Товарищи-школьники спрашивали всѣхъ оскорбительнѣе. Школьникъ какъ спрашиваетъ новичка? Затерявшiйся и конфузящiйся новичокъ, въ первый день поступленiя въ школу (въ какую бы то ни было), есть общая жертва: ему приказываютъ, его дразнятъ, съ нимъ обращаются, какъ съ лакеемъ. Здоровый и жирный мальчишка вдругъ останавливается передъ своей жертвой въ упоръ и долгимъ, строгимъ и надменнымъ взглядомъ наблюдаетъ ее нѣсколько мгновенiй. Новичокъ


5

стоитъ передъ нимъ молча, косится, если не трусъ, и ждетъ, что-то будетъ.

 Какъ твоя фамилія?

 Долгорукiй.

 Князь Долгорукiй?

 Нѣтъ, просто Долгорукiй.

 А, просто! Дуракъ.

И онъ правъ: ничего нѣтъ глупѣе, какъ называться Долгорукимъ, не будучи княземъ. Эту глупость я таскаю на себѣ безъ вины. Впослѣдствiи, когда я сталъ уже очень сердиться, то на вопросъ:

 Ты князь?

Всегда отвѣчалъ:

 Нѣтъ, я — сынъ двороваго человѣка, бывшаго крѣпостнаго.

Потомъ, когда ужь я въ послѣдней степени озлился, то на вопросъ: вы князь? твердо разъ отвѣтилъ:

 Нѣтъ, просто Долгорукiй, незаконный сынъ моего бывшаго барина, господина Версилова.

Я выдумалъ это уже въ шестомъ классѣ гимназiи, и хоть въ скорости несомнѣнно убѣдился, что глупъ, но все-таки не сейчасъ пересталъ глупить. Помню, что одинъ изъ учителей — впрочемъ, онъ одинъ и былъ, — нашелъ, что я «полонъ мстительной и гражданской идеи». Вообще же, приняли эту выходку съ какою-то обидною для меня задумчивостью. Наконецъ, одинъ изъ товарищей, очень ѣдкiй малый и съ которымъ я всего только въ годъ разъ разговаривалъ, съ серьезнымъ видомъ, но нѣсколько смотря въ сторону, сказалъ мнѣ:

 Такiя чувства вамъ, конечно, дѣлаютъ честь, и, безъ сомнѣнiя, вамъ есть чѣмъ гордиться; но я бы на вашемъ мѣстѣ все-таки не очень праздновалъ, что незаконнорожденный... а вы точно имянинникъ!

Съ тѣхъ поръ я пересталъ хвалиться, что незаконнорожденный.


6

Повторю, очень трудно писать порусски: я вотъ исписалъ цѣлыхъ три страницы о томъ, какъ я злился всю жизнь за фамилью, а между тѣмъ, читатель навѣрно ужь вывелъ, что злюсь-то я именно за то, что я не князь, а просто Долгорукiй. Объясняться еще разъ и оправдываться было бы для меня унизительно.

IV.

Итакъ, въ числѣ этой дворни, которой было множество и кромѣ Макара Иванова, была одна дѣвица и была уже лѣтъ восемнадцати, когда пятидесятилѣтнiй Макаръ Долгорукiй вдругъ обнаружилъ намѣренiе на ней жениться. Браки дворовыхъ, какъ извѣстно, происходили во времена крѣпостнаго права съ дозволенiя господъ, а иногда и прямо по распоряженiю ихъ. При имѣнiи находилась тогда тетушка; то есть, она мнѣ не тетушка, а сама помѣщица; но не знаю почему, всѣ всю жизнь ее звали тетушкой, не только моей, но и вообще, равно какъ и въ семействѣ Версилова, которому она чуть ли и въ самомъ дѣлѣ, не съ родни. Это — Татьяна Павловна Пруткова. Тогда у ней еще было въ той же губернiи и въ томъ же уѣздѣ тридцать пять своихъ душъ. Она не то, что управляла, но по сосѣдству надзирала надъ имѣнiемъ Версилова (въ 500 душъ), и этотъ надзоръ, какъ я слышалъ, стоилъ надзора какого нибудь управляющаго изъ ученыхъ. Впрочемъ, до знанiй ея мнѣ рѣшительно нѣтъ дѣла: я только хочу прибавить, откинувъ всякую мысль лести и заискиванiя, что эта Татьяна Павловна — существо благородное и даже оригинальное.

Вотъ она-то не только не отклонила супружескiя наклонности мрачнаго Макара Долгорукаго (говорили, что онъ былъ тогда мраченъ), но, напротивъ, для чего-то въ высшей степени ихъ поощрила. Софья Андреева (эта восемнадцатилѣтняя дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою


7

уже нѣсколько лѣтъ; покойный же отецъ ея, чрезвычайно уважавшiй Макара Долгорукаго и ему чѣмъ-то обязанный, тоже дворовый, шесть лѣтъ передъ тѣмъ, помирая, на одрѣ смерти, говорятъ даже за четверть часа до послѣдняго издыханiя, такъ что за нужду можно бы было принять и за бредъ, еслибы онъ и безъ того не былъ неправоспособенъ, какъ крѣпостной, подозвавъ Макара Долгорукаго, при всей дворнѣ и при присутствовавшемъ священникѣ, завѣщалъ ему вслухъ и настоятельно, указывая на дочь: «Взрости и возьми за себя». Это всѣ слышали. Что же до Макара Иванова, то не знаю, въ какомъ смыслѣ онъ потомъ женился, то есть съ большимъ ли удовольствiемъ или только исполняя обязанность. Вѣроятнѣе, что имѣлъ видъ полнаго равнодушiя. Это былъ человѣкъ, который и тогда уже умѣлъ «показать себя». Онъ не то, чтобы былъ начетчикъ или грамотѣй (хотя зналъ церковную службу всю и особенно житiе нѣкоторыхъ святыхъ, но болѣе по наслышкѣ), не то, чтобы былъ въ родѣ, такъ сказать, двороваго резонера, онъ просто былъ характера упрямаго, подчасъ даже рискованнаго; говорилъ съ амбицiей, судилъ безповоротно и, въ заключенiе, «жилъ почтительно», — по собственному удивительному его выраженiю, — вотъ онъ каковъ былъ тогда. Конечно, уваженiе онъ прiобрѣлъ всеобщее, но, говорятъ, былъ всѣмъ несносенъ. Другое дѣло, когда вышелъ изъ дворни: тутъ ужъ его не иначе поминали, какъ какого нибудь святого и много претерпѣвшаго. Объ этомъ я знаю навѣрно.

Что же до характера моей матери, то до восемнадцати лѣтъ Татьяна Павловна продержала ее при себѣ, несмотря на настоянiя прикащика отдать въ Москву въ ученье, и дала ей нѣкоторое воспитанiе, то есть научила шить, кроить, ходить съ дѣвичьими манерами и даже слегка читать. Писать моя мать никогда не умѣла сносно. Въ глазахъ ея этотъ бракъ съ Макаромъ Ивановымъ былъ давно уже дѣломъ рѣшеннымъ, и все, что тогда съ нею произошло, она нашла превосходнымъ и самымъ лучшимъ; подъ вѣнецъ пошла съ


8

самымъ спокойнымъ видомъ, какой только можно имѣть въ такихъ случаяхъ, такъ что сама ужь Татьяна Павловна назвала ее тогда рыбой. Все это объ тогдашнемъ характерѣ матери я слышалъ отъ самой же Татьяны Павловны. Версиловъ прiѣхалъ въ деревню ровно полгода спустя послѣ этой свадьбы.

V.

Я хочу только сказать, что никогда не могъ узнать и удовлетворительно догадаться, съ чего именно началось у него съ моей матерью? Я вполнѣ готовъ вѣрить, какъ увѣрялъ онъ меня прошлаго года самъ, съ краской въ лицѣ, несмотря на то, что разсказывалъ прò все это съ самымъ непринужденнымъ и «остроумнымъ» видомъ, что романа никакого не было вовсе, и что все вышло такъ. Вѣрю, что такъ, и русское словцо это: такъ — прелестно; но все-таки мнѣ всегда хотѣлось узнать, съ чего именно у нихъ могло произойти? Самъ я ненавидѣлъ и ненавижу всѣ эти мерзости всю мою жизнь. Конечно, тутъ вовсе не одно только безстыжее любопытство съ моей стороны. Замѣчу, что мою мать я, вплоть до прошлаго года, почти не зналъ вовсе; съ дѣтства меня отдали въ люди, для комфорта Версилова; объ чемъ, впрочемъ, послѣ; а потому я никакъ не могу представить себѣ, какое у нея могло быть въ то время лицо. Если она вовсе не была такъ хороша собой, то чѣмъ могъ въ ней прельститься такой человѣкъ, какъ тогдашнiй Версиловъ? Вопросъ этотъ важенъ для меня тѣмъ, что въ немъ чрезвычайно любопытною стороною рисуется этотъ человѣкъ. Вотъ для чего я спрашиваю, а не изъ разврата. Онъ самъ, этотъ мрачный и закрытый человѣкъ, съ тѣмъ милымъ простодушiемъ, которое онъ, чортъ знаетъ, откуда бралъ (точно изъ кармана), когда видѣлъ, что это необходимо, — онъ самъ говорилъ мнѣ, что тогда онъ былъ весьма «глупымъ молодымъ щенкомъ» и не


9

то, что сентиментальнымъ, а такъ, только что прочелъ «Антона Горемыку» и «Полиньку Саксъ», двѣ литературныя вещи, имѣвшiя необъятное цивилизующее влiянiе на тогдашнее подростающее поколѣнiе наше. Онъ прибавлялъ, что изъ-за Антона Горемыки, можетъ, и въ деревню тогда прiѣхалъ, — и прибавлялъ чрезвычайно серьозно. Въ какой же формѣ могъ начать этотъ «глупый щенокъ» съ моей матерью? Я сейчасъ вообразилъ, что еслибъ у меня былъ хоть одинъ читатель, то навѣрно бы расхохотался надо мной, какъ надъ смѣшнѣйшимъ подросткомъ, который, сохранивъ свою глупую невинность, суется разсуждать и рѣшать, въ чемъ не смыслитъ. Да, дѣйствительно, я еще не смыслю, хотя сознаюсь въ этомъ вовсе не изъ гордости, потому что знаю, до какой степени глупа въ двадцатилѣтнемъ верзилѣ такая неопытность; только я скажу этому господину, что онъ самъ не смыслитъ и докажу ему это. Правда, въ женщинахъ я ничего не знаю, да и знать не хочу, потому что всю жизнь буду плевать и далъ слово. Но я знаю, однако же, навѣрно, что иная женщина обольщаетъ красотой своей, или тамъ чѣмъ знаетъ, въ тотъ же мигъ; другую же надо полгода разжевывать прежде, чѣмъ понять, что въ ней есть; и чтобы разсмотрѣть такую и влюбиться, то мало смотрѣть и мало быть просто готовымъ на что угодно, а надо быть, сверхъ того, чѣмъ-то еще одареннымъ. Въ этомъ я убѣжденъ, не смотря на то, что ничего не знаю, и еслибы было противное, то надо бы было разомъ низвести всѣхъ женщинъ на степень простыхъ домашнихъ животныхъ и въ такомъ только видѣ держать ихъ при себѣ; можетъ быть, этого очень многимъ хотѣлось бы.

Я знаю изъ нѣсколькихъ рукъ положительно, что мать моя красавицей не была, хотя тогдашняго портрета ея, который гдѣ-то есть, я не видалъ. Съ перваго взгляда въ нее влюбиться, стало быть, нельзя было. Для простаго «развлеченiя», Версиловъ могъ выбрать другую, и такая тамъ была, да еще незамужняя, Анфиса Константиновна Сапожкова, сѣнная дѣвушка. А человѣку, который прiѣхалъ съ Антономъ


10

Горемыкой, разрушать, на основанiи помѣщичьяго права, святость брака хотя и своего двороваго, было бы очень зазорно передъ самимъ собою, потому что, повторяю, про этого Антона Горемыку, онъ еще не далѣе, какъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, то есть двадцать лѣтъ спустя, говорилъ чрезвычайно серьозно. Такъ вѣдь у Антона только лошадь увели, а тутъ жену! Произошло, значитъ, что-то особенное, отчего и проиграла m-lle Сапожкова (по-моему выиграла). Я приставалъ къ нему разъ-другой прошлаго года, когда можно было съ нимъ разговаривать (потому что не всегда можно было съ нимъ разговаривать), со всѣми этими вопросами, и замѣтилъ, что онъ, несмотря на всю свою свѣтскость и двадцатилѣтнее разстоянiе, какъ-то чрезвычайно кривился. Но я настоялъ. По крайней мѣрѣ, съ тѣмъ видомъ свѣтской брезгливости, которую онъ неоднократно себѣ позволялъ со мною, онъ, я помню, однажды промямлилъ какъ-то странно: что мать моя была одна такая особа изъ незащищенныхъ, которую не то, что полюбишь, — напротивъ, вовсе нѣтъ, — какъ-то вдругъ почему-то пожалѣешь, за кротость что ли, впрочемъ за что? это всегда никому неизвѣстно, но пожалѣешь на долго; пожалѣешь и привяжешься... «Однимъ словомъ, мой милый, иногда бываетъ такъ, что и не отвяжешься». Вотъ что онъ сказалъ мнѣ; и если это дѣйствительно было такъ, то я принужденъ почесть его вовсе не такимъ тогдашнимъ глупымъ щенкомъ, какимъ онъ самъ себя для того времени аттестуетъ. Это-то мнѣ и надо было.

Впрочемъ, онъ тогда же сталъ увѣрять, что мать моя полюбила его по «приниженности»: еще бы выдумалъ, что по крѣпостному праву! Совралъ для шику, совралъ противъ совѣсти, противъ чести и благородства!

Все это, конечно, я наговорилъ въ какую-то какъ бы похвалу моей матери, а между тѣмъ, уже заявилъ, что о ней, тогдашней, не зналъ вовсе. Мало того, я именно знаю всю непроходимость той среды и тѣхъ жалкихъ понятiй, въ которыхъ она зачерствѣла съ дѣтства, и въ которыхъ осталась


11

потомъ на всю жизнь. Тѣмъ не менѣе, бѣда совершилась. Кстати надо поправиться: улетѣвъ въ облака, я забылъ объ фактѣ, который, напротивъ, надо бы выставить прежде всего, а именно: началось у нихъ прямо съ бѣды. (Я надѣюсь, что читатель не до такой степени будетъ ломаться, чтобъ не понять сразу, объ чемъ я хочу сказать). Однимъ словомъ, началось у нихъ именно по-помѣщичьи, не смотря на то, что была обойдена m-lle Сапожкова. Но тутъ уже я вступлюсь и заранѣе объявляю, что вовсе себѣ не противорѣчу. Ибо объ чемъ, о Господи, объ чемъ могъ говорить въ то время такой человѣкъ, какъ Версиловъ, съ такою особою, какъ моя мать, даже и въ случаѣ самой неотразимой любви? Я слышалъ отъ развратныхъ людей, что весьма часто мужчина съ женщиной, сходясь, начинаетъ совершенно молча, что, конечно, верхъ чудовищности и тошноты; тѣмъ не менѣе, Версиловъ, еслибъ и хотѣлъ, то не могъ бы, кажется, иначе начать съ моею матерью. Неужели же начать было объяснять ей Полиньку Саксъ? Да и сверхъ того, имъ было вовсе не до русской литературы; напротивъ, по его же словамъ (онъ какъ-то разъ расходился), они прятались по угламъ, поджидали другъ друга на лѣстницахъ, отскакивали какъ мячики, съ красными лицами, если кто проходилъ, и «тиранъ-помѣщикъ» трепеталъ послѣдней поломойки, несмотря на все свое крѣпостное право. Но хоть и по-помѣщичьи началось, а вышло такъ, да не такъ, и, въ сущности, все-таки ничего объяснить нельзя. Даже мраку больше. Ужь одни размѣры, въ которые развилась ихъ любовь, составляютъ загадку, потому что первое условiе такихъ, какъ Версиловъ — это тотчасъ же бросить, если достигнута цѣль. Не то, однако же, вышло. Согрѣшить съ миловидной дворовой вертушкой (а моя мать не была вертушкой) развратному «молодому щенку» (а они были всѣ развратны, всѣ до единаго ‑ и прогрессисты, и ретрограды) — не только возможно, но и неминуемо, особенно взявъ романическое его положенiе молодаго вдовца и его бездѣльничанье. Но полюбить на всю жизнь — это слишкомъ. Не ручаюсь, что онъ любилъ ее, но что онъ таскалъ ее за собою всю жизнь — это вѣрно.


12

Вопросовъ я наставилъ много, но есть одинъ самый важный, который, замѣчу, я не осмѣлился прямо задать моей матери, несмотря на то, что такъ близко сошелся съ нею прошлаго года и, сверхъ того, какъ грубый и неблагодарный щенокъ, считающiй, что передъ нимъ виноваты, не церемонился съ нею вовсе. Вопросъ слѣдующiй: какъ она-то могла, она сама, уже бывшая полгода въ бракѣ, да еще придавленная всѣми понятiями о законности брака, придавленная, какъ безсильная муха, она, уважавшая своего Макара Ивановича не меньше, чѣмъ какого-то бога, какъ она-то могла, въ какiя-нибудь двѣ недѣли, дойти до такого грѣха? Вѣдь не развратная же женщина была моя мать? Напротивъ, скажу теперь впередъ, что быть болѣе чистой душой, и такъ потомъ во всю жизнь, даже трудно себѣ и представить. Объяснить развѣ можно тѣмъ, что сдѣлала она не помня себя, т. е. не въ томъ смыслѣ, какъ увѣряютъ теперь адвокаты про своихъ убiйцъ и воровъ, а подъ тѣмъ сильнымъ впечатлѣнiемъ, которое, при извѣстномъ простодушiи жертвы, овладѣваетъ иногда ею фатально и трагически. Почемъ знать, можетъ быть, она полюбила до смерти... фасонъ его платья, парижскiй проборъ волосъ, его французскiй выговоръ, именно французскiй, въ которомъ она не понимала ни звука, тотъ романсъ, который онъ спѣлъ за фортепьяно, полюбила нѣчто никогда невиданное и неслыханное (а онъ былъ очень красивъ собою), и ужь заодно полюбила, прямо до изнеможенiя, всего его, съ фасонами и романсами. Я слышалъ, что съ дворовыми дѣвушками это иногда случалось во времена крѣпостнаго права, да еще съ самыми честными. Я это понимаю, и подлецъ тотъ, который объяснитъ это лишь однимъ только крѣпостнымъ правомъ и «приниженностью!» И такъ, могъ же, стало быть, этотъ молодой человѣкъ имѣть въ себѣ столько самой прямой и обольстительной силы, чтобы привлечь такое чистое до тѣхъ поръ существо и главное такое совершенно разнородное съ собою существо, совершенно изъ другого мiра и изъ другой земли, и на такую явную гибель? Что на гибель — это-то и мать моя,


13

надѣюсь, понимала всю жизнь; только развѣ когда шла, то не думала о гибели вовсе; но такъ всегда у этихъ «беззащитныхъ:» и знаютъ, что гибель, а лѣзутъ.

Согрѣшивъ, они тотчасъ покаялись. Онъ, съ остроумiемъ разсказывалъ мнѣ, что рыдалъ на плечѣ Макара Ивановича, котораго нарочно призвалъ для сего случая въ кабинетъ, а она — она въ то время лежала гдѣ-то въ забытьи, въ своей дворовой клѣтушкѣ...

VI.

Но довольно о вопросахъ и скандальныхъ подробностяхъ. Версиловъ, выкупивъ мою мать у Макара Иванова, въ скорости уѣхалъ и съ тѣхъ поръ, какъ я уже и прописалъ выше, сталъ ее таскать за собою почти повсюду, кромѣ тѣхъ случаевъ, когда отлучался подолгу; тогда оставлялъ ее большею частью на попеченiи тетушки, т. е. Татьяны Павловны Прутковой, которая всегда откуда-то въ такихъ случаяхъ подвертывалась. Живали они и въ Москвѣ, живали по разнымъ другимъ деревнямъ и городамъ, даже за границей и, наконецъ, въ Петербургѣ. Обо всемъ этомъ послѣ, или не стоитъ. Скажу лишь, что годъ спустя послѣ Макара Ивановича явился на свѣтѣ я, затѣмъ еще черезъ годъ моя сестра, а затѣмъ уже лѣтъ десять или одинадцать спустя — болѣзненный мальчикъ, младшiй братъ мой, умершiй черезъ нѣсколько мѣсяцевъ. Съ мучительными родами этого ребенка кончилась красота моей матери, такъ, по крайней мѣрѣ, мнѣ сказали: она быстро стала старѣть и хилѣть.

Но съ Макаромъ Ивановичемъ сношенiя все-таки никогда не прекращались. Гдѣ бы Версиловы ни были, жили ли по нѣскольку лѣтъ на мѣстѣ или переѣзжали, Макаръ Ивановичъ непремѣнно увѣдомлялъ о себѣ «семейство.» Образовались какiя-то странныя отношенiя, отчасти торжественныя и почти серьезныя. Въ господскомъ быту къ такимъ отношенiямъ


14

непремѣнно примѣшалось бы нѣчто комическое, я это знаю; но тутъ этого не вышло. Письма присылались въ годъ по два раза, не болѣе и не менѣе, и были чрезвычайно одно на другое похожiя. Я ихъ видѣлъ; въ нихъ мало чего нибудь личнаго; напротивъ, по возможности одни только торжественныя извѣщенiя о самыхъ общихъ событiяхъ и о самыхъ общихъ чувствахъ, если такъ можно выразиться о чувствахъ: извѣщенiя прежде всего о своемъ здоровьѣ, потомъ спросы о здоровьѣ, затѣмъ пожеланiя, торжественные поклоны и благословенiя — и все. Именно въ этой общности и безличности и полагается, кажется, вся порядочность тона и все высшее знанiе обращенiя въ этой средѣ. «Достолюбезной и почтенной супругѣ нашей Софьѣ Андреевнѣ посылаю нашъ нижайшiй поклонъ»... «Любезнымъ дѣткамъ нашимъ посылаю родительское благословенiе наше во вѣки нерушимое.» Дѣтки всѣ прописывались поимянно, по мѣрѣ ихъ накопленiя, и я тутъ же. При этомъ замѣчу, что Макаръ Ивановичъ былъ настолько остроуменъ, что никогда не прописывалъ «Его Высокородiя достопочтеннѣйшаго господина Андрея Петровича» своимъ «благодѣтелемъ,» хотя и прописывалъ неуклонно въ каждомъ письмѣ свой всенижайшiй поклонъ, испрашивая у него милости, а на самого его благословенiе Божiе. Отвѣты Макару Ивановичу посылались моею матерью въ скорости и всегда писались въ такомъ же точно родѣ. Версиловъ, разумѣется, въ перепискѣ не участвовалъ. Писалъ Макаръ Ивановичъ изъ разныхъ концовъ Россiи, изъ городовъ и монастырей, въ которыхъ подолгу иногда проживалъ. Онъ сталъ такъ-называемымъ странникомъ. Никогда ни о чемъ не просилъ; за то разъ года въ три непремѣнно являлся домой на побывку и останавливался прямо у матери, которая, всегда такъ приходилось, имѣла свою квартиру, особую отъ квартиры Версилова. Объ этомъ мнѣ придется послѣ сказать, но здѣсь лишь замѣчу, что Макаръ Ивановичъ не разваливался въ гостиной на диванахъ, а скромно помѣщался гдѣ-нибудь за перегородкой. Проживалъ недолго, дней пять, недѣлю.


15

Я забылъ сказать, что онъ ужасно любилъ и уважалъ свою фамилью «Долгорукiй.» Разумѣется это — смѣшная глупость. Всего глупѣе то, что ему нравилась его фамилія, именно потому, что есть князья Долгорукiе. Странное понятiе, совершенно вверхъ ногами!

Если я и сказалъ, что все семейство всегда было въ сборѣ, то, кромѣ меня, разумѣется. Я былъ какъ выброшенный и чуть не съ самаго рожденiя помѣщенъ въ чужихъ людяхъ. Но тутъ не было никакого особеннаго намѣренiя, а просто какъ-то такъ почему-то вышло. Родивъ меня, мать была еще молода и хороша, а, стало быть, нужна ему, а крикунъ-ребенокъ, разумѣется, былъ всему помѣхою, особенно въ путешествiяхъ. Вотъ почему и случилось, что до двадцатаго года я почти не видалъ моей матери, кромѣ двухъ-трехъ случаевъ мелькомъ. Произошло не отъ чувствъ матери, а отъ высокомѣрiя къ людямъ Версилова.

VII.

Теперь, совсѣмъ о другомъ.

Мѣсяцъ назадъ, т. е. за мѣсяцъ до девятнадцатаго сентября, я, въ Москвѣ, порѣшилъ отказаться отъ нихъ всѣхъ и уйти въ свою идею уже окончательно. Я такъ и прописываю это слово: «уйти въ свою идею», потому что это выраженiе можетъ обозначить почти всю мою главную мысль ‑ то самое, для чего я живу на свѣтѣ. Что это за «своя идея», объ этомъ слишкомъ много будетъ потомъ. Въ уединенiи мечтательной и многолѣтней моей московской жизни она создалась у меня еще съ шестаго класса гимназiи, и съ тѣхъ поръ, можетъ быть, ни на мигъ не оставляла меня. Она поглотила всю мою жизнь. Я и до нея жилъ въ мечтахъ, жилъ съ самаго дѣтства въ мечтательномъ царствѣ извѣстнаго оттѣнка; но съ появленiемъ этой главной и все поглотившей во мнѣ идеи, мечты мои скрѣпились и разомъ отлились въ


16

извѣстную форму; изъ глупыхъ сдѣлались разумными. Гимназiя мечтамъ не мѣшала; не помѣшала и идеѣ. Прибавлю однако, что я кончилъ гимназическiй курсъ въ послѣднемъ году плохо, тогда какъ до седьмаго класса всегда былъ изъ первыхъ, а случилось это вслѣдствiе той же идеи, вслѣдствiе вывода, можетъ быть ложнаго, который я изъ нея вывелъ. Такимъ образомъ, не гимназiя помѣшала идеѣ, а идея помѣшала гимназiи, помѣшала и университету. Кончивъ гимназiю, я тотчасъ же вознамѣрился не только порвать со всѣми радикально, но если надо, то со всѣмъ даже мiромъ, несмотря на то, что мнѣ былъ тогда всего только двадцатый годъ. Я написалъ, кому слѣдуетъ, черезъ кого слѣдуетъ въ Петербургъ, чтобы меня окончательно оставили въ покоѣ, денегъ на содержанiе мое больше не присылали и, если возможно, чтобъ забыли меня вовсе (т. е., разумѣется, въ случаѣ, если меня сколько-нибудь помнили), и, наконецъ, — что въ университетъ я «ни за что» не поступлю. Дилемма стояла передо мной неотразимая: или университетъ и дальнѣйшее образованiе, или отдалить немедленное приложенiе «идеи» къ дѣлу еще на четыре года; я безтрепетно сталъ за идею, ибо былъ математически убѣжденъ. Версиловъ, отецъ мой, котораго я видѣлъ всего только разъ въ моей жизни, на мигъ, когда мнѣ было всего десять лѣтъ (и который въ одинъ этотъ мигъ успѣлъ поразить меня), ‑ Версиловъ, въ отвѣтъ на мое письмо, не ему, впрочемъ, посланное, самъ вызвалъ меня въ Петербургъ собственноручнымъ письмомъ, обѣщая частное мѣсто. Этотъ вызовъ человѣка, сухого и гордаго, ко мнѣ высокомѣрнаго и небрежнаго и который до сихъ поръ, родивъ меня и бросивъ въ люди, не только не зналъ меня вовсе, но даже въ этомъ никогда не раскаявался — (кто знаетъ, можетъ быть, о самомъ существованiи моемъ имѣлъ понятiе смутное и неточное, такъ какъ оказалось потомъ, что и деньги не онъ платилъ за содержанiе мое въ Москвѣ, а другiе), вызовъ этого человѣка, говорю я, такъ вдругъ обо мнѣ вспомнившаго и удостоившаго собственноручнымъ письмомъ, — этотъ


17

вызовъ, прельстивъ меня, рѣшилъ мою участь. Странно, мнѣ между прочимъ понравилось въ его письмецѣ (одна маленькая страничка малаго формата), что онъ ни слова не упомянулъ объ университетѣ, не просилъ меня перемѣнить рѣшенiе, не укорялъ, что не хочу учиться, ‑ словомъ, не выставлялъ никакихъ родительскихъ финтифлюшекъ въ этомъ родѣ, какъ это бываетъ по обыкновенiю, а между тѣмъ это-то и было худо съ его стороны въ томъ смыслѣ, что еще пуще обозначало его ко мнѣ небрежность. Я рѣшился ѣхать еще и потому, что это вовсе не мѣшало моей главной мечтѣ. «Посмотрю, что будетъ», разсуждалъ я: — «во всякомъ случаѣ я связываюсь съ ними только на время, можетъ быть, на самое малое. Но чуть увижу, что этотъ шагъ, хотя бы и условный и малый, все-таки отдалитъ меня отъ главнаго, то тотчасъ же съ ними порву, брошу все и уйду въ свою скорлупу». Именно въ скорлупу! «Спрячусь въ нее какъ черепаха»; сравненiе это очень мнѣ нравилось. «Я буду не одинъ», продолжалъ я раскидывать, ходя какъ угорѣлый всѣ эти послѣднiе дни въ Москвѣ, — никогда теперь уже не буду одинъ, какъ въ столько ужасныхъ лѣтъ до сихъ поръ: со мной будетъ моя идея, которой я никогда не измѣню, даже и въ томъ случаѣ, еслибъ они мнѣ всѣ тамъ понравились, и дали мнѣ счастье, и я прожилъ бы съ ними хоть десять лѣтъ!» Вотъ это-то впечатлѣнiе, замѣчу впередъ, вотъ именно эта-то двойственность плановъ и цѣлей моихъ, опредѣлившаяся еще въ Москвѣ, и которая не оставляла меня ни на одинъ мигъ въ Петербургѣ (ибо не знаю, былъ ли такой день въ Петербургѣ, который бы я не ставилъ впереди моимъ окончательнымъ срокомъ, чтобы порвать съ ними и удалиться) — эта двойственность, говорю я, и была, кажется, одною изъ главнѣйшихъ причинъ многихъ моихъ неосторожностей, надѣланныхъ въ году, многихъ мерзостей, многихъ даже низостей, и ужь разумѣется глупостей.

Конечно, у меня вдругъ являлся отецъ, котораго никогда прежде не было. Эта мысль пьянила меня и при сборахъ въ


18

Москвѣ, и въ вагонѣ. Что отецъ — это бы еще и ничего, и нѣжностей я не любилъ, но человѣкъ этотъ меня знать не хотѣлъ и унизилъ, тогда какъ я мечталъ о немъ всѣ эти годы въ засосъ (если можно такъ о мечтѣ выразиться). Каждая мечта моя, съ самаго дѣтства, отзывалась имъ: витала около него, сводилась на него въ окончательномъ результатѣ. Я не знаю, ненавидѣлъ или любилъ я его, но онъ наполнялъ собою все мое будущее, всѣ разсчеты мои на жизнь, — и это случилось само собою, это шло вмѣстѣ съ ростомъ.

Повлiяло на мой отъѣздъ изъ Москвы и еще одно могущественное обстоятельство, одинъ соблазнъ, отъ котораго уже и тогда, еще за три мѣсяца предъ выѣздомъ (стало-быть, когда и помину не было о Петербургѣ), у меня уже поднималось и билось сердце! Меня тянуло въ этотъ неизвѣстный океанъ еще и потому, что я прямо могъ войти въ него властелиномъ и господиномъ даже чужихъ судебъ, да еще чьихъ! Но великодушныя, а не деспотическiя чувства кипѣли во мнѣ, — предувѣдомляю заранѣе, чтобъ не вышло ошибки изъ словъ моихъ. Къ тому же Версиловъ могъ думать (если только удостоивалъ обо мнѣ думать), что вотъ ѣдетъ маленькiй мальчикъ, отставной гимназистъ, подростокъ, и удивляется на весь свѣтъ. А я, межь тѣмъ, уже зналъ всю его подноготную и имѣлъ на себѣ важнѣйшiй документъ, за который (теперь ужь я знаю это навѣрно) — онъ отдалъ бы нѣсколько лѣтъ своей жизни, еслибъ я открылъ ему тогда тайну. Впрочемъ, я замѣчаю, что наставилъ загадокъ. Безъ фактовъ чувствъ не опишешь. Къ тому же обо всемъ этомъ слишкомъ довольно будетъ на своемъ мѣстѣ, затѣмъ и перо взялъ. А такъ писать — похоже на бредъ или облако.

VIII.

Наконецъ, чтобы перейти къ девятнадцатому числу окончательно, скажу пока вкратцѣ, и такъ сказать мимолетомъ,


19

что я засталъ ихъ всѣхъ, т. е. Версилова, мать и сестру мою (послѣднюю я увидалъ въ первый разъ въ жизни), при тяжелыхъ обстоятельствахъ, почти въ нищетѣ или наканунѣ нищеты. Объ этомъ я узналъ ужь и въ Москвѣ, но все же не предполагалъ того, что увидѣлъ. Я съ самаго дѣтства привыкъ воображать себѣ этого человѣка, этого «будущаго отца моего» почти въ какомъ-то сiянiи и не могъ представить себѣ иначе, какъ на первомъ мѣстѣ вездѣ. Никогда Версиловъ не жилъ съ моею матерью на одной квартирѣ, а всегда нанималъ ей особенную: конечно, дѣлалъ это изъ подлѣйшихъ ихнихъ «приличiй». Но тутъ всѣ жили вмѣстѣ, въ одномъ деревянномъ флигелѣ, въ переулкѣ, въ Семеновскомъ полку. Всѣ вещи уже были заложены, такъ что я даже отдалъ матери, таинственно отъ Версилова, мои таинственные шестьдесятъ рублей. Именно таинственные потому, что были накоплены изъ карманныхъ денегъ моихъ, которыхъ отпускалось мнѣ по пяти рублей въ мѣсяцъ, впродолженiи двухъ лѣтъ; копленiе же началось съ перваго дня моей «идеи», а потому Версиловъ не долженъ былъ знать объ этихъ деньгахъ ни слова. Этого я трепеталъ.

Эта помощь оказалась лишь каплей. Мать работала, сестра тоже брала шитье; Версиловъ жилъ праздно, капризился и продолжалъ жить со множествомъ прежнихъ довольно дорогихъ привычекъ. Онъ брюзжалъ ужасно, особенно за обѣдомъ, и всѣ прiемы его были совершенно деспотическiе. Но мать, сестра, Татьяна Павловна и все семейство покойнаго Андроникова (одного, мѣсяца три передъ тѣмъ, умершаго начальника отдѣленiя и съ тѣмъ вмѣстѣ заправлявшаго дѣлами Версилова), состоявшее изъ безчисленныхъ женщинъ, благоговѣли передъ нимъ, какъ передъ фетишемъ. Я не могъ представить себѣ этого. Замѣчу, что девять лѣтъ назадъ онъ былъ несравненно изящнѣе. Я сказалъ уже, что онъ остался въ мечтахъ моихъ въ какомъ-то сiянiи, а потому я не могъ вообразить, какъ можно было такъ постарѣть и истереться всего только въ девять какихъ нибудь лѣтъ съ тѣхъ


20

поръ: мнѣ тотчасъ же стало грустно, жалко, стыдно. Взглядъ на него былъ однимъ изъ тяжелѣйшихъ моихъ первыхъ впечатлѣнiй по прiѣздѣ. Впрочемъ, онъ былъ еще вовсе не старикъ, ему было всего сорокъ пять лѣтъ; вглядываясь же дальше, я нашелъ въ красотѣ его даже что-то болѣе поражающее, чѣмъ-то, что уцѣлѣло въ моемъ воспоминанiи. Меньше тогдашняго блеску, менѣе внѣшности, даже изящнаго, но жизнь какъ бы оттиснула на этомъ лицѣ нѣчто гораздо болѣе любопытное прежняго.

А, между тѣмъ, нищета была лишь десятой или двадцатой долей въ его неудачахъ, и я слишкомъ зналъ объ этомъ. Кромѣ нищеты, стояло нѣчто безмѣрно серьезнѣйшее, — не говоря уже о томъ, что все еще была надежда выиграть процессъ о наслѣдствѣ, затѣянный уже годъ у Версилова съ князьями Сокольскими, и Версиловъ могъ получить въ самомъ ближайшемъ будущемъ имѣнiе, цѣнностью въ семьдесятъ, а можетъ и нѣсколько болѣе тысячъ. Я сказалъ уже выше, что этотъ Версиловъ прожилъ въ свою жизнь три наслѣдства, и вотъ его опять выручало наслѣдство! Дѣло рѣшалось въ судѣ въ самый ближайшiй срокъ. Я съ тѣмъ и прiѣхалъ. Правда, подъ надежду денегъ никто не давалъ, занять негдѣ было, и пока терпѣли.

Но Версиловъ и не ходилъ ни къ кому, хотя иногда уходилъ на весь день. Уже слишкомъ годъ назадъ, какъ онъ выгнанъ изъ общества. Исторiя эта, несмотря на всѣ старанiя мои, оставалась для меня въ главнѣйшемъ невыясненною, несмотря на цѣлый мѣсяцъ жизни моей въ Петербургѣ. Виновенъ или невиновенъ Версиловъ — вотъ что для меня было важно, вотъ для чего я прiѣхалъ! Отвернулись отъ него всѣ, между прочимъ и всѣ влiятельные знатные люди, съ которыми онъ особенно умѣлъ во всю жизнь поддерживать связи, вслѣдствiе слуховъ объ одномъ чрезвычайно низкомъ, и — что хуже всего, въ глазахъ «свѣта» — скандальномъ поступкѣ, будто бы совершенномъ имъ слишкомъ годъ назадъ въ Германiи, и даже о пощечинѣ, полученной тогда же слишкомъ


21

гласно, именно отъ одного изъ князей Сокольскихъ, и на которую онъ не отвѣтилъ вызовомъ. Даже дѣти его (законные), сынъ и дочь, отъ него отвернулись и жили отдѣльно. Правда, и сынъ и дочь витали въ самомъ высшемъ кругу, чрезъ Фанарiотовыхъ и стараго князя Сокольскаго (бывшаго друга Версилова). Впрочемъ, приглядываясь къ нему во весь этотъ мѣсяцъ, я видѣлъ высокомѣрнаго человѣка, котораго не общество исключило изъ своего круга, а который скорѣе самъ прогналъ общество отъ себя, — до того онъ смотрѣлъ независимо. Но имѣлъ ли онъ право смотрѣть такимъ образомъ — вотъ что меня волновало! Я непремѣнно долженъ былъ узнать всю правду въ самый ближайшiй срокъ, ибо прiѣхалъ — судить этого человѣка. Свои силы я еще таилъ отъ него, но мнѣ надо было или признать его или оттолкнуть отъ себя вовсе. А послѣднее мнѣ было бы слишкомъ тяжело, и я мучился. Сдѣлаю, наконецъ, полное признанiе: этотъ человѣкъ былъ мнѣ дорогъ!

А пока, я жилъ съ ними на одной квартирѣ, работалъ и едва удерживался отъ грубостей. Даже и не удерживался. Проживъ уже мѣсяцъ, я съ каждымъ днемъ убѣждался, что за окончательными разъясненiями ни за что не могъ обратиться къ нему. Гордый человѣкъ прямо сталъ передо мной загадкой, оскорбившей меня до глубины. Онъ былъ со мною даже милъ и шутилъ, но я скорѣе хотѣлъ ссоры, чѣмъ такихъ шутокъ. Всѣ разговоры мои съ нимъ носили всегда какую-то въ себѣ двусмысленность, то есть попросту какую-то странную насмѣшку съ его стороны. Онъ съ самаго начала встрѣтилъ меня изъ Москвы не серьезно. Я никакъ не могъ понять, для чего онъ это сдѣлалъ. Правда, онъ достигъ того, что остался передъ мною непроницаемъ; но самъ я не унизился бы до просьбъ о серьезности со мной съ его стороны. Ктому-же, у него были какiе-то удивительные и неотразимые прiемы, съ которыми я не зналъ что дѣлать. Короче, со мной онъ обращался, какъ съ самымъ зеленымъ подросткомъ, — чего я почти не могъ перенести, хотя


22

и зналъ, что такъ будетъ. Вслѣдствiе того, я самъ пересталъ говорить серьезно и ждалъ, даже почти совсѣмъ пересталъ говорить. Ждалъ я одного лица, съ прiѣздомъ котораго въ Петербургъ могъ окончательно узнать истину; въ этомъ была моя послѣдняя надежда. Во всякомъ случаѣ, приготовился порвать окончательно и уже принялъ всѣ мѣры. Мать мнѣ жаль было, но... «или онъ или я» — вотъ что я хотѣлъ предложить ей и сестрѣ моей. Даже день у меня былъ назначенъ; а пока я ходилъ на службу.

‑‑‑


Глава вторая.

‑‑‑

I.

Въ это девятнадцатое число, я долженъ былъ тоже получить мое первое жалованье за первый мѣсяцъ моей петербургской службы на моемъ «частномъ» мѣстѣ. Объ мѣстѣ этомъ они меня и не спрашивали, а просто отдали меня на него, кажется, въ самый первый день, какъ я прiѣхалъ. Это было очень грубо, и я почти обязанъ былъ протестовать. Это мѣсто оказалось въ домѣ у стараго князя Сокольскаго. Но протестовать тогда-же — значило-бы порвать съ ними сразу, что хоть вовсе не пугало меня, но вредило моимъ существеннымъ цѣлямъ, а потому я принялъ мѣсто, покамѣстъ, молча, молчаньемъ защитивъ мое достоинство. Поясню съ самаго начала, что этотъ князь Сокольскiй, богачъ и тайный совѣтникъ, нисколько не состоялъ въ родствѣ съ тѣми московскими князьями Сокольскими (ничтожными бѣдняками уже нѣсколько поколѣнiй сряду), съ которыми Версиловъ велъ свою тяжбу. Они были только однофамильцы. Тѣмъ не менѣе, старый князь очень ими интересовался и особенно любилъ одного изъ этихъ князей, такъ сказать, ихъ старшаго въ родѣ — одного молодого офицера. Версиловъ еще недавно имѣлъ огромное влiянiе на дѣла этого старика и былъ его


24

другомъ, страннымъ другомъ, потому что этотъ бѣдный князь, какъ я замѣтилъ, ужасно боялся его, не только въ то время какъ я поступилъ, но, кажется, и всегда во всю дружбу. Впрочемъ, они уже давно не видались; безчестный поступокъ, въ которомъ обвиняли Версилова, касался именно семейства князя; но подвернулась Татьяна Павловна, и чрезъ ея-то посредство я и помѣщенъ былъ къ старику, который желалъ «молодого человѣка» къ себѣ въ кабинетъ. При этомъ оказалось, что ему ужасно желалось тоже сдѣлать угодное Версилову, такъ сказать первый шагъ къ нему, а Версиловъ позволилъ. Распорядился же старый князь въ отсутствiе своей дочери, вдовы — генеральши, которая навѣрно бы ему не позволила этого шагу. Объ этомъ послѣ, но замѣчу, что эта-то странность отношенiй къ Версилову и поразила меня въ его пользу. Представлялось соображенiю, что если глава оскорбленной семьи все еще продолжаетъ питать уваженiе къ Версилову, то, стало быть, нелѣпы или, по крайней мѣрѣ, двусмысленны и распущенные толки о подлости Версилова. Отчасти это-то обстоятельство и заставило меня не протестовать при поступленiи: поступая, я именно надѣялся все это провѣрить.

Эта Татьяна Павловна играла странную роль въ то время, какъ я засталъ ее въ Петербургѣ. Я почти забылъ о ней вовсе и ужь никакъ не ожидалъ, что она съ такимъ значенiемъ. Она прежде встрѣчалась мнѣ раза три-четыре въ моей московской жизни, и являлась Богъ знаетъ откуда, по чьему-то порученiю, всякiй разъ, когда надо было меня гдѣ-нибудь устроивать, — при поступленiи-ли въ пансiонишко Тушара, или потомъ, черезъ два съ половиной года, при переводѣ меня въ гимназiю и помѣщенiи въ квартирѣ незабвеннаго Николая Семеновича. Появившись она проводила со мною весь тотъ день, ревизовала мое бѣлье, платье, разъѣзжала со мной на Кузнецкiй и въ городъ, покупала мнѣ необходимыя вещи, устроивала, однимъ словомъ, все мое приданое до послѣдняго сундучка и перочиннаго ножика; при этомъ, все время шипѣла


25

на меня, бранила меня, корила меня, экзаменовала меня, представляла мнѣ въ примѣръ другихъ фантастическихъ какихъ-то мальчиковъ, ея знакомыхъ и родственниковъ, которые будто бы всѣ были лучше меня и, право, даже щипала меня, а толкала положительно, даже нѣсколько разъ и больно. Устроивъ меня и водворивъ на мѣстѣ, она исчезала на нѣсколько лѣтъ безслѣдно. Вотъ она-то, тотчасъ по моемъ прiѣздѣ, и появилась опять водворять меня. Это была сухенькая, маленькая фигурка, съ птичьимъ востренькимъ носикомъ и птичьими вострыми глазками. Версилову она служила, какъ раба, и преклонялась передъ нимъ какъ передъ папой, но по убѣжденiю. Но скоро я съ удивленiемъ замѣтилъ, что ее рѣшительно всѣ и вездѣ уважали, и главное — рѣшительно вездѣ и всѣ знали. Старый князь Сокольскiй относился къ ней съ необыкновеннымъ почтенiемъ; въ его семействѣ тоже; эти гордыя дѣти Версилова тоже; у Фанарiотовыхъ тоже, — а между тѣмъ она жила шитьемъ, промываніемъ какихъ-то кружевъ, брала изъ магазина работу. Мы съ нею съ перваго слова поссорились, потому что она тотчасъ-же вздумала, какъ прежде, шесть лѣтъ тому, шипѣть на меня; съ тѣхъ поръ, продолжали ссориться каждый день: но это не мѣшало намъ иногда разговаривать и, признаюсь, къ концу мѣсяца, она мнѣ начала нравиться; я думаю, за независимость характера. Впрочемъ, я ее объ этомъ не увѣдомлялъ.

Я сейчасъ же понялъ, что меня опредѣлили на мѣсто къ этому больному старику затѣмъ только, чтобъ его «тѣшить», и что въ этомъ и вся служба. Естественно, это меня унизило, и я тотчасъ же принялъ было мѣры; но вскорѣ этотъ старый чудакъ произвелъ во мнѣ какое-то неожиданное впечатлѣнiе, въ родѣ какъ бы жалости, и къ концу мѣсяца, я какъ-то странно къ нему привязался, по крайней мѣрѣ оставилъ намѣренiе грубить. Ему, впрочемъ, было не болѣе шестидесяти. Тутъ вышла цѣлая исторiя. Года полтора назадъ, съ нимъ вдругъ случился припадокъ; онъ куда-то поѣхалъ и въ дорогѣ помѣшался, такъ что произошло нѣчто въ родѣ


26

скандала, о которомъ въ Петербургѣ поговорили. Какъ слѣдуетъ въ такихъ случаяхъ, его мигомъ увезли за границу, но мѣсяцевъ черезъ пять онъ вдругъ опять появился, и совершенно здоровый, хотя и оставилъ службу. Версиловъ увѣрялъ серьозно (и замѣтно горячо), что помѣшательства съ нимъ вовсе не было, а былъ лишь какой-то нервный припадокъ. Эту горячность Версилова я немедленно отмѣтилъ. Впрочемъ, замѣчу, что и самъ я почти раздѣлялъ его мнѣнiе. Старикъ казался только развѣ ужь черезчуръ иногда легкомысленнымъ, какъ-то не по лѣтамъ, чего прежде совсѣмъ, говорятъ, не было. Говорили, что прежде онъ давалъ какiе-то гдѣ-то совѣты и однажды какъ-то слишкомъ ужь отличился въ одномъ возложенномъ на него порученiи. Зная его цѣлый мѣсяцъ, я никакъ бы не предположилъ его особенной силы быть совѣтникомъ. Замѣчали за нимъ (хоть я и не замѣтилъ), что послѣ припадка въ немъ развилась какая-то особенная наклонность поскорѣе жениться и что будто бы онъ уже не разъ приступалъ къ этой идеѣ въ эти полтора года. Объ этомъ, будто бы, знали въ свѣтѣ и, кому слѣдуетъ, интересовались. Но такъ какъ это поползновенiе слишкомъ не соотвѣтствовало интересамъ нѣкоторыхъ лицъ, окружавшихъ князя, то старика сторожили со всѣхъ сторонъ. Свое семейство у него было малое; онъ былъ вдовцомъ уже двадцать лѣтъ и имѣлъ лишь единственную дочь, ту вдову-генеральшу, которую теперь ждали изъ Москвы ежедневно, молодую особу, характера которой онъ несомнѣнно боялся. Но у него была бездна разныхъ отдаленныхъ родственниковъ, преимущественно по покойной его женѣ, которые всѣ были чуть не нищiе; кромѣ того, множество разныхъ его питомцевъ и имъ облагодѣтельствованныхъ питомицъ, которыя всѣ ожидали частички въ его завѣщанiи, а потому всѣ и помогали генеральшѣ въ надзорѣ за старикомъ. У него была, сверхъ того, одна странность, съ самаго молоду, не знаю только, смѣшная или нѣтъ: выдавать замужъ бѣдныхъ дѣвицъ. Онъ ихъ выдавалъ уже лѣтъ двадцать пять сряду 


27

или отдаленныхъ родственницъ, или падчерицъ какихъ-нибудь двоюродныхъ братьевъ своей жены, или крестницъ, даже выдалъ дочку своего швейцара. Онъ сначала бралъ ихъ къ себѣ въ домъ еще маленькими дѣвочками, ростилъ ихъ съ гувернантками и француженками, потомъ обучалъ въ лучшихъ учебныхъ заведенiяхъ и подконецъ выдавалъ съ приданымъ. Все это около него тѣснилось постоянно. Питомицы естественно въ замужествѣ народили еще дѣвочекъ; всѣ народившiяся дѣвочки тоже норовили въ питомицы: вездѣ онъ долженъ былъ крестить, все это являлось поздравлять съ имянинами, и все это ему было чрезвычайно прiятно.

Поступивъ къ нему, я тотчасъ замѣтилъ, что въ умѣ старика гнѣздилось одно тяжелое убѣжденiе — и этого никакъ нельзя было не замѣтить — что всѣ-де какъ-то странно стали смотрѣть на него въ свѣтѣ, что всѣ будто стали относиться къ нему не такъ, какъ прежде, къ здоровому; это впечатлѣнiе не покидало его даже въ самыхъ веселыхъ свѣтскихъ собранiяхъ. Старикъ сталъ мнителенъ, сталъ замѣчать что-то у всѣхъ по глазамъ. Мысль, что его все еще подозрѣваютъ помѣшаннымъ, видимо его мучила; даже ко мнѣ онъ иногда приглядывался съ недовѣрчивостью. И если бы онъ узналъ, что кто нибудь распространяетъ или утверждаетъ о немъ этотъ слухъ, то, кажется, этотъ незлобивѣйшiй человѣкъ сталъ бы ему вѣчнымъ врагомъ. Вотъ это-то обстоятельство я и прошу замѣтить. Прибавлю, что это и рѣшило съ перваго дня, что я не грубилъ ему; даже радъ былъ, если приводилось его иногда развеселить или развлечь; не думаю, чтобъ признанiе это могло положить тѣнь на мое достоинство.

Большая часть его денегъ находилась въ оборотѣ. Онъ, уже послѣ болѣзни, вошелъ участникомъ въ одну большую акцiонерную компанiю, впрочемъ, очень солидную. И хоть дѣла вели другiе, но онъ тоже очень интересовался, посѣщалъ собранiя акцiонеровъ, выбранъ былъ въ члены-учредители, засѣдалъ въ совѣтахъ, говорилъ длинныя рѣчи, опровергалъ,


28

шумѣлъ, и, очевидно, съ удовольствiемъ. Говорить рѣчи ему очень понравилось: по крайней мѣрѣ, всѣ могли видѣть его умъ. И вообще, онъ ужасно какъ полюбилъ даже въ самой интимной частной жизни вставлять въ свой разговоръ особенно глубокомысленныя вещи или бонмо; я это слишкомъ понимаю. Въ домѣ, внизу, было устроено въ родѣ домашней конторы, и одинъ чиновникъ велъ дѣла, счеты и книги, а вмѣстѣ съ тѣмъ и управлялъ домомъ. Этого чиновника, служившаго, кромѣ того, на казенномъ мѣстѣ, и одного было бы совершенно достаточно; но, по желанiю самого князя, прибавили и меня, будто бы на помощь чиновнику; но я тотчасъ же былъ переведенъ въ кабинетъ, и часто, даже для виду, не имѣлъ предъ собою занятiй, ни бумагъ, ни книгъ.

Я пишу теперь, какъ давно отрезвившiйся человѣкъ и во многомъ уже почти какъ постороннiй; но какъ изобразить мнѣ тогдашнюю грусть мою (которую живо сейчасъ припомнилъ), засѣвшую въ сердцѣ, а главное — мое тогдашнее волненiе, доходившее до такого смутнаго и горячаго состоянiя, что я даже не спалъ по ночамъ — отъ нетерпѣнiя моего, отъ загадокъ, которыя я самъ себѣ наставилъ.

II.

Спрашивать денегъ — прегадкая исторiя, даже жалованье, если чувствуешь гдѣ-то въ складкахъ совѣсти, что ихъ не совсѣмъ заслужилъ. Между тѣмъ, наканунѣ мать, шепчась съ сестрой, тихонько отъ Версилова («чтобы не огорчить Андрея Петровича»), намѣревалась снести въ закладъ изъ кiота образъ, почему-то слишкомъ ей дорогой. Служилъ я на пятидесяти рубляхъ въ мѣсяцъ, но совсѣмъ не зналъ, какъ я буду ихъ получать; опредѣляя меня сюда, мнѣ ничего не сказали. Дня три назадъ, встрѣтившись внизу съ чиновникомъ, я освѣдомился у него: у кого здѣсь спрашиваютъ жалованье?


29

Тотъ посмотрѣлъ съ улыбкой удивившагося человѣка (онъ меня не любилъ):

 А вы получаете жалованье?

Я думалъ, что вслѣдъ за моимъ отвѣтомъ онъ прибавитъ:

 За что же это-съ?

Но онъ только сухо отвѣтилъ, что «ничего не знаетъ», и уткнулся въ свою разлинованную книгу, въ которую съ какихъ-то бумажекъ вставлялъ какiе-то счеты.

Ему, впрочемъ, не безъизвѣстно было, что я кое-что и дѣлалъ. Двѣ недѣли назадъ, я ровно четыре дня просидѣлъ надъ работой, которую онъ же мнѣ и передалъ: переписать съ черновой, а вышло почти пересочинить. Это была цѣлая арава «мыслей» князя, которыя онъ готовился подать въ комитетъ акцiонеровъ. Надо было все это скомпоновать въ цѣлое и поддѣлать слогъ. Мы цѣлый день потомъ просидѣли надъ этой бумагой съ княземъ, и онъ очень горячо со мной спорилъ, однако же остался доволенъ; не знаю только, подалъ ли бумагу или нѣтъ? О двухъ-трехъ письмахъ, тоже дѣловыхъ, которыя я написалъ по его просьбѣ, я и не упоминаю.

Просить жалованья мнѣ и потому было досадно, что я уже положилъ отказаться отъ должности, предчувствуя, что принужденъ буду удалиться и отсюда, по неминуемымъ обстоятельствамъ. Проснувшись въ то утро и одѣваясь у себя на верху въ коморкѣ, я почувствовалъ, что у меня забилось сердце, и хоть я плевался, но входя въ домъ князя, я снова почувствовалъ тоже волненiе: въ это утро должна была прибыть сюда та особа, женщина, отъ прибытiя которой я ждалъ разъясненiя всего, что меня мучило! Это именно была дочь князя, та генеральша Ахмакова, молодая вдова, о которой я уже говорилъ и которая была въ жестокой враждѣ съ Версиловымъ. Наконецъ, я написалъ это имя! Ее я, конечно, никогда не видалъ, да и представить не могъ, какъ буду съ ней говорить и буду ли; но мнѣ представлялось (можетъ быть, и на достаточныхъ основанiяхъ), что съ ея


30

прiѣздомъ разсѣется и мракъ, окружавшiй въ моихъ глазахъ Версилова. Твердымъ я оставаться не могъ: было ужасно досадно, что съ перваго же шагу я такъ малодушенъ и неловокъ; было ужасно любопытно, а, главное, противно, — цѣлыхъ три впечатлѣнiя. Я помню весь тотъ день наизусть!

О вѣроятномъ прибытiи дочери мой князь еще не зналъ ничего и предполагалъ ея возвращенiе изъ Москвы развѣ черезъ недѣлю. Я же узналъ наканунѣ совершенно случайно: проговорилась при мнѣ моей матери Татьяна Павловна, получившая отъ генеральши письмо. Онѣ хоть и шептались и говорили отдаленными выраженiями, но я догадался. Разумѣется, не подслушивалъ: просто не могъ не слушать, когда увидѣлъ, что вдругъ, при извѣстiи о прiѣздѣ этой женщины, такъ взволновалась мать. Версилова дома не было.

Старику я не хотѣлъ передавать, потому что не могъ не замѣтить во весь этотъ срокъ, какъ онъ труситъ ея прiѣзда. Онъ даже, дня три тому назадъ, проговорился, хотя робко и отдаленно, что боится съ ея прiѣздомъ за меня, т. е. что за меня ему будетъ тàска. Я, однако, долженъ прибавить, что въ отношенiяхъ семейныхъ онъ все-таки сохранялъ свою независимость и главенство, особенно въ распоряженiи деньгами. Я сперва заключилъ о немъ, что онъ — совсѣмъ баба; но потомъ долженъ былъ перезаключить въ томъ смыслѣ, что если и баба, то все-таки оставалось въ немъ какое-то иногда упрямство, если не настоящее мужество. Находили минуты, въ которыя съ характеромъ его — повидимому, трусливымъ и поддающимся — почти ничего нельзя было сдѣлать. Мнѣ это Версиловъ объяснилъ потомъ подробнѣе. Упоминаю теперь съ любопытствомъ, что мы съ нимъ почти никогда и не говорили о генеральшѣ, т. е. какъ бы избѣгали говорить: избѣгалъ особенно я, а онъ, въ свою очередь, избѣгалъ говорить о Версиловѣ, и я прямо догадался, что онъ не будетъ мнѣ отвѣчать, если я задамъ который-нибудь изъ щекотливыхъ вопросовъ, меня такъ интересовавшихъ.

Если же захотятъ узнать, объ чемъ мы весь этотъ мѣсяцъ


31

съ нимъ проговорили, то отвѣчу, что, въ сущности, обо всемъ на свѣтѣ, но все о странныхъ какихъ-то вещахъ. Мнѣ очень нравилось чрезвычайное простодушiе, съ которымъ онъ ко мнѣ относился. Иногда я съ чрезвычайнымъ недоумѣнiемъ всматривался въ этого человѣка и задавалъ себѣ вопросъ: «Гдѣ же это онъ прежде засѣдалъ? Да его какъ разъ бы въ нашу гимназiю, да еще въ четвертый классъ, ‑ и премилый вышелъ бы товарищъ». Удивлялся я тоже не разъ и его лицу: оно было на видъ чрезвычайно серьёзное (и почти красивое), сухое; густые, сѣдые вьющiеся волосы, открытые глаза; да и весь онъ былъ сухощавъ, хорошаго роста; но лицо его имѣло какое-то непрiятное, почти неприличное свойство вдругъ перемѣняться изъ необыкновенно серьезнаго на слишкомъ ужь игривое, такъ что въ первый разъ видѣвшiй никакъ бы не ожидалъ этого. Я говорилъ объ этомъ Версилову, который съ любопытствомъ меня выслушалъ; кажется, онъ не ожидалъ, что я въ состоянiи дѣлать такiя замѣчанiя, но замѣтилъ вскользь, что это явилось у князя уже послѣ болѣзни и развѣ въ самое только послѣднее время.

Преимущественно мы говорили о двухъ отвлеченныхъ предметахъ, — о Богѣ и бытiи Его, т. е. существуетъ Онъ или нѣтъ, — и объ женщинахъ. Князь былъ очень религiозенъ и чувствителенъ. Въ кабинетѣ его висѣлъ огромный кiотъ съ лампадкой. Но вдругъ на него находило — и онъ вдругъ начиналъ сомнѣваться въ бытiи Божiемъ и говорилъ удивительныя вещи, явно вызывая меня на отвѣтъ. Къ идеѣ этой я былъ довольно равнодушенъ, говоря вообще, но все-таки мы очень завлекались оба и всегда искренно. Вообще, всѣ эти разговоры, даже и теперь, вспоминаю съ прiятностью. Но всего милѣе ему было поболтать о женщинахъ, и такъ какъ я, по нелюбви моей къ разговорамъ на эту тему, не могъ быть хорошимъ собесѣдникомъ, то онъ иногда даже огорчался.

Онъ какъ-разъ заговорилъ въ этомъ родѣ, только что я пришелъ въ это утро. Я засталъ его въ настроенiи игривомъ,


32

а вчера оставилъ отчего-то въ чрезвычайной грусти. Между тѣмъ, мнѣ надо было непремѣнно окончить сегодня же объ жалованьѣ, — до прiѣзда нѣкоторыхъ лицъ. Я разсчитывалъ, что насъ сегодня непремѣнно прервутъ (не даромъ же билось сердце), — и тогда, можетъ, я и не рѣшусь заговорить объ деньгахъ. Но такъ какъ о деньгахъ не заговаривалось, то я естественно разсердился на мою глупость, и, какъ теперь помню, въ досадѣ на какой-то слишкомъ ужь веселый вопросъ его, изложилъ ему мои взгляды на женщинъ залпомъ и съ чрезвычайнымъ азартомъ. А изъ того вышло, что онъ еще больше увлекся на мою же шею.

III.

 ... Я не люблю женщинъ за то, что онѣ грубы, за то, что онѣ неловки, за то, что онѣ не самостоятельны и за то, что носятъ неприличный костюмъ! безсвязно заключилъ я мою длинную тираду.

 Голубчикъ, пощади! вскричалъ онъ, ужасно развеселившись, что еще пуще обозлило меня.

Я уступчивъ и мелоченъ только въ мелочахъ, но въ главномъ не уступлю никогда. Въ мелочахъ же, въ какихъ нибудь свѣтскихъ прiемахъ, со мной Богъ знаетъ, что можно сдѣлать, и я всегда проклинаю въ себѣ эту черту. Изъ какого-то смердящаго добродушiя, я иногда бывалъ готовъ поддакивать даже какому нибудь свѣтскому фату, единственно обольщенный его вѣжливостью, или ввязывался въ споръ съ дуракомъ, что всего непростительнѣе. Все это отъ невыдержки и отъ того, что выросъ въ углу. Уходишь злой и клянешься, что завтра это уже не повторится, но завтра опять тоже самое. Вотъ почему меня принимали иногда чуть не за шестнадцатилѣтняго. Но вмѣсто прiобрѣтенiя выдержки я и теперь предпочитаю закупориться еще больше въ уголъ, хотя бы въ самомъ мизантропическомъ видѣ: «Пусть я неловокъ, но — прощайте!» Я это говорю серьезно и навсегда.


33

Впрочемъ, вовсе не по поводу князя это пишу, и даже не по поводу тогдашняго разговора.

 Я вовсе не для веселости вашей говорю, почти закричалъ я не него: — я просто высказываю убѣжденiе.

 Но какъ же это женщины грубы и одѣты неприлично? Это ново.

 Грубы. Подите въ театръ, подите на гулянье. Всякiй изъ мужчинъ знаетъ правую сторону, сойдутся и разойдутся, онъ вправо и я вправо. Женщина, т. е. дама, — я объ дамахъ говорю — такъ и претъ на васъ прямо, даже не замѣчая васъ, точно вы ужь такъ непремѣнно и обязаны отскочить и уступить дорогу. Я готовъ уступить, какъ созданью слабѣйшему, но почему тутъ право, почему она такъ увѣрена, что я это обязанъ, — вотъ что оскорбительно! Я всегда плевался встрѣчаясь. И послѣ того кричатъ, что онѣ принижены и требуютъ равенства; какое тутъ равенство, когда она меня топчетъ или напихаетъ мнѣ въ ротъ песку!

 Песку!

 Да; потому что онѣ неприлично одѣты — это только развратный не замѣтитъ. Въ судахъ запираютъ же двери, когда дѣло идетъ о неприличностяхъ: зачѣмъ же позволяютъ на улицахъ, гдѣ еще больше людей? Онѣ сзади себѣ открыто фру-фру подкладываютъ, чтобъ показать, что бельфамъ; открыто! Я вѣдь не могу не замѣтить, и юноша тоже замѣтитъ, и ребенокъ, начинающiй мальчикъ, тоже замѣтитъ; это подло. Пусть любуются старые развратники и бѣгутъ, высуня языкъ, но есть чистая молодежь, которую надо беречь. Остается плеваться. Идетъ по бульвару, а сзади пуститъ шлейфъ въ полтора аршина и пыль мететъ; каково идти сзади: или бѣги обгоняй, или отскакивай всторону, нето и въ носъ, и въ ротъ она вамъ пять фунтовъ песку напихаетъ. Къ тому же, это шелкъ, она его треплетъ по камню три версты, изъ одной только моды, а мужъ пятьсотъ рублей въ сенатѣ въ годъ получаетъ: вотъ гдѣ взятки-то сидятъ! Я всегда плевался, вслухъ плевался и бранился.


34

Хоть я и выписываю этотъ разговоръ нѣсколько въ юморѣ и съ тогдашнею характерностью, но мысли эти и теперь мои.

 И сходило съ рукъ? полюбопытствовалъ князь.

 Я плюну и отойду. Разумѣется, почувствуетъ, а виду не покажетъ, претъ величественно, не повернувъ головы. А побранился я совершенно серьезно всего одинъ разъ съ какими-то двумя, обѣ съ хвостами, на бульварѣ, — разумѣется, не скверными словами, а только вслухъ замѣтилъ, что хвостъ оскорбителенъ.

 Такъ и выразился?

 Конечно. Во-первыхъ, она попираетъ условiя общества, а, во-вторыхъ, пылитъ, а бульваръ для всѣхъ; я иду, другой идетъ, третiй, Ѳедоръ, Иванъ, все равно. Вотъ это я и высказалъ. И вообще, я не люблю женскую походку, если сзади смотрѣть; это тоже высказалъ, но намекомъ.

 Другъ мой, но вѣдь ты могъ попасть въ серьезную исторiю: онѣ могли стащить тебя къ мировому?

 Ничего не могли. Не на что было жаловаться: идетъ человѣкъ подлѣ и разговариваетъ самъ съ собой. Всякiй человѣкъ имѣетъ право выражать свое убѣжденiе на воздухъ. Я говорилъ отвлеченно, къ нимъ не обращался. Онѣ привязались сами: онѣ стали браниться, онѣ гораздо сквернѣе бранились, чѣмъ я: и молокососъ, и безъ кушанья оставить надо, и нигилистъ, и городовому отдадутъ, и что я потому привязался, что онѣ однѣ, и слабыя женщины, а былъ бы съ ними мужчина, такъ я бы сейчасъ хвостъ поджалъ. Я хладнокровно объявилъ, чтобы онѣ перестали ко мнѣ приставать, а я перейду на другую сторону. «А чтобы доказать имъ, что я не боюсь ихъ мужчинъ и готовъ принять вызовъ, то буду идти за ними въ двадцати шагахъ до самаго ихъ дома, затѣмъ стану передъ домомъ и буду ждать ихъ мужчинъ.» Такъ и сдѣлалъ.

 Неужто?

 Конечно, глупость, но я былъ разгоряченъ. Онѣ протащили


35

меня версты три слишкомъ, по жарѣ, до институтовъ, вошли въ деревянный одноэтажный домъ, — я долженъ сознаться весьма приличный, — а въ окна видно было въ домѣ много цвѣтовъ, двѣ канарейки, три шавки и эстампы въ рамкахъ. Я простоялъ среди улицы передъ домомъ съ полчаса. Онѣ выглянули раза три украдкой, а потомъ опустили всѣ шторы. Наконецъ, изъ калитки вышелъ какой-то чиновникъ пожилой; судя по виду, спалъ, и его нарочно разбудили; не то что въ халатѣ, а такъ, въ чемъ-то очень домашнемъ; сталъ у калитки, заложилъ руки назадъ и началъ смотрѣть на меня, я — на него. Потомъ отведетъ глаза, потомъ опять посмотритъ и вдругъ сталъ мнѣ улыбаться. Я повернулся и ушелъ.

 Другъ мой, это что-то Шиллеровское. Я всегда удивлялся: ты краснощекiй, съ лица твоего прыщетъ здоровьемъ и — такое, можно сказать, отвращенiе отъ женщинъ! Какъ можно, чтобы женщина не производила въ твои лѣта извѣстнаго впечатлѣнiя? Мнѣ, mon cher, еще одиннадцатилѣтнему, гувернеръ замѣчалъ, что я слишкомъ засматриваюсь въ Лѣтнемъ Саду на статуи.

 Вамъ ужасно хочется, чтобъ я сходилъ къ какой-нибудь здѣшней Жозефинѣ и пришелъ вамъ донести. Незачѣмъ; я и самъ еще тринадцати лѣтъ видѣлъ женскую наготу, всю; съ тѣхъ поръ и почувствовалъ омерзенiе.

 Серьезно? Но, cher enfant, отъ красивой свѣжей женщины яблокомъ пахнетъ, какое-жь тутъ омерзенiе.

 У меня былъ въ прежнемъ пансiонишкѣ, у Тушара, еще до гимназiи, одинъ товарищъ, Ламбертъ. Онъ все меня билъ, потому что былъ больше чѣмъ тремя годами старше, а я ему служилъ и сапоги снималъ. Когда онъ ѣздилъ на конфирмацiю, то къ нему прiѣхалъ аббатъ Риго поздравить съ первымъ причастiемъ, и оба кинулись въ слезахъ другъ другу на шею, и аббатъ Риго сталъ его ужасно прижимать къ своей груди, съ разными жестами. Я тоже плакалъ и очень завидовалъ. Когда у него умеръ отецъ, онъ вышелъ,


36

и я два года его не видалъ, а черезъ два года встрѣтилъ на улицѣ. Онъ сказалъ, что ко мнѣ придетъ. Я уже былъ въ гимназiи и жилъ у Николая Семеновича. Онъ пришелъ поутру, показалъ мнѣ пятьсотъ рублей и велѣлъ съ собой ѣхать. Хоть онъ и билъ меня два года назадъ, а всегда во мнѣ нуждался, не для однихъ сапогъ; онъ все мнѣ пересказывалъ. Онъ сказалъ, что деньги утащилъ сегодня у матери изъ шкатулки, поддѣлавъ ключъ, потому что деньги отъ отца всѣ его, по закону, и что она не смѣетъ не давать, а что вчера къ нему приходилъ аббатъ Риго увѣщевать — вошелъ, сталъ надъ нимъ и сталъ хныкать, изображать ужасъ и поднимать руки къ небу, «а я вынулъ ножъ и сказалъ, что я его зарѣжу» (онъ выговаривалъ: загхэжу). Мы поѣхали на Кузнецкiй. Дорогой онъ мнѣ сообщилъ, что его мать въ сношенiяхъ съ аббатомъ Риго, и что онъ это замѣтилъ, и что онъ на все плюетъ, и что все, что они говорятъ про причастiе — вздоръ. Онъ еще много говорилъ, а я боялся. На Кузнецкомъ онъ купилъ двухствольное ружье, ягдташъ, готовыхъ патроновъ, манежный хлыстъ и потомъ еще фунтъ конфектъ. Мы поѣхали за городъ стрѣлять и дорогою встрѣтили птицелова съ клѣтками; Ламбертъ купилъ у него канарейку. Въ рощѣ онъ канарейку выпустилъ, такъ какъ она не можетъ далеко улетѣть послѣ клѣтки, и сталъ стрѣлять въ нее, но не попалъ. Онъ въ первый разъ стрѣлялъ въ жизни, а ружье давно хотѣлъ купить, еще у Тушара, и мы давно уже о ружьѣ мечтали. Онъ точно захлебывался. Волосы у него были черные ужасно, лицо бѣлое и румяное, какъ на маскѣ, носъ длинный, съ горбомъ, какъ у французовъ, зубы бѣлые, глаза черные. Онъ привязалъ канарейку ниткой къ сучку, и изъ двухъ стволовъ, въ упоръ, на вершокъ разстоянiя, далъ по ней два залпа, и она разлетѣлась на сто перушковъ. Потомъ мы воротились, заѣхали въ гостинницу, взяли номеръ, стали ѣсть и пить шампанское; пришла дама... Я, помню, былъ очень пораженъ тѣмъ, какъ пышно она была одѣта, въ зеленомъ шелковомъ платьѣ. Тутъ я


37

все это и увидѣлъ... про что вамъ говорилъ... Потомъ, когда мы стали опять пить, онъ сталъ ее дразнить и ругать; она сидѣла безъ платья; онъ отнялъ платье и когда она стала браниться и просить платье, чтобъ одѣться, онъ началъ ее изо всей силы хлестать по голымъ плечамъ хлыстомъ. Я всталъ, схватилъ его за волосы и такъ ловко, что съ одного раза бросилъ на полъ. Онъ схватилъ вилку и ткнулъ меня въ ляжку. Тутъ на крикъ вбѣжали люди, а я успѣлъ убѣжать. Съ тѣхъ поръ мнѣ мерзко вспомнить о наготѣ; повѣрьте, была красавица.

По мѣрѣ, какъ я говорилъ, у князя измѣнялось лицо съ игриваго на очень грустное.

 Mon pauvre enfant! Я всегда былъ убѣжденъ, что въ твоемъ дѣтствѣ было очень много несчастныхъ дней.

 Не безпокойтесь, пожалуйста.

 Но ты былъ одинъ, ты самъ говорилъ мнѣ, и хоть бы этотъ Lambert; ты это такъ очертилъ: эта канарейка, эта конфирмацiя со слезами на груди и потомъ, черезъ какой-нибудь годъ, онъ о своей матери съ аббатомъ... О, mon cher, этотъ дѣтскiй вопросъ въ наше время просто страшенъ: покамѣсть эти золотыя головки, съ кудрями и съ невинностью, въ первомъ дѣтствѣ, порхаютъ передъ тобой и смотрятъ на тебя съ ихъ свѣтлымъ смѣхомъ и свѣтлыми глазками, — то точно ангелы Божiи или прелестныя птички; а потомъ... а потомъ случается, что лучше бы они и не выростали совсѣмъ!

 Какой вы, князь, разслабленный! И точно у васъ у самихъ дѣти. Вѣдь у васъ нѣтъ дѣтей и никогда не будетъ?

 Tiens! мгновенно измѣнилось все лицо его, — какъ разъ Александра Петровна, — третьяго дня, хе-хе! — Александра Петровна Синицкая, — ты, кажется, ее долженъ былъ здѣсь встрѣтить недѣли три тому, — представь, она третьяго дня, вдругъ мнѣ, на мое веселое замѣчанiе, что если я теперь женюсь, то, по крайней мѣрѣ, могу быть спокоенъ, что не будетъ дѣтей, — вдругъ она мнѣ и даже съ этакою злостью: «Напротивъ,


38

у васъ-то и будутъ: у такихъ-то, какъ вы, и бываютъ непремѣнно, съ перваго даже года пойдутъ, увидите». Хе-хе! И всѣ почему-то вообразили, что я вдругъ женюсь; но хоть и злобно сказано, а согласись — остроумно.

 Остроумно, да обидно.

 Ну, cher enfant, не отъ всякаго можно обидѣться. Я цѣню больше всего въ людяхъ остроумiе, которое видимо исчезаетъ, а что тамъ Александра Петровна скажетъ — развѣ можетъ считаться?

 Какъ, какъ вы сказали? привязался я: — не отъ всякаго можно... именно такъ! Не всякiй стоитъ, чтобы на него обращать вниманiе, — превосходное правило! Именно я въ немъ нуждаюсь. Я это запишу. Вы, князь, говорите иногда премилыя вещи.

Онъ такъ весь и просiялъ.

 N'est-ce pas? Cher enfant, истинное остроумiе исчезаетъ, чѣмъ дальше, тѣмъ пуще. Eh, mais... C'est moi qui connait les femmes! Повѣрь, жизнь всякой женщины, что бы она тамъ ни проповѣдывала, это — вѣчное исканiе кому бы подчиниться... Такъ сказать, жажда подчиниться. И замѣть себѣ — безъ единаго исключенiя.

 Совершенно вѣрно, великолѣпно! вскричалъ я въ восхищенiи. Въ другое время мы бы тотчасъ же пустились въ философскiя размышленiя на эту тему, на цѣлый часъ, но вдругъ меня какъ будто[1] что-то укусило, и я весь покраснѣлъ. Мнѣ представилось, что я, похвалами его бонмо, подлещаюсь къ нему передъ деньгами и что онъ непремѣнно это подумаетъ, когда я начну просить. Я нарочно упоминаю теперь объ этомъ.

 Князь, я васъ покорнѣйше прошу выдать мнѣ сейчасъ же должныя мнѣ вами пятьдесятъ рублей за этотъ мѣсяцъ, выпалилъ я залпомъ и раздражительно до грубости.

Помню (такъ какъ я помню все это утро до мелочи), что между нами произошла тогда прегадкая, по своей реальной правдѣ, сцена. Онъ меня сперва не понялъ, долго смотрѣлъ


39

и не понималъ, про какiя это деньги я говорю. Естественно, что онъ и не воображалъ, что я получаю жалованье — да и за что? Правда, онъ сталъ увѣрять потомъ, что забылъ и, когда догадался, мигомъ сталъ вынимать пятьдесятъ рублей, но заторопился и даже закраснѣлся. Видя, въ чемъ дѣло, я всталъ и рѣзко заявилъ, что не могу теперь принять деньги, что мнѣ сообщили о жалованьѣ, очевидно, ошибочно или обманомъ, чтобъ я не отказался отъ мѣста, и что я слишкомъ теперь понимаю, что мнѣ не за что получать, потому что никакой службы не было. Князь испугался и сталъ увѣрять, что я ужасно много служилъ, что я буду еще больше служить и что пятьдесятъ рублей такъ ничтожно, что онъ мнѣ, напротивъ, еще прибавитъ, потому что обязанъ, и что онъ самъ рядился съ Татьяной Павловной, но, «непростительно все позабылъ». Я вспыхнулъ и окончательно объявилъ, что мнѣ низко получать жалованье за скандальные разсказы о томъ, какъ я провожалъ два хвоста къ институтамъ, что я не потѣшать его нанялся, а заниматься дѣломъ, а когда дѣла нѣтъ, то надо покончить и т. д., и т. д. Я и представить не могъ, чтобы можно было такъ испугаться, какъ онъ, послѣ этихъ словъ моихъ. Разумѣется, покончили тѣмъ, что я пересталъ возражать, а онъ всучилъ-таки мнѣ пятьдесятъ рублей: до сихъ поръ вспоминаю, съ краской въ лицѣ, что ихъ принялъ! На свѣтѣ всегда подлостью оканчивается, и, что хуже всего, онъ тогда съумѣлъ-таки почти доказать мнѣ, что я заслужилъ неоспоримо, а я имѣлъ глупость повѣрить, и притомъ какъ-то рѣшительно невозможно было не взять.

 Cher, cher enfant! восклицалъ онъ, цѣлуя меня и обнимая (признаюсь, я самъ было заплакалъ чортъ знаетъ съ чего, хоть мигомъ воздержался, и даже теперь, какъ пишу, у меня краска въ лицѣ) — милый другъ, ты мнѣ теперь какъ родной; ты мнѣ въ этотъ мѣсяцъ сталъ какъ кусокъ моего собственнаго сердца! Въ «свѣтѣ» только «свѣтъ» и больше ничего Катерина Николаевна (дочь его) блестящая женщина, и я


40

горжусь, но она часто, очень-очень, милый мой, часто меня обижаетъ... Ну, а эти дѣвочки (elles sont charmantes) и ихъ матери, которыя прiѣзжаютъ въ имянины, — такъ вѣдь онѣ только свою канву привозятъ, а сами ничего не умѣютъ сказать. У меня на шестьдесятъ подушекъ ихъ канвы накоплено, все собаки, да олени. Я ихъ очень люблю, но съ тобой я почти какъ съ роднымъ, — и не сыномъ, а братомъ, и особенно люблю, когда ты возражаешь; ты литературенъ, ты читалъ, ты умѣешь восхищаться...

 Я ничего не читалъ и совсѣмъ не литературенъ. Я читалъ что попадется, а послѣднiе два года совсѣмъ ничего не читалъ и не буду читать.

 Почему не будешь?

 У меня другiя цѣли.

 Cher... жаль, если въ концѣ жизни скажешь себѣ какъ и я: Je sais tout, mais je ne sais rien de bon. Я рѣшительно не знаю, для чего я жилъ на свѣтѣ! Но... я тебѣ столько обязанъ... и я даже хотѣлъ...

Онъ какъ-то вдругъ оборвалъ, раскисъ и задумался. Послѣ потрясенiй (а потрясенiя съ нимъ могли случаться поминутно, Богъ знаетъ съ чего) онъ, обыкновенно, на нѣкоторое время какъ бы терялъ здравость разсудка и переставалъ управлять собой; впрочемъ, скоро и поправлялся, такъ что все это было не вредно. Мы просидѣли съ минуту. Нижняя губа его, очень полная, совсѣмъ отвисла... всего болѣе удивило меня, что онъ вдругъ упомянулъ про свою дочь, да еще съ такою откровенностью. Конечно, я приписалъ разстройству.

 Cher enfant, ты вѣдь не сердишься за то, что я тебѣ ты говорю, не правда ли? вырвалось у него вдругъ.

 Нисколько. Признаюсь, сначала, съ первыхъ разовъ, я былъ нѣсколько обиженъ и хотѣлъ вамъ самимъ сказать ты, но увидалъ, что глупо, потому что не для того же, чтобъ унизить меня, вы мнѣ ты говорите?

Онъ уже не слушалъ и забылъ свой вопросъ.


41

 Ну, что отецъ? поднялъ онъ вдругъ на меня задумчивый взглядъ.

Я такъ и вздрогнулъ. Во-первыхъ, онъ Версилова обозначилъ моимъ отцомъ, ‑ чего бы онъ себѣ никогда со мной не позволилъ, а во-вторыхъ, заговорилъ о Версиловѣ, чего никогда не случалось.

 Сидитъ безъ денегъ и хандритъ, отвѣтилъ я кратко, но самъ сгарая отъ любопытства.

 Да, на счетъ денегъ. У него сегодня въ окружномъ судѣ рѣшается ихъ дѣло, и я жду князя Сережу, съ чѣмъ-то онъ придетъ. Обѣщался прямо изъ суда ко мнѣ. Вся ихъ судьба; тутъ шестьдесятъ или восемьдесятъ тысячъ. Конечно, я всегда желалъ добра и Андрею Петровичу (то-есть Версилову), и, кажется, онъ останется побѣдителемъ, а князья ни причемъ. Законъ!

 Сегодня въ судѣ? воскликнулъ я, пораженный.

Мысль, что Версиловъ даже и это пренебрегъ мнѣ сообщить, чрезвычайно поразила меня. «Стало быть, не сказалъ и матери, можетъ, никому», представилось мнѣ тотчасъ же, — «вотъ характеръ!»

 А развѣ князь Сокольскiй въ Петербургѣ? поразила меня вдругъ другая мысль.

 Со вчерашняго дня. Прямо изъ Берлина, нарочно къ этому дню.

Тоже чрезвычайно важное для меня извѣстiе. «И онъ придетъ сегодня сюда, этотъ человѣкъ, который далъ ему пощечину!»

 Ну, и что-жь, — измѣнилось вдругъ все лицо князя, — проповѣдуетъ Бога попрежнему и, и... пожалуй, опять по дѣвочкамъ, по неоперившимся дѣвочкамъ? Хе-хе! Тутъ и теперь презабавный наклевывается одинъ анекдотъ... Хе-хе!

 Кто проповѣдуетъ? Кто по дѣвочкамъ?

 Андрей Петровичъ! Вѣришь ли, онъ тогда присталъ ко всѣмъ намъ, какъ листъ: что, дескать, ѣдимъ, объ чемъ мыслимъ? — то-есть, почти такъ. Пугалъ и очищалъ: «Если


42

ты религiозенъ, то какъ же ты не идешь въ монахи?» Почти это и требовалъ. Mais quelle idée! Если и правильно, то не слишкомъ ли строго? Особенно меня любилъ страшнымъ судомъ пугать, меня изъ всѣхъ.

 Ничего этого я не замѣтилъ, вотъ ужь мѣсяцъ съ нимъ живу, отвѣчалъ я, вслушиваясь съ нетерпѣньемъ. — Мнѣ ужасно было досадно, что онъ не оправился и мямлилъ такъ безсвязно.

 Это онъ только не говоритъ теперь, а повѣрь, что такъ. Человѣкъ остроумный, безспорно, и глубоко ученый; но правильный ли это умъ? Это все послѣ трехъ лѣтъ его за границей съ нимъ произошло. И, признаюсь, меня очень потрясъ... и всѣхъ потрясалъ... Cher enfant, j'aime le bon Dieu... Я вѣрую, вѣрую сколько могу, но — я рѣшительно вышелъ тогда изъ себя. Положимъ, что я употребилъ прiемъ легкомысленный, но я это сдѣлалъ нарочно, въ досадѣ, — и къ тому же сущность моего возраженiя была такъ же серьезна, какъ была и съ начала мiра: «Если высшее существо», говорю ему, «есть, и существуетъ персонально, а не въ видѣ разлитаго тамъ духа какого-то по творенiю, въ видѣ жидкости что-ли (потому что это еще труднѣе понять), — то гдѣ же Онъ живетъ?» Другъ мой, ctait bête, безъ сомнѣнiя, но вѣдь и всѣ возраженiя на это же сводятся. Un domicile — это важное дѣло. Ужасно разсердился. Онъ тамъ въ католичество перешелъ.

 Объ этой идеѣ я тоже слышалъ. Навѣрно, вздоръ.

 Увѣряю тебя всѣмъ, что есть свято. Вглядись въ него... Впрочемъ, ты говоришь, что онъ измѣнился. Ну, а въ то время, какъ онъ насъ всѣхъ тогда измучилъ! вѣришь ли, онъ держалъ себя такъ, какъ будто святой, и его мощи явятся. Онъ у насъ отчета въ поведенiи требовалъ, клянусь тебѣ! Мощи! En voilà une autre! Ну, пусть тамъ монахъ или пустынникъ, — а тутъ человѣкъ ходитъ во фракѣ, ну, и тамъ все... и вдругъ его мощи! Странное желанiе для свѣтскаго человѣка и, признаюсь, странный вкусъ. Я тамъ ничего не


43

говорю: конечно, все это святыня, и все можетъ случиться... Къ тому же, все это de l'inconnu, но свѣтскому человѣку даже и неприлично. Еслибы какъ-нибудь случилось со мной, или тамъ мнѣ предложили, то, клянусь, я бы отклонилъ. Ну, я, вдругъ, сегодня обѣдаю въ клубѣ, и вдругъ потомъ являюсь! Да я насмѣшу! Все это я ему тогда же и изложилъ... Онъ тогда вериги носилъ.

Я покраснѣлъ отъ гнѣва.

 Вы сами видѣли вериги?

 Я самъ не видалъ, но...

 Такъ объявляю же вамъ, что все это — ложь, сплетенiе гнусныхъ козней и клевета враговъ, то-есть одного врага, одного главнѣйшаго и безчеловѣчнаго, потому что у него одинъ только врагъ и есть: это — ваша дочь!

Князь вспыхнулъ въ свою очередь.

 Mon cher, я прошу тебя и настаиваю, чтобъ отнынѣ, никогда впредь при мнѣ не упоминать рядомъ съ этой гнусной исторiей имя моей дочери.

Я приподнялся. Онъ былъ внѣ себя; подбородокъ его дрожалъ.

 Cette histoire infâme!.. Я ей не вѣрилъ, я не хотѣлъ никогда вѣрить, но... мнѣ говорятъ: вѣрь, вѣрь, я...

Тутъ вдругъ вошелъ лакей и возвѣстилъ визитъ; я опустился опять на мой стулъ.

IV.

Вошли двѣ дамы, обѣ дѣвицы, одна — падчерица одного двоюроднаго брата покойной жены князя, или что-то въ этомъ родѣ, воспитанница его, которой онъ уже выдѣлилъ приданое и которая (замѣчу для будущаго) и сама была съ деньгами; вторая — Анна Андреевна Версилова, дочь Версилова, старше меня тремя годами, жившая съ своимъ братомъ у Фанарiотовой, и которую я видѣлъ до этого времени


44

всего только разъ въ моей жизни, мелькомъ на улицѣ, хотя съ братомъ ея, тоже мелькомъ, уже имѣлъ въ Москвѣ стычку (очень можетъ быть и упомяну объ этой стычкѣ впослѣдствiи, если мѣсто будетъ, потому что, въ сущности, не стоитъ). Эта Анна Андреевна была съ дѣтства своего особенною фавориткой князя (знакомство Версилова съ княземъ началось ужасно давно). Я былъ такъ смущенъ только что происшедшимъ, что, при входѣ ихъ, даже не всталъ, хотя князь всталъ имъ на встрѣчу; а потомъ подумалъ, что ужь стыдно вставать, и остался на мѣстѣ. Главное, я былъ сбитъ тѣмъ, что князь такъ закричалъ на меня три минуты назадъ, и все еще не зналъ: уходить мнѣ, или нѣтъ. Но старикъ мой уже все забылъ совсѣмъ, по своему обыкновенiю, и весь прiятно оживился при видѣ дѣвицъ. Онъ даже, съ быстро перемѣнившейся физiономiей и какъ-то таинственно подмигивая, успѣлъ прошептать мнѣ наскоро предъ самымъ ихъ входомъ:

 Вглядись въ Олимпiаду, гляди пристальнѣе, пристальнѣе... потомъ разскажу...

Я глядѣлъ на нее довольно пристально и ничего особеннаго не находилъ: не такъ высокаго роста дѣвица, полная и съ чрезвычайно румяными щеками. Лицо, впрочемъ, довольно прiятное, изъ нравящихся матерiалистамъ. Можетъ быть, выраженiе доброты, но со складкой. Особенной интелекцiей не могла блистать, но только въ высшемъ смыслѣ, потому что хитрость была видна по глазамъ. Лѣтъ не болѣе девятнадцати. Однимъ словомъ, ничего замѣчательнаго. У насъ въ гимназiи сказали бы: подушка. (Если я описываю въ такой подробности, то единственно для того, что понадобится въ будущемъ).

Впрочемъ, и все, что описывалъ до сихъ поръ, повидимому, съ такой ненужной подробностью, — все это ведетъ въ будущее и тамъ понадобится. Въ своемъ мѣстѣ все отзовется; избѣжать не умѣлъ; а если скучно, то прошу не читать.

Совсѣмъ другая особа была дочь Версилова. Высокая, немного


45

даже худощавая; продолговатое и замѣчательно блѣдное лицо, но волосы черные, пышные; глаза темные, большiе, взглядъ глубокiй; малыя и алыя губы, свѣжiй ротъ. Первая женщина, которая мнѣ не внушала омерзенiя походкой; впрочемъ, она была тонка и сухощава. Выраженiе лица не совсѣмъ доброе, но важное; двадцать два года. Почти ни одной наружной черты сходства съ Версиловымъ, а, между тѣмъ, какимъ-то чудомъ, необыкновенное сходство съ нимъ въ выраженiи физiономiи. Не знаю, хороша ли она собой; тутъ какъ на вкусъ. Обѣ были одѣты очень скромно, такъ что не стоитъ описывать. Я ждалъ, что буду тотчасъ обиженъ какимъ-нибудь взглядомъ Версиловой или жестомъ, и приготовился; обидѣлъ же меня ея братъ въ Москвѣ, съ перваго же нашего столкновенiя въ жизни. Она меня не могла знать въ лицо, но, конечно, слышала, что я хожу къ князю. Все, что предполагалъ или дѣлалъ князь, во всей этой кучѣ его родныхъ и «ожидающихъ» тотчасъ же возбуждало интересъ и являлось событiемъ, — тѣмъ болѣе его внезапное пристрастiе ко мнѣ. Мнѣ положительно было извѣстно, что князь очень интересовался судьбой Анны Андреевны и искалъ ей жениха. Но для Версиловой было труднѣе найти жениха, чѣмъ тѣмъ, которыя вышивали по канвѣ.

И вотъ, противъ всѣхъ ожиданiй, Версилова, пожавъ князю руку и обмѣнявшись съ нимъ какими-то веселыми свѣтскими словечками, необыкновенно любопытно посмотрѣла на меня, и видя, что я на нее тоже смотрю, вдругъ мнѣ съ улыбкою поклонилась. Правда, она только что вошла, и поклонилась, какъ вошедшая, но улыбка была до того добрая, что видимо была преднамѣренная. И помню, я испыталъ необыкновенно прiятное ощущенiе.

 А это... а это — мой милый и юный другъ Аркадiй Андреевичъ Дол... пролепеталъ князь, замѣтивъ, что она мнѣ поклонилась, а я все сижу, — и вдругъ осѣкся: можетъ, сконфузился, что меня съ ней знакомитъ (то-есть, въ сущности, брата съ сестрой). Подушка тоже мнѣ поклонилась; но я


46

вдругъ преглупо вскипѣлъ и вскочилъ съ мѣста: приливъ выдѣланной гордости, совершенно безсмысленной; все отъ самолюбiя.

 Извините, князь, я — не Аркадiй Андреевичъ, а Аркадiй Макаровичъ, рѣзко отрѣзалъ я, совсѣмъ ужь забывъ, что нужно бы отвѣтить дамамъ поклономъ. Чортъ бы взялъ эту неблагопристойную минуту!

 Mais... tiens! вскричалъ было князь, ударивъ себя пальцемъ по лбу.

 Гдѣ вы учились? раздался надо мной глупенькiй и протяжный вопросъ прямо подошедшей ко мнѣ подушки.

 Въ Москвѣ-съ, въ гимназiи.

 А! Я слышала. Чтò, тамъ хорошо учатъ?

 Очень хорошо.

Я все стоялъ, а говорилъ точно солдатъ на рапортѣ.

Вопросы этой дѣвицы, безспорно, были ненаходчивы, но, однакожь, она-таки нашлась чѣмъ замять мою глупую выходку и облегчить смущенiе князя, который ужь тѣмъ временемъ слушалъ съ веселой улыбкою какое-то веселое нашептыванье ему на ухо Версиловой, — видимо, не обо мнѣ. Но вопросъ: зачѣмъ же эта дѣвица, совсѣмъ мнѣ незнакомая, выискалась заминать мою глупую выходку и все прочее? Вмѣстѣ съ тѣмъ, невозможно было и представить себѣ, что она обращалась ко мнѣ только такъ: тутъ было намѣренiе. Смотрѣла она на меня слишкомъ любопытно, точно ей хотѣлось, чтобъ и я ее тоже очень замѣтилъ какъ можно больше. Все это я уже послѣ сообразилъ и — не ошибся.

 Какъ, развѣ сегодня? вскричалъ вдругъ князь, срываясь съ мѣста.

 Такъ вы не знали? удивилась Версилова: Olympe! князь не зналъ, что Катерина Николаевна сегодня будетъ. Мы къ ней и ѣхали, мы думали, она уже съ утреннимъ поѣздомъ и давно дома. Сейчасъ только съѣхались у крыльца: она прямо съ дороги и сказала намъ пройти къ вамъ, а сама сейчасъ придетъ... Да вотъ и она!


47

Отворилась боковая дверь и та женщина появилась!

Я уже зналъ ея лицо по удивительному портрету, висѣвшему въ кабинетѣ князя; я изучалъ этотъ портретъ, весь этотъ мѣсяцъ. При ней же я провелъ въ кабинетѣ минуты три и ни на одну секунду не отрывалъ глазъ отъ ея лица. Но, еслибъ я не зналъ портрета и послѣ этихъ трехъ минутъ спросили меня: «какая она?» — я бы ничего не отвѣтилъ, потому что все у меня заволоклось.

Я только помню изъ этихъ трехъ минутъ какую-то дѣйствительно прекрасную женщину, которую князь цѣловалъ и крестилъ рукой и которая вдругъ быстро стала глядѣть, — такъ-таки прямо только что вошла — на меня. Я ясно разслышалъ, какъ князь, очевидно показавъ на меня, пробормоталъ что-то, съ маленькимъ какимъ-то смѣхомъ, про новаго секретаря и произнесъ мою фамилiю. Она какъ-то вздернула лицо, скверно на меня посмотрѣла и такъ нахально улыбнулась, что я вдругъ шагнулъ, подошелъ къ князю и пробормоталъ, ужасно дрожа, не доканчивая ни одного слова, кажется, стуча зубами:

 Съ тѣхъ поръ я... мнѣ теперь свои дѣла... Я иду.

И я повернулся и вышелъ. Мнѣ никто не сказалъ ни слова, даже князь; всѣ только глядѣли. Князь мнѣ передалъ потомъ, что я такъ поблѣднѣлъ, что онъ «просто струсилъ.»

Да нужды нѣтъ!

‑‑


Глава третья.

_____

I.

Именно нужды не было: высшее соображенiе поглощало всѣ мелочи, и одно могущественное чувство удовлетворяло меня за все. Я вышелъ въ какомъ-то восхищенiи. Ступивъ на улицу, я готовъ былъ запѣть. Какъ нарочно, было прелестное утро, солнце, прохожiе, шумъ, движенiе, радость, толпа. — Что, неужели не обидѣла меня эта женщина? Отъ кого бы перенесъ я такой взглядъ и такую нахальную улыбку безъ немедленнаго протеста хотя бы глупѣйшаго, — это все равно, — съ моей стороны? Замѣтьте, она ужь и ѣхала съ тѣмъ, чтобъ меня поскорѣй оскорбить, еще никогда не видавъ: въ глазахъ ея я былъ «подсыльный отъ Версилова,» а она была убѣждена и тогда, и долго спустя, что Версиловъ держитъ въ рукахъ всю судьбу ея и имѣетъ средства тотчасъ же погубить ее, если захочетъ, посредствомъ одного документа; подозрѣвала, по крайней мѣрѣ, это. Тутъ была дуэль на смерть. И вотъ — оскорбленъ я не былъ! Оскорбленiе было, но я его не почувствовалъ! Куда! я даже былъ радъ; прiѣхавъ ненавидѣть, я даже чувствовалъ, что начинаю любить ее. «Я не знаю, можетъ ли паукъ ненавидѣть ту муху, которую намѣтилъ и ловитъ? Миленькая мушка!


49

Мнѣ кажется, жертву любятъ: по крайней мѣрѣ, можно любить. Я же вотъ люблю моего врага: мнѣ, напримѣръ, ужасно нравится, что она такъ прекрасна. Мнѣ ужасно нравится, сударыня, что вы такъ надменны и величественны[2]: были бы вы посмирнѣе, не было бы такого удовольствiя. Вы плюнули на меня, а я торжествую; если-бы вы, въ самомъ дѣлѣ, плюнули мнѣ въ лицо настоящимъ плевкомъ, то, право, я, можетъ быть, не разсердился, потому что вы — моя жертва, моя, а не его. Какъ обаятельна эта мысль! Нѣтъ, тайное сознанiе могущества нестерпимо прiятнѣе явнаго господства. Еслибъ я былъ стомиллiонный богачъ, я бы, кажется, находилъ удовольствiе именно ходить въ самомъ старенькомъ платьѣ и чтобъ меня принимали за человѣка самаго мизернаго, чуть не просящаго на бѣдность, толкали и презирали меня: съ меня было бы довольно одного сознанiя».

Вотъ какъ бы я перевелъ тогдашнiя мысли и радость мою, и многое изъ того, что я чувствовалъ. Прибавлю только, что здѣсь, въ сейчасъ написанномъ, вышло легкомысленнѣе: на дѣлѣ я былъ глубже и стыдливѣе. Можетъ, я и теперь про себя стыдливѣе, чѣмъ въ словахъ и дѣлахъ моихъ; дай-то Богъ!

Можетъ, я очень худо сдѣлалъ, что сѣлъ писать: внутри безмѣрно больше остается, чѣмъ то, что выходитъ въ словахъ. Ваша мысль, хотя бы и дурная, пока при васъ, — всегда глубже, а на словахъ — смѣшнѣе и безчестнѣе. Версиловъ мнѣ сказалъ, что совсѣмъ обратное тому бываетъ только у скверныхъ людей. Тѣ только лгутъ, имъ легко; а я стараюсь писать всю правду — это ужасно трудно!

II.

Въ это девятнадцатое число я сдѣлалъ еще одинъ «шагъ».

Въ первый разъ съ прiѣзда у меня очутились въ карманѣ деньги, потому что накопленные въ два года мои шестьдесятъ


50

рублей я отдалъ матери, о чемъ и упомянулъ выше; но уже нѣсколько дней назадъ, я положилъ, въ день полученiя жалованья, сдѣлать «пробу», о которой давно мечталъ. Еще вчера я вырѣзалъ изъ газеты адресъ — объявленiе «Судебнаго Пристава при С.-Петербургскомъ Мировомъ съѣздѣ» и проч. и проч. о томъ, что «девятнадцатаго сего сентября, въ двѣнадцать часовъ утра, Казанской части, такого-то участка и т. д. и т. д., въ домѣ № такой-то, будетъ продаваться движимое имущество г-жи Лебрехтъ», и что «опись, оцѣнку и продаваемое имущество можно разсмотрѣть въ день продажи» и т. д. и т. д.

Былъ второй часъ въ началѣ. Я поспѣшилъ по адресу пѣшкомъ. Вотъ уже третiй годъ, какъ я не беру извощиковъ, — такое далъ слово (иначе не скопилъ бы шестидесяти рублей). Я никогда не ходилъ на аукцiоны, я еще не позволялъ себѣ этого; и хоть теперешнiй «шагъ» мой былъ только примѣрный, но и къ этому шагу я положилъ прибѣгнуть лишь тогда, когда кончу съ гимназiей, когда порву со всѣми, когда забьюсь въ скорлупу и стану совершенно свободенъ. Правда, я далеко былъ не въ «скорлупѣ» и далеко еще не былъ свободенъ; но вѣдь и шагъ я положилъ сдѣлать лишь въ видѣ пробы, — такъ только, чтобъ посмотрѣть, почти какъ бы помечтать, а потомъ ужь не приходить, можетъ, долго, до самаго того времени, когда начнется серьезно. Для всѣхъ это былъ только маленькiй, глупенькiй аукцiонъ, а для меня то первое бревно того корабля, на которомъ Колумбъ поѣхалъ открывать Америку. Вотъ мои тогдашнiя чувства.

Прибывъ на мѣсто, я прошелъ въ углубленiе двора, обозначеннаго въ объявленiи дома, и вошелъ въ квартиру г-жи Лебрехтъ. Квартира состояла изъ прихожей и четырехъ небольшихъ, невысокихъ комнатъ. Въ первой комнатѣ изъ прихожей стояла толпа, человѣкъ даже до тридцати; изъ нихъ на половину торгующихся, а другiе, по виду ихъ, были или любопытные, или любители, или подосланные отъ Лебрехтъ; были и купцы, и жиды, зарившiеся на золотыя вещи, и


51

нѣсколько человѣкъ изъ одѣтыхъ «чисто». Даже физiономiи иныхъ изъ этихъ господъ врѣзались въ моей памяти. Въ комнатѣ на право, въ открытыхъ дверяхъ, какъ-разъ между дверцами, вдвинутъ былъ столъ, такъ что въ ту комнату войти было нельзя: тамъ лежали описанныя и продаваемыя вещи. На лѣво была другая комната, но двери въ нее были притворены, хотя и отпирались поминутно на маленькую щелку, въ которую, видно было, кто-то выглядывалъ — должно быть, изъ многочисленнаго семейства г-жи Лебрехтъ, которой, естественно, въ это время было очень стыдно. За столомъ между дверями, лицомъ къ публикѣ, сидѣлъ на стулѣ г. судебный приставъ, при знакѣ, и производилъ распродажу вещей. Я засталъ уже дѣло почти въ половинѣ; какъ вошелъ — протѣснился къ самому столу. Продавались бронзовые подсвѣчники. Я сталъ глядѣть.

Я глядѣлъ и тотчасъ же стàлъ думать: что же я могу тутъ купить? И куда сейчасъ дѣну бронзовые подсвѣчники, и будетъ ли достигнута цѣль, и такъ ли дѣло дѣлается, и удастся ли мой разсчетъ? И не дѣтскiй ли былъ мой разсчетъ? Все это я думалъ и ждалъ. Ощущенiе было вродѣ какъ передъ игорнымъ столомъ въ тотъ моментъ, когда вы еще не поставили карту, но подошли съ тѣмъ, что хотите поставить: «захочу поставлю, захочу уйду — моя воля». Сердце тутъ еще не бьется, но какъ-то слегка замираетъ и вздрагиваетъ, — ощущенiе не безъ прiятности. Но нерѣшимость быстро начинаетъ тяготить васъ, и вы какъ-то слѣпнете: протягиваете руку, берете карту, но машинально, почти противъ воли, какъ будто вашу руку направляетъ другой; наконецъ, вы рѣшились и ставите, — тутъ ужь ощущенiе совсѣмъ иное, огромное. Я не про аукцiонъ пишу, я только про себя пишу: у кого же другого можетъ биться сердце на аукцiонѣ?

Были — что горячились, были — что молчали и выжидали, были — что купили и раскаявались. Я даже совсѣмъ не сожалѣлъ одного господина, который ошибкою, не разслышавъ,


52

купилъ мельхiоровый молочникъ вмѣсто серебрянаго, вмѣсто двухъ рублей за пять, даже очень мнѣ весело стало. Приставъ варьировалъ вещи: послѣ подсвѣчниковъ явились серьги, послѣ серегъ шитая сафьяная подушка, за нею шкатулка, — должно быть, для разнообразiя, или соображаясь съ требованiями торгующихся. Я не выстоялъ и десяти минутъ, подвинулся-было, къ подушкѣ, потомъ къ шкатулкѣ, но въ рѣшительную минуту каждый разъ осѣкался: предметы эти казались мнѣ совсѣмъ невозможными. Наконецъ, въ рукахъ пристава очутился альбомъ.

«Домашнiй альбомъ, въ красномъ сафьянѣ, подержанный, съ рисунками акварелью и тушью, въ футлярѣ изъ рѣзной слоновой кости, съ серебряными застежками — цѣна два рубля!»

Я подступилъ: вещь на видъ изящная, но въ костяной рѣзьбѣ, въ одномъ мѣстѣ, былъ изъянъ. Я только одинъ и подошелъ смотрѣть, всѣ молчали; конкурентовъ не было. Я бы могъ отстегнуть застежки и вынуть альбомъ изъ футляра, чтобъ осмотрѣть вещь, но правомъ моимъ не воспользовался, и только махнулъ дрожащей рукой: «дескать, все равно».

 Два рубля пять копеекъ, сказалъ я, опять, кажется, стуча зубами.

Осталось за мной. Я тотчасъ же вынулъ деньги, заплатилъ, схватилъ альбомъ и ушелъ въ уголъ комнаты; тамъ вынулъ его изъ футляра и лихорадочно, наскоро, сталъ разглядывать: не считая футляра, это была самая дрянная вещь въ мiрѣ, — альбомчикъ въ размѣръ листа почтовой бумаги малаго формата, тоненькiй, съ золотымъ истершимся обрѣзомъ, — точь въ точь такой, какъ заводились въ старину у только что вышедшихъ изъ института дѣвицъ. Тушью и красками нарисованы были храмы на горѣ, Амуры, прудъ съ плавающими лебедями; были стишки:

Я въ путь далекiй отправляюсь,

Съ Москвой на долго разстаюсь,

На долго съ милыми прощаюсь,

И въ Крымъ на почтовыхъ несусь.


53

(Уцѣлѣли таки въ моей памяти!) Я рѣшилъ, что «провалился»; если кому чего не надо, такъ именно этого.

 «Ничего, рѣшилъ я: — первую карту непремѣнно проигрываютъ; даже примѣта хорошая».

Мнѣ рѣшительно было весело.

 Ахъ, опоздалъ; у васъ? Вы прiобрѣли? вдругъ раздался подлѣ меня голосъ господина въ синемъ пальто, виднаго собой и хорошо одѣтаго. Онъ опоздалъ.

 Я опоздалъ. Ахъ, какъ жаль! За сколько?

 Два рубля пять копеекъ.

 Ахъ, какъ жаль! а вы бы не уступили?

 Выйдемте, шепнулъ я ему, замирая.

Мы вышли на лѣстницу.

 Я уступлю вамъ за десять рублей, сказалъ я, чувствуя холодъ въ спинѣ.

 Десять рублей! Помилуйте, чтò вы!

 Какъ хотите.

Онъ смотрѣлъ на меня во всѣ глаза: я былъ одѣтъ хорошо: совсѣмъ не похожъ былъ на жида или перекупщика.

 Помилосердуйте, да вѣдь это — дрянной старый альбомъ, кому онъ нуженъ? Футляръ, въ сущности, вѣдь ничего не стоитъ, вѣдь вы же не продадите никому?

 Вы же покупаете.

 Да вѣдь я по особому случаю, я только вчера узналъ: вѣдь этакiй я только одинъ и есть! Помилуйте, что вы!

 Я бы долженъ былъ спросить двадцать пять рублей; но такъ какъ тутъ все-таки рискъ, что вы отступитесь, то я спросилъ только десять для вѣрности. Не спущу ни копѣйки.

Я повернулся и пошелъ.

 Да возьмите четыре рубля, нагналъ онъ меня уже на дворѣ: — ну, пять.

Я молчалъ и шагалъ.

 На-те, берите! Онъ вынулъ десять рублей, я отдалъ альбомъ.


54

 А согласитесь, что это нечестно! Два рубля и десять — а?

 Почему не честно? Рынокъ!

 Какой тутъ рынокъ? (Онъ сердился).

 Гдѣ спросъ, тамъ и рынокъ; не спроси вы, — за сорокъ копеекъ не продалъ бы.

Я хоть не заливался хохотомъ и былъ серьезенъ, но хохоталъ внутри, — хохоталъ не то, что отъ восторга, а самъ не знаю отчего, немного задыхался.

 Слушайте, пробормоталъ я совершенно неудержимо, но дружески и ужасно любя его: — слушайте: когда Джемсъ Ротшильдъ, покойникъ, парижскiй, вотъ что тысячу семьсотъ мильоновъ франковъ оставилъ (онъ кивнулъ головой), еще въ молодости, когда случайно узналъ, за нѣсколько часовъ раньше всѣхъ, объ убiйствѣ герцога Беррiйскаго, то тотчасъ поскорѣе далъ знать кому слѣдуетъ, и одной только этой штукой, въ одинъ мигъ, нажилъ нѣсколько миллiоновъ, — вотъ какъ люди дѣлаютъ!

 Такъ вы Ротшильдъ, что ли? крикнулъ онъ мнѣ съ негодованiемъ, какъ дураку.

Я быстро вышелъ изъ дому. Одинъ шагъ — и семь рублей девяносто пять копѣекъ нажилъ! Шагъ былъ безсмысленный, дѣтская игра, я согласенъ, но онъ все-таки совпадалъ съ моею мыслью и не могъ не взволновать меня чрезвычайно глубоко... Впрочемъ, нечего чувства описывать. Десятирублевая была въ жилетномъ карманѣ, я просунулъ два пальца пощупать — и такъ и шелъ не вынимая руки. Отойдя шаговъ сто по улицѣ, я вынулъ ее посмотрѣть, посмотрѣлъ и хотѣлъ поцѣловать. У подъѣзда дома вдругъ прогремѣла карета: швейцаръ отворилъ двери и изъ дому вышла садиться въ карету дама, пышная, молодая, красивая, богатая, въ шелку и бархатѣ, съ двухаршиннымъ хвостомъ. Вдругъ хорошенькiй маленькiй портфельчикъ выскочилъ у ней изъ руки и упалъ на землю; она сѣла; лакей нагнулся поднять вещицу, но я быстро подскочилъ, поднялъ и вручилъ дамѣ, приподнявъ


55

шляпу. (Шляпа цилиндръ, я былъ одѣтъ какъ молодой человѣкъ, не дурно). Дама сдержанно, но съ прiятнѣйшей улыбкой проговорила мнѣ: «Merci, мсье». Карета загремѣла. Я поцѣловалъ десятирублевую.

III.

Мнѣ въ этотъ же день надо было видѣть Ефима Звѣрева, одного изъ прежнихъ товарищей по гимназiи, бросившаго гимназiю и поступившаго въ Петербургѣ въ одно спецiальное высшее училище. Самъ онъ не стоитъ описанiя, и собственно въ дружескихъ отношенiяхъ я съ нимъ не былъ; но въ Петербургѣ его отыскалъ; онъ могъ (по разнымъ обстоятельствамъ, о которыхъ говорить тоже не стоитъ) тотчасъ же сообщить мнѣ адресъ одного Крафта, чрезвычайно нужнаго мнѣ человѣка, только что тотъ вернется изъ Вильно. Звѣревъ ждалъ его именно сегодня или завтра, о чемъ третьяго дня далъ мнѣ знать. Идти надо было на Петербургскую сторону, но усталости я не чувствовалъ.

Звѣрева (ему тоже было лѣтъ девятнадцать) я засталъ на дворѣ дома его тетки, у которой онъ временно проживалъ. Онъ только что пообѣдалъ и ходилъ по двору на ходуляхъ; тотчасъ же сообщилъ мнѣ, что Крафтъ прiѣхалъ еще вчера и остановился на прежней квартирѣ, тутъ же на Петербургской, и что онъ самъ желаетъ какъ можно скорѣе меня видѣть, чтобы немедленно сообщить нѣчто нужное.

 Куда-то ѣдетъ опять, прибавилъ Ефимъ.

Такъ какъ видѣть Крафта въ настоящихъ обстоятельствахъ для меня было капитально-важно, то я и попросилъ Ефима тотчасъ же свести меня къ нему на квартиру, которая, оказалось, была въ двухъ шагахъ, гдѣ-то въ переулкѣ. Но Звѣревъ объявилъ, что часъ тому ужь его встрѣтилъ и что онъ прошелъ къ Дергачеву.


56

 Да пойдемъ къ Дергачеву, что ты все отнѣкиваешься; трусишь?

Дѣйствительно, Крафтъ могъ засидѣться у Дергачева, и тогда гдѣ же мнѣ его ждать? Къ Дергачеву я не трусилъ, но идти не хотѣлъ, несмотря на то, что Ефимъ тащилъ меня туда уже третiй разъ. И при этомъ «трусишь» всегда произносилъ съ прескверной улыбкой на мой счетъ. Тутъ была не трусость, объявляю заранѣе, а если я боялся, то совсѣмъ другого. На этотъ разъ пойти рѣшился; это тоже было въ двухъ шагахъ. Дорогой я спросилъ Ефима, все ли еще онъ держитъ намѣренiе бѣжать въ Америку?

 Можетъ, и подожду еще, отвѣтилъ онъ съ легкимъ смѣхомъ.

Я его не такъ любилъ, даже не любилъ вовсе. Онъ былъ очень бѣлъ волосами, съ полнымъ, слишкомъ бѣлымъ лицомъ, даже неприлично бѣлымъ, до дѣтскости, а ростомъ даже выше меня, но принять его можно было не иначе, какъ за семнадцатилѣтняго. Говорить съ нимъ было не о чемъ.

 Да чтожъ, тамъ? неужто всегда толпа? справился я для основательности.

 Да чего ты все трусишь? опять засмѣялся онъ.

 Убирайся къ чорту, разсердился я.

 Вовсе не толпа. Приходятъ только знакомые, и ужь всѣ свои, будь покоенъ.

 Да чортъ ли мнѣ за дѣло, свои или не свои! Я вотъ развѣ тамъ свой? Почему они во мнѣ могутъ быть увѣрены?

 Я тебя привелъ и довольно. О тебѣ даже слышали. Крафтъ тоже можетъ о тебѣ заявить.

 Слушай, будетъ тамъ Васинъ?

 Не знаю.

 Если будетъ, какъ только войдемъ, толкни меня и укажи Васина; только что войдемъ, слышишь?

Объ Васинѣ я уже довольно слышалъ и давно интересовался.

Дергачевъ жилъ въ маленькомъ флигелѣ, на дворѣ деревяннаго


57

дома одной купчихи, но за то флигель занималъ весь. Всего было чистыхъ три комнаты. Во всѣхъ четырехъ окнахъ были спущены шторы. Это былъ техникъ и имѣлъ въ Петербургѣ занятiе; я слышалъ мелькомъ, что ему выходило одно выгодное частное мѣсто въ губернiи и что онъ уже отправляется.

Только что мы вошли въ крошечную прихожую, какъ послышались голоса: кажется горячо спорили и кто-то кричалъ: «Quae medicamenta non sanant ferrum sanat, quae ferrum non sanat ignis sanat

Я дѣйствительно былъ въ нѣкоторомъ безпокойствѣ. Конечно, я не привыкъ къ обществу, даже къ какому бы ни было. Въ гимназiи я съ товарищами былъ на ты, но ни съ кѣмъ почти не былъ товарищемъ, я сдѣлалъ себѣ уголъ и жилъ въ углу. Но не это смущало меня. На всякій случай, я далъ себѣ слово не входить въ споры и говорить только самое необходимое, такъ чтобъ никто не могъ обо мнѣ ничего заключить; главное — не спорить.

Въ комнатѣ, даже слишкомъ небольшой, было человѣкъ семь, а съ дамами человѣкъ десять. Дергачеву было двадцать пять лѣтъ и онъ былъ женатъ. У жены была сестра и еще родственница; онѣ тоже жили у Дергачева. Комната была меблирована кое-какъ, впрочемъ достаточно, и даже было чисто. На стѣнѣ висѣлъ литографированный портретъ, но очень дешевый, а въ углу образъ безъ ризы, но съ горѣвшей лампадкой. Дергачевъ подошелъ ко мнѣ, пожалъ руку и попросилъ садиться.

 Садитесь, здѣсь всѣ свои.

 Сдѣлайте одолженiе, — прибавила тотчасъ же довольно миловидная молоденькая женщина, очень скромно одѣтая, и слегка поклонившись мнѣ, тотчасъ же вышла. Это была жена его и, кажется, по виду, она тоже спорила, а ушла теперь кормить ребенка. Но въ комнатѣ оставались еще двѣ дамы: — одна очень небольшаго роста, лѣтъ двадцати, въ черномъ платьицѣ и тоже не изъ дурныхъ, а другая лѣтъ тридцати,


58

сухая и востроглазая. Онѣ сидѣли, очень слушали, но въ разговоръ не вступали.

Что же касается до мужчинъ, то всѣ были на ногахъ, а сидѣли только, кромѣ меня, Крафтъ и Васинъ; ихъ указалъ мнѣ тотчасъ же Ефимъ, потому что я и Крафта видѣлъ теперь въ первый разъ въ жизни. Я всталъ съ мѣста и подошелъ съ нимъ познакомиться. Крафтово лицо я никогда не забуду: никакой особенной красоты, но что-то какъ бы ужь слишкомъ незлобивое и деликатное, хотя собственное достоинство такъ и выставлялось во всемъ. Двадцати шести лѣтъ довольно сухощавъ, росту выше средняго, бѣлокуръ, лицо серьозное, но мягкое; что-то во всемъ немъ было такое тихое. А, между тѣмъ, спросите, — я бы не промѣнялъ моего, можетъ быть даже очень пошлаго лица, на его лицо, которое казалось мнѣ такъ привлекательнымъ. Что-то было такое въ его лицѣ, чего бы я не захотѣлъ въ свое, что-то такое слишкомъ ужь спокойное въ нравственномъ смыслѣ, что-то въ родѣ какой-то тайной, себѣ невѣдомой гордости. Впрочемъ, такъ буквально судить я тогда, вѣроятно, не могъ; это мнѣ теперь кажется, что я тогда такъ судилъ, то есть уже послѣ событiя.

 Очень радъ, что вы пришли, сказалъ Крафтъ. — У меня есть одно письмо, до васъ относящееся. Мы здѣсь посидимъ, а потомъ пойдемъ ко мнѣ.

Дергачевъ былъ средняго роста, широкоплечъ, сильный брюнетъ съ большой бородой; во взглядѣ его видна была смѣтливость и во всемъ сдержанность, нѣкоторая безпрерывная осторожность; хоть онъ больше молчалъ, но очевидно управлялъ разговоромъ. Физiономiя Васина не очень поразила меня, хоть я слышалъ о немъ какъ о чрезмѣрно умномъ: бѣлокурый, съ свѣтло-сѣрыми большими глазами, лицо очень открытое, но въ тоже время въ немъ что-то было какъ бы излишне твердое; предчувствовалось мало сообщительности, но взглядъ рѣшительно умный, умнѣе Дергачевскаго, глубже, — умнѣе всѣхъ въ комнатѣ; впрочемъ, можетъ быть, я теперь все преувеличиваю. Изъ остальныхъ, я припоминаю всего


59

только два лица изъ всей этой молодежи: одного высокаго, смуглаго человѣка, съ черными бакенами, много говорившаго, лѣтъ двадцати семи, какого-то учителя или въ родѣ того, и еще молодого парня моихъ лѣтъ, въ русской поддевкѣ, — лицо со складкой, молчаливое, изъ прислушивающихся. Онъ и оказался потомъ изъ крестьянъ.

 Нѣтъ, это не такъ надо ставить, началъ, очевидно возобновляя давешнiй споръ, учитель съ черными бакенами, горячившiйся больше всѣхъ: — про математическiя доказательства я ничего не говорю, но эта идея, которой я готовъ вѣрить и безъ математическихъ доказательствъ...

 Подожди, Тихомiровъ, громко перебилъ Дергачевъ: — вошедшiе не понимаютъ. Это, видите ли, вдругъ обратился онъ ко мнѣ одному (и признаюсь, если онъ имѣлъ намѣренiе объэкзаменовать во мнѣ новичка или заставить меня говорить, то прiемъ былъ очень ловкiй съ его стороны; я тотчасъ это почувствовалъ и приготовился): — это, видите ли, вотъ г. Крафтъ, довольно уже намъ всѣмъ извѣстный и характеромъ, и солидностью убѣжденiй. Онъ, вслѣдствiе весьма обыкновеннаго факта, пришелъ къ весьма необыкновенному заключенiю, которымъ всѣхъ удивилъ. Онъ вывелъ, что русскiй народъ есть народъ второстепенный...

 Третьестепенный, крикнулъ кто-то.

 ... второстепенный, которому предназначено послужить лишь матерiаломъ для болѣе благороднаго племени, а не имѣть своей самостоятельной роли въ судьбахъ человѣчества. Въ виду этого, можетъ быть, и справедливаго своего вывода, г-нъ Крафтъ пришелъ къ заключенiю, что всякая дальнѣйшая дѣятельность всякаго русскаго человѣка должна быть этой идеей парализована, такъ сказать, у всѣхъ должны опуститься руки и...

 Позволь, Дергачевъ, это не такъ надо ставить, опять подхватилъ съ нетерпѣнiемъ Тихомiровъ (Дергачевъ тотчасъ же уступилъ). — Въ виду того, что Крафтъ сдѣлалъ серьезныя изученiя, вывелъ выводы на основанiи физiологiи, которые


60

признаетъ математическими и убилъ, можетъ быть, года два на свою идею (которую я бы принялъ преспокойно а priori), въ виду этого, т. е. въ виду тревогъ и серьезности Крафта, это дѣло представляется въ видѣ феномена. Изъ всего выходитъ вопросъ, который Крафтъ понимать не можетъ, и вотъ этимъ и надо заняться, т. е. непониманiемъ Крафта, потому что это феноменъ. Надо разрѣшить, принадлежитъ ли этотъ феноменъ клиникѣ, какъ единичный случай, или есть свойство, которое можетъ нормально повторяться въ другихъ; это интересно въ видахъ уже общаго дѣла. Про Россiю я Крафту повѣрю, и даже скажу, что, пожалуй, и радъ; еслибъ эта идея была всѣми усвоена, то развязала бы руки и освободила многихъ отъ патрiотическаго предразсудка...

 Я не изъ патрiотизма, сказалъ Крафтъ какъ бы съ какой-то натугой. Всѣ эти дебаты были, кажется, ему непрiятны.

 Патрiотизмъ или нѣтъ, это можно оставить въ сторонѣ, промолвилъ Васинъ, очень молчавшiй.

 Но чѣмъ, скажите, выводъ Крафта могъ бы ослабить стремленiе къ общечеловѣческому дѣлу? кричалъ учитель (онъ одинъ только кричалъ, всѣ остальные говорили тихо). — Пусть Россiя осуждена на второстепенность; но можно работать и не для одной Россiи. И, кромѣ того, какъ же Крафтъ можетъ быть патрiотомъ, если онъ уже пересталъ въ Россiю вѣрить?

 Къ тому же нѣмецъ, послышался опять голосъ.

 Я — русскiй, сказалъ Крафтъ.

 Это — вопросъ, не относящiйся прямо къ дѣлу, замѣтилъ Дергачевъ перебившему.

 Выйдите изъ узкости вашей идеи, не слушалъ ничего Тихомiровъ. — Если Россiя — только матерiалъ для болѣе благородныхъ племенъ, то почему же ей и не послужить такимъ матерiаломъ? Это — роль довольно еще благовидная. Почему не успокоиться на этой идеѣ въ виду расширенiя


61

задачи. Человѣчество наканунѣ своего перерожденiя, которое уже началось. Предстоящую задачу отрицаютъ только слѣпые. Оставьте Россiю, если вы въ ней разувѣрились, и работайте для будущаго, — для будущаго, еще неизвѣстнаго народа, но который составится изъ всего человѣчества, безъ разбора племенъ. И безъ того Россiя умерла бы когда-нибудь; народы, даже самые даровитые, живутъ всего по полторы, много по двѣ тысячи лѣтъ; не все ли тутъ равно двѣ тысячи или двѣсти лѣтъ? Римляне не прожили и полутора тысячъ лѣтъ въ живомъ видѣ и обратились тоже въ матерiалъ. Ихъ давно нѣтъ, но они оставили идею, и она вошла элементомъ дальнѣйшаго въ судьбы человѣчества. Какже можно сказать человѣку, что нечего дѣлать? Я представить не могу положенiя, чтобъ когда-нибудь было нечего дѣлать! Дѣлайте для человѣчества и объ остальномъ не заботьтесь. Дѣла такъ много, что не достанетъ жизни, если внимательно оглянуться.

 Надо жить по закону природы и правды, проговорила изъ-за двери г-жа Дергачева. Дверь была капельку прiотворена, и видно было, что она стояла, держа ребенка у груди, съ прикрытой грудью и горячо прислушивалась.

Крафтъ слушалъ, слегка улыбаясь, и произнесъ наконецъ, какъ бы съ нѣсколько измученнымъ видомъ, впрочемъ съ сильною искренностью:

 Я не понимаю, какъ можно, будучи подъ влiянiемъ какой-нибудь господствующей мысли, которой подчиняются вашъ умъ и сердце вполнѣ, жить еще чѣмъ-нибудь, что внѣ этой мысли?

 Но если вамъ доказано логически, математически, что вашъ выводъ ошибоченъ, что вся мысль ошибочна, что вы не имѣете ни малѣйшаго права исключать себя изъ всеобщей полезной дѣятельности изъ-за того только, что Россiя — предназначенная второстепенность; если вамъ указано, что вмѣсто узкаго горизонта вамъ открывается безконечность, что вмѣсто узкой идеи патрiотизма...


62

 Э! тихо махнулъ рукой Крафтъ: — я вѣдь сказалъ вамъ, что тутъ не патрiотизмъ.

 Тутъ, очевидно, недоумѣнiе, ‑ ввязался вдругъ Васинъ. — Ошибка въ томъ, что у Крафта не одинъ логическiй выводъ, а, такъ сказать, выводъ, обратившiйся въ чувство. Не всѣ натуры одинаковы; у многихъ логическiй выводъ обращается иногда въ сильнѣйшее чувство, которое захватываетъ все существо и которое очень трудно изгнать или передѣлать. Чтобъ вылечить такого человѣка, надо въ такомъ случаѣ измѣнить самое это чувство, что возможно не иначе, какъ замѣнивъ его другимъ, равносильнымъ. Это всегда трудно, а во многихъ случаяхъ невозможно.

 Ошибка! завопилъ спорщикъ: — логическiй выводъ уже самъ по себѣ разлагаетъ предразсудки. Разумное убѣжденiе пораждаетъ тоже чувство. Мысль выходитъ изъ чувства и, въ свою очередь, водворяясь въ человѣкѣ, формулируетъ новое!

 Люди очень разнообразны: одни легко перемѣняютъ чувства, другiе тяжело, — отвѣтилъ Васинъ какъ бы не желая продолжать споръ; но я былъ въ восхищенiи отъ его идеи.

 Это именно такъ какъ вы сказали! обратился я вдругъ къ нему, разбивая ледъ и начиная вдругъ говорить. — Именно надо вмѣсто чувства вставить другое, чтобъ замѣнить. Въ Москвѣ, четыре года назадъ, одинъ генералъ... Видите, господа, я его не зналъ, но... Можетъ быть, онъ собственно и не могъ внушать самъ по себѣ уваженiя... И при томъ самый фактъ могъ явиться неразумнымъ, но... Впрочемъ, у него, видите ли, умеръ ребенокъ, т. е. въ сущности двѣ дѣвочки, обѣ одна за другой, въ скарлатинѣ... Чтожь, онъ вдругъ такъ былъ убитъ, что все грустилъ, такъ грустилъ, что ходитъ и на него глядѣть нельзя — и кончилъ тѣмъ, что умеръ, почти послѣ полгода. Что онъ отъ этого умеръ, то это фактъ! Чѣмъ, стало быть, можно было его воскресить? Отвѣтъ: равносильнымъ чувствомъ! Надо было выкопать ему


63

изъ могилы этихъ двухъ дѣвочекъ и дать ихъ — вотъ и все, т. е. въ этомъ родѣ. Онъ и умеръ. А между тѣмъ можно бы было представить ему прекрасные выводы: что жизнь скоропостижна, что всѣ смертны, представить изъ календаря статистику, сколько умираетъ отъ скарлатины дѣтей... Онъ былъ въ отставкѣ...

Я остановился задыхаясь и оглядываясь кругомъ.

 Это совсѣмъ не то, ‑ проговорилъ кто-то.

 Приведенный вами фактъ, хоть и неоднороденъ съ даннымъ случаемъ, но все же похожъ и поясняетъ дѣло, ‑ обратился ко мнѣ Васинъ.

IV.

Здѣсь я долженъ сознаться, почему я пришелъ въ восхищенiе отъ аргумента Васина на счетъ «идеи-чувства,» а вмѣстѣ съ тѣмъ долженъ сознаться въ адскомъ стыдѣ. Да, я трусилъ идти къ Дергачеву, хотя и не отъ той причины, которую предполагалъ Ефимъ. Я трусилъ оттого, что еще въ Москвѣ ихъ боялся. Я зналъ, что они (т. е. они или другiе въ этомъ родѣ — это все равно) — дiалектики и, пожалуй, разобьютъ «мою идею». Я твердо былъ увѣренъ въ себѣ, что имъ идею мою не выдамъ и не скажу; но они (т. е. опять-таки они или въ родѣ нихъ) могли мнѣ сами сказать что-нибудь, отчего я бы самъ разочаровался въ моей идеѣ, даже и не заикаясь имъ про нее. Въ «моей идеѣ» были вопросы мною неразрѣшенные, но я не хотѣлъ, чтобъ кто-нибудь разрѣшалъ ихъ, кромѣ меня. Въ послѣднiе два года я даже пересталъ книги читать, боясь наткнуться на какое-нибудь мѣсто не въ пользу «идеи,» которое могло бы потрясти меня. И вдругъ Васинъ разомъ разрѣшаетъ задачу и успокоиваетъ меня въ высшемъ смыслѣ. Въ самомъ дѣлѣ, чего же я боялся и что могли они мнѣ сдѣлать, какой бы тамъ ни было дiалектикой? Я, можетъ быть, одинъ тамъ и понялъ, что такое Васинъ говорилъ про


64

«идею-чувство!» Мало опровергнуть прекрасную идею, надо замѣнить ее равносильнымъ прекраснымъ; не то я, не желая ни за что разставаться съ моимъ чувствомъ, опровергну въ моемъ сердцѣ опроверженiе, хотя бы насильно, чтобы тамъ они ни сказали. А что они могли дать мнѣ въ замѣнъ? И потому, я бы могъ быть храбрѣе, я былъ обязанъ быть мужественнѣе. Придя въ восхищенiе отъ Васина, я почувствовалъ стыдъ, а себя — недостойнымъ ребенкомъ!

Тутъ и еще вышелъ стыдъ. Не гаденькое чувство похвалиться моимъ умомъ заставило меня у нихъ разбить ледъ и заговорить, но и желанiе «прыгнуть на шею». Это желанiе прыгнуть[3] на шею, чтобъ признали меня за хорошаго и начали меня обнимать или вродѣ того (словомъ, свинство), я считаю въ себѣ самымъ мерзкимъ изъ всѣхъ моихъ стыдовъ и подозрѣвалъ его въ себѣ еще очень давно, и именно отъ угла, въ которомъ продержалъ себя столько лѣтъ, хотя не раскаяваюсь. Я зналъ, что мнѣ надо держать себя въ людяхъ мрачнѣе. Меня утѣшало, послѣ всякаго такого позора, лишь то, что все-таки «идея» при мнѣ, въ прежней тайнѣ, и что я ея имъ не выдалъ. Съ замиранiемъ представлялъ я себѣ иногда, что когда выскажу кому нибудь мою идею, то тогда у меня вдругъ ничего не останется, такъ что я стану похожъ на всѣхъ, а, можетъ быть, и идею брошу; а потому берегъ и хранилъ ее и трепеталъ болтовни. И вотъ, у Дергачева, съ перваго почти столкновенiя не выдержалъ: ничего не выдалъ, конечно, но болталъ непозволительно; вышелъ позоръ. Воспоминанiе скверное! Нѣтъ, мнѣ нельзя жить съ людьми; я и теперь это думаю; на сорокъ лѣтъ впередъ говорю. Моя идея — уголъ.

V.

Только что Васинъ меня похвалилъ, мнѣ вдругъ нестерпимо захотѣлось говорить.

 По-моему, всякiй имѣетъ право имѣть свои чувства...


65

если по убѣжденiю... съ тѣмъ, чтобъ ужь никто его не укорялъ за нихъ, — обратился я къ Васину. Хоть я проговорилъ и бойко, но точно не я, а во рту точно чужой языкъ шевелился.

 Бу-удто-съ? тотчасъ же подхватилъ и протянулъ съ иронiей тотъ самый голосъ, который перебивалъ Дергачева и крикнулъ Крафту, что онъ нѣмецъ. Считая его полнымъ ничтожествомъ, я обратился къ учителю, какъ будто это онъ крикнулъ мнѣ:

 Мое убѣжденiе, что я никого не смѣю судить, дрожалъ я, уже зная, что полечу.

 Зачѣмъ же такъ секретно? раздался опять голосъ ничтожества.

 У всякаго своя идея, смотрѣлъ я въ упоръ на учителя, который напротивъ молчалъ и разсматривалъ меня съ улыбкой.

 У васъ? крикнуло ничтожество.

 Долго разсказывать... А отчасти моя идея именно въ томъ, чтобъ оставили меня въ покоѣ. Пока у меня есть два рубля, я хочу жить одинъ, ни отъ кого не зависѣть (не безпокойтесь, я знаю возраженiя) и ничего не дѣлать, — даже для того великаго будущаго человѣчества, работать на котораго приглашали г-на Крафта. Личная свобода, т. е. моя собственная-съ, на первомъ планѣ, а дальше знать ничего не хочу.

Ошибка въ томъ, что я разсердился.

 То есть проповѣдуете спокойствiе сытой коровы?

 Пусть. Отъ коровы не оскорбляются. Я никому ничего не долженъ, я плачу обществу деньги въ видѣ фискальныхъ поборовъ за то, чтобъ меня не обокрали, не прибили и не убили, а больше никто ничего съ меня требовать не смѣетъ. Я, можетъ быть, лично и другихъ идей, и захочу служить человѣчеству, и буду, и, можетъ быть, въ десять разъ больше буду, чѣмъ всѣ проповѣдники; но только я хочу, чтобы съ меня этого никто не смѣлъ требовать, заставлять меня, какъ г-на Крафта; моя полная свобода, если я даже и пальца не


66

подыму. А бѣгать да вѣшаться всѣмъ на шею отъ любви къ человѣчеству, да сгорать слезами умиленія ‑ это только мода. Да зачѣмъ я непремѣнно долженъ любить моего ближняго, или ваше тамъ будущее человѣчество, которое я никогда не увижу, которое обо мнѣ знать не будетъ и которое, въ свою очередь, истлѣетъ безъ всякаго слѣда и воспоминанiя (время тутъ ничего не значитъ), когда земля обратится въ свою очередь, въ ледяной камень и будетъ летать въ безвоздушномъ пространствѣ съ безконечнымъ множествомъ такихъ же ледяныхъ камней, т. е. безсмысленнѣе чего нельзя себѣ и представить! Вотъ ваше ученiе! Скажите, зачѣмъ я непремѣнно долженъ быть благороденъ, тѣмъ болѣе если все продолжается одну минуту.

 Б-ба! крикнулъ голосъ.

Я выпалилъ все это нервно и злобно, порвавъ всѣ веревки. Я зналъ, что лечу въ яму, но я торопился, боясь возраженiй. Я слишкомъ чувствовалъ, что сыплю какъ сквозь рѣшето, безсвязно и черезъ десять мыслей въ одиннадцатую, но я торопился ихъ убѣдить и перепобѣдить. Это такъ было для меня важно! Я три года готовился! Но замѣчательно, что они вдругъ замолчали, ровно ничего не говорили, а всѣ слушали. Я все продолжалъ обращаться къ учителю:

 Именно-съ. Одинъ чрезвычайно умный человѣкъ говорилъ, между прочимъ, что нѣтъ ничего труднѣе, какъ отвѣтить на вопросъ: «Зачѣмъ непремѣнно надо быть благороднымъ?» Видите ли-съ, есть три рода подлецовъ на свѣтѣ: подлецы наивные, т. е. убѣжденные, что ихъ подлость есть высочайшее благородство, подлецы стыдящiеся, — т. е. стыдящiеся собственной подлости, но при непремѣнномъ намѣренiи все-таки ее докончить, и наконецъ просто подлецы, чистокровные подлецы. Позвольте-съ: у меня былъ товарищъ Ламбертъ, который говорилъ мнѣ еще шестнадцати лѣтъ, что когда онъ будетъ богатъ, то самое большое наслажденiе его будетъ кормить хлѣбомъ и мясомъ собакъ, когда дѣти бѣдныхъ будутъ умирать съ голоду; а когда имъ топить


67

будетъ нечѣмъ, то онъ купитъ цѣлый дровяной дворъ, сложитъ въ полѣ и вытопитъ поле, а бѣднымъ ни полѣна не дастъ. Вотъ его чувства! Скажите, что я отвѣчу этому чистокровному подлецу на вопросъ: «почему онъ непремѣнно долженъ быть благороднымъ?» И особенно теперь, въ наше время, которое вы такъ передѣлали, потому что хуже того, что теперь — никогда не бывало. Въ нашемъ обществѣ совсѣмъ не ясно, господа. Вѣдь вы Бога отрицаете, подвигъ отрицаете — какая же косность, глухая, слѣпая, тупая можетъ заставить меня дѣйствовать такъ, если мнѣ выгоднѣе иначе? Вы говорите: «разумное отношенiе къ человѣчеству есть тоже моя выгода»; а если я нахожу всѣ эти разумности неразумными, всѣ эти казармы, фаланги? Да чортъ мнѣ въ нихъ, и до будущаго, когда я одинъ только разъ на свѣтѣ живу! Позвольте мнѣ самому знать мою выгоду: оно веселѣе. Что мнѣ за дѣло о томъ, что будетъ черезъ тысячу лѣтъ съ этимъ вашимъ человѣчествомъ, если мнѣ за это, по вашему кодексу, — ни любви, ни будущей жизни, ни признанiя за мной подвига? Нѣтъ-съ, если такъ, то я самымъ преневѣжливымъ образомъ буду жить для себя, а тамъ хоть бы всѣ провалились!

 Превосходное желанiе!

 Впрочемъ, я всегда готовъ вмѣстѣ.

 Еще лучше! (это все тотъ голосъ).

Остальные всѣ продолжали молчать, всѣ глядѣли и меня разглядывали; но, мало по малу, съ разныхъ концовъ комнаты началось хихиканье, еще тихое, но всѣ хихикали мнѣ прямо въ глаза. Васинъ и Крафтъ только не хихикали. Съ черными бакенами тоже ухмылялся; онъ въ упоръ смотрѣлъ на меня и слушалъ.

 Господа, дрожалъ я весь: — я мою идею вамъ не скажу ни за что, но я васъ, напротивъ, съ вашей же точки спрошу, — не думайте что съ моей, потому что я, можетъ быть, въ тысячу разъ больше люблю человѣчество, чѣмъ вы всѣ, вмѣстѣ взятые! Скажите, — и вы ужь теперь непремѣнно


68

должны отвѣтить, вы обязаны, потому что смѣетесь, — скажите: чѣмъ прельстите вы меня, чтобъ я шелъ за вами? Скажите, чѣмъ докажете вы мнѣ, что у васъ будетъ лучше? Куда вы дѣнете протестъ моей личности въ вашей казармѣ? Я давно, господа, желалъ съ вами встрѣтиться! У васъ будетъ казарма, общiя квартиры, stricte nécessaire, атеизмъ и общiя жены безъ дѣтей, — вотъ вашъ финалъ, вѣдь я знаю-съ. И за все за это, за ту маленькую часть серединной выгоды, которую мнѣ обезпечитъ ваша разумность, за кусокъ и тепло, вы берете въ замѣнъ всю мою личность! Позвольте-съ: у меня тамъ жену уведутъ; уймете ли вы мою личность, чтобъ я не размозжилъ противнику голову? Вы скажете, что я тогда и самъ поумнѣю; но жена-то что скажетъ о такомъ разумномъ мужѣ, если сколько-нибудь себя уважаетъ? Вѣдь это неестественно-съ; постыдитесь!

 А вы по женской части — спецiалистъ? раздался съ злорадствомъ голосъ ничтожества.

Одно мгновенiе у меня была мысль броситься и начать его тузить кулаками. Это былъ невысокаго роста, рыжеватый и весноватый... да, впрочемъ, чортъ бы взялъ его наружность!

 Успокойтесь, я еще никогда не зналъ женщины, отрѣзалъ я, въ первый разъ къ нему повертываясь.

 Драгоцѣнное сообщенiе, которое могло бы быть сдѣлано вѣжливѣе, въ виду дамъ!

Но всѣ вдругъ густо зашевелились; всѣ стали разбирать шляпы и хотѣли идти, — конечно, не изъ-за меня, а имъ пришло время; но это молчаливое отношенiе ко мнѣ раздавило меня стыдомъ. Я тоже вскочилъ.

 Позвольте, однако, узнать вашу фамилiю: вы все смотрѣли на меня? ступилъ вдругъ ко мнѣ учитель съ подлѣйшей улыбкой.

 Долгорукiй.

 Князь Долгорукiй?

 Нѣтъ, просто Долгорукiй, сынъ бывшаго крѣпостнаго Макара Долгорукаго и незаконный сынъ моего бывшаго барина


69

г-на Версилова. — Не безпокойтесь, господа: я вовсе не для того, чтобы вы сейчасъ же бросились ко мнѣ за это на шею и чтобы мы всѣ завыли какъ телята отъ умиленiя!

Громкiй и самый безцеремонный залпъ хохота раздался разомъ, такъ что заснувшiй за дверью ребенокъ проснулся и запищалъ. Я трепеталъ отъ ярости. Всѣ они жали руку Дергачеву и выходили, не обращая на меня никакого вниманiя.

 Пойдемте, толкнулъ меня Крафтъ.

Я подошелъ къ Дергачеву, изо всѣхъ силъ сжалъ ему руку и потрясъ ее нѣсколько разъ тоже изо всей силы.

 Извините, что васъ все обижалъ Кудрюмовъ (это рыжеватый), сказалъ мнѣ Дергачевъ.

Я пошелъ за Крафтомъ. Я ничего не стыдился.

VI.

Конечно, между мной теперешнимъ и мной тогдашнимъ — безконечная разница.

Продолжая «ничего не стыдиться», я еще на лѣсенкѣ нагналъ Васина, отставъ отъ Крафта, какъ отъ второстепенности, и съ самымъ натуральнымъ видомъ, точно ничего не случилось, спросилъ:

 Вы, кажется, изволите знать моего отца, т. е. я хочу сказать Версилова?

 Я собственно не знакомъ, тотчасъ отвѣтилъ Васинъ (и безъ малѣйшей той обидной утонченной вѣжливости, которую берутъ на себя люди деликатные, говоря съ тотчасъ же осрамившимся): — но я нѣсколько его знаю; встрѣчался и слушалъ его.

 Коли слушали, такъ, конечно, знаете, потому что вы — вы! Какъ вы о немъ думаете? Простите за скорый вопросъ, но мнѣ нужно. Именно какъ вы бы думали, собственно ваше мнѣнiе необходимо.


70

 Вы съ меня много спрашиваете. Мнѣ кажется, этотъ человѣкъ способенъ задать себѣ огромныя требованiя и можетъ быть, ихъ выполнить, — но отчету никому не отдающiй.

 Это вѣрно, это очень вѣрно, это — очень гордый человѣкъ! Но чистый ли это человѣкъ? Послушайте, что вы думаете о его католичествѣ? Впрочемъ, я забылъ, что вы, можетъ быть, не знаете...

Еслибъ я не былъ такъ взволнованъ, ужь разумѣется, я бы не стрѣлялъ такими вопросами, и такъ зря, въ человѣка, съ которымъ никогда не говорилъ, а только о немъ слышалъ. Меня удивляло, что Васинъ какъ бы не замѣчалъ моего сумасшествiя!

 Я слышалъ что-то и объ этомъ, но не знаю, на сколько это могло бы быть вѣрно, по прежнему спокойно и ровно отвѣтилъ онъ.

 Ничуть! это про него неправду! Неужели вы думаете, что онъ можетъ вѣрить въ Бога?

 Это — очень гордый человѣкъ, какъ вы сейчасъ сами сказали, а многiе изъ очень гордыхъ людей любятъ вѣрить въ Бога, особенно нѣсколько презирающiе людей. У многихъ сильныхъ людей есть, кажется, натуральная какая-то потребность — найти кого-нибудь или что-нибудь, передъ чѣмъ преклониться. Сильному человѣку иногда очень трудно переносить свою силу.

 Послушайте, это должно быть ужасно вѣрно! вскричалъ я опять: — только я бы желалъ понять...

 Тутъ причина ясная: они выбираютъ Бога, чтобъ не преклоняться передъ людьми, — разумѣется, сами не вѣдая какъ это въ нихъ дѣлается: преклониться предъ Богомъ не такъ обидно. Изъ нихъ выходятъ чрезвычайно горячо вѣрующiе, — вѣрнѣе сказать, горячо желающiе вѣрить; но желанiя они принимаютъ за самую вѣру. Изъ этакихъ особенно часто бываютъ подъ конецъ разочаровывающiеся. Про г. Версилова я думаю, что въ немъ есть и чрезвычайно искреннiя


71

черты характера. И вообще онъ меня заинтересовалъ.

 Васинъ! вскричалъ я: — вы меня радуете! Я не уму вашему удивляюсь, я удивляюсь тому, какъ можете вы, человѣкъ столь чистый и такъ безмѣрно надо мной стоящiй, — какъ можете вы со мной идти и говорить такъ просто и вѣжливо, какъ будто ничего не случилось!

Васинъ улыбнулся.

 Вы ужь слишкомъ меня хвалите, а случилось тамъ только то, что вы слишкомъ любите отвлеченные разговоры. Вы, вѣроятно, очень долго передъ этимъ молчали.

 Я три года молчалъ, я три года говорить готовился... Дуракомъ я вамъ, разумѣется, показаться не могъ, потому что вы сами чрезвычайно умны, хотя глупѣе меня вести себя невозможно, но подлецомъ!

 Подлецомъ?

 Дà, несомнѣнно! Скажите, не презираете вы меня втайнѣ за то, что я сказалъ, что я незаконнорожденный Версилова... и похвалился, что сынъ двороваго?

 Вы слишкомъ себя мучите. Если находите, что сказали дурно, то стоитъ только не говорить въ другой разъ: вамъ еще пятьдесятъ лѣтъ впереди.

 О, я знаю, что мнѣ надо быть очень молчаливымъ съ людьми. Самый подлый изъ всѣхъ развратовъ, это — вѣшаться на шею; я сейчасъ это имъ сказалъ, и вотъ я и вамъ вѣшаюсь! Но вѣдь есть разница, есть? Если вы поняли эту разницу, если способны были понять, то я благословлю эту минуту.

Васинъ опять улыбнулся.

 Приходите ко мнѣ, если захотите, сказалъ онъ. — Я имѣю теперь работу и занятъ, но вы сдѣлаете мнѣ удовольствiе.

 Я заключилъ объ васъ давеча, по физiономiи, что вы излишне тверды и несообщительны.


72

 Это очень можетъ быть вѣрно. Я зналъ вашу сестру, Лизавету Макаровну, прошлаго года, въ Лугѣ... Крафтъ остановился и, кажется, васъ ждетъ; ему поворачивать.

Я крѣпко пожалъ руку Васина и добѣжалъ до Крафта, который все шелъ впереди, пока я говорилъ съ Васинымъ. Мы молча дошли до его квартиры; я не хотѣлъ еще и не могъ говорить съ нимъ. Въ характерѣ Крафта одною изъ сильнѣйшихъ чертъ — была деликатность.

‑‑‑


Глава четвертая.

_____

I.

Крафтъ прежде гдѣ-то служилъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и помогалъ покойному Андроникову (за вознагражденiе отъ него), въ веденiи иныхъ частныхъ дѣлъ, которыми тотъ постоянно занимался сверхъ своей службы. Для меня важно было уже то, что Крафту, вслѣдствiе особенной близости его съ Андрониковымъ, могло быть многое извѣстно изъ того, чтò такъ интересовало меня. Но я зналъ отъ Марьи Ивановны, жены Николая Семеновича, у котораго я прожилъ столько лѣтъ, когда ходилъ въ гимназiю, — и которая была родной племянницей, воспитанницей и любимицей Андроникова, что Крафту даже «поручено» передать мнѣ нѣчто. Я уже ждалъ его цѣлый мѣсяцъ.

Онъ жилъ въ маленькой квартирѣ, въ двѣ комнаты, совершеннымъ особнякомъ, а въ настоящую минуту, только что воротившись, былъ даже и безъ прислуги. Чемоданъ былъ хоть и раскрытъ, но не убранъ; вещи валялись на стульяхъ, а на столѣ, передъ диваномъ, разложены были: саквояжъ, дорожная шкатулка, револьверъ и проч. Войдя, Крафтъ былъ въ чрезвычайной задумчивости, какъ бы забывъ обо мнѣ вовсе; онъ, можетъ быть, и не замѣтилъ, что я съ нимъ не разговаривалъ


74

дорогой. Онъ тотчасъ же что-то принялся искать, но, взглянувъ мимоходомъ въ зеркало, остановился и цѣлую минуту пристально разсматривалъ свое лицо. Я хоть и замѣтилъ эту особенность, (а потомъ слишкомъ все припомнилъ), но я былъ грустенъ и очень смущенъ. Я былъ не въ силахъ сосредоточиться. Одно мгновенiе мнѣ вдругъ захотѣлось взять и уйти и такъ оставить всѣ дѣла навсегда. Да и что такое были всѣ эти дѣла въ сущности? Не одной ли напускной на себя заботой? Я приходилъ въ отчаянiе, что трачу мою энергiю, можетъ быть, на недостойные пустяки изъ одной чувствительности, тогда какъ самъ имѣю передъ собой энергическую задачу. А, между тѣмъ, неспособность моя къ серьезному дѣлу, очевидно, обозначалась въ виду того, чтò случилось у Дергачева.

 Крафтъ, вы къ нимъ и еще пойдете? вдругъ спросилъ я его. Онъ медленно обернулся ко мнѣ, какъ бы плохо понимая меня. Я сѣлъ на стулъ.

 Простите ихъ! сказалъ вдругъ Крафтъ.

Мнѣ, конечно, показалось, что это насмѣшка; но, взглянувъ пристально, я увидалъ въ лицѣ его такое странное и даже удивительное простодушiе, что мнѣ даже самому удивительно стало, кàкъ это онъ такъ серьезно попросилъ меня ихъ «простить». Онъ поставилъ[4] стулъ и сѣлъ подлѣ меня.

 Я самъ знаю, что я, можетъ быть, сбродъ всѣхъ самолюбiй и больше ничего, началъ я: — но не прошу прощенiя.

 Да и совсѣмъ не у кого, проговорилъ онъ тихо и серьезно. Онъ все время говорилъ тихо и очень медленно.

 Пусть я буду виноватъ передъ собой... Я люблю быть виновнымъ передъ собой... Крафтъ, простите, что я у васъ вру. Скажите, неужели вы тоже въ этомъ кружкѣ? Я вотъ объ чемъ хотѣлъ спросить.

 Они не глупѣе другихъ и не умнѣе; они — помѣшанные, какъ всѣ.

 Развѣ всѣ — помѣшанные? повернулся я къ нему съ невольнымъ любопытствомъ.


75

 Изъ людей получше теперь всѣ — помѣшанные. Сильно кутитъ одна середина и бездарность... Впрочемъ, это все не стоитъ.

Говоря, онъ смотрѣлъ какъ-то въ воздухъ, начиналъ фразы и обрывалъ ихъ. Особенно поражало какое-то унынiе въ его голосѣ.

 Неужели и Васинъ съ ними? Въ Васинѣ умъ, въ Васинѣ — нравственная идея! вскричалъ я.

 Нравственныхъ идей теперь совсѣмъ нѣтъ; вдругъ ни одной не оказалось, и, главное, съ такимъ видомъ, что какъ будто ихъ никогда и не было.

 Прежде не было?

 Лучше оставимъ это, проговорилъ онъ съ явнымъ утомленiемъ.

Меня тронула его горестная серьезность. Устыдясь своего эгоизма, я сталъ входить въ его тонъ.

 Нынѣшнее время, началъ онъ самъ, помолчавъ минуты двѣ и все смотря куда-то въ воздухъ: — нынѣшнее время — это время золотой средины и безчувствiя, страсти къ невѣжеству, лѣни, неспособности къ дѣлу и потребности всего готоваго. Никто не задумывается; рѣдко кто выжилъ бы себѣ идею.

Онъ опять оборвалъ и помолчалъ немного; я слушалъ.

 Нынче безлѣсятъ Россiю, истощаютъ въ ней почву, обращаютъ въ степь и приготовляютъ ее для калмыковъ. Явись человѣкъ съ надеждой и посади дерево — всѣ засмѣются: «развѣ ты до него доживешь?» Съ другой стороны, желающiе добра толкуютъ о томъ, что будетъ черезъ тысячу лѣтъ. Скрѣпляющая идея совсѣмъ пропала. Всѣ точно на постояломъ дворѣ и завтра собираются вонъ изъ Россiи; всѣ живутъ только бы съ нихъ достало...

 Позвольте, Крафтъ, вы сказали: «заботятся о томъ, что будетъ черезъ тысячу лѣтъ.» Ну, а ваше отчаянiе... про участь Россiи... развѣ это — не въ томъ же родѣ забота?


76

 Это... это — самый насущный вопросъ, который только есть! раздражительно проговорилъ онъ и быстро всталъ съ мѣста.

 Ахъ, да! Я и забылъ! сказалъ онъ вдругъ совсѣмъ не тѣмъ голосомъ, съ недоумѣнiемъ смотря на меня: — я васъ зазвалъ по дѣлу и между тѣмъ... Ради Бога извините.

Онъ точно вдругъ опомнился отъ какого-то сна, почти сконфузился; взялъ изъ портфеля, лежавшаго на столѣ, письмо и подалъ мнѣ.

 Вотъ что я имѣю вамъ передать. Это — документъ, имѣющiй нѣкоторую важность, началъ онъ со вниманiемъ и съ самымъ дѣловымъ видомъ. Меня, еще долго спустя, поражала потомъ, при воспоминанiи, эта способность его (въ такiе для него часы!) съ такимъ сердечнымъ вниманiемъ отнестись къ чужому дѣлу, такъ спокойно и твердо разсказать его.

 Это ‑ письмо того самаго Столбѣева, по смерти котораго, изъ-за завѣщанiя его возникло дѣло Версилова съ князьями Сокольскими. Дѣло это теперь рѣшается въ судѣ и рѣшится навѣрно въ пользу Версилова; за него законъ. Между тѣмъ, въ письмѣ этомъ, частномъ, писанномъ два года назадъ, завѣщатель самъ излагаетъ настоящую свою волю или, вѣрнѣе, желанiе, излагаетъ скорѣе въ пользу князей, чѣмъ Версилова. По крайней мѣрѣ, тѣ пункты, на которые опираются князья Сокольскiе, оспаривая завѣщанiе, получаютъ сильную поддержку въ этомъ письмѣ. Противники Версилова много бы дали за этотъ документъ, не имѣющiй, впрочемъ, рѣшительнаго юридическаго значенiя. Алексѣй Никаноровичъ (Андрониковъ), занимавшiйся дѣломъ Версилова, сохранялъ это письмо у себя и, незадолго до своей смерти, передалъ его мнѣ съ порученiемъ «приберечь», — можетъ быть, боялся за свои бумаги, предчувствуя смерть. Не желаю судить теперь о намѣренiяхъ Алексѣя Никаноровича въ этомъ случаѣ и, признаюсь, по смерти его, я находился въ нѣкоторой тягостной нерѣшимости, что мнѣ дѣлать съ этимъ документомъ,


77

особенно въ виду близкаго рѣшенiя этого дѣла въ судѣ? Но Марья Ивановна, которой Алексѣй Никаноровичъ, кажется, очень много повѣрялъ при жизни, вывела меня изъ затрудненiя: она написала мнѣ, три недѣли назадъ, рѣшительно, чтобъ я передалъ документъ именно вамъ, и что это, кажется (ея выраженiе), совпадало бы и съ волей Андроникова. И такъ вотъ документъ, и я очень радъ, что могу его наконецъ передать.

 Послушайте, сказалъ я, озадаченный такою неожиданною новостью: — что же я буду теперь съ этимъ письмомъ дѣлать? Какъ мнѣ поступить?

 Это ужь въ вашей волѣ.

 Невозможно, я ужасно несвободенъ, согласитесь сами! Версиловъ такъ ждалъ этого наслѣдства... и знаете, онъ погибнетъ безъ этой помощи, — и вдругъ существуетъ такой документъ!

 Онъ существуетъ только здѣсь въ комнатѣ.

 Неужели такъ? посмотрѣлъ я на него внимательно.

 Если вы въ этомъ случаѣ сами не находите, какъ поступить, то что же я могу вамъ присовѣтывать?

 Но передать князю Сокольскому я тоже не могу: я убью всѣ надежды Версилова, и, кромѣ того, выйду передъ нимъ измѣнникомъ... Съ другой стороны, передавъ Версилову, я ввергну невинныхъ въ нищету, а Версилова все-таки ставлю въ безвыходное положенiе: или отказаться отъ наслѣдства, или стать воромъ.

 Вы слишкомъ преувеличиваете значенiе дѣла.

 Скажите одно: имѣетъ этотъ документъ характеръ рѣшительный, окончательный?

 Нѣтъ, не имѣетъ. Я небольшой юристъ. Адвокатъ противной стороны, разумѣется, зналъ бы, какъ этимъ документомъ воспользоваться, и извлекъ бы изъ него всю пользу; но Алексѣй Никаноровичъ находилъ положительно, что это письмо, будучи предъявлено, не имѣло бы большого юридическаго значенiя, такъ что дѣло Версилова могло бы быть


78

все-таки выиграно. Скорѣе же этотъ документъ представляетъ, такъ сказать, дѣло совѣсти...

 Да вотъ это-то и важнѣе всего, перебилъ я: — именно потому-то Версиловъ и будетъ въ безвыходномъ положенiи.

 Онъ, однако, можетъ уничтожить документъ, и тогда, напротивъ, избавитъ себя уже отъ всякой опасности.

 Имѣете вы особыя основанiя такъ полагать о немъ, Крафтъ? Вотъ что я хочу знать: для того-то я и у васъ!

 Я думаю, что всякiй на его мѣстѣ такъ бы поступилъ.

 И вы сами такъ поступили бы?

 Я не получаю наслѣдства и потому про себя не знаю.

 Ну, хорошо, сказалъ я, сунувъ письмо въ карманъ. — Это дѣло пока теперь кончено. Крафтъ, послушайте. Марья Ивановна, которая, увѣряю васъ, многое мнѣ открыла, сказала мнѣ, что вы, и только одинъ вы, могли бы передать истину о случившемся въ Эмсѣ, полтора года назадъ, у Версилова съ Ахмаковыми. Я васъ ждалъ, какъ солнца, которое все у меня освѣтитъ. Вы не знаете моего положенiя, Крафтъ. Умоляю васъ сказать мнѣ всю правду. Я именно хочу знать, какой онъ человѣкъ, а теперь — теперь больше, чѣмъ когда-нибудь это надо!

 Я удивляюсь, какъ Марья Ивановна вамъ не передала всего сама; она могла обо всемъ слышать отъ покойнаго Андроникова и, разумѣется, слышала и знаетъ, можетъ быть больше меня.

 Андрониковъ самъ въ этомъ дѣлѣ путался, такъ именно говоритъ Марья Ивановна. Этого дѣла, кажется, никто не можетъ распутать. Тутъ чортъ ногу переломитъ! Я же знаю, что вы тогда сами были въ Эмсѣ...

 Я всего не засталъ, но что знаю, пожалуй, разскажу охотно, только удовлетворю-ли васъ?


79

II.

Не привожу дословнаго разсказа, а приведу лишь вкратцѣ сущность.

Полтора года назадъ, Версиловъ, ставъ черезъ стараго князя Сокольскаго другомъ дома Ахмаковыхъ (всѣ тогда находились заграницей, въ Эмсѣ), произвелъ сильное впечатлѣнiе во-первыхъ, на самого Ахмакова, генерала и еще не стараго человѣка, но проигравшаго все богатое приданое своей жены, Катерины Николаевны, въ три года супружества, въ карты, и отъ невоздержной жизни уже имѣвшаго ударъ. Онъ отъ него очнулся и поправлялся заграницей, а въ Эмсѣ проживалъ для своей дочери, отъ перваго своего брака. Это была болѣзненная дѣвушка, лѣтъ семнадцати, страдавшая разстройствомъ груди и, говорятъ, чрезвычайной красоты, а вмѣстѣ съ тѣмъ, и фантастичности. Приданаго у ней не было; надѣялись, по обыкновенiю, на стараго князя. Катерина Николавна была, говорятъ, доброй мачихой. Но дѣвушка почему-то особенно привязалась къ Версилову. Онъ проповѣдывалъ тогда «что-то страстное», по выраженiю Крафта, какую-то новую жизнь, «былъ въ религiозномъ настроенiи высшаго смысла» — по странному, а, можетъ быть, и насмѣшливому выраженiю Андроникова, которое мнѣ было передано. Но замѣчательно, что его скоро всѣ не взлюбили. Генералъ даже боялся его; Крафтъ совершенно не отрицаетъ слуха, что Версиловъ успѣлъ утвердить въ умѣ больного мужа, что Катерина Николавна неравнодушна къ молодому князю Сокольскому (отлучившемуся тогда изъ Эмса въ Парижъ). Сдѣлалъ же это не прямо, а «по обыкновенiю своему» — навѣтами, наведенiями и всякими извилинами, «на что онъ великiй мастеръ», выразился Крафтъ. Вообще же скажу, что Крафтъ считалъ его и желалъ считать скорѣе плутомъ и врожденнымъ интриганомъ, чѣмъ человѣкомъ, дѣйствительно проникнутымъ чѣмъ-то высшимъ, или хоть оригинальнымъ. Я же


80

зналъ и помимо Крафта, что Версиловъ, имѣвъ сперва чрезвычайное влiянiе на Катерину Николавну, мало по малу дошелъ съ нею до разрыва. Въ чемъ тутъ состояла вся эта игра, я и отъ Крафта не могъ добиться, но о взаимной ненависти, возникшей между обоими, послѣ ихъ дружбы, всѣ подтверждали. Затѣмъ произошло одно странное обстоятельство: болѣзненная падчерица Катерины Николавны, повидимому, влюбилась въ Версилова, или чѣмъ-то въ немъ поразилась, или воспламенилась его рѣчью, или ужь я этого ничего не знаю; но извѣстно, что Версиловъ одно время всѣ почти дни проводилъ около этой дѣвушки. Кончилось тѣмъ, что дѣвица объявила вдругъ отцу, что желаетъ за Версилова замужъ. Что это случилось дѣйствительно — это всѣ подтверждаютъ, и Крафтъ, и Андрониковъ, и Марья Ивановна, и даже однажды проговорилась объ этомъ при мнѣ Татьяна Павловна. Утверждали тоже, что Версиловъ не только самъ желалъ, но даже и настаивалъ на бракѣ съ дѣвушкой, и что соглашенiе этихъ двухъ неоднородныхъ существъ, стараго съ малымъ, было обоюдное. Но отца эта мысль испугала; онъ, по мѣрѣ отвращенiя отъ Катерины Николавны, которую прежде очень любилъ, сталъ чуть не боготворить свою дочь, особенно послѣ удара. Но самой ожесточенной противницей возможности такого брака, явилась сама Катерина Николавна. Произошло чрезвычайно много какихъ-то секретныхъ, чрезвычайно непрiятныхъ семейныхъ столкновенiй, споровъ, огорченiй, однимъ словомъ, всякихъ гадостей. Отецъ началъ, наконецъ, подаваться, видя упорство влюбленной и «фанатизированной» Версиловымъ дочери — выраженiе Крафта. Но Катерина Николавна продолжала возставать съ неумолимой ненавистью. И вотъ здѣсь-то и начинается путаница, которую никто не понимаетъ. Вотъ, однако, прямая догадка Крафта на основанiи данныхъ, но все-таки лишь догадка.

Версиловъ будто бы успѣлъ внушить по своему, тонко и неотразимо, молодой особѣ, что Катерина Николавна отъ того не соглашается, что влюблена въ него сама и уже давно


81

мучитъ его ревностью, преслѣдуетъ его, интригуетъ, объяснилась уже ему, и теперь готова сжечь его за то, что онъ полюбилъ другую; однимъ словомъ, что-то въ этомъ родѣ. Сквернѣе всего тутъ то, что онъ будто бы «намекнулъ» объ этомъ и отцу, мужу «невѣрной» жены, объясняя, что князь былъ только развлеченiемъ. Разумѣется, въ семействѣ начался цѣлый адъ. По инымъ варiантамъ, Катерина Николавна ужасно любила свою падчерицу и теперь, какъ оклеветанная передъ нею, была въ отчаянiи, не говоря уже объ отношенiяхъ къ больному мужу. И чтоже, рядомъ съ этимъ существуетъ другой варiантъ, которому, къ печали моей, вполнѣ вѣрилъ и Крафтъ, и которому — я и самъ вѣрилъ (обо всемъ этомъ я уже слышалъ). Утверждали (Андрониковъ, говорятъ, слышалъ отъ самой Катерины Николавны), что, напротивъ, Версиловъ, прежде еще, т. е. до начала чувствъ молодой дѣвицы, предлагалъ свою любовь Катеринѣ Николавнѣ; что та, бывшая его другомъ, даже экзальтированная имъ нѣкоторое время, но постоянно ему не вѣрившая и противорѣчившая, встрѣтила это объясненiе Версилова съ чрезвычайною ненавистью и ядовито осмѣяла его. Выгнала же его формально отъ себя за то, что тотъ предложилъ ей прямо стать его женой, въ виду близкаго, предполагаемаго второго удара мужа. Такимъ образомъ, Катерина Николавна должна была почувствовать особенную ненависть къ Версилову, когда увидѣла потомъ, что онъ такъ открыто ищетъ уже руки ея падчерицы. Марья Ивановна, передавая все это мнѣ въ Москвѣ, вѣрила и тому, и другому варiанту, т. е. всему вмѣстѣ: она именно утверждала, что все это могло произойти совмѣстно, что это въ родѣ la haine dans l'amour, оскорбленной любовной гордости съ обѣихъ сторонъ и т. д., и т. д., однимъ словомъ, что-то въ родѣ какой-то тончайшей романической путаницы, недостойной всякаго серьезнаго и здравомыслящаго человѣка и, вдобавокъ, съ подлостью. Но Марья Ивановна была и сама нашпигована романами съ дѣтства и читала ихъ день и


82

ночь, несмотря на прекрасный характеръ. Въ результатѣ выставлялась очевидная подлость Версилова, ложь и интрига, что-то черное и гадкое, тѣмъ болѣе, что кончилось дѣйствительно трагически: бѣдная, воспламененная дѣвушка отравилась, говорятъ, фосфорными спичками; впрочемъ, я даже и теперь не знаю, вѣренъ ли этотъ послѣднiй слухъ; по крайней мѣрѣ, его всѣми силами постарались замять. Дѣвица была больна всего двѣ недѣли и умерла. Спички остались, такимъ образомъ, подъ сомнѣнiемъ, но Крафтъ и имъ твердо вѣрилъ. Затѣмъ, умеръ въ скорости и отецъ дѣвицы, говорятъ, отъ горести, которая и вызвала второй ударъ, однако не раньше, какъ черезъ три мѣсяца. Но послѣ похоронъ дѣвицы, молодой князь Сокольскiй, возвратившiйся изъ Парижа въ Эмсъ, далъ Версилову пощечину публично въ саду и тотъ не отвѣтилъ вызовомъ; напротивъ, на другой же день явился на Променадѣ, какъ ни въ чемъ не бывало. Тутъ-то всѣ отъ него и отвернулись, въ Петербургѣ тоже. Версиловъ хоть и продолжалъ нѣкоторое знакомство, но совсѣмъ въ другомъ кругу. Изъ свѣтскаго его знакомства всѣ его обвинили, хотя, впрочемъ, мало кто зналъ обо всѣхъ подробностяхъ; знали только нѣчто о романической смерти молодой особы и о пощечинѣ. По возможности, полныя свѣдѣнiя имѣли только два-три лица; болѣе всѣхъ зналъ покойный Андрониковъ, имѣя уже давно дѣловыя сношенiя съ Ахмаковыми и особенно съ Катериной Николавной по одному случаю. Но онъ хранилъ всѣ эти секреты даже отъ семейства своего, а открылъ лишь нѣчто Крафту и Марьѣ Ивановнѣ, да и то вслѣдствiе необходимости.

 Главное, тутъ теперь одинъ документъ, ‑ заключилъ Крафтъ, — котораго чрезвычайно боится госпожа Ахмакова.

И вотъ что онъ сообщилъ и объ этомъ:

Катерина Николавна имѣла неосторожность, когда старый князь, отецъ ея, заграницей сталъ уже выздоравливать отъ своего припадка, написать Андроникову въ большомъ секретѣ (Катерина Николавна довѣряла ему вполнѣ) чрезвычайно


83

компрометирующее письмо. Въ то время, въ выздоравливавшемъ князѣ дѣйствительно, говорятъ, обнаружилась склонность тратить и чуть не бросать свои деньги на вѣтеръ: заграницей онъ сталъ покупать совершенно ненужныя, но цѣнныя вещи, картины, вазы — дарить и жертвовать, на Богъ знаетъ что, большими кушами, даже на разныя тамошнiя учрежденiя; у одного русскаго свѣтскаго мота чуть не купилъ, за огромную сумму, заглазно, разоренное и обремененное тяжбами имѣнiе; наконецъ, дѣйствительно будто бы началъ мечтать о бракѣ. И вотъ, въ виду всего этого, Катерина Николавна, не отходившая отъ отца во время его болѣзни, и послала Андроникову, какъ юристу и «старому другу», запросъ: «возможно ли будетъ, по законамъ, объявить князя въ опекѣ или въ родѣ неправоспособнаго; а если такъ, то какъ удобнѣе это сдѣлать безъ скандала, чтобъ никто не могъ обвинить, и чтобы пощадить при этомъ чувства отца и т. д. и т. д.». Андрониковъ, говорятъ, тогда же вразумилъ ее и отсовѣтовалъ; а впослѣдствiи, когда князь выздоровѣлъ совсѣмъ, то и нельзя уже было воротиться къ этой идеѣ; но письмо у Андроникова осталось. И вотъ онъ умираетъ; Катерина Николавна тотчасъ вспомнила про письмо: еслибы оно обнаружилось въ бумагахъ покойнаго и попало въ руки стараго князя, то тотъ, несомнѣнно, прогналъ бы ее навсегда, лишилъ наслѣдства и не далъ бы ей ни копѣйки при жизни. Мысль, что родная дочь не вѣритъ въ его умъ и даже хотѣла объявить его сумасшедшимъ, обратила бы этого агнца въ звѣря. Она же, овдовѣвъ, осталась, по милости игрока-мужа, безъ всякихъ средствъ, и на одного только отца и расчитывала: она вполнѣ надѣялась получить отъ него новое приданое, столь же богатое, какъ и первое!

Крафтъ объ участи этого письма зналъ очень мало, но замѣтилъ, что Андрониковъ «никогда не рвалъ нужныхъ бумагъ,» и, кромѣ того, былъ человѣкъ, хоть и широкаго ума, но и «широкой совѣсти». (Я даже подивился тогда такой чрезвычайной самостоятельности взгляда Крафта, столь любившаго


84

и уважавшаго Андроникова). Но Крафтъ имѣлъ все-таки увѣренность, что компрометирующiй документъ будто бы попался въ руки Версилова черезъ близость того со вдовой и съ дочерьми Андроникова; уже извѣстно было, что онѣ тотчасъ же и обязательно предоставили Версилову всѣ бумаги, оставшiяся послѣ покойнаго. Зналъ онъ тоже, что и Катеринѣ Николавнѣ уже извѣстно, что письмо у Версилова и что она этого-то и боится, думая, что Версиловъ тотчасъ пойдетъ съ письмомъ къ старому князю ‑ что, возвратясь изъ заграницы, она уже искала письмо въ Петербургѣ, была у Андрониковыхъ и теперь продолжаетъ искать, такъ какъ все-таки у нея оставалась надежда, что письмо, можетъ быть, не у Версилова, и, въ заключенiе, что она и въ Москву ѣздила единственно съ этою-же цѣлью и умоляла тамъ Марью Ивановну поискать въ тѣхъ бумагахъ, которыя сохранялись у ней. О существованiи Марьи Ивановны и объ ея отношенiяхъ къ покойному Андроникову она провѣдала весьма недавно, уже возвратясь въ Петербургъ.

 Вы думаете, она не нашла у Марьи Ивановны? спросилъ я имѣя свою мысль.

 Если Марья Ивановна не открыла ничего даже вамъ, то, можетъ быть, у ней и нѣтъ ничего.

 Значитъ, вы полагаете, что документъ у Версилова?

 Вѣроятнѣе всего, что да. Впрочемъ, не знаю, все можетъ быть, промолвилъ онъ съ видимымъ утомленiемъ.

Я пересталъ расспрашивать, да и къ чему? Все главное для меня прояснилось, несмотря на всю эту недостойную путаницу; все, чего я боялся — подтвердилось.

 Все это, какъ сонъ и бредъ, сказалъ я въ глубокой грусти и взялся за шляпу.

 Вамъ очень дорогъ этотъ человѣкъ? спросилъ Крафтъ, съ видимымъ и большимъ участiемъ, которое я прочелъ на его лицѣ въ ту минуту.

 Я такъ и предчувствовалъ, сказалъ я, — что отъ васъ все-таки не узнаю вполнѣ. Остается одна надежда на Ахмакову.


85

На нее-то я и надѣялся. Можетъ быть, пойду къ ней, а можетъ быть, нѣтъ.

Крафтъ посмотрѣлъ съ нѣкоторымъ недоумѣнiемъ.

 Прощайте, Крафтъ! Зачѣмъ лѣзть къ людямъ, которые васъ не хотятъ? Не лучше ли все порвать — а?

 А потомъ куда? спросилъ онъ какъ-то сурово и смотря въ землю.

 Къ себѣ, къ себѣ! Все порвать и уйти къ себѣ!

 Въ Америку?

 Въ Америку! Къ себѣ, къ одному себѣ! Вотъ въ чемъ вся «моя идея», Крафтъ! сказалъ я восторженно.

Онъ какъ-то любопытно посмотрѣлъ на меня.

 А у васъ есть это мѣсто: «къ себѣ»?

 Есть. До свиданья, Крафтъ; благодарю васъ и жалѣю, что васъ утрудилъ! Я бы, на вашемъ мѣстѣ, когда у самого такая Россiя въ головѣ, всѣхъ бы къ чорту отправлялъ: убирайтесь, интригуйте, грызитесь про себя — мнѣ какое дѣло.[5]

 Посидите еще, сказалъ онъ вдругъ, уже проводивъ меня до входной двери.

Я немного удивился, воротился и опять сѣлъ. Крафтъ сѣлъ напротивъ. Мы обмѣнялись какими-то улыбками — все это я какъ теперь вижу. Очень помню, что мнѣ было какъ-то удивительно на него.

 Мнѣ въ васъ нравится, Крафтъ, то, что вы — такой вѣжливый человѣкъ, сказалъ я вдругъ.

 Да?

 Я потому, что самъ рѣдко умѣю быть вѣжливымъ, хоть и хочу умѣть... А чтожъ, можетъ, и лучше, что оскорбляютъ люди: по крайней мѣрѣ избавляютъ отъ несчастiя любить ихъ.

 Какой вы часъ во дню больше любите? спросилъ онъ, очевидно, меня не слушая.

 Часъ? Не знаю. Я закатъ не люблю.

 Да? произнесъ онъ съ какимъ-то особеннымъ любопытствомъ, но тотчасъ опять задумался.


86

 Вы куда-то опять уѣзжаете?

 Да... уѣзжаю.

 Скоро?

 Скоро.

 Неужели, чтобъ доѣхать до Вильно, револьверъ нуженъ? спросилъ я вовсе безъ малѣйшей задней мысли: и мысли даже не было! Такъ спросилъ, потому что мелькнулъ револьверъ, а я тяготился, о чемъ говорить.

Онъ обернулся и посмотрѣлъ на револьверъ пристально.

 Нѣтъ, это я такъ, по привычкѣ.

 Еслибъ у меня былъ револьверъ, я бы пряталъ его куда-нибудь подъ замокъ. Знаете, ей-богу, соблазнительно! Я, можетъ быть, и не вѣрю въ эпидемiю самоубiйствъ, но если торчитъ вотъ это передъ глазами — право, есть минуты, что и соблазнитъ.

 Не говорите объ этомъ, сказалъ онъ и вдругъ всталъ со стула.

 Я не про себя, прибавилъ я, тоже вставая: — я не употреблю. Мнѣ хоть три жизни дайте, ‑ мнѣ и тѣхъ будетъ мало.

 Живите больше, какъ бы вырвалось у него.

Онъ разсѣянно улыбнулся и, странно, прямо пошелъ въ переднюю, точно выводя меня самъ, разумѣется, не замѣчая, что дѣлаетъ.

 Желаю вамъ всякой удачи, Крафтъ, сказалъ я, уже выходя на лѣстницу.

 Это пожалуй, твердо отвѣчалъ онъ.

 До свиданья!

 И это пожалуй.

Я помню его послѣднiй на меня взглядъ.


87

III.

Итакъ, вотъ человѣкъ, по которомъ столько лѣтъ билось мое сердце! И чего я ждалъ отъ Крафта, какихъ это новыхъ сообщенiй?

Выйдя отъ Крафта, я сильно захотѣлъ ѣсть; наступалъ уже вечеръ, а я не обѣдалъ. Я вошелъ, тутъ же на Петербургской, на Большомъ проспектѣ, въ одинъ мелкiй трактиръ, съ тѣмъ, чтобъ истратить копѣекъ двадцать и не болѣе двадцати пяти — болѣе я бы тогда ни за что себѣ не позволилъ. Я взялъ себѣ супу и, помню, съѣвъ его, сѣлъ глядѣть въ окно; въ комнатѣ было много народу, пахло пригорѣлымъ масломъ, трактирными салфетками и табакомъ. Гадко было. Надъ головой моей тюкалъ носомъ о дно своей клѣтки безголосый соловей, мрачный и задумчивый. Въ сосѣдней билiардной шумѣли, но я сидѣлъ и сильно думалъ. Закатъ солнца (почему Крафтъ удивился, что я не люблю заката?) навелъ меня на какiя-то новыя и неожиданныя ощущенiя, совсѣмъ не къ мѣсту. Мнѣ все мерещился тихiй взглядъ моей матери, ея милые глаза, которые вотъ уже весь мѣсяцъ такъ робко ко мнѣ приглядывались. Въ послѣднее время я дома очень грубилъ, ей преимущественно; желалъ грубить Версилову, но не смѣя ему, по подлому обычаю моему, мучилъ ее. Даже совсѣмъ запугалъ: часто она такимъ умоляющимъ взглядомъ смотрѣла на меня при входѣ Андрея Петровича, боясь съ моей стороны какой-нибудь выходки... Очень странно было то, что я теперь, въ трактирѣ, въ первый разъ сообразилъ, что Версиловъ мнѣ говоритъ ты, а она вы. Удивлялся я тому и прежде, и не въ ея пользу, а тутъ какъ-то особенно сообразилъ — и все странныя мысли, однѣ за другой, текли въ голову. Я долго просидѣлъ на мѣстѣ, до самыхъ полныхъ сумерекъ. Думалъ и объ сестрѣ...

Минута для меня роковая. Во чтобы ни стало, надо было рѣшиться! Неужели я неспособенъ рѣшиться? Что труднаго


88

въ томъ, чтобъ порвать, если къ тому же и сами не хотятъ меня? Мать и сестра? Но ихъ-то я ни въ какомъ случаѣ не оставлю, — какъ бы ни обернулось дѣло.

Это правда, что появленiе этого человѣка въ жизни моей, т. е. на мигъ, еще въ первомъ дѣтствѣ, было тѣмъ фатальнымъ толчкомъ, съ котораго началось мое сознанiе. Не встрѣться онъ мнѣ тогда, — мой умъ, мой складъ мыслей, моя судьба навѣрно были бы иныя, не смотря даже на предопредѣленный мнѣ судьбою характеръ, котораго я бы все-таки не избѣгнулъ.

Но вѣдь оказывается, что этотъ человѣкъ — лишь мечта моя, мечта съ дѣтскихъ лѣтъ. Это я самъ его такимъ выдумалъ, а на дѣлѣ оказался другой, упавшiй столь ниже моей фантазiи. Я прiѣхалъ къ человѣку чистому, а не къ этому. И къ чему я влюбился въ него, разъ навсегда, въ ту маленькую минутку, какъ увидѣлъ его когда-то, бывши ребенкомъ? Это «навсегда» должно исчезнуть. Я когда-нибудь, если мѣсто найдется, опишу эту первую встрѣчу нашу: это пустѣйшiй анекдотъ, изъ котораго ровно ничего не выходитъ. Но у меня вышла цѣлая пирамида. Я началъ эту пирамиду еще подъ дѣтскимъ одѣяломъ, когда, засыпая, могъ плакать и мечтать — о чемъ? — самъ не знаю. О томъ, что меня оставили? О томъ, что меня мучатъ? Но мучили меня лишь немножко, всего только два года, въ пансiонѣ Тушара, въ который онъ меня тогда сунулъ и уѣхалъ навсегда. Потомъ меня никто не мучилъ; даже, напротивъ, я самъ гордо смотрѣлъ на товарищей. Да и терпѣть я не могу этого ноющаго по себѣ сиротства! Ничего нѣтъ омерзительнѣе роли, когда сироты, незаконнорожденные, всѣ эти выброшенные и вообще вся эта дрянь, къ которымъ я нисколько вотъ-таки не имѣю жалости, вдругъ торжественно воздвигаются передъ публикой и начинаютъ жалобно, но наставительно, завывать: «Вотъ, дескать, какъ поступили съ нами!» Я бы сѣкъ этихъ сиротъ. Никто-то не пойметъ изъ этой гнусной казенщины, что въ десять разъ ему благороднѣе смолчать, а не выть и не удостоивать


89

жаловаться. А коли началъ удостоивать, то такъ тебѣ, сыну любви, и надо. Вотъ моя мысль!

Но не то смѣшно, что я мечталъ прежде «подъ одѣяломъ,» а то, что и прiѣхалъ сюда для него же, опять-таки для этого выдуманнаго человѣка, почти забывъ мои главныя цѣли. Я ѣхалъ помочь ему сокрушить клевету, раздавить враговъ. Тотъ документъ, о которомъ говорилъ Крафтъ, то письмо этой женщины къ Андроникову, котораго такъ боится она, которое можетъ сокрушить ея участь и ввергнуть ее въ нищету и которое она предполагаетъ у Версилова — это письмо было не у Версилова, а у меня зашито въ моемъ боковомъ карманѣ! Я самъ и зашивалъ, и никто во всемъ мiрѣ еще не зналъ объ этомъ. То, что романическая Марья Ивановна, у которой документъ находился «на сохраненiи,» нашла нужнымъ передать его мнѣ, и никому иному, то были лишь ея взглядъ и ея воля, и объяснять это я не обязанъ, можетъ быть, когда-нибудь къ слову и разскажу; но столь неожиданно вооруженный, я не могъ не соблазниться желанiемъ явиться въ Петербургъ. Конечно, я полагалъ помочь этому человѣку не иначе, какъ въ тайнѣ, не выставляясь и не горячась, не ожидая ни похвалъ, ни объятiй его. И никогда, никогда бы я не удостоилъ попрекнуть его чѣмъ нибудь! Да и вина-ли его въ томъ, что я влюбился въ него и создалъ изъ него фантастическiй идеалъ? Да я даже, можетъ быть, вовсе и не любилъ его! Его оригинальный умъ, его любопытный характеръ, какiя-то тамъ его интриги и приключенiя, и то, что была при немъ моя мать — все это, казалось уже не могло-бы остановить меня; довольно было и того, что моя фантастическая кукла разбита и что я, можетъ быть, уже не могу любить его больше. И такъ, чтоже останавливало меня, на чемъ я завязъ? — вотъ вопросъ. Въ итогѣ выходило, что глупъ только я, болѣе никто.[6]

Но требуя честности отъ другихъ, буду честенъ и самъ: я долженъ сознаться, что зашитый въ карманѣ документъ возбуждалъ во мнѣ не одно только страстное желанiе летѣть на


90

помощь Версилову. Теперь для меня это ужь[7] слишкомъ ясно, хоть я и тогда уже краснѣлъ отъ мысли. Мнѣ мерещилась женщина, гордое существо высшаго свѣта, съ которою я встрѣчусь лицомъ къ лицу; она будетъ презирать меня, смѣяться надо мной, какъ надъ мышью, даже и не подозрѣвая, что я властелинъ судьбы ея. Эта мысль пьянила меня еще въ Москвѣ, и особенно въ вагонѣ, когда я сюда ѣхалъ; я признался уже въ этомъ выше. Да, я ненавидѣлъ эту женщину, но уже любилъ ее, какъ мою жертву, и все это правда, все было дѣйствительно. Но ужь это было такое дѣтство, котораго я даже и отъ такого, какъ я, не ожидалъ. Я описываю тогдашнiя мои чувства, т. е. то, что мнѣ шло въ голову тогда, когда я сидѣлъ въ трактирѣ подъ соловьемъ, и когда порѣшилъ въ тотъ же вечеръ разорвать съ ними неминуемо. Мысль о давешней встрѣчѣ съ этой женщиной залила вдругъ тогда краской стыда мое лицо. Позорная встрѣча! Позорное и глупенькое впечатлѣньице и — главное — сильнѣе всего доказавшее мою неспособность къ дѣлу! Оно доказывало лишь то, думалъ я тогда, — что я не въ силахъ устоять даже и предъ глупѣйшими приманками, тогда какъ самъ-же сказалъ сейчасъ Крафту, что у меня есть «свое мѣсто,» есть свое дѣло, и что еслибъ у меня было три жизни, то и тогда бы мнѣ было ихъ мало. Я гордо сказалъ это. То, что я бросилъ мою идею и затянулся въ дѣла Версилова — это еще можно было бы чѣмъ нибудь извинить; но то, что я бросаюсь, какъ удивленный заяцъ изъ стороны въ сторону и затягиваюсь уже въ каждые пустяки, въ томъ, конечно, одна моя глупость. На какой лядъ дернуло меня идти къ Дергачеву и выскочить съ моими глупостями, давно зная за собой, что ничего не съумѣю разсказать умно и толково, и что мнѣ всего выгоднѣе молчать? И какой-нибудь Васинъ вразумляетъ меня тѣмъ, что у меня еще «пятьдесятъ лѣтъ жизни впереди и, стало быть, тужить не о чемъ». Возраженiе его прекрасно, я согласенъ, и дѣлаетъ честь его безспорному уму; прекрасно уже тѣмъ, что самое простое, а самое простое понимается


91

всегда лишь подъ конецъ, когда ужь перепробовано все, что мудренѣй или глупѣй; но я зналъ это возраженiе и самъ раньше Васина; эту мысль я прочувствовалъ слишкомъ три года назадъ; даже мало того, въ ней-то и заключается отчасти «моя идея». — Вотъ что я думалъ тогда въ трактирѣ.

Гадко мнѣ было, когда усталый и отъ ходьбы, и отъ мысли, добрался я вечеромъ, часу уже въ восьмомъ, въ Семеновскiй полкъ. Совсѣмъ уже стемнѣло и погода перемѣнилась; было сухо, но подымался скверный, петербургскiй вѣтеръ, язвительный и острый, мнѣ въ спину и взвѣвалъ кругомъ пыль и песокъ. Сколько угрюмыхъ лицъ простонародья, торопливо возвращавшагося въ углы свои съ работы и промысловъ! У всякаго своя угрюмая забота на лицѣ и ни одной-то, можетъ быть, общей, всесоединяющей мысли въ этой толпѣ! Крафтъ правъ: всѣ врознь. Мнѣ встрѣтился маленькiй мальчикъ, такой маленькiй, что странно, какъ онъ могъ въ такой часъ очутиться одинъ на улицѣ; онъ, кажется, потерялъ дорогу; одна баба остановилась было на минуту его выслушать, но ничего не поняла, развела руками и пошла дальше, оставивъ его одного въ темнотѣ. Я подошелъ было, но онъ съ чего-то вдругъ меня испугался и побѣжалъ дальше. Подходя къ дому, я рѣшилъ, что я къ Васину никогда не пойду. Когда я всходилъ на лѣстницу, мнѣ ужасно захотѣлось застать нашихъ дома однѣхъ, безъ Версилова, чтобъ успѣть сказать до его прихода что-нибудь доброе матери или милой моей сестрѣ, которой я въ цѣлый мѣсяцъ не сказалъ почти ни одного особеннаго слова. Такъ и случилось, что его не было дома...

IV.

А кстати: выводя въ «Запискахъ» это «новое лицо» на сцену (т. е. я говорю про Версилова), приведу вкратцѣ его


92

формулярный списокъ, ничего, впрочемъ, не означающiй. Я это, чтобы было понятнѣе читателю, и такъ какъ не предвижу, куда бы могъ приткнуть этотъ списокъ въ дальнѣйшемъ теченiи разсказа.

Онъ учился въ университетѣ, но поступилъ въ гвардiю, въ кавалерiйскiй полкъ. Женился на Фанарiотовой и вышелъ въ отставку. Ѣздилъ за-границу и воротясь жилъ въ Москвѣ въ свѣтскихъ удовольствiяхъ. По смерти жены, прибылъ въ деревню; тутъ эпизодъ съ моей матерью. Потомъ, долго жилъ гдѣ-то на югѣ. Въ войну съ Европой поступилъ опять въ военную службу, но въ Крымъ не попалъ и все время въ дѣлѣ не былъ. По окончанiи войны, выйдя въ отставку, ѣздилъ за-границу и даже съ моею матерью, которую, впрочемъ, оставилъ въ Кенигсбергѣ. Бѣдная разсказывала иногда съ какимъ-то ужасомъ и качая головой, какъ она прожила тогда цѣлые полгода, одна-одинешенька, съ маленькой дочерью, не зная языка, точно въ лѣсу, а подконецъ и безъ денегъ. Тогда прiѣхала за нею Татьяна Павловна и отвезла ее назадъ, куда-то въ Нижегородскую губернiю. Потомъ Версиловъ вступилъ въ мировые посредники перваго призыва и, говорятъ, прекрасно исполнялъ свое дѣло; но вскорѣ кинулъ его, и въ Петербургѣ сталъ заниматься веденiемъ разныхъ частныхъ гражданскихъ исковъ. Андрониковъ всегда высоко ставилъ его способности, очень уважалъ его и говорилъ лишь, что не понимаетъ его характера. Потомъ Версиловъ и это бросилъ и опять уѣхалъ за-границу и уже на долгiй срокъ, на нѣсколько лѣтъ. Затѣмъ начались особенно близкiя связи съ старикомъ княземъ Сокольскимъ. Во все это время денежныя средства его измѣнялись раза два-три радикально: то совсѣмъ впадалъ въ нищету, то опять вдругъ богатѣлъ и подымался.

А, впрочемъ, теперь, доведя мои записки именно до этого пункта, я рѣшаюсь разсказать и «мою идею». Опишу ее въ словахъ, въ первый разъ съ ея зарожденiя. Я рѣшаюсь, такъ сказать, открыть ее читателю, и тоже для ясности дальнѣйшаго


93

изложенiя. Да и не только читатель, а и самъ я, сочинитель, начинаю путаться въ трудности объяснять шаги мои, не объяснивъ, что вело и наталкивало меня на нихъ. Этою «фигурою умолчанiя» я, отъ неумѣнья моего, впалъ опять въ тѣ «красоты» романистовъ, которыя самъ осмѣялъ выше. Входя въ дверь моего петербургскаго романа со всѣми позорными моими въ немъ приключенiями, я нахожу это предисловiе необходимымъ. Но не «красоты» соблазнили меня умолчать до сихъ поръ, а и сущность дѣла, то есть трудность дѣла; даже теперь, когда уже прошло все прошедшее, я ощущаю непреодолимую трудность разсказать эту «мысль». Кромѣ того, я, безъ сомнѣнiя, долженъ изложить ее въ ея тогдашней формѣ, т. е. какъ она сложилась и мыслилась у меня тогда, а не теперь, а это уже новая трудность. Разсказывать иныя вещи почти невозможно. Именно тѣ идеи, которыя всѣхъ проще, всѣхъ яснѣе, — именно тѣ-то и трудно понять. Еслибъ Колумбъ передъ открытiемъ Америки сталъ разсказывать свою идею другимъ, я убѣжденъ, что его бы ужасно долго не поняли. Да и не понимали же. Говоря это, я вовсе не думаю равнять себя съ Колумбомъ, и если кто выведетъ это, тому будетъ стыдно и больше ничего.


Глава пятая.

_____

I.

Моя идея, это — стать Ротшильдомъ. Я приглашаю читателя къ спокойствiю и къ серьезности.

Я повторяю: моя идея, это — стать Ротшильдомъ, стать также богатымъ, какъ Ротшильдъ; не просто богатымъ, а именно какъ Ротшильдъ. Для чего, зачѣмъ, какiя я именно преслѣдую цѣли — объ этомъ будетъ послѣ. Сперва лишь докажу, что достиженiе моей цѣли обезпечено математически.

Дѣло очень простое, вся тайна въ двухъ словахъ: упорство и непрерывность.

 Слышали, скажутъ мнѣ, не новость: Всякiй фатеръ въ Германiи повторяетъ это своимъ дѣтямъ, а, между тѣмъ, вашъ Ротшильдъ (т. е. покойный Джемсъ Ротшильдъ парижскiй, я о немъ говорю) былъ всего только одинъ, а фатеровъ мильоны.

Я отвѣтилъ бы:

 Вы увѣряете, что слышали, а, между тѣмъ, вы ничего не слышали. Правда, въ одномъ и вы справедливы: если я сказалъ, что это дѣло «очень простое», то забылъ прибавить, что и самое трудное. Всѣ религiи и всѣ нравственности въ мiрѣ сводятся на одно: «Надо любить добродѣтель и убѣгать


95

пороковъ». Чего бы кажется проще? Ну-тка сдѣлайте-ка что-нибудь добродѣтельное и убѣгите хоть одного изъ вашихъ пороковъ, попробуйте-ка — а? Такъ и тутъ.

Вотъ почему безсчисленные ваши фатеры втеченiи безчисленныхъ вѣковъ могутъ повторять эти удивительныя два слова, составляющiя весь секретъ, а, между тѣмъ, Ротшильдъ остается одинъ. Значитъ: то да не то, и фатеры совсѣмъ не ту мысль повторяютъ.

Про упорство и непрерывность, безъ сомнѣнiя, слышали и они: но для достиженiя моей цѣли нужны не фатерское упорство и не фатерская непрерывность.

Ужь одно слово, что онъ фатеръ, — я не объ нѣмцахъ однихъ говорю — что у него семейство, онъ живетъ, какъ и всѣ, расходы, какъ и у всѣхъ, обязанности, какъ и у всѣхъ — тутъ Ротшильдомъ не сдѣлаешься, а станешь только умѣреннымъ человѣкомъ. Я же слишкомъ ясно понимаю, что, ставъ Ротшильдомъ или даже только пожелавъ имъ стать, но не по-фатерски, а серьезно, — я уже тѣмъ самымъ разомъ выхожу изъ общества.

Нѣсколько лѣтъ назадъ, я прочелъ въ газетахъ, что на Волгѣ, на одномъ изъ пароходовъ, умеръ одинъ нищiй, ходившiй въ отрепьѣ, просившiй милостыню, всѣмъ тамъ извѣстный. У него, по смерти его, нашли зашитыми въ его рубищѣ до трехъ тысячъ кредитными билетами. На дняхъ, я опять читалъ про одного нищаго, изъ благородныхъ, ходившаго по трактирамъ и протягивавшаго тамъ руку. Его арестовали и нашли при немъ до пяти тысячъ рублей. Отсюда прямо два вывода: первый, упорство въ накопленiи, даже копеечными суммами, впослѣдствiи даетъ громадные результаты (время тутъ ничего не значитъ), и второй — что самая нехитрая форма наживанiя, но лишь непрерывная — обезпечена въ успѣхѣ математически.

Между тѣмъ, есть, можетъ быть, и очень довольно людей почтенныхъ, умныхъ и воздержныхъ, но у которыхъ (какъ ни бьются они) нѣтъ ни трехъ, ни пяти тысячъ,


96

и которымъ однако ужасно бы хотѣлось имѣть ихъ. Почему это такъ? Отвѣтъ ясный: потому что ни одинъ изъ нихъ, не смотря на все ихъ хотѣнье, все-таки не до такой степени хочетъ, чтобы напримѣръ, если ужь никакъ нельзя иначе нажить, то стать даже и нищимъ, и не до такой степени упоренъ, чтобы, даже и ставъ нищимъ, не разстратить первыхъ же полученныхъ копеекъ на лишнiй кусокъ себѣ или своему семейству. Между тѣмъ, при этомъ способѣ накопленiя, т. е. при нищенствѣ, нужно питаться, чтобы скопить такiя деньги, хлѣбомъ съ солью и болѣе ничѣмъ; по крайней мѣрѣ, я такъ понимаю. Такъ навѣрно дѣлали и вышеозначенные двое нищихъ, т. е. ѣли одинъ хлѣбъ, а жили чуть не подъ открытымъ небомъ. Сомнѣнiя нѣтъ, что намѣренiя стать Ротшильдомъ у нихъ не было: это были лишь Гарпагоны или Плюшкины въ чистѣйшемъ ихъ видѣ, не болѣе; но и при сознательномъ наживанiи уже въ совершенно другой формѣ, но съ цѣлью стать Ротшильдомъ, — потребуется не меньше хотѣнiя и силы воли, чѣмъ у этихъ двухъ нищихъ. Фатеръ такой силы не окажетъ. На свѣтѣ силы многоразличны, силы воли и хотѣнiя особенно. Есть температура кипѣнiя воды и есть температура краснаго каленія желѣза.

Тутъ тотъ же монастырь, тѣ же подвиги схимничества. Тутъ чувство, а не идея. Для чего? Зачѣмъ? Нравственно ли это, и не уродливо-ли ходить въ дерюгѣ и ѣсть черный хлѣбъ всю жизнь, таская на себѣ такiя деньжища? Эти вопросы потомъ, а теперь только о возможности достиженiя цѣли.

Когда я выдумалъ «мою идею», (а въ красномъ-то каленьи она и состоитъ), — я сталъ себя пробовать: способенъ-ли я на монастырь и на схимничество? Съ этою цѣлью, я цѣлый первый мѣсяцъ ѣлъ только одинъ хлѣбъ съ водой. Чернаго хлѣба выходило не болѣе двухъ съ половиною фунтовъ ежедневно. Чтобы исполнить это, я долженъ былъ обманывать умнаго Николая Семеновича и желавшую мнѣ добра Марью


97

Ивановну. Я настоялъ на томъ, къ ея огорченiю, и къ нѣкоторому недоумѣнiю деликатнѣйшаго Николая Семеновича, чтобы обѣдъ приносили въ мою комнату. Тамъ я просто истреблялъ его: супъ выливалъ въ окно въ крапиву, или въ одно другое мѣсто, говядину — или кидалъ въ окно собакѣ, или, завернувъ въ бумагу, клалъ въ карманъ и выносилъ потомъ вонъ, ну и все прочее. Такъ какъ хлѣба къ обѣду подавали гораздо менѣе двухъ съ половиной фунтовъ, то потихоньку хлѣбъ прикупалъ отъ себя. Я этотъ мѣсяцъ выдержалъ, можетъ быть, только нѣсколько разстроилъ желудокъ; но съ слѣдующаго мѣсяца я прибавилъ къ хлѣбу супъ, а утромъ и вечеромъ по стакану чаю — и, увѣряю васъ, такъ провелъ годъ въ совершенномъ здоровьѣ и довольствѣ, а нравственно — въ упоенiи и въ непрерывномъ тайномъ восхищенiи. Я не только не жалѣлъ о кушаньяхъ, но былъ въ восторгѣ. По окончанiи года, убѣдившись что я въ состоянiи выдержать какой угодно постъ, я сталъ ѣсть, какъ и они, и перешелъ обѣдать съ ними вмѣстѣ. Не удовлетворившись этой пробой, я сдѣлалъ и вторую: на карманные расходы мои, кромѣ содержанiя, уплачиваемаго Николаю Семеновичу, мнѣ полагалось ежемѣсячно по пяти рублей. Я положилъ изъ нихъ тратить лишь половину. Это было очень трудное испытанiе, но черезъ два слишкомъ года, при прiѣздѣ въ Петербургъ, у меня въ карманѣ, кромѣ другихъ денегъ, было семдесятъ рублей, накопленныхъ единственно изъ этого сбереженiя. Результатъ двухъ этихъ опытовъ былъ для меня громадный: я узналъ положительно, что могу на столько хотѣть, что достигну моей цѣли, а въ этомъ, повторяю, вся «моя идея»; дальнѣйшее — все пустяки.

II.

Однако, разсмотримъ и пустяки.

Я описалъ мои два опыта; въ Петербургѣ, какъ извѣстно


98

уже, я сдѣлалъ третiй — сходилъ на аукцiонъ и, за одинъ ударъ, взялъ семь рублей девяносто пять копѣекъ барыша. Конечно, это былъ не настоящiй опытъ, а такъ лишь — игра, утѣха: захотѣлось выкрасть минутку изъ будущаго и попытать, какъ это я буду ходить и дѣйствовать. Вообще-же, настоящiй приступъ къ дѣлу у меня былъ отложенъ, еще съ самаго начала, въ Москвѣ, до тѣхъ поръ, пока я буду совершенно свободенъ; я слишкомъ понималъ, что мнѣ надо было хотя-бы, напримѣръ, сперва кончить съ гимназiей. (Университетомъ, какъ уже извѣстно, я пожертвовалъ). Безспорно, я ѣхалъ въ Петербургъ съ затаеннымъ гнѣвомъ: только что я сдалъ гимназiю и сталъ въ первый разъ свободнымъ, я вдругъ увидѣлъ, что дѣла Версилова вновь отвлекутъ меня отъ начала дѣла на неизвѣстный срокъ! Но хоть и съ гнѣвомъ, а я все-таки ѣхалъ совершенно спокойный за цѣль мою.

Правда, я не зналъ практики; но я три года сряду обдумывалъ и сомнѣнiй имѣть не могъ. Я воображалъ тысячу разъ, какъ я приступлю: я вдругъ очутываюсь, какъ съ неба спущенный, въ одной изъ двухъ столицъ нашихъ, (я выбралъ для начала наши столицы, и именно Петербургъ, которому, по нѣкоторому разсчету, отдалъ преимущество), и такъ я спущенъ съ неба, но совершенно свободный, ни отъ кого не завишу, здоровъ и имѣю затаенныхъ въ карманѣ сто рублей для первоначальнаго оборотнаго капитала. Безъ ста рублей начинать невозможно, такъ какъ на слишкомъ уже долгiй срокъ, отдалился-бы даже самый первый перiодъ успѣха. Кромѣ ста рублей, у меня, какъ уже извѣстно, мужество, упорство, непрерывность, полнѣйшее уединенiе и тайна. Уединенiе — главное: я ужасно не любилъ, до самой послѣдней минуты, никакихъ сношенiй и ассоцiацiй съ людьми; говоря вообще, начать «идею» я непремѣнно положилъ одинъ, это sine qua. Люди мнѣ тяжелы, и я былъ-бы неспокоенъ духомъ, а безпокойство вредило-бы цѣли. Да и вообще до сихъ поръ, во всю жизнь, во всѣхъ мечтахъ моихъ о томъ, какъ я буду обращаться съ людьми — у меня всегда выходило очень


99

умно; чуть же на дѣлѣ — всегда очень глупо. И признаюсь въ этомъ съ негодованiемъ и искренно, я всегда выдавалъ себя самъ словами и торопился, а потому и рѣшился сократить людей. Въ выигрышѣ — независимость, спокойствiе духа, ясность цѣли.

Несмотря на ужасныя петербургскiя цѣны, я опредѣлилъ разъ навсегда, что болѣе пятнадцати копѣекъ на ѣду не истрачу и зналъ, что слово сдержу. Этотъ вопросъ объ ѣдѣ я обдумывалъ долго и обстоятельно; я положилъ, напримѣръ, иногда по два дня сряду ѣсть одинъ хлѣбъ съ солью, но съ тѣмъ, что бы на третiй день истратить сбереженiя сдѣланныя въ два дня; мнѣ казалось, что это будетъ выгоднѣе для здоровья, чѣмъ вѣчный ровный постъ на минимумѣ въ пятнадцать копѣекъ. Затѣмъ, для житья моего мнѣ нуженъ былъ уголъ, уголъ буквально, единственно, чтобы выспаться ночью или укрыться уже въ слишкомъ ненастный день. Жить я положилъ на улицѣ и за нужду я готовъ былъ ночевать въ ночлежныхъ прiютахъ, гдѣ, сверхъ ночлега даютъ кусокъ хлѣба и стаканъ чаю. О, я слишкомъ съумѣлъ бы спрятать мои деньги, чтобы ихъ у меня въ углѣ или въ прiютѣ не украли и не подглядѣли бы даже, ручаюсь! «У меня-то украдутъ? Да я самъ боюсь у кого-бъ не украсть» — слышалъ я разъ это веселое слово на улицѣ отъ одного проходимца. Конечно, я къ себѣ изъ него примѣняю лишь одну осторожность и хитрость, а воровать не намѣренъ. Мало того, еще въ Москвѣ, можетъ быть, съ самаго перваго дня «идеи» порѣшилъ, что ни закладчикомъ, ни процентщикомъ тоже не буду: на это[8] есть жиды, да тѣ изъ русскихъ, у кого ни ума, ни характера. Закладъ и процентъ — дѣло ординарности.

Что касается до одежи, то я положилъ имѣть два костюма: расхожiй и порядочный. Разъ заведя, я былъ увѣренъ, что проношу долго; я два съ половиной года нарочно учился носить платье и открылъ даже секретъ: чтобы платье было всегда ново и не изнашивалось, надо чистить его щеткой


100

сколь возможно чаще, разъ по пяти и шести въ день. Щетки сукно не боится, говорю достовѣрно, а боится пыли и сору. Пыль — это тѣ же камни, если смотрѣть въ микроскопъ, а щетка, какъ ни тверда, все таже почти шерсть. Равномѣрно выучился я и сапоги носить: тайна въ томъ, что надо съ оглядкой ставить ногу всей подошвой разомъ, какъ можно рѣже сбиваясь на бокъ. Выучиться этому можно въ двѣ недѣли, далѣе уже пойдетъ безсознательно. Этимъ способомъ сапоги носятся, въ среднемъ выводѣ, на треть времени дольше. Опытъ двухъ лѣтъ.

Затѣмъ начиналась уже самая дѣятельность.

Я шелъ изъ такого соображенiя: у меня сто рублей. Въ Петербургѣ же столько аукцiоновъ, распродажъ, мелкихъ лавочекъ на толкучемъ и нуждающихся людей, что невозможно, купивъ вещь за столько-то, не продать ее нѣсколько дороже. За альбомъ я взялъ семь рублей девяносто пять копѣекъ барыша на два рубля пять копѣекъ затраченнаго капитала. Этотъ огромный барышъ взятъ былъ безъ риску: я по глазамъ видѣлъ, что покупщикъ не отступится. Разумѣется, я слишкомъ понимаю, что это только случай; но вѣдь такихъ-то случаевъ я и ищу, для того-то и порѣшилъ жить на улицѣ. Ну, пусть эти случаи даже слишкомъ рѣдки; все равно, главнымъ правиломъ будетъ у меня — не рисковать ничѣмъ, и второе — непремѣнно въ день хоть сколько нибудь нажить сверхъ минимума, истраченнаго на мое содержанiе, для того, чтобы ни единаго дня не прерывалось накопленiе.

Мнѣ скажутъ: все это мечты; вы не знаете улицы и васъ съ перваго шага надуютъ. Но я имѣю волю и характеръ, а уличная наука есть наука, какъ и всякая, она дается упорству, вниманiю и способностямъ. Въ гимназiи я до самаго седьмого класса былъ изъ первыхъ, я былъ очень хорошъ въ математикѣ. Ну можно ли до такой кумирной степени превозносить опытъ и уличную науку, чтобы непремѣнно предсказывать неудачу! Это всегда только тѣ говорятъ, которые никогда


101

никакого опыта ни въ чемъ не дѣлали, никакой жизни не начинали и прозябали на готовомъ. «Одинъ расшибъ носъ, такъ непремѣнно и другой расшибетъ его». Нѣтъ, не расшибу. У меня характеръ, и при вниманiи я всему выучусь. Ну, есть ли возможность представить себѣ, что при безпрерывномъ упорствѣ, при безпрерывной зоркости взгляда и безпрерывномъ обдумыванiи и расчетѣ, при безпредѣльной дѣятельности и бѣготнѣ, вы не дойдете, наконецъ, до знанiя, какъ ежедневно нажить лишнiй двугривенный? Главное, я порѣшилъ никогда не бить на максимумъ барыша, а всегда быть спокойнымъ. Тамъ, дальше, уже наживъ тысячу и другую, я бы, конечно, и невольно вышелъ изъ факторства и уличнаго перекупства. Мнѣ, конечно, слишкомъ мало еще извѣстны биржа, акцiи, банкирское дѣло и все прочее. Но, взамѣнъ того, мнѣ извѣстно, какъ пять моихъ пальцевъ, что всѣ эти биржи и банкирства я узнаю и изучу въ свое время, какъ никто другой, и что наука эта явится совершенно просто, потому только, что до этого дойдетъ дѣло. Ума что ли тутъ такъ много надо? Что за Соломонова такая премудрость: былъ бы только характеръ; умѣнье, ловкость, знанiе придутъ сами собою. Только бы не переставалось «хотѣть».

Главное, не рисковать, а это именно возможно только лишь при характерѣ. Еще недавно была при мнѣ уже, въ Петербургѣ, одна подписка на желѣзнодорожныя акцiи; тѣ, которымъ удалось подписаться, нажили много. Нѣкоторое время акцiи шли въ гору. И вотъ вдругъ, неуспѣвшiй подписаться или жадный, видя акцiи у меня въ рукахъ, предложилъ бы ихъ продать ему, за столько-то процентовъ премiи. Что-жь, я непремѣнно бы и тотчасъ же продалъ. Надо мной бы, конечно, стали смѣяться: дескать подождали бы, въ десять бы разъ больше взяли. Такъ-съ, но моя премiя вѣрнѣе уже тѣмъ, что въ карманѣ, а ваша-то еще летаетъ. Скажутъ, что этакъ много не наживешь; извините, тутъ-то и ваша ошибка, ошибка всѣхъ этихъ нашихъ Кокоревыхъ, Поляковыхъ, Губониныхъ. Узнайте истину: непрерывность и упорство въ наживанiи


102

и, главное, въ накопленiи, сильнѣе моментальныхъ выгодъ даже хотя бы и въ сто на сто процентовъ!

Не задолго до французской революцiи явился въ Парижѣ нѣкто Лоу и затѣялъ одинъ, въ принципѣ, генiальный проэктъ (который потомъ на дѣлѣ ужасно лопнулъ). Весь Парижъ взволновался; акцiи Лоу покупались нарасхватъ, до давки. Въ домъ, въ которомъ была открыта подписка, сыпались деньги со всего Парижа, какъ изъ мѣшка; но и дома, наконецъ, не достало: публика толпилась на улицѣ — всѣхъ званiй, состоянiй, возрастовъ: буржуа, дворяне, дѣти ихъ, графини, маркизы, публичныя женщины — все сбилось въ одну яростную, полусумасшедшую массу укушенныхъ бѣшеной собакой; чины, предразсудки породы и гордости, даже честь и доброе имя — все стопталось въ одной грязи; всѣмъ жертвовали (даже женщины), чтобы добыть нѣсколько акцiй. Подписка перешла, наконецъ, на улицу, но негдѣ было писать. Тутъ одному горбуну предложили уступить на время свой горбъ, въ видѣ стола, для подписки на немъ акцiй. Горбунъ согласился — можно представить за какую цѣну! Нѣкоторое время спустя (очень малое), всѣ обанкрутились, все лопнуло, вся идея полетѣла къ чорту и акцiи потеряли всякую цѣну. Кто-жъ выигралъ? Одинъ горбунъ, именно потому, что бралъ не акцiи, а наличные луидоры. Ну-съ, я вотъ и есть тотъ самый горбунъ! У меня достало же силы не ѣсть и изъ копѣекъ скопить семьдесятъ два рубля; достанетъ и на столько, чтобы и въ самомъ вихрѣ горячки, всѣхъ охватившей, удержаться и предпочесть вѣрныя деньги большимъ. Я мелоченъ лишь въ мелочахъ, но въ великомъ — нѣтъ. На малое терпѣнiе у меня часто не доставало характера, даже и послѣ зарожденiя «идеи», а на большое — всегда достанетъ. Когда мнѣ мать подавала утромъ, передъ тѣмъ, какъ мнѣ идти на службу, простылый кофей, я сердился и грубилъ ей, а, между тѣмъ, я былъ тотъ самый человѣкъ, который прожилъ весь мѣсяцъ только на хлѣбѣ и на водѣ.

Однимъ словомъ, не нажить, не выучиться какъ нажить 


103

было бы неестественно. Неестественно тоже при безпрерывномъ и ровномъ накопленiи, при безпрерывной приглядкѣ и трезвости мысли, воздержности, экономiи, при энергiи все возростающей, неестественно, повторяю я, не стать и миллiонщикомъ. Чѣмъ нажилъ нищiй свои деньги, какъ не фанатизмомъ характера и упорствомъ? Неужели я хуже нищаго?

«А, наконецъ, пусть я не достигну ничего, пусть расчетъ не вѣренъ, пусть лопну и провалюсь, все равно — я иду. Иду потому, что такъ хочу». Вотъ что я говорилъ еще въ Москвѣ.

Мнѣ скажутъ, что тутъ нѣтъ никакой «идеи» и ровнешенько ничего новаго. А я скажу, и уже въ послѣднiй разъ, что тутъ безчисленно много идеи и безконечно много новаго.

О, я вѣдь предчувствовалъ какъ тривiальны будутъ всѣ возраженiя и какъ тривiаленъ буду я самъ, излагая «идею»: ну, что я высказалъ? Сотой доли не высказалъ; я чувствую, что вышло мелочно, грубо, поверхностно и даже какъ-то моложе моихъ лѣтъ.

III.

Остаются отвѣты на «зачѣмъ» и «почему», «нравственно или нѣтъ» и пр., и пр., на это я обѣщалъ отвѣтить.

Мнѣ грустно, что разочарую читателя сразу, грустно да и весело. Пусть знаютъ, что ровно никакого-таки чувства «мести» нѣтъ въ цѣляхъ моей «идеи», ничего Байроновскаго, — ни проклятiя, ни жалобъ сиротства, ни слезъ незаконнорожденности, ничего, ничего. Однимъ словомъ, романтическая дама, еслибы ей попались мои записки, тотчасъ повѣсила бы носъ. Вся цѣль моей «идеи» — уединенiе.

 Но уединенiя можно достигнуть вовсе не топорщась стать Ротшильдомъ. Къ чему тутъ Ротшильдъ?

 А къ тому, что, кромѣ уединенiя, мнѣ нужно и могущество.


104

Сдѣлаю предисловiе: читатель, можетъ быть, ужаснется откровенности моей исповѣди и простодушно спроситъ себя: какъ это не краснѣлъ сочинитель? Отвѣчу, я пишу не для изданiя; читателя же, вѣроятно, буду имѣть развѣ черезъ десять лѣтъ, когда все уже до такой степени обозначится, пройдетъ и докажется, что краснѣть ужь нечего будетъ. А потому, если я иногда обращаюсь въ запискахъ къ читателю, то это только прiемъ. Мой читатель — лицо фантастическое.

Нѣтъ, не незаконнорожденность, которою такъ дразнили меня у Тушара, не дѣтскiе грустные годы, не месть и не право протеста явились началомъ моей «идеи;» вина всему — одинъ мой характеръ. Съ двѣнадцати лѣтъ, я думаю, т. е. почти съ зарожденiя правильнаго сознанiя, я сталъ не любить людей. Не то что не любить, а какъ-то стали они мнѣ тяжелы. Слишкомъ мнѣ грустно было иногда самому, въ чистыя минуты мои, что я никакъ не могу всего высказать даже близкимъ людямъ, т. е. и могъ бы, да не хочу, почему-то удерживаюсь; что я недовѣрчивъ, угрюмъ и несообщителенъ. Опять-таки, я давно уже замѣтилъ въ себѣ черту, чуть не съ дѣтства, что слишкомъ часто обвиняю, слишкомъ наклоненъ къ обвиненiю другихъ; но за этой наклонностью весьма часто немедленно слѣдовала другая мысль, слишкомъ уже для меня тяжелая: «не я ли самъ виноватъ вмѣсто нихъ?» И какъ часто я обвинялъ себя напрасно! Чтобъ не разрѣшать подобныхъ вопросовъ, я естественно искалъ уединенiя. Къ тому же, и не находилъ ничего въ обществѣ людей, какъ ни старался, а я старался; по крайней мѣрѣ, всѣ мои однолѣтки, всѣ мои товарищи, всѣ до однаго оказывались ниже меня мыслями; я не помню ни единого исключенiя.

Да, я сумраченъ, я безпрерывно закрываюсь. Я часто желаю выйти изъ общества. Я, можетъ быть, и буду дѣлать добро людямъ, но часто не вижу ни малѣйшей причины имъ дѣлать добро. И совсѣмъ люди не такъ прекрасны, чтобъ о нихъ такъ заботиться. Зачѣмъ они не подходятъ прямо


105

и откровенно, и къ чему я непремѣнно самъ и первый обязанъ къ нимъ лѣзть? вотъ о чемъ я себя спрашивалъ. Я существо благодарное и доказалъ это уже сотнею дурачествъ. Я мигомъ бы отвѣчалъ откровенному откровенностью и тотчасъ же сталъ бы любить его. Такъ я и дѣлалъ; но всѣ они тотчасъ же меня надували и съ насмѣшкой отъ меня закрывались. Самый открытый изъ всѣхъ былъ Ламбертъ, очень бившiй меня въ дѣтствѣ; но и тотъ — лишь открытый подлецъ и разбойникъ; да и тутъ открытость его лишь изъ глупости. Вотъ мои мысли, когда я прiѣхалъ въ Петербургъ.

Выйдя тогда отъ Дергачева (къ которому Богъ знаетъ, зачѣмъ меня сунуло) я подошелъ къ Васину и, въ порывѣ восторженности, расхвалилъ его. И что же? Въ тотъ же вечеръ я уже почувствовалъ, что гораздо меньше люблю его. Почему? Именно потому, что расхваливъ его, я тѣмъ самымъ принизилъ передъ нимъ себя. Между тѣмъ, казалось бы, обратно: человѣкъ на столько справедливый и великодушный, что воздаетъ другому, даже въ ущербъ себѣ, такой человѣкъ чуть ли не выше, по собственному достоинству, всякаго. И что же — я это понималъ, а все-таки меньше любилъ Васина даже очень меньше любилъ, я нарочно беру примѣръ уже извѣстный читателю. Даже про Крафта вспоминалъ съ горькимъ и кислымъ чувствомъ за то, что тотъ меня вывелъ самъ въ переднюю, и такъ было вплоть до другого дня, когда уже все совершенно про Крафта разъяснилось и сердиться нельзя было. Съ самыхъ низшихъ классовъ гимназiи, чуть кто нибудь изъ товарищей опережалъ меня или въ наукахъ, или въ острыхъ отвѣтахъ, или въ физической силѣ, я тотчасъ же переставалъ съ нимъ водиться и говорить. Не то, чтобъ я его ненавидѣлъ или желалъ ему неудачи; просто отвертывался, потому что таковъ мой характеръ.

Да, я жаждалъ могущества всю мою жизнь, могущества и уединенiя. Я мечталъ о томъ даже въ такихъ еще лѣтахъ, когда ужь рѣшительно всякiй засмѣялся бы мнѣ въ глаза, еслибъ разобралъ, что у меня подъ черепомъ. Вотъ почему


106

я такъ полюбилъ тайну. Да, я мечталъ изо всѣхъ силъ и до того, что мнѣ некогда было разговаривать; изъ этого вывели, что я нелюдимъ, а изъ разсѣянности моей дѣлали еще сквернѣе выводы на мой счетъ, но розовыя щеки мои доказывали противное.

Особенно счастливъ я былъ, когда ложась спать и закрываясь одѣяломъ, начиналъ уже одинъ въ самомъ полномъ уединенiи, безъ ходящихъ кругомъ людей и безъ единаго отъ нихъ звука, пересоздавать жизнь на иной ладъ. Самая яростная мечтательность сопровождала меня вплоть до открытiя «идеи,» когда всѣ мечты изъ глупыхъ разомъ стали разумными, и изъ мечтательной формы романа перешли въ разсудочную форму дѣйствительности.

Все слилось въ одну цѣль. Онѣ, впрочемъ, и прежде были не такъ ужь очень глупы, хотя ихъ была тьма темъ и тысяча тысячъ. Но были любимыя... Впрочемъ, не приводить же ихъ здѣсь.

Могущество! Я убѣжденъ, что очень многимъ стало бы очень смѣшно, еслибъ узнали, что такая «дрянь» бьетъ на могущество. Но я еще болѣе изумлю: можетъ быть, съ самыхъ первыхъ мечтанiй моихъ, т. е.чуть ли не съ самого дѣтства, я иначе не могъ вообразить себя, какъ на первомъ мѣстѣ, всегда и во всѣхъ оборотахъ жизни. Прибавлю странное признанiе: можетъ быть, это продолжается еще до сихъ поръ. При этомъ замѣчу, что я прощенiя не прошу.

Въ томъ-то и «идея» моя, въ томъ-то и сила ея, что деньги — это единственный путь, который приводитъ на первое мѣсто даже ничтожество. Я, можетъ быть, и не ничтожество, но я, напримѣръ, знаю, по зеркалу, что моя наружность мнѣ вредитъ, потому что лицо мое ординарно. Но будь я богатъ, какъ Ротшильдъ — кто будетъ справляться съ лицомъ моимъ и не тысячи ли женщинъ, только свисни, налетятъ ко мнѣ съ своими красотами? Я даже увѣренъ, что онѣ сами, совершенно искренно, станутъ считать меня подконецъ красавцемъ. Я, можетъ быть, и уменъ. Но будь я семи пядей во


107

лбу, непремѣнно тутъ же найдется въ обществѣ человѣкъ въ восемь пядей во лбу — и я погибъ. Между тѣмъ, будь я Ротшильдомъ, — развѣ этотъ умникъ въ восемь пядей будетъ что нибудь подлѣ меня значить? Да ему и говорить не дадутъ подлѣ меня! Я, можетъ быть, остроуменъ; но вотъ подлѣ меня Талейранъ, Пиронъ — и я затемненъ, а чуть я Ротшильдъ — гдѣ Пиронъ, да можетъ быть, гдѣ и Талейранъ? Деньги, конечно, есть деспотическое могущество, но въ тоже время и высочайшее равенство, и въ этомъ вся главная ихъ сила. Деньги сравниваютъ всѣ неравенства. Все это я рѣшилъ еще въ Москвѣ.

Вы въ этой мысли увидите, конечно, одно нахальство, насилiе, торжество ничтожества надъ талантами. Согласенъ, что мысль эта дерзка (а потому сладостна). Но пусть, пусть: вы думаете я желалъ тогда могущества, чтобъ непремѣнно давить, мстить? Въ томъ-то и дѣло, что такъ непремѣнно поступила-бы ординарность. Мало того, я увѣренъ, что тысячи талантовъ и умниковъ, столь возвышающихся, еслибъ вдругъ навалить на нихъ ротшильдскiе миллiоны, тутъ-же не выдержали-бы и поступили-бы какъ самая пошлая ординарность, и давили-бы пуще всѣхъ. Моя идея не та. Я денегъ не боюсь; онѣ меня не придавятъ и давить не заставятъ.

Мнѣ не нужно денегъ, или лучше, мнѣ не деньги нужны, даже и не могущество; мнѣ нужно лишь то, что прiобрѣтается могуществомъ, и чего никакъ нельзя прiобрѣсти безъ могущества: это уединенное и спокойное сознанiе силы! Вотъ самое полное опредѣленiе свободы, надъ которымъ такъ бьется мiръ! Свобода! Я начерталъ, наконецъ, это великое слово... Да, уединенное сознанiе силы — обаятельно и прекрасно. У меня сила, и я спокоенъ. Громы въ рукахъ Юпитера, и что-жь: онъ спокоенъ; часто-ли слышно, что онъ загремитъ? Дураку покажется, что онъ спитъ. А посади на мѣсто Юпитера какого-нибудь литератора, или дуру деревенскую бабу — грому-то, грому-то что будетъ!

Будь только у меня могущество, разсуждалъ я, мнѣ и не


108

понадобится оно вовсе; увѣряю, что самъ, по своей волѣ, займу вездѣ послѣднее мѣсто. Будь я Ротшильдъ, я-бы ходилъ въ старенькомъ пальто и съ зонтикомъ. Какое мнѣ дѣло, что меня толкаютъ на улицѣ, что я принужденъ перебѣгать въ припрыжку по грязи, чтобъ меня не раздавили извощики. Сознанiе, что это я, самъ Ротшильдъ, даже веселило-бы меня въ ту минуту. Я знаю, что у меня можетъ быть обѣдъ, какъ ни у кого, и первый въ свѣтѣ поваръ, съ меня довольно, что я это знаю. Я съѣмъ кусокъ хлѣба и ветчины, и буду сытъ моимъ сознанiемъ. Я даже теперь такъ думаю.

Не я буду лѣзть въ аристократiю, а она полѣзетъ ко мнѣ, не я буду гоняться за женщинами, а онѣ набѣгутъ какъ вода, предлагая мнѣ все, что можетъ предложить женщина. «Пошлыя прибѣгутъ за деньгами, а умныхъ привлечетъ любопытство къ странному, гордому, закрытому и ко всему равнодушному существу. Я буду ласковъ и съ тѣми, и съ другими и можетъ быть дамъ имъ денегъ, но самъ отъ нихъ ничего не возьму. Любопытство рождаетъ страсть, можетъ быть я и внушу страсть. Онѣ уйдутъ ни съ чѣмъ, увѣряю васъ, только развѣ съ подарками. Я только вдвое стану для нихъ любопытнѣе.

..«съ меня довольно

Сего сознанья».

Странно то, что этой картинкой (впрочемъ, вѣрной), я прельщался еще семнадцати лѣтъ.

Давить и мучить я никого не хочу и не буду; но я знаю, что, еслибъ захотѣлъ погубить такого-то человѣка, врага моего, то никто-бы мнѣ въ томъ не воспрепятствовалъ, а всѣ-бы подслужились, и опять довольно. Никому-бы я даже не отомстилъ. Я всегда удивлялся, какъ могъ согласиться Джемсъ Ротшильдъ стать барономъ! Зачѣмъ, для чего, когда онъ и безъ того всѣхъ выше на свѣтѣ? «О, пусть обижаетъ меня этотъ нахалъ-генералъ, на станцiи, гдѣ мы оба ждемъ лошадей; еслибъ зналъ онъ кто я, онъ побѣжалъ-бы самъ ихъ запрягать и выскочилъ-бы сажать меня въ скромный мой тарантасъ!


109

Писали, что одинъ заграничный графъ или баронъ, на одной вѣнской желѣзной дорогѣ надѣвалъ одному тамошнему банкиру, при публикѣ, на ноги туфли, а тотъ былъ такъ ординаренъ, что допустилъ это. О, пусть, пусть эта страшная красавица (именно страшная, есть такiя!) — эта дочь этой пышной и знатной аристократки, случайно встрѣтясь со мной на пароходѣ или гдѣ-нибудь, косится, и, вздернувъ носъ, съ презрѣнiемъ удивляется, какъ смѣлъ попасть въ первое мѣсто, съ нею рядомъ, этотъ скромный и плюгавый человѣчекъ, съ книжкой или съ газетой въ рукахъ? Но еслибъ только знала она, кто сидитъ подлѣ нея! И она узнàетъ-узнàетъ и сядетъ подлѣ меня сама, покорная, робкая, ласковая, ища моего взгляда, радостная отъ моей улыбки»... Я нарочно вставляю эти раннiя картинки, чтобъ ярче выразить мысль; но картинки блѣдны и, можетъ быть, тривiальны. Одна дѣйствительность все оправдываетъ.

Скажутъ, глупо такъ жить: зачѣмъ не имѣть отеля, открытаго дома, не собирать общества, не имѣть влiянiя, не жениться? Но чѣмъ же станетъ тогда Ротшильдъ? Онъ станетъ, какъ всѣ. Вся прелесть «идеи» исчезнетъ, вся нравственная сила ея. Я еще въ дѣтствѣ выучилъ наизусть монологъ Скупаго рыцаря у Пушкина; выше этого, по идеѣ, Пушкинъ ничего не производилъ! Тѣхъ же мыслей я и теперь.

 Но вашъ идеалъ слишкомъ низокъ, скажутъ съ презрѣнiемъ: — деньги, богатство! То ли дѣло общественная польза, гуманные подвиги?

Но почемъ кто знаетъ, какъ бы я употребилъ мое богатство? Чѣмъ безнравственно и чѣмъ низко то, что изъ множества жидовскихъ, вредныхъ и грязныхъ рукъ эти миллiоны стекутся въ руки трезваго и твердаго схимника, зорко всматривающагося въ мiръ? Вообще, всѣ эти мечты о будущемъ, всѣ эти гаданiя — все это теперь еще какъ романъ и я, можетъ быть, напрасно записываю; пускай бы оставалось подъ черепомъ; знаю тоже, что этихъ строкъ, можетъ быть, никто


110

не прочтетъ; но еслибъ кто и прочелъ, то повѣрилъ ли бы онъ, что, можетъ быть, я бы и не вынесъ ротшильдскихъ миллiоновъ? Не потому, чтобъ придавили они меня, а совсѣмъ въ другомъ смыслѣ, въ обратномъ. Въ мечтахъ моихъ я уже не разъ схватывалъ тотъ моментъ въ будущемъ, когда сознанiе мое будетъ слишкомъ удовлетворено, а могущества покажется слишкомъ мало. Тогда, — не отъ скуки и не отъ безцѣльной тоски, а оттого, что безбрежно пожелаю большаго, — я отдамъ всѣ мои миллiоны людямъ; пусть общество распредѣлитъ тамъ все мое богатство, а я — я вновь смѣшаюсь съ ничтожествомъ! Можетъ быть, даже обращусь въ того нищаго, который умеръ на пароходѣ, съ тою разницею, что въ рубищѣ моемъ не найдутъ ничего зашитаго. Одно сознанiе о томъ, что въ рукахъ моихъ были миллiоны и я бросилъ[9] ихъ въ грязь, какъ вранъ, кормило бы меня въ моей пустынѣ. Я и теперь готовъ такъ же мыслить. Да, моя «идея» — это та крѣпость, въ которую я всегда и во всякомъ случаѣ могу скрыться отъ всѣхъ людей, хотя бы и нищимъ, умершимъ на пароходѣ. Вотъ моя поэма! И знайте, что мнѣ именно нужна моя порочная воля вся, — единственно, чтобъ доказать самому себѣ, что я въ силахъ отъ нея отказаться.

Безъ сомнѣнiя, возразятъ, что это ужь поэзiя, и что никогда я не выпущу миллiоновъ, если они попадутся, и не обращусь въ саратовскаго нищаго. Можетъ быть, и не выпущу; я начерталъ лишь идеалъ моей мысли. Но прибавлю уже серьёзно: еслибъ я дошелъ, въ накопленiи богатства, до такой цифры, какъ у Ротшильда, то, дѣйствительно, могло бы кончиться тѣмъ, что я бросилъ бы ихъ обществу. (Впрочемъ, раньше Ротшильдской цифры трудно бы было это исполнить). И не половину бы отдалъ, потому что тогда вышла бы одна пошлость: я сталъ бы только вдвое бѣднѣе и больше ничего; но именно все, все до копѣйки, потому что, ставъ нищимъ, я вдругъ сталъ бы вдвое богаче Ротшильда! Если этого не поймутъ, то я не виноватъ; разъяснять не буду.


111

«Факирство, поэзiя ничтожества и безсилiя!» рѣшатъ люди, — «торжество безталанности и средины». Да, сознаюсь, что отчасти торжество и безталанности, и средины, но врядъ ли безсилiя. Мнѣ нравилось ужасно представлять себѣ существо, именно безталанное и серединное, стоящее передъ мiромъ и говорящее ему съ улыбкой: вы Галилеи и Коперники, Карлы Великiе и Наполеоны, вы Пушкины и Шекспиры, вы фельдмаршалы и гофмаршалы, а вотъ я — бездарность и незаконность, и все-таки выше васъ, потому что вы сами этому подчинились. Сознаюсь, я доводилъ эту фантазiю до такихъ окраинъ, что похеривалъ даже самое образованiе. Мнѣ казалось, что красивѣе будетъ, если человѣкъ этотъ будетъ даже грязно необразованнымъ. Эта, уже утрированная мечта, повлiяла даже тогда на мой успѣхъ въ седьмомъ классѣ гимназiи; я пересталъ учиться именно изъ фанатизма: безъ образованiя будто прибавлялось красоты къ идеалу. Теперь, я измѣнилъ убѣжденiе въ этомъ пунктѣ; образованiе не помѣшаетъ.

Господа, неужели независимость мысли, хотя бы и самая малая, столь тяжела для васъ? Блаженъ кто имѣетъ идеалъ красоты, хотя бы даже ошибочный! Но въ свой я вѣрую. Я только не такъ изложилъ его, неумѣло, азбучно. Черезъ десять лѣтъ, конечно, изложилъ бы лучше. А это сберегу на память.

IV.

Я кончилъ «идею». Если описалъ пошло, поверхностно, — виноватъ я, а не «идея». Я уже предупредилъ, что простѣйшiя идеи понимаются всѣхъ труднѣе; теперь прибавлю, что и излагаются труднѣе, тѣмъ болѣе, что я описывалъ «идею» еще въ прежнемъ видѣ. Есть и обратный законъ для идей: идеи пошлыя, скорыя — понимаются необыкновенно быстро, и непремѣнно толпой, непремѣнно всей улицей; мало того, считаются


112

величайшими и генiальнѣйшими, но — лишь въ день своего появленiя. Дешевое не прочно. Быстрое пониманiе — лишь признакъ пошлости понимаемаго. Идея Бисмарка стала въ мигъ генiальною, а самъ Бисмаркъ — генiемъ; но именно подозрительна эта быстрота: я жду Бисмарка черезъ десять лѣтъ и увидимъ тогда, что останется отъ его идеи, а, можетъ быть, и отъ самого г. канцлера. Эту, въ высшей степени постороннюю и неподходящую къ дѣлу замѣтку, я вставляю, конечно, не для сравненiя, а тоже для памяти. (Разъясненiе для слишкомъ ужь грубаго читателя).

А теперь разскажу два анекдота, чтобы тѣмъ покончить съ «идеей» совсѣмъ и такъ, чтобъ она ничѣмъ ужь не мѣшала въ разсказѣ.

Лѣтомъ, въ iюлѣ, за два мѣсяца до поѣздки въ Петербургъ и когда я уже сталъ совершенно свободенъ, Марья Ивановна попросила меня съѣздить въ Троицкiй Посадъ, къ одной старой, поселившейся тамъ дѣвицѣ, съ однимъ порученiемъ, — весьма неинтереснымъ, чтобы упоминать о немъ въ подробности. Возвращаясь въ тотъ же день, я замѣтилъ въ вагонѣ одного плюгавенькаго молодаго человѣка, недурно, но нечисто одѣтаго, угреватаго, изъ грязновато-смуглыхъ брюнетовъ. Онъ отличался тѣмъ, что на каждой станцiи и полустанцiи непремѣнно выходилъ и пилъ водку. Подъ конецъ пути, образовался около него веселый кружокъ весьма дрянной, впрочемъ, компанiи. Особенно восхищался одинъ купецъ, тоже немного пьяный, способностью молодаго человѣка пить безпрерывно, оставаясь трезвымъ. Очень доволенъ былъ и еще одинъ молодой парень, ужасно глупый и ужасно много говорившiй, одѣтый по нѣмецки и отъ котораго весьма скверно пахло, — лакей, какъ я узналъ послѣ; этотъ съ пившимъ молодымъ человѣкомъ даже подружился и при каждой остановкѣ поѣзда поднималъ его приглашенiемъ: «Теперь пора водку пить», — и оба выходили обнявшись. Пившiй молодой человѣкъ почти совсѣмъ не говорилъ ни слова, а собесѣдниковъ около него усаживалось все больше и


113

больше; онъ только всѣхъ слушалъ, безпрерывно ухмылялся съ слюнявымъ хихиканіемъ и, отъ времени до времени, но всегда неожиданно, производилъ какой-то звукъ, въ родѣ: «тюр-люр-лю!» причемъ какъ-то очень каррикатурно подносилъ палецъ къ своему носу. Это-то и веселило и купца, и лакея, и всѣхъ, и они чрезвычайно громко и развязно смѣялись. Понять нельзя, чему иногда смѣются люди. Подошелъ и я — и не понимаю, почему мнѣ этотъ молодой человѣкъ тоже какъ бы понравился; можетъ быть, слишкомъ яркимъ нарушенiемъ общепринятыхъ и оказенившихся приличiй, словомъ, я не разглядѣлъ дурака; однако, съ нимъ сошелся тогда же на ты и выходя изъ вагона, узналъ отъ него, что онъ вечеромъ, часу въ девятомъ, придетъ на Тверской бульваръ. Оказался онъ бывшимъ студентомъ. Я пришелъ на бульваръ и вотъ какой штукѣ онъ меня научилъ: мы ходили съ нимъ вдвоемъ по всѣмъ бульварамъ и чуть попозже замѣчали идущую женщину изъ порядочныхъ, но такъ что кругомъ близко не было публики, какъ тотчасъ же приставали къ ней. Не говоря съ ней ни слова, мы помѣщались, онъ по одну сторону, а я по другую, и съ самымъ спокойнымъ видомъ, какъ будто совсѣмъ не замѣчая ее, начинали между собой самый неблагопристойный разговоръ. Мы называли предметы ихъ собственными именами, съ самымъ безмятежнымъ видомъ и какъ будто такъ слѣдуетъ, и пускались въ такiя тонкости, объясняя разныя скверности и свинства, что самое грязное воображенiе самаго грязнаго развратника того бы не выдумало. (Я, конечно, всѣ эти знанiя прiобрѣлъ еще въ школахъ, даже еще до гимназiи, но лишь слова, а не дѣло). Женщина очень пугалась, быстро торопилась уйти, но мы тоже учащали шаги и — продолжали свое. Жертвѣ, конечно, ничего нельзя было сдѣлать, не кричать же ей: свидѣтелей нѣтъ, да и странно какъ-то жаловаться. Въ этихъ забавахъ прошло дней восемь; не понимаю, какъ могло это мнѣ понравиться; да и не нравилось же, а такъ. Мнѣ сперва казалось это оригинальнымъ, какъ бы выходившимъ изъ обыденныхъ


114

казенныхъ условiй; къ тому же, я терпѣть не могъ женщинъ. Я сообщилъ разъ студенту, что Жанъ-Жакъ Руссо признается въ своей исповѣди, что онъ, уже юношей, любилъ потихоньку изъ-за угла выставлять, обнаживъ ихъ, обыкновенно закрываемыя части тѣла и поджидалъ въ такомъ видѣ проходившихъ женщинъ. Студентъ отвѣтилъ мнѣ своимъ тюр-люр-лю. Я замѣтилъ, что онъ былъ страшно невѣжественъ и удивительно мало чѣмъ интересовался. Никакой затаенной идеи, которую я ожидалъ въ немъ найти. Вмѣсто оригинальности, я нашелъ лишь подавляющее однообразiе. Я не любилъ его все больше и больше. Наконецъ, все кончилось совсѣмъ неожиданно: мы пристали разъ уже совсѣмъ въ темнотѣ, къ одной, быстро и рòбко проходившей по бульвару, дѣвушкѣ, очень молоденькой, можетъ быть, только лѣтъ шестнадцати, или еще меньше, очень чисто и скромно одѣтой, можетъ быть, живущей трудомъ своимъ и возвращавшейся домой съ занятiй, къ старушкѣ-матери, бѣдной вдовѣ съ дѣтьми; впрочемъ, нечего впадать въ чувствительность. Дѣвочка нѣкоторое время слушала и спѣшила-спѣшила, наклонивъ голову и закрывшись вуалемъ, боясь и трепеща, но вдругъ остановилась, откинула вуаль съ своего очень недурнаго, сколько помню, но худенькаго лица и съ сверкающими глазами крикнула намъ:

 Ахъ, какiе вы подлецы!

Можетъ быть, тутъ и заплакала-бы, но произошло другое: размахнулась и своею маленькой тощей рукой влѣпила студенту такую пощечину, которой ловче, можетъ быть, никогда не было дано. Такъ и хляснуло! Онъ было выбранился и бросился, но я удержалъ, и дѣвочка успѣла убѣжать. Оставшись, мы тотчасъ поссорились: я высказалъ все, что у меня за все время на него накипѣло: высказалъ ему, что онъ, лишь жалкая бездарность и ординарность, и что въ немъ никогда не было ни малѣйшаго признака идеи. Онъ выбранилъ меня... (я разъ объяснилъ ему на счетъ моей незаконнорожденности), затѣмъ мы расплевались, и съ тѣхъ поръ я его не видалъ.


115

Въ тотъ вечеръ я очень досадовалъ, на другой день не такъ много, на третiй ‑ совсѣмъ забылъ. И что-жь, хоть и вспоминалась мнѣ иногда потомъ эта дѣвочка, но лишь случайно и мелькомъ. Только по прiѣздѣ въ Петербургъ, недѣли двѣ спустя, я вдругъ вспомнилъ о всей этой сценѣ, — вспомнилъ, и до того мнѣ стало вдругъ стыдно, что буквально слезы стыда потекли по щекамъ моимъ. Я промучился весь вечеръ, всю ночь, отчасти мучаюсь и теперь. Я понять сначала не могъ, какъ можно было такъ низко и позорно тогда упасть, и главное — забыть этотъ случай, не стыдиться его, не раскаяваться. Только теперь я осмыслилъ въ чемъ дѣло: виною была «идея». Короче, я прямо вывожу, что имѣя въ умѣ нѣчто неподвижное, всегдашнее, сильное, которымъ страшно занятъ — какъ-бы удаляешься тѣмъ самымъ отъ всего мiра въ пустыню и все, что случается, проходитъ лишь вскользь, мимо главнаго. Даже впечатлѣнiя принимаются неправильно. И, кромѣ того, главное въ томъ, что имѣешь всегда отговорку. Сколько я мучилъ мою мать за это время, какъ позорно я оставлялъ сестру: «э, у меня «идея», а то все мелочи» — вотъ что я какъ-бы говорилъ себѣ. Меня самого оскорбляли, и больно, — я уходилъ оскорбленный и потомъ вдругъ говорилъ себѣ: «э, я низокъ, а все-таки у меня «идея», и они не знаютъ объ этомъ». «Идея» утѣшала въ позорѣ и ничтожествѣ; но и всѣ мерзости мои тоже какъ-бы прятались подъ идею; она, такъ сказать, все облегчала, но и все заволакивала передо мной; но такое неясное пониманiе случаевъ и вещей, конечно, можетъ вредить даже и самой «идеѣ», не говоря о прочемъ.

Теперь другой анекдотъ.

Марья Ивановна, перваго апрѣля прошлаго года, была имянинница. Ввечеру пришло нѣсколько гостей, очень немного. Вдругъ входитъ запыхавшись Аграфена и объявляетъ, что въ сѣняхъ, передъ кухней, пищитъ подкинутый младенецъ и что она не знаетъ, какъ быть. Извѣстiе всѣхъ взволновало, всѣ пошли и увидѣли лукошко, а въ лукошкѣ — трехъ или четырехъ-недѣльную пищавшую дѣвочку. Я взялъ лукошко


116

и внесъ въ кухню, и тотчасъ нашелъ сложенную записку: «Милые благодѣтели, окажите доброжелательную помощь окрещеной дѣвочкѣ Аринѣ, а мы съ ней за васъ будемъ завсегда возсылать къ престолу слезы наши, и поздравляемъ васъ съ днемъ тезоименитства; неизвѣстные вамъ люди». Тутъ Николай Семеновичъ, столь мною уважаемый, очень огорчилъ меня: онъ сдѣлалъ очень серьезную мину и рѣшилъ отослать дѣвочку немедленно въ воспитательный домъ. Мнѣ очень стало грустно. Они жили очень экономно, но не имѣли дѣтей, и Николай Семеновичъ былъ всегда этому радъ. Я бережно вынулъ изъ лукошка Ариночку и приподнялъ ее за плечики; изъ лукошка пахло какимъ-то кислымъ и острымъ запахомъ, какой бываетъ отъ долго немытаго груднаго ребеночка. Поспоривъ съ Николаемъ Семеновичемъ, я вдругъ объявилъ ему, что беру дѣвочку на свой счетъ. Тотъ сталъ возражать съ нѣкоторою строгостью, не смотря на всю свою мягкость, и хоть кончилъ шуткой, но намѣренiе на счетъ воспитательнаго оставилъ во всей силѣ. Однако, сдѣлалось по моему: на томъ-же дворѣ, но въ другомъ флигелѣ, жилъ очень бѣдный столяръ, человѣкъ уже пожилой и пившiй; но у жены его, очень еще не старой и очень здоровой бабы, только-что померъ грудной ребеночекъ и, главное, единственный, родившiйся послѣ восьми лѣтъ безплоднаго брака, тоже дѣвочка и, по странному счастью, тоже Ариночка. Я говорю, по счастью, потому что когда мы спорили въ кухнѣ, эта баба, услыхавъ о случаѣ, прибѣжала поглядѣть, а когда узнала, что это Ариночка — умилилась. Молоко еще у ней не прошло, она открыла грудь и приложила къ груди ребенка. Я припалъ къ ней и сталъ просить, чтобъ унесла къ себѣ, а что я буду платить ежемѣсячно. Она боялась, позволитъ-ли мужъ, но взяла на ночь. На утро мужъ позволилъ за восемь рублей въ мѣсяцъ, и я тутъ-же отсчиталъ ему за первый мѣсяцъ впередъ; тотъ тотчасъ-же пропилъ деньги. Николай Семеновичъ, все еще странно улыбаясь, согласился поручиться за меня столяру, что деньги, по восьми рублей ежемѣсячно, будутъ


117

вноситься мною неуклонно. Я было сталъ отдавать Николаю Семеновичу, чтобъ обезпечить его, мои шестьдесятъ рублей на руки, но онъ не взялъ; впрочемъ, онъ зналъ, что у меня есть деньги и вѣрилъ мнѣ. Этою деликатностью его наша минутная ссора была изглажена. Марья Ивановна ничего не говорила, но удивлялась, какъ я беру такую заботу. Я особенно оцѣнилъ ихъ деликатность въ томъ, что они оба не позволили себѣ ни малѣйшей шутки надо мною, а стали, напротивъ, относиться къ дѣлу также серьезно, какъ и слѣдовало. Я каждый день бѣгалъ къ Дарьѣ Родивоновнѣ, раза по три, а черезъ недѣлю подарилъ ей лично, въ руку, по тихоньку отъ мужа, еще три рубля. На другiе три рубля я завелъ одѣяльцо и пеленки. Но черезъ десять дней Риночка вдругъ заболѣла. Я тотчасъ привезъ доктора, онъ что-то прописалъ и мы провозились всю ночь, мучая крошку его сквернымъ лекарствомъ, а на другой день онъ объявилъ, что уже поздно, и на просьбы мои, — а, впрочемъ, кажется, на укоры, — произнесъ съ благородною уклончивостью: «Я не Богъ». Язычекъ, губки и весь ротъ у дѣвочки покрылись какой-то мелкой бѣлой сыпью, и она къ вечеру-же умерла, упирая въ меня свои большiе черные глазки, какъ будто она уже понимала. Не понимаю, какъ не пришло мнѣ на мысль снять съ нея, съ мертвенькой, фотографiю. Ну, повѣрятъ-ли, что я не то что плакалъ, а просто вылъ въ этотъ вечеръ, чего прежде никогда не позволялъ себѣ, и Марья Ивановна принуждена была утѣшать меня, — и опять-таки совершенно безъ насмѣшки, ни съ ея, ни съ его стороны. Столяръ-же сдѣлалъ и гробикъ; Марья Ивановна отдѣлала его рюшемъ и положила хорошенькую подушечку, а я купилъ цвѣтовъ и обсыпалъ ребеночка: такъ и снесли мою бѣдную былиночку, которую, повѣрятъ-ли, до сихъ поръ не могу позабыть. Немного, однако, спустя все это, почти внезапное происшествiе, заставило меня даже очень задуматься. Конечно, Риночка обошлась не дорого, — совсѣмъ съ гробикомъ, съ погребенiемъ, съ докторомъ, съ цвѣтами и съ платой Дарьѣ Родивоновнѣ — тридцать рублей. Эти деньги,


118

отъѣзжая въ Петербургъ, я наверсталъ на присланныхъ мнѣ на выѣздъ Версиловымъ сорока рубляхъ и продажею кой-какихъ вещицъ передъ отъѣздомъ, такъ что весь мой «капиталъ» остался неприкосновеннымъ. «Но, подумалъ я: — если я буду такъ сбиватъся въ сторону, то не далеко уѣду». Въ исторiи съ студентомъ выходило, что «идея» можетъ увлечь до неясности впечатлѣнiй и отвлечь отъ текущей дѣйствительности. Изъ исторiи съ Риночкой выходило обратное, что никакая «идея» не въ силахъ увлечь (по крайней мѣрѣ, меня) до того, чтобъ я не остановился вдругъ передъ какимъ-нибудь подавляющимъ фактомъ и не пожертвовалъ ему разомъ всѣмъ тѣмъ, что уже годами труда сдѣлалъ для «идеи». Оба вывода были тѣмъ не менѣе вѣрны.


Глава шестая.

_____

I.

Надежды мои не сбылись вполнѣ: я не засталъ ихъ однѣхъ: хоть Версилова и не было, но у матери сидѣла Татьяна Павловна — все-таки чужой человѣкъ. Половина великодушнаго расположенiя разомъ съ меня соскочила. Удивительно, какъ я скоръ и перевертливъ въ подобныхъ случаяхъ; песчинки или волоска достаточно, чтобы разогнать хорошее и замѣнить дурнымъ. Дурныя же впечатлѣнiя мои, къ моему сожалѣнiю, не такъ скоро изгоняются, хоть я и не злопамятенъ. Когда я вошелъ, мнѣ мелькнуло, что мать тотчасъ же и быстро прервала нить своего разговора съ Татьяной Павловной, кажется, весьма оживленнаго. Сестра воротилась съ работы передо мной лишь за минуту и еще не выходила изъ своей коморки.

Квартира эта состояла изъ трехъ комнатъ. Та, въ которой всѣ, по обыкновенiю, сидѣли, серединная комната или гостиная, была у насъ довольно большая и почти приличная. Въ ней все же были мягкiе красные диваны, очень впрочемъ истертые (Версиловъ не терпѣлъ чехловъ), кой-какiе ковры, нѣсколько столовъ и ненужныхъ столиковъ. Затѣмъ, направо находилась комната Версилова, тѣсная и узкая, въ


120

одно окно; въ ней стоялъ жалкiй письменный столъ, на которомъ валялось нѣсколько неупотребляемыхъ книгъ и забытыхъ бумагъ, а передъ столомъ не менѣе жалкое мягкое кресло, со сломанной и поднявшейся вверхъ угломъ пружиной, отъ которой часто стоналъ Версиловъ и бранился. Въ этомъ же кабинетѣ, на мягкомъ и тоже истасканномъ диванѣ стлали ему и спать; онъ ненавидѣлъ этотъ свой кабинетъ и, кажется, ничего въ немъ не дѣлалъ, а предпочиталъ сидѣть праздно въ гостиной по цѣлымъ часамъ. Налѣво изъ гостиной была точно такая же комнатка: въ ней спали мать и сестра. Въ гостиную входили изъ корридора, который оканчивался входомъ въ кухню, гдѣ жила кухарка Лукерья, и когда стряпала, то чадила пригорѣлымъ масломъ на всю квартиру немилосердно. Бывали минуты, когда Версиловъ громко проклиналъ свою жизнь и участь изъ-за этого кухоннаго чада и въ этомъ одномъ я ему вполнѣ сочувствовалъ; я тоже ненавижу эти запахи, хотя они и не проникали ко мнѣ: я жилъ вверху въ свѣтелкѣ, подъ крышей, куда подымался по чрезвычайно крутой и скрипучей лѣсенкѣ. Тамъ у меня было достопримѣчательнаго — полукруглое окно, ужасно низкiй потолокъ; клеенчатый диванъ, на которомъ Лукерья къ ночи постилала мнѣ простыню и клала подушку, а прочей мебели — лишь два предмета: простѣйшiй тесовый столъ и дырявый плетеный стулъ.

Впрочемъ, все-таки у насъ сохранялись остатки нѣкотораго, когда-то бывшаго, комфорта; въ гостиной, напримѣръ, имѣлась весьма недурная фарфоровая лампа, а на стѣнѣ висѣла превосходная большая гравюра Дрезденской Мадонны и тутъ же напротивъ, на другой стѣнѣ, дорогая фотографiя, въ огромномъ размѣрѣ, литыхъ бронзовыхъ воротъ флорентiйскаго собора. Въ этой же комнатѣ, въ углу, висѣлъ большой кiотъ съ старинными фамильными образами, изъ которыхъ на одномъ (всѣхъ Святыхъ) была большая вызолоченная, серебрянная риза — та самая, которую хотѣли закладывать, а на другомъ (на образѣ Божьей Матери) — риза бархатная,


121

вышитая жемчугомъ. Передъ образами висѣла лампадка, зажигавшаяся подъ каждый праздникъ. Версиловъ къ образамъ, въ смыслѣ ихъ значенiя, былъ очевидно равнодушенъ и только морщился иногда, видимо сдерживая себя, отъ отраженнаго отъ золоченой ризы свѣта лампадки, слегка жалуясь, что это вредитъ его зрѣнiю, но все же не мѣшалъ матери зажигать.

Я обыкновенно входилъ молча и угрюмо, смотря куда-нибудь въ уголъ, а иногда входя не здоровался. Возвращался же всегда ранѣе этого раза и мнѣ подавали обѣдать наверхъ. Войдя теперь, я вдругъ сказалъ: «здравствуйте мама,» чего никогда прежде не дѣлывалъ, хотя какъ-то все-таки, отъ стыдливости, не могъ и въ этотъ разъ заставить себя посмотрѣть на нее, и усѣлся въ противоположномъ концѣ комнаты. Я очень усталъ, но о томъ не думалъ.

 Этотъ неучь все также у васъ продолжаетъ входить невѣжей, какъ и прежде, — прошипѣла на меня Татьяна Павловна; ругательныя слова она и прежде себѣ позволяла и это вошло уже между мною и ею въ обычай.

 Здравствуй... отвѣтила мать, какъ бы тотчасъ же потерявшись отъ того, что я съ ней поздоровался.

 Кушать давно готово, прибавила она, почти сконфузившись: — супъ только бы не простылъ, а котлетки я сейчасъ велю... Она было стала поспѣшно вставать, чтобъ идти на кухню и въ первый разъ, можетъ быть, въ цѣлый мѣсяцъ мнѣ вдругъ стало стыдно, что она слишкомъ ужь проворно вскакиваетъ для моихъ услугъ, тогда какъ до сихъ поръ самъ же я того требовалъ.

 Покорно благодарю, мàма, я ужъ обѣдалъ. Если не помѣшаю, я здѣсь отдохну.

 Ахъ... чтожъ..! отчего же, посиди...

 Не безпокойтесь, мàма, я грубить Андрею Петровичу больше не стану, отрѣзалъ я разомъ...

 Ахъ, Господи, какое съ его стороны великодушiе! крикнула Татьяна Павловна. — Голубчикъ, Соня — да неужели


122

ты все продолжаешь говорить ему вы? Да кто онъ такой, чтобъ ему такiя почести, да еще отъ родной своей матери! Посмотри, вѣдь ты вся законфузилась передъ нимъ, срамъ!

 Мнѣ самому очень было бы прiятно, еслибъ вы, мама, говорили мнѣ ты.

 Ахъ... Ну и хорошо, ну и буду, заторопилась мать: — я — я вѣдь не всегда же... ну съ этихъ поръ знать и буду.

Она вся покраснѣла. Рѣшительно ея лицо бывало иногда чрезвычайно привлекательно... Лицо у ней было простодушное, но вовсе не простоватое, немного блѣдное, малокровное. Щеки ея были очень худы, даже ввалились, а на лбу сильно начинали скопляться морщинки, но около глазъ ихъ еще не было и глаза, довольно большiе и открытые, сiяли всегда тихимъ и спокойнымъ свѣтомъ, который меня привлекъ къ ней съ самаго перваго дня. Любилъ я тоже, что въ лицѣ ея вовсе не было ничего такого грустнаго или ущемленнаго; напротивъ, выраженiе его было бы даже веселое, еслибъ она не тревожилась такъ часто, совсѣмъ иногда по пусту, пугаясь и схватываясь съ мѣста иногда совсѣмъ изъ-за ничего, или вслушиваясь испуганно въ чей-нибудь новый разговоръ, пока не увѣрялась, что все попрежнему хорошо. Все хорошо — именно значило у ней, коли «все попрежнему». Только бы не измѣнялось, только бы новаго чего не произошло, хотя бы даже счастливаго!... Можно было подумать, что ее въ дѣтствѣ какъ-нибудь испугали. Кромѣ глазъ ея, нравился мнѣ овалъ ея продолговатаго лица и, кажется, еслибъ только на капельку были менѣе широки ея скулы, то не только въ молодости, но даже и теперь, она могла бы назваться красивою. Теперь же ей было не болѣе тридцати девяти, но въ темнорусыхъ волосахъ ея уже сильно проскакивали сѣдинки.

Татьяна Павловна взглянула на нее съ рѣшительнымъ негодованiемъ.


123

 Этакому-то бутузу! И такъ передъ нимъ дрожать! Смѣшная ты, Софья; сердишь ты меня, вотъ что!

 Ахъ, Татьяна Павловна, зачѣмъ бы вамъ такъ съ нимъ теперь! Да вы шутите, можетъ, а? прибавила мать, примѣтивъ что-то въ родѣ улыбки на лицѣ Татьяны Павловны. Татьяны Павловнину брань и впрямь иногда нельзя было принять за серьезное, но улыбнулась она (если только улыбнулась), конечно, лишь на мать, потому что ужасно любила ея доброту и ужъ, безъ сомнѣнiя, замѣтила, какъ въ ту минуту она была счастлива моею покорностью.

 Я, конечно, не могу не почувствовать, если вы сами бросаетесь на людей, Татьяна Павловна, и именно тогда, когда я, войдя, сказалъ «здравствуйте, мама», чего прежде никогда не дѣлалъ, — нашелъ я, наконецъ, нужнымъ ей замѣтить.

 Представьте себѣ, вскипѣла она тотчасъ же: — онъ считаетъ это за подвигъ? На колѣнкахъ что-ли стоять передъ тобой, что ты разъ въ жизни вѣжливость оказалъ? Да и это-ли вѣжливость! Что ты въ уголъ-то смотришь входя? Развѣ я не знаю, какъ ты передъ нею рвешь и мечешь! Могъ бы и мнѣ сказать здравствуй, я пеленала тебя, я твоя крестная мать.

Разумѣется, я пренебрегъ отвѣчать. Въ ту минуту какъ-разъ вошла сестра и я поскорѣе обратился къ ней.

 Лиза, я сегодня видѣлъ Васина и онъ у меня про тебя спросилъ. Ты знакома?

 Да, въ Лугѣ, прошлаго года, совершенно просто отвѣтила она, садясь подлѣ и ласково на меня посмотрѣвъ. Не знаю почему мнѣ казалось, что она такъ и вспыхнетъ, когда я ей скажу про Васина. Сестра была блондинка, свѣтлая блондинка, совсѣмъ не въ мать и не въ отца волосами; но глаза, овалъ лица были почти какъ у матери. Носъ очень прямой, небольшой и правильный; впрочемъ, и еще особенность — мелкiя веснушки въ лицѣ, чего совсѣмъ у матери не было. Версиловскаго было очень немного, развѣ тонкость


124

стана, не малый ростъ и что-то такое прелестное въ походкѣ. Со мной же ни малѣйшаго сходства — два противоположные полюса.

 Я ихъ мѣсяца три тогда знала, прибавила Лиза.

 Это ты про Васина говоришь ихъ, Лиза? Надо сказать его, а не ихъ. Извини сестра, что я поправляю, но мнѣ горько, что воспитанiемъ твоимъ, кажется, совсѣмъ пренебрегли.

 А при матери низко объ этомъ замѣчать съ твоей стороны, — такъ и вспыхнула Татьяна Павловна: — и врешь ты вовсе не пренебрегли.

 Ничего я и не говорю про мать, рѣзко вступился я: — знайте, мàма, что я смотрю на Лизу, какъ на вторую васъ; вы сдѣлали изъ нея такую же прелесть по добротѣ и характеру, какою навѣрно были вы сами, и есть теперь, до сихъ поръ, и будете вѣчно... Я лишь про наружный лоскъ, про всѣ эти свѣтскiя глупости, впрочемъ, необходимыя. Я только о томъ негодую, что Версиловъ, услышавъ, что ты про Васина выговариваешь ихъ, а не его, навѣрно не поправилъ бы тебя вовсе, — до того онъ высокомѣренъ и равнодушенъ съ нами. Вотъ что меня бѣситъ!

 Самъ-то медвѣженокъ, а туда же лоску учитъ. Не смѣйте, сударь, впредь при матери говорить: «Версиловъ», равно и въ моемъ присутствiи, — не стерплю! засверкала Татьяна Павловна.

 Мàма, я сегодня жалованье получилъ, пятьдесятъ рублей, возьмите, пожалуйста, вотъ!

Я подошелъ и подалъ ей деньги; она тотчасъ же затревожилась.

 Ахъ, не знаю какъ взять-то! проговорила она, какъ бы боясь дотронуться до денегъ. Я не понялъ.

 Помилуйте, мàма, если вы обѣ считаете меня въ семьѣ какъ сына и брата, то...

 Ахъ, виновата я передъ тобою, Аркадiй; призналась бы тебѣ кое-въ чемъ, да боюсь тебя ужь очень...


125

Сказала она это съ робкою и заискивающею улыбкой; я опять не понялъ и перебилъ:

 Кстати, извѣстно вамъ, мàма, что сегодня въ судѣ рѣшилось дѣло Андрея Петровича съ Сокольскими?

 Ахъ, извѣстно! воскликнула она отъ страху, сложивъ передъ собою ладошками руки (ея жестъ).

 Сегодня? такъ и вздрогнула вся Татьяна Павловна: — да быть же того не можетъ, онъ бы сказалъ. Онъ тебѣ сказалъ? повернулась она къ матери.

 Ахъ, нѣтъ, что сегодня, про то не сказалъ. Да я всю недѣлю такъ боюсь. Хоть бы проиграть, я бы помолилась, только бы съ плечъ долой, да опять по прежнему.

 Такъ не сказалъ же и вамъ, мáма! воскликнулъ я. — Каковъ человѣчекъ! Вотъ образецъ его равнодушiя и высокомѣрiя; чтó я говорилъ сейчасъ?

 Рѣшилось-то чѣмъ, чѣмъ рѣшилось-то? Да кто тебѣ сказалъ? кидалась Татьяна Павловна. — Да говори же!

 Да вотъ и самъ онъ! Можетъ, разскажетъ, возвѣстилъ я, заслышавъ его шаги въ корридорѣ, и поскорѣй усѣлся около Лизы.

 Братъ, ради Бога, пощади мàму, будь терпѣливъ съ Андреемъ Петровичемъ... прошептала мнѣ сестра.

 Буду, буду, я съ тѣмъ и воротился, — пожалъ я ей руку.

Лиза очень недовѣрчиво на меня посмотрѣла и права была.

II.

Онъ вошелъ очень довольный собой, такъ довольный, что и нужнымъ не нашелъ скрыть свое расположенiе. Да и вообще онъ привыкъ передъ нами, въ послѣднее время, раскрываться безъ малѣйшей церемонiи и не только въ своемъ дурномъ, но даже въ смѣшномъ, чего ужь всякiй боится; между тѣмъ, вполнѣ сознавалъ, что мы до послѣдней черточки все


126

поймемъ. Въ послѣднiй годъ онъ, по замѣчанiю Татьяны Павловны, очень опустился въ костюмѣ: одѣтъ былъ всегда прилично, но въ старомъ и безъ изысканности. Это правда, онъ готовъ былъ носить бѣлье по два дня, что даже огорчало мать; это у нихъ считалось за жертву, и вся эта группа преданныхъ женщинъ прямо видѣла въ этомъ подвигъ. Шляпы онъ всегда носилъ мягкiя, широкополыя, черныя; когда онъ снялъ въ дверяхъ шляпу — цѣлый пукъ его густѣйшихъ, но съ сильной просѣдью, волосъ такъ и прянулъ на его головѣ. Я любилъ смотрѣть на его волосы, когда онъ снималъ шляпу.

 Здравствуйте; всѣ въ сборѣ; даже и онъ въ томъ числѣ? Слышалъ его голосъ еще изъ передней; меня бранилъ, кажется?

Одинъ изъ признаковъ его веселаго расположенiя — это когда онъ принимался надо мною острить. Я не отвѣчалъ, разумѣется. Вошла Лукерья съ цѣлымъ кулькомъ какихъ-то покупокъ и положила на столъ.

 Побѣда, Татьяна Павловна; въ судѣ выиграно, а апеллировать, конечно, князья не рѣшатся. Дѣло за мною! Тотчасъ же нашелъ занять тысячу рублей. Софья, положи работу, не труди глаза. Лиза, съ работы?

 Да, папа, съ ласковымъ видомъ отвѣтила Лиза; она звала его отцомъ; я этому ни за что не хотѣлъ подчиниться.

 Устала?

 Устала.

 Оставь работу, завтра не ходи, и совсѣмъ брось.

 Папа, мнѣ такъ хуже.

 Прошу тебя... Я ужасно не люблю, когда женщины работаютъ, Татьяна Павловна.

 Какъ же безъ работы-то? Да чтобы женщина не работала!...

 Знаю, знаю, все это прекрасно и вѣрно, и я заранѣе согласенъ; но — я, главное, про рукодѣлья. Представьте себѣ,


127

во мнѣ это кажется одно изъ болѣзненныхъ или, лучше, неправильныхъ впечатлѣнiй дѣтства. Въ смутныхъ воспоминанiяхъ моего пяти-шестилѣтняго дѣтства я всего чаще припоминаю, — съ отвращенiемъ, конечно, — около круглаго стола конклавъ умныхъ женщинъ, строгихъ и суровыхъ, ножницы, матерiю, выкройки и модную картинку. Всѣ судятъ и рядятъ, важно и медленно покачивая головами, примѣривая и разсчитывая и готовясь кроить. Всѣ эти ласковыя лица, которыя меня такъ любятъ — вдругъ стали неприступны; зашали я, и меня тотчасъ же унесутъ. Даже бѣдная няня моя, придерживая меня рукой и не отвѣчая на мои крики и теребенья, заглядѣлась и заслушалась точно райской птицы. Вотъ эту-то строгость умныхъ лицъ и важность передъ начатiемъ кройки — мнѣ почему-то мучительно даже и теперь представить. Татьяна Павловна, вы ужасно любите кроить какъ это ни аристократично, но я все-таки больше люблю женщину совсѣмъ не работающую. Не прими на свой счетъ! Софья... Да гдѣ тебѣ! Женщина и безъ того великая власть. Это, впрочемъ, и ты знаешь, Соня. Какъ ваше мнѣнiе, Аркадiй Макаровичъ, навѣрно возстаете?

 Нѣтъ, ничего, отвѣтилъ я. — Особенно хорошо выраженiе, что женщина — великая власть, хотя не понимаю, зачѣмъ вы связали это съ работой? А что не работать нельзя, когда денегъ нѣтъ — сами знаете.

 Но теперь довольно, обратился онъ къ матушкѣ, которая такъ вся и сiяла (когда онъ обратился ко мнѣ, она вся вздрогнула); по крайней мѣрѣ, хоть первое время, чтобъ я не видалъ рукодѣлiй, для меня прошу. Ты, Аркадiй, какъ юноша нашего времени, навѣрно немножко соцiалистъ; ну, такъ повѣришь ли, другъ мой, что наиболѣе любящихъ праздность, — это изъ трудящагося вѣчно народа!

 Отдыхъ, можетъ быть, а не праздность.

 Нѣтъ, именно праздность, полное ничегонедѣланiе; въ томъ идеалъ! Я зналъ одного вѣчнаго труженика, хоть и не изъ народа; онъ былъ человѣкъ довольно развитой и могъ


128

обобщать. Онъ всю жизнь свою, каждый день, можетъ быть, мечталъ съ засосомъ и съ умиленiемъ о полнѣйшей праздности, такъ сказать доводя идеалъ до абсолюта, — до безконечной независимости, до вѣчной свободы мечты и празднаго созерцанiя. Такъ и было вплоть, пока не сломался совсѣмъ на работѣ; починить нельзя было; умеръ въ больницѣ. Я серьёзно иногда готовъ заключить, что о наслажденiяхъ труда выдумали праздные люди, разумѣется, изъ добродѣтельныхъ. Это одна изъ «женевскихъ идей» конца прошлаго столѣтiя. Татьяна Павловна, третьяго дня я вырѣзалъ изъ газеты одно объявленiе, вотъ оно (онъ вынулъ клочекъ изъ жилетнаго кармана), — это изъ числа тѣхъ безконечныхъ «студентовъ,» знающихъ классическiе языки и математику и готовыхъ въ отъѣздъ, на чердакъ и всюду. Вотъ слушайте: «Учительница подготовляетъ во всѣ учебныя заведенiя (слышите, во всѣ) и даетъ уроки ариѳметики,» — одна лишь строчка, но классическая! Подготовляетъ въ учебныя заведенiя — такъ ужь, конечно, и изъ ариѳметики? Нѣтъ, у ней объ ариѳметикѣ особенно. Это — это уже чистый голодъ, это уже послѣдняя степень нужды. Трогательна тутъ именно эта неумѣлость: очевидно, никогда себя не готовила въ учительницы, да врядъ ли чему и въ состоянiи учить. Но вѣдь хоть топись, тащитъ послѣднiй рубль въ газету и печатаетъ, что подготовляетъ во всѣ учебныя заведенiя и, сверхъ того, даетъ уроки ариѳметики. Per tutto mundo e in altri siti.

 Ахъ, Андрей Петровичъ, ей бы помочь! Гдѣ она живетъ? воскликнула Татьяна Павловна.

 Э, много такихъ! Онъ сунулъ адресъ въ карманъ. Въ этомъ кулькѣ все гостинцы, — тебѣ, Лиза, и вамъ, Татьяна Павловна; Софья и я, мы не любимъ сладкаго. Пожалуй и тебѣ, молодой человѣкъ. Я самъ все взялъ у Елисѣева и у Балле. «Слишкомъ долго «голодомъ сидѣли,» какъ говоритъ Лукерья. (NB. Никогда никто не сидѣлъ у насъ голодомъ). Тутъ виноградъ, конфеты, дюшессы и клубничный пирогъ, даже взялъ превосходной наливки; орѣховъ тоже. Любопытно


129

что я до сихъ поръ, съ самаго дѣтства, люблю орѣхи, Татьяна Павловна, и знаете, самые простые. Лиза въ меня; она тоже, какъ бѣлочка, любитъ щелкать орѣшки. Но ничего нѣтъ прелестнѣе, Татьяна Павловна, какъ иногда невзначай, между дѣтскихъ воспоминанiй, воображать себя мгновенiями въ лѣсу, въ кустарникѣ, когда самъ рвешь орѣхи... Дни уже почти осеннiе, но ясные, иногда такъ свѣжо, затаишься въ глуши, забредешь въ лѣсъ, пахнетъ листьями... Я вижу что-то симпатическое въ вашемъ взглядѣ, Аркадiй Макаровичъ?

 Первые годы дѣтства моего прошли тоже въ деревнѣ.

 Какъ, да вѣдь ты, кажется, въ Москвѣ проживалъ... если не ошибаюсь.

 Онъ у Андрониковыхъ тогда жилъ въ Москвѣ, когда вы тогда прiѣхали; а до тѣхъ поръ проживалъ у покойной вашей тетушки, Варвары Степановны, въ деревнѣ, подхватила Татьяна Павловна.

 Софья, вотъ деньги, припрячь. На дняхъ обѣщали пять тысячъ дать.

 Стало-быть, ужь никакой надежды князьямъ? спросила Татьяна Павловна.

 Совершенно никакой, Татьяна Павловна.

 Я всегда сочувствовала вамъ, Андрей Петровичъ, и всѣмъ вашимъ, и была другомъ дома; но хоть князья мнѣ и чужiе, а мнѣ, ей Богу, ихъ жаль. Не осердитесь, Андрей Петровичъ.

 Я не намѣренъ дѣлиться, Татьяна Павловна.

 Конечно, вы знаете мою мысль, Андрей Петровичъ, они бы прекратили искъ, еслибъ вы предложили подѣлить пополамъ въ самомъ началѣ; теперь, конечно, поздно. Впрочемъ, не смѣю судить... Я вѣдь потому, что покойникъ навѣрно не обошелъ бы ихъ въ своемъ завѣщанiи.

 Не то, что обошелъ бы, а навѣрно бы все имъ оставилъ, а обошелъ бы только одного меня, если-бы съумѣлъ дѣло сдѣлать и какъ слѣдуетъ завѣщанiе написать; но теперь 


130

за меня законъ — и кончено. Дѣлиться я не могу и не хочу, Татьяна Павловна, и дѣлу конецъ