список исправлений и опечаток



ЭПИЛОГЪ.


ЭПИЛОГЪ.

I.

Проекты спасти Митю.

На пятый день послѣ суда надъ Митей, очень рано утромъ, еще въ девятомъ часу, пришелъ къ Катеринѣ Ивановнѣ Алеша, чтобъ сговориться окончательно о нѣкоторомъ важномъ для нихъ обоихъ дѣлѣ и имѣя, сверхъ того, къ ней порученiе. Она сидѣла и говорила съ нимъ въ той самой комнатѣ, въ которой принимала когда-то Грушеньку; рядомъ-же, въ другой комнатѣ, лежалъ въ горячкѣ и въ безпамятствѣ Иванъ Ѳедоровичъ. Катерина Ивановна сейчасъ-же послѣ тогдашней сцены въ судѣ велѣла перенести больнаго и потерявшаго сознанiе Ивана Ѳедоровича къ себѣ въ домъ, пренебрегая всякимъ будущимъ и неизбѣжнымъ говоромъ общества и его осужденiемъ. Одна изъ двухъ родственницъ ея, которыя съ ней проживали, уѣхала тотчасъ-же послѣ сцены въ судѣ въ Москву, другая осталась. Но еслибъ и обѣ уѣхали, Катерина Ивановна не измѣнила бы своего рѣшенiя и осталась бы ухаживать за больнымъ и сидѣть надъ нимъ день и ночь. Лѣчили его Варвинскiй и Герценштубе; московскiй же докторъ уѣхалъ обратно въ Москву отказавшись предрѣчь свое мнѣнiе на счетъ возможнаго исхода болѣзни. Оставшiеся доктора хоть и ободряли Катерину Ивановну и Алешу, но видно было что они не могли еще подать твердой надежды.


 670 ‑

Алеша заходилъ къ больному брату по два раза въ день. Но въ этотъ разъ у него было особое, прехлопотливое дѣло и онъ предчувствовалъ какъ трудно ему будетъ заговорить о немъ, а между тѣмъ онъ очень торопился: было у него еще другое неотложное дѣло въ это-же утро въ другомъ мѣстѣ и надо было спѣшить. Они уже съ четверть часа какъ разговаривали. Катерина Ивановна была блѣдна, сильно утомлена и въ тоже время въ чрезвычайномъ болѣзненномъ возбужденiи: она предчувствовала зачѣмъ между прочимъ пришелъ къ ней теперь Алеша.

 О его рѣшенiи не безпокойтесь, проговорила она съ твердою настойчивостью Алешѣ. Такъ или этакъ, а онъ всетаки придетъ къ этому выходу: онъ долженъ бѣжать! Этотъ несчастный, этотъ герой чести и совѣсти, — не тотъ, не Дмитрiй Ѳедоровичъ, а тотъ что за этой дверью лежитъ и что собой за брата пожертвовалъ (съ сверкающими глазами прибавила Катя) — онъ давно уже мнѣ сообщилъ весь этотъ планъ побѣга. Знаете, онъ уже входилъ въ сношенiя... Я вамъ уже кой-что сообщила... Видите, это произойдетъ по всей вѣроятности на третьемъ отсюда этапѣ, когда партiю ссыльныхъ поведутъ въ Сибирь. О, до этого еще далеко. Иванъ Ѳедоровичъ уже ѣздилъ къ начальнику третьяго этапа. Вотъ только неизвѣстно кто будетъ партiоннымъ начальникомъ, да и нельзя это такъ заранѣе узнать. Завтра можетъ быть я вамъ покажу весь планъ въ подробности, который мнѣ оставилъ Иванъ Ѳедоровичъ наканунѣ суда, на случай чего нибудь... Это было въ тотъ самый разъ когда, помните, вы тогда вечеромъ застали насъ въ ссорѣ: онъ еще сходилъ съ лѣстницы, а я, увидя васъ, заставила его воротиться — помните? Вы знаете изъ за чего мы тогда поссорились?

 Нѣтъ, не знаю, сказалъ Алеша.


‑ 671 ‑

 Конечно онъ тогда отъ васъ скрылъ: вотъ именно изъ за этого плана о побѣгѣ. Онъ мнѣ еще за три дня передъ тѣмъ открылъ все главное — вотъ тогда-то мы и начали ссориться и съ тѣхъ поръ всѣ три дня ссорились. Потому поссорились, что когда онъ объявилъ мнѣ, что въ случаѣ осужденiя Дмитрiй Ѳедоровичъ убѣжитъ за границу вмѣстѣ съ той тварью, то я вдругъ озлилась, — не скажу вамъ изъ за чего, сама не знаю изъ-за чего... О конечно я за тварь, за эту тварь тогда озлилась, и именно за то, что и она тоже, вмѣстѣ съ Дмитрiемъ, бѣжитъ за границу! воскликнула вдругъ Катерина Ивановна съ задрожавшими отъ гнѣва губами. Иванъ Ѳедоровичъ какъ только увидѣлъ тогда, что я такъ озлилась за эту тварь, то мигомъ и подумалъ, что я къ ней ревную Дмитрiя и что стало быть все еще продолжаю любить Дмитрiя. Вотъ и вышла тогда первая ссора. Я объясненiй дать не захотѣла, просить прощенiя не могла; тяжело мнѣ было что такой человѣкъ могъ заподозрить меня въ прежней любви къ этому... И это тогда, когда я сама, уже давно передъ тѣмъ, прямо сказала ему, что не люблю Дмитрiя, а люблю только его одного! Я отъ злости только на эту тварь на него озлилась! Черезъ три дня, вотъ въ тотъ вечеръ когда вы вошли, онъ принесъ ко мнѣ запечатанный конвертъ, чтобъ я распечатала тотчасъ, если съ нимъ что случится. О, онъ предвидѣлъ свою болѣзнь! Онъ открылъ мнѣ, что въ конвертѣ подробности о побѣгѣ, и что въ случаѣ, если онъ умретъ или опасно заболѣетъ, то чтобъ я одна спасла Митю. Тутъ-же оставилъ у меня деньги, почти десять тысячь, — вотъ тѣ самыя, про которыя прокуроръ, узнавъ отъ кого-то, что онъ посылалъ ихъ мѣнять, упомянулъ въ своей рѣчи. Меня страшно вдругъ поразило, что Иванъ Ѳедорович, все еще ревнуя меня и все еще убѣжденный, что я


‑ 672 ‑

люблю Митю, не покинулъ однако мысли спасти брата и мнѣ же, мнѣ самой довѣряетъ это дѣло спасенiя! О, это была жертва! Нѣтъ, вы такого самопожертвованiя не поймете во всей полнотѣ, Алексѣй Ѳедоровичъ! Я хотѣла было упасть къ ногамъ его въ благоговѣнiи, но какъ подумала вдругъ что онъ сочтетъ это только лишь за радость мою, что спасаютъ Митю (а онъ-бы непремѣнно это подумалъ!) то до того была раздражена лишь одною только возможностью такой несправедливой мысли съ его стороны, что опять раздражилась и вмѣсто того чтобъ цаловать его ноги, сдѣлала опять ему сцену! О, я несчастна! Таковъ мой характеръ — ужасный, несчастный характеръ! О, вы еще увидите: я сдѣлаю, я доведу таки до того, что и онъ броситъ меня для другой, съ которой легче живется, какъ Дмитрiй, но тогда... нѣтъ тогда уже я не перенесу, я убью себя! А когда вы вошли тогда, и когда я васъ кликнула, а ему велѣла воротиться, то, какъ вошелъ онъ съ вами, меня до того захватилъ гнѣвъ за ненавистный, презрительный взглядъ, которымъ онъ вдругъ поглядѣлъ на меня, что — помните — я вдругъ закричала вамъ, что это онъ, онъ одинъ увѣрилъ меня, что братъ его Дмитрiй убiйца! Я нарочно наклеветала чтобъ еще разъ уязвить его, онъ-же никогда, никогда не увѣрялъ меня, что братъ — убiйца, напротивъ, въ этомъ я, я сама увѣряла его! О, всему, всему причиною мое бѣшенство! Это я, я и приготовила эту проклятую сцену въ судѣ! Онъ захотѣлъ доказать мнѣ, что онъ благороденъ и что пусть я и люблю его брата, но онъ всетаки не погубитъ его изъ мести и ревности. Вотъ онъ и вышелъ въ судѣ... Я всему причиною, я одна виновата!

Еще никогда не дѣлала Катя такихъ признанiй Алешѣ, и онъ почувствовалъ, что она теперь именно въ той степени невыносимаго страданiя, когда самое


‑ 673 ‑

гордое сердце съ болью крушитъ свою гордость и падаетъ побѣжденное горемъ. О, Алеша зналъ и еще одну ужасную причину ея теперешней муки, какъ ни скрывала она ее отъ него во всѣ эти дни, послѣ осужденiя Мити; но ему, почему-то было бы слишкомъ больно, еслибъ она до того рѣшилась пасть ницъ, что заговорила бы съ нимъ сама, теперь, сейчасъ, и объ этой причинѣ. Она страдала за свое «предательство» на судѣ и Алеша предчувствовалъ, что совѣсть тянетъ ее повиниться, именно передъ нимъ, передъ Алешей со слезами, со взвизгами, съ истерикой, съ битьемъ объ полъ. Но онъ боялся этой минуты и желалъ пощадить страдающую. Тѣмъ труднѣе становилось порученiе, съ которымъ онъ пришелъ. Онъ опять заговорилъ о Митѣ.

 Ничего, ничего, за него не бойтесь! упрямо и рѣзко начала опять Катя, — все это у него на минуту, я его знаю, я слишкомъ знаю это сердце. Будьте увѣрены, что онъ согласится бѣжать. И главное это не сейчасъ; будетъ еще время ему рѣшиться. Иванъ Ѳедоровичъ къ тому времени выздоровѣетъ и самъ все поведетъ, такъ что мнѣ ничего не придется дѣлать. Не безпокойтесь, согласится бѣжать. Да онъ ужь и согласенъ: развѣ можетъ онъ свою тварь оставить? А въ каторгу ее не пустятъ, такъ какже ему не бѣжать? Онъ, главное, васъ боится, боится, что вы не одобрите побѣга съ нравственной стороны, но вы должны ему это великодушно позволить, если ужь такъ необходима тутъ ваша санкцiя, — съ ядомъ прибавила Катя. Она помолчала и усмѣхнулась:

 Онъ тамъ толкуетъ, принялась она опять, про какiе-то гимны, про крестъ, который онъ долженъ понести, про долгъ какой-то, я помню мнѣ много объ этомъ Иванъ Ѳедоровичъ тогда передавалъ, и еслибъ вы знали какъ онъ говорилъ! — вдругъ съ неудержимымъ чувствомъ воскликнула


‑ 674 ‑

Катя, — еслибъ вы знали какъ онъ любилъ этого несчастнаго въ ту минуту, когда мнѣ передавалъ про него, и какъ ненавидѣлъ его можетъ быть въ ту же минуту! А я, о, я выслушала тогда его разсказъ и его слезы съ горделивою усмѣшкою! О, тварь! Это я тварь, я! Это я народила ему горячку! А тотъ, осужденный, — развѣ онъ готовъ на страданiе, — раздражительно закончила Катя, — да и такому-ли страдать? Такiе какъ онъ никогда не страдаютъ!

Какое-то чувство уже ненависти и гадливаго презрѣнiя прозвучало въ этихъ словахъ. А между тѣмъ она же его предала. «Чтожь, можетъ потому что такъ чувствуетъ себя предъ нимъ виноватой и ненавидитъ его минутами», подумалъ про себя Алеша. Ему хотѣлось, чтобъ это было только «минутами». Въ послѣднихъ словахъ Кати онъ заслышалъ вызовъ, но не поднялъ его.

 Я для того васъ и призвала сегодня, чтобъ вы обѣщались мнѣ сами его уговорить. Или по вашему тоже бѣжать будетъ нечестно, не доблестно, или какъ тамъ... не по христiански что-ли? еще съ пущимъ вызовомъ прибавила Катя.

 Нѣтъ, ничего. Я ему скажу все... пробормоталъ Алеша. — Онъ васъ зоветъ сегодня къ себѣ, вдругъ брякнулъ онъ, твердо смотря ей въ глаза. Она вся вздрогнула и чуть-чуть отшатнулась отъ него на диванѣ.

 Меня... развѣ это возможно? пролепетала она поблѣднѣвъ.

 Это возможно и должно! настойчиво и весь оживившись началъ Алеша. Ему вы очень нужны, именно теперь. Я не сталъ бы начинать объ этомъ и васъ преждевременно мучить еслибъ не необходимость. Онъ боленъ, онъ какъ помѣшанный, онъ все проситъ васъ. Онъ не мириться васъ къ себѣ проситъ, но пусть вы только придете и покажетесь


‑ 675 ‑

на порогѣ. Съ нимъ многое совершилось съ того дня. Онъ понимаетъ какъ неисчислимо передъ вами виновенъ. Не прощенiя вашего хочетъ: «меня нельзя простить» — онъ самъ говоритъ, а только чтобъ вы на порогѣ показались...

 Вы меня вдругъ... пролепетала Катя, я всѣ дни предчувствовала что вы съ этимъ придете... Я такъ и знала что онъ меня позоветъ!.. Это невозможно!

 Пусть невозможно, но сдѣлайте. Вспомните, онъ въ первый разъ пораженъ тѣмъ какъ васъ оскорбилъ, въ первый разъ въ жизни, никогда прежде не постигалъ этого въ такой полнотѣ! Онъ говоритъ: если она откажетъ придти, то я «во всю жизнь теперь буду несчастливъ». Слышите: каторжный на двадцать лѣтъ собирается еще быть счастливымъ — развѣ это не жалко? Подумайте: вы безвинно погибшаго посѣтите, съ вызовомъ вырвалось у Алеши, — его руки чисты, на нихъ крови нѣтъ! Ради безчисленнаго его страданiя будущаго посѣтите его теперь! Придите, проводите во тьму... станьте на порогѣ и только... Вѣдь вы должны, должны это сдѣлать! заключилъ Алеша съ неимовѣрною силой подчеркнувъ слово «должны».

 Должна, но... не могу, какъ бы простонала Катя, онъ на меня будетъ глядѣть... я не могу.

 Ваши глаза должны встрѣтиться. Какъ вы будете жить всю жизнь если теперь не рѣшитесь?

 Лучше страдать во всю жизнь.

 Вы должны придти, вы должны придти, опять неумолимо подчеркнулъ Алеша.

 Но почему сегодня, почему сейчасъ... Я не могу оставить больнаго...

 На минуту можете, это вѣдь минута. Если вы не придете онъ къ ночи заболѣетъ горячкой. Не стану я говорить неправду, сжальтесь!


‑ 676 ‑

 Надо мной то сжальтесь, горько упрекнула Катя и заплакала.

 Стало быть придете! твердо проговорилъ Алеша, увидавъ ея слезы. Я пойду скажу ему что вы сейчасъ придете.

 Нѣтъ, ни за что не говорите! испуганно вскрикнула Катя. Я приду, но вы ему впередъ не говорите, потому что я приду, но можетъ быть не войду... Я еще не знаю...

Голосъ ея пресѣкся. Она дышала трудно. Алеша всталъ уходить.

 А если я съ кѣмъ нибудь встрѣчусь? вдругъ тихо проговорила она, вся опять поблѣднѣвъ.

 Для того и нужно сейчасъ чтобъ вы тамъ ни съ кѣмъ не встрѣтились. Никого не будетъ, вѣрно говорю. Мы будемъ ждать, — настойчиво заключилъ онъ и вышелъ изъ комнаты.

II.

На минутку ложь стала правдой.

Онъ поспѣшилъ въ больницу гдѣ теперь лежалъ Митя. На второй день послѣ рѣшенiя суда онъ заболѣлъ нервною лихорадкой и былъ отправленъ въ городскую нашу больницу, въ арестантское отдѣленiе. Но врачъ Варвинскiй, по просьбѣ Алеши и многихъ другихъ (Хохлаковой, Лизы и проч.), помѣстилъ Митю не съ арестантами, а отдѣльно, въ той самой каморкѣ въ которой прежде лежалъ Смердяковъ. Правда, въ концѣ корридора стоялъ часовой, а окно было рѣшетчатое и Варвинскiй могъ быть спокоенъ за свою поблажку, не совсѣмъ законную, но это былъ добрый и сострадательный молодой человѣкъ. Онъ понималъ какъ тяжело


 677 ‑

такому какъ Митя прямо вдругъ перешагнуть въ сообщество убiйцъ и мошенниковъ и что къ этому надо сперва привыкнуть. Посѣщенiя же родныхъ и знакомыхъ были разрѣшены и докторомъ и смотрителемъ и даже исправникомъ, все подъ рукой. Но въ эти дни посѣтили Митю всего только Алеша да Грушенька. Порывался уже два раза увидѣться съ нимъ Ракитинъ; но Митя настойчиво просилъ Варвинскаго не впускать того.

Алеша засталъ его сидящимъ на койкѣ, въ больничномъ халатѣ, немного въ жару, съ головою обернутой полотенцемъ, смоченнымъ водою съ уксусомъ. Онъ неопредѣленнымъ взглядомъ посмотрѣлъ на вошедшаго Алешу, но во взглядѣ всетаки промелькнулъ какъ бы какой то испугъ.

Вообще съ самаго суда онъ сталъ страшно задумчивъ. Иногда по получасу молчалъ, казалось что то туго и мучительно обдумывая, забывая присутствующаго. Если же выходилъ изъ задумчивоcти и начиналъ говорить, то заговаривалъ всегда какъ-то внезапно и непремѣнно не о томъ что дѣйствительно ему надо было сказать. Иногда съ страданiемъ смотрѣлъ на брата. Съ Грушенькой ему было какъ будто легче чѣмъ съ Алешей. Правда, онъ съ нею почти и не говорилъ, но чуть только она входила все лицо его озарялось радостью. Алеша сѣлъ молча подлѣ него на койкѣ. Въ этотъ разъ онъ тревожно ждалъ Алешу, но не посмѣлъ ничего спросить. Онъ считалъ согласiе Кати придти немыслимымъ, и въ тоже время чувствовалъ что если она не придетъ то будетъ что-то совсѣмъ невозможное. Алеша понималъ его чувства.

 Трифонъ-то, заговорилъ суетливо Митя, Борисычъ-то, говорятъ весь свой постоялый дворъ раззорилъ: половицы подымаетъ, доски отдираетъ, всю «галдарею» говорятъ въ щепки разнесъ — все клада ищетъ, вотъ тѣхъ самыхъ


‑ 678 ‑

денегъ, полторы тысячи, про которыя прокуроръ сказалъ что я ихъ тамъ спряталъ. Какъ прiѣхалъ, такъ говорятъ тотчасъ и пошелъ куралесить. По дѣломъ мошеннику! Сторожъ мнѣ здѣшнiй вчера разсказалъ; онъ оттудова.

 Слушай, проговорилъ Алеша, она придетъ, но не знаю когда, можетъ сегодня, можетъ на дняхъ, этого не знаю, но придетъ, придетъ, это навѣрно. Митя вздрогнулъ, хотѣлъ было что то вымолвить, но промолчалъ. Извѣстiе страшно на него подѣйствовало. Видно было что ему мучительно хотѣлось бы узнать подробности разговора, но что онъ опять боится сейчасъ спросить: что нибудь жестокое и презрительное отъ Кати, было бы ему какъ ударъ ножомъ въ эту минуту.

 Вотъ что она между прочимъ сказала: чтобъ я непремѣнно успокоилъ твою совѣсть на счетъ побѣга. Если и не выздоровѣетъ къ тому времени Иванъ, то она сама возьмется за это.

 Ты ужь объ этомъ мнѣ говорилъ, раздумчиво замѣтилъ Митя.

 А ты уже Грушѣ пересказалъ, замѣтилъ Алеша.

 Да, сознался Митя. Она сегодня утромъ не придетъ, робко посмотрѣлъ онъ на брата. Она придетъ только вечеромъ. Какъ только я ей вчера сказалъ что Катя орудуетъ, смолчала; а губы скривились. Прошептала только «пусть ее»! Поняла что важное. Я не посмѣлъ пытать дальше. Понимаетъ вѣдь ужь кажется теперь что та любитъ не меня, а Ивана?

 Такъ-ли? вырвалось у Алеши.

 Пожалуй и не такъ. Только она утромъ теперь не придетъ, поспѣшилъ еще разъ обозначить Митя, я ей одно порученіе далъ... Слушай, братъ Иванъ всѣхъ превзойдетъ. Ему жить, а не намъ. Онъ выздоровѣетъ.


‑ 679 ‑

 Представь себѣ, Катя хоть и трепещетъ за него, но почти не сомнѣвается что онъ выздоровѣетъ, сказалъ Алеша.

 Значитъ убѣждена что онъ умретъ. Это она отъ страху увѣрена что выздоровѣетъ.

 Братъ сложенiя сильнаго. И я тоже очень надѣюсь что онъ выздоровѣетъ, тревожно замѣтилъ Алеша.

 Да, онъ выздоровѣетъ. Но та увѣрена что онъ умретъ. Много у ней горя... Наступило молчанiе. Митю мучило что-то очень важное.

 Алеша, я Грушу люблю ужасно, дрожащимъ, полнымъ слезъ голосомъ вдругъ проговорилъ онъ.

 Ее къ тебѣ туда не пустятъ, тотчасъ подхватилъ Алеша.

 И вотъ что еще хотѣлъ тебѣ сказать, продолжалъ какимъ-то зазвенѣвшимъ вдругъ голосомъ Митя, — если бить станутъ дорогой аль тамъ, то я не дамся, я убью и меня разстрѣляютъ. И это двадцать вѣдь лѣтъ! Здѣсь ужь ты начинаютъ говорить. Сторожа мнѣ ты говорятъ. Я лежалъ и сегодня всю ночь судилъ себя: не готовъ! Не въ силахъ принять! Хотѣлъ «гимнъ» запѣть, а сторожевскаго тыканья не могу осилить! За Грушу бы все перенесъ, все... кромѣ впрочемъ побой... Но ее туда не пустятъ.

Алеша тихо улыбнулся.

 Слушай, братъ, разъ навсегда, сказалъ онъ, — вотъ тебѣ мои мысли на этотъ счетъ. И вѣдь ты знаешь, что я не солгу тебѣ. Слушай же: ты не готовъ и не для тебя такой крестъ. Мало того: и не нуженъ тебѣ, не готовому, такой великомученическiй крестъ. Еслибъ ты убилъ отца, я бы сожалѣлъ, что ты отвергаешь свой крестъ. Но ты невиненъ и такого креста слишкомъ для тебя много. Ты хотѣлъ мукой возродить въ себѣ другаго человѣка; по моему помни


‑ 680 ‑

только всегда, во всю жизнь и куда бы ты не убѣжалъ, объ этомъ другомъ человѣкѣ — и вотъ съ тебя и довольно. То что ты не принялъ большой крестной муки, послужитъ только къ тому, что ты ощутишь въ себѣ еще бòльшiй долгъ и этимъ безпрерывнымъ ощущенiемъ впредь, во всю жизнь, поможешь своему возрожденiю можетъ быть болѣе чѣмъ еслибъ пошелъ туда. Потому что тамъ ты не перенесешь и возропщешь и можетъ быть впрямь, наконецъ, скажешь: «Я сквитался.» Адвокатъ въ этомъ случаѣ правду сказалъ. Не всѣмъ бремена тяжкiя, для иныхъ они невозможны... Вотъ мои мысли если онѣ такъ тебѣ нужны. Еслибъ за побѣгъ твой остались въ отвѣтѣ другiе: офицеры, солдаты, то я бы тебѣ «не позволилъ» бѣжать, — улыбнулся Алеша. Но говорятъ и увѣряютъ (самъ этотъ этапный Ивану говорилъ) что большаго взыску, при умѣнiи, можетъ и не быть и что отдѣлаться можно пустяками. Конечно, подкупать нечестно даже и въ этомъ случаѣ, но тутъ уже я судить ни за что не возьмусь, потому собственно, что еслибъ мнѣ, напримѣръ, Иванъ и Катя поручили въ этомъ дѣлѣ для тебя орудовать, то я, знаю это, пошелъ бы и подкупилъ; это я долженъ тебѣ всю правду сказать. А потому я тебѣ не судья въ томъ какъ ты самъ поступишь. Но знай что и тебя не осужу никогда. Да и странно какъ бы могъ я быть въ этомъ дѣлѣ твоимъ судьей? Ну, теперь я, кажется, все разсмотрѣлъ.

 Но за то я себя осужу! воскликнулъ Митя. Я убѣгу, это и безъ тебя рѣшено было: Митька Карамазовъ развѣ можетъ не убѣжать? Но зато себя осужу и тамъ буду замаливать грѣхъ во вѣки! Вѣдь этакъ iезуиты говорятъ, этакъ? Вотъ какъ мы теперь съ тобой, а?

 Этакъ, тихо улыбнулся Алеша.

 Люблю я тебя за то что ты всегда всю цѣльную правду скажешь и ничего не утаишь! радостно смѣясь воскликнулъ


 681 ‑

Митя: Значитъ я Алешку моего iезуитомъ поймалъ! Расцаловать тебя всего надо за это, вотъ что! Ну, слушай же теперь и остальное, разверну тебѣ и остальную половину души моей. Вотъ что я выдумалъ и рѣшилъ: Если я и убѣгу, даже съ деньгами и паспортомъ и даже въ Америку, то меня еще ободряетъ та мысль что не на радость убѣгу, не на счастье, а во истину на другую каторгу не хуже можетъ быть этой! Не хуже, Алексѣй, во истину говорю что не хуже! Я эту Америку, чортъ ее дери, уже теперь ненавижу. Пусть Груша будетъ со мной, но посмотри на нее: ну Американка-ль она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной землѣ затоскуетъ и я буду видѣть каждый часъ, что это она для меня тоскуетъ, для меня такой крестъ взяла, а чѣмъ она виновата? А я то развѣ вынесу тамошнихъ смердовъ, хоть они можетъ быть всѣ до одного лучше меня? Ненавижу я эту Америку ужь теперь! И хоть будь они тамъ всѣ до единаго машинисты необъятные какiе, али что — чортъ съ ними, не мои они люди, не моей души! Россiю люблю, Алексѣй, русскаго Бога люблю, хоть я самъ и подлецъ! Да я тамъ издохну! воскликнулъ онъ вдругъ засверкавъ глазами. Голосъ его задрожалъ отъ слезъ.

 Ну такъ вотъ какъ я рѣшилъ Алексѣй, слушай! началъ онъ опять подавивъ волненiе: съ Грушей туда прiѣдемъ — и тамъ тотчасъ пахать, работать, съ дикими медвѣдями, въ уединенiи, гдѣ нибудь подальше. Вѣдь и тамъ же найдется какое нибудь мѣсто подальше! Тамъ, говорятъ, есть еще краснокожiе, гдѣ то тамъ у нихъ на краю горизонта, ну такъ вотъ въ тотъ край, къ послѣднимъ Могиканамъ. Ну и тотчасъ за грамматику, я и Груша. Работа и грамматика, и такъ чтобы года три. Въ эти три года аглицкому языку научимся какъ самые что ни на есть Англичане.


 682 ‑

И только что выучимся — конецъ Америкѣ! Бѣжимъ сюда, въ Россiю, американскими гражданами. Не безпокойся, сюда въ городишко не явимся. Спрячемся куда нибудь подальше, на сѣверъ, али на югъ. Я къ тому времени измѣнюсь, она тоже, тамъ, въ Америкѣ, мнѣ докторъ какую-нибудь бородавку поддѣлаетъ, не даромъ же они механики. А нѣтъ, такъ я себѣ одинъ глазъ проколю, бороду отпущу въ аршинъ, сѣдую (по Россiи-то посѣдѣю) — авось не узнаютъ. А узнаютъ, пусть ссылаютъ, все равно, значитъ не судьба! Здѣсь тоже будемъ гдѣ нибудь въ глуши землю пахать, а я всю жизнь американца изъ себя представлять буду. За то помремъ на родной землѣ. Вотъ мой планъ и сiе непреложно. Одобряешь?

 Одобряю, сказалъ Алеша, не желая ему противорѣчить.

Митя на минуту смолкъ и вдругъ проговорилъ:

 А какъ они въ судѣ то подвели? Вѣдь какъ подвели!

 Еслибъ и не подвели, всe равно тебя-бъ осудили, проговорилъ вздохнувъ Алеша.

 Да, надоѣлъ здѣшней публикѣ! Богъ съ ними, а тяжело! со страданiемъ простоналъ Митя. Опять на минуту смолкли.

 Алеша, зарѣжь меня сейчасъ! — воскликнулъ онъ вдругъ: придетъ она сейчасъ или нѣтъ, говори! Что сказала? Какъ сказала?

 Сказала что придетъ, но не знаю сегодня ли. Трудно вѣдь ей! — робко посмотрѣлъ на брата Алеша.

 Ну еще бы же нѣтъ, еще бы не трудно! Алеша, я на этомъ съ ума сойду. Груша на меня все смотритъ. Понимаетъ. Боже, Господи, смири меня: чего требую? Катю требую! Смыслю ли чего требую? Безудержъ Карамазовскiй, нечестивый! Нѣтъ, къ страданiю я не способенъ! Подлецъ и все сказано!


 683 ‑

 Вотъ она! воскликнулъ Алеша.

Въ этотъ мигъ на порогѣ вдругъ появилась Катя. На мгновенiе она прiостановилась, какимъ то потеряннымъ взглядомъ озирая Митю. Тотъ стремительно вскочилъ на ноги, лицо его выразило испугъ, онъ поблѣднѣлъ, но тотчасъ же робкая, просящая улыбка замелькала на его губахъ и онъ вдругъ, неудержимо, протянулъ къ Катѣ обѣ руки. Завидѣвъ это, та стремительно къ нему бросилась. Она схватила его за руки и почти силой усадила на постель, сама сѣла подлѣ, и, все не выпуская рукъ его, крѣпко, судорожно сжимала ихъ. Нѣсколько разъ оба порывались что-то сказать, но останавливались и опять молча, пристально, какъ бы приковавшись, съ странною улыбкой смотрѣли другъ на друга; такъ прошло минуты двѣ.

 Простила или нѣтъ? пролепеталъ наконецъ Митя, и въ тотъ же мигъ, повернувшись къ Алешѣ, съ искаженнымъ отъ радости лицомъ прокричалъ ему:

 Слышишь что спрашиваю, слышишь!

 За то и любила тебя что ты сердцемъ великодушенъ! вырвалось вдругъ у Кати. Да и не надо тебѣ мое прощенiе, а мнѣ твое; все равно, простишь аль нѣтъ на всю жизнь въ моей душѣ язвой останешься, а я въ твоей — такъ и надо... она остановилась перевести духъ.

 Я для чего пришла? изступленно и торопливо начала она опять: ноги твои обнять, руки сжать, вотъ такъ до боли, помнишь какъ въ Москвѣ тебѣ сжимала, — опять сказать тебѣ что ты богъ мой, радость моя, сказать тебѣ что безумно люблю тебя, — какъ бы простонала она въ мукѣ и вдругъ жадно приникла устами къ рукѣ его. Слезы хлынули изъ ея глазъ. Алеша стоялъ безмолвный и смущенный; онъ никакъ не ожидалъ того что увидѣлъ.

 Любовь прошла Митя! начала опять Катя, — но дорого


 684 ‑

до боли мнѣ тò что прошло. Это узнай на вѣкъ. Но теперь, на одну минутку, пусть будетъ то, что могло бы быть, съ искривленною улыбкой пролепетала она, опять радостно смотря ему въ глаза. — И ты теперь любишь другую и я другаго люблю, а всетаки тебя вѣчно буду любить, а ты меня, зналъ ли ты это? Слышишь, люби меня, всю твою жизнь люби! — воскликнула она съ какимъ-то почти угрожающимъ дрожанiемъ въ голосѣ.

 Буду любить и... знаешь Катя, — переводя духъ на каждомъ словѣ заговорилъ и Митя, — знаешь, я тебя, пять дней тому, въ тотъ вечеръ любилъ... Когда ты упала и тебя понесли... Всю жизнь! Такъ и будетъ, такъ вѣчно будетъ...

Такъ оба они лепетали другъ другу рѣчи почти безсмысленныя и изступленныя, можетъ быть даже и неправдивыя, но въ эту-то минуту все было правдой, и сами они вѣрили себѣ беззавѣтно.

 Катя, воскликнулъ вдругъ Митя, вѣришь что я убилъ? Знаю что теперь не вѣришь, но тогда... когда показывала... Неужто, неужто вѣрила!

—И тогда не вѣрила! Никогда не вѣрила! Ненавидѣла тебя и вдругъ себя увѣрила, вотъ на тотъ мигъ... Когда показывала... увѣрила и вѣрила... а когда кончила показывать тотчасъ опять перестала вѣрить. Знай это все. Я забыла что я себя казнить пришла! — съ какимъ-то вдругъ совсѣмъ новымъ выраженiемъ проговорила она, совсѣмъ непохожимъ на недавнiй, сейчашнiй любовный лепетъ.

 Тяжело тебѣ, женщина! какъ-то совсѣмъ безудержно вырвалось вдругъ у Мити.

 Пусти меня, прошептала она, я еще приду, теперь тяжело!...

Она поднялась-было съ мѣста, но вдругъ громко вскрикнула


 685 ‑

и отшатнулась назадъ. Въ комнату внезапно, хотя и совсѣмъ тихо, вошла Грушенька. Никто ея не ожидалъ. Катя стремительно шагнула къ дверямъ, но поровнявшись съ Грушенькой вдругъ остановилась, вся побѣлѣла какъ мѣлъ и тихо, почти шепотомъ, простонала ей:

 Простите меня!

Та посмотрѣла на нее въ упоръ и, переждавъ мгновенiе, ядовитымъ, отравленнымъ злобой голосомъ отвѣтила:

 Злы мы, мать, съ тобой! Обѣ злы! Гдѣ ужь намъ простить, тебѣ да мнѣ? Вотъ спаси его, и всю жизнь молиться на тебя буду.

 А простить не хочешь! Прокричалъ Митя Грушенькѣ, съ безумнымъ упрекомъ.

 Будь покойна, спасу его тебѣ! быстро прошептала Катя и выбѣжала изъ комнаты.

 И ты могла не простить ей, послѣ того какъ она сама же сказала тебѣ: «прости»? горько воскликнулъ опять Митя.

 Митя, не смѣй ее упрекать, права не имѣешь! горячо крикнулъ на брата Алеша.

 Уста ея говорили гордыя, а не сердце, съ какимъ-то омерзенiемъ произнесла Грушенька. Избавитъ тебя ‑ все прощу...

Она замолкла какъ бы что задавивъ въ душѣ. Она еще не могла опомниться. Вошла она, какъ оказалось потомъ, совсѣмъ нечаянно, вовсе ничего не подозрѣвая и не ожидая встрѣтить чтò встрѣтила.

 Алеша, бѣги за ней! стремительно обратился къ брату Митя, скажи ей... не знаю что... не дай ей такъ уйти!

 Приду къ тебѣ передъ вечеромъ! крикнулъ Алеша и побѣжалъ за Катей. Онъ нагналъ ее уже внѣ больничной


 686 ‑

ограды. Она шла скоро, спѣшила, но какъ только нагналъ ее Алеша, быстро проговорила ему:

 Нѣтъ, передъ этой не могу казнить себя! Я сказала ей: «прости меня» потому что хотѣла казнить себя до конца. Она не простила... Люблю ее за это! — искаженнымъ голосомъ прибавила Катя и глаза ея сверкнули дикою злобой.

 Братъ совсѣмъ не ожидалъ, пробормоталъ было Алеша, — онъ былъ увѣренъ что она не придетъ...

 Безъ сомнѣнiя. Оставимъ это, отрѣзала она. — Слушайте: Я съ вами туда на похороны идти теперь не могу. Я послала имъ на гробикъ цвѣтовъ. Деньги еще есть у нихъ кажется. Если надо будетъ скажите что въ будущемъ я никогда ихъ не оставлю... Ну теперь оставьте меня, оставьте пожалуста. Вы ужь туда опоздали, къ поздней обѣднѣ звонятъ... Оставьте меня пожалуста!

III.

Похороны Илюшечки. Рѣчь у камня.

Дѣйствительно онъ опоздалъ. Его ждали и даже уже рѣшились безъ него нести хорошенькiй, разубранный цвѣтами гробикъ, въ церковь. Это былъ гробъ Илюшечки, бѣднаго мальчика. Онъ скончался два дня спустя послѣ приговора Мити. Алеша еще у воротъ дома былъ встрѣченъ криками мальчиковъ, товарищей Илюшиныхъ. Они всѣ съ нетерпѣнiемъ ждали его и обрадовались что онъ наконецъ пришелъ. Всѣхъ ихъ собралось человѣкъ двѣнадцать, всѣ пришли со своими ранчиками и сумочками черезъ плечо. «Папа плакать будетъ, будьте съ папой», — завѣщалъ имъ Илюша умирая, и мальчики это запомнили. Во главѣ ихъ былъ Коля Красоткинъ.


 687 ‑

 Какъ я радъ что вы пришли, Карамазовъ! воскликнулъ онъ протягивая Алешѣ руку. Здѣсь ужасно. Право тяжело смотрѣть. Снегиревъ не пьянъ, мы знаемъ навѣрно что онъ ничего сегодня не пилъ, а какъ будто пьянъ... Я твердъ всегда, но это ужасно. Карамазовъ, если не задержу васъ, одинъ бы только еще вопросъ, прежде чѣмъ вы войдете?

 Что такое Коля? прiостановился Алеша.

 Невиненъ вашъ братъ или виновенъ? Онъ отца убилъ или лакей? Какъ скажете такъ и будетъ. Я четыре ночи не спалъ отъ этой идеи.

 Убилъ лакей, а братъ невиненъ, отвѣтилъ Алеша.

 И я тоже говорю! прокричалъ вдругъ мальчикъ Смуровъ.

 Итакъ онъ погибнетъ невинною жертвой за правду! воскликнулъ Коля. — Хоть онъ и погибъ, но онъ счастливъ! Я готовъ ему завидовать!

 Что вы это, какъ это можно, и зачѣмъ? воскликнулъ удивленный Алеша.

 О, еслибъ и я могъ хоть когда нибудь принести себя въ жертву за правду, съ энтузiазмомъ проговорилъ Коля.

 Но не въ такомъ же дѣлѣ, не съ такимъ же позоромъ, не съ такимъ же ужасомъ! сказалъ Алеша.

 Конечно... я желалъ бы умереть за все человѣчество, а чтò до позора, то все равно: да погибнутъ наши имена. Вашего брата я уважаю!

 И я тоже! вдругъ и уже совсѣмъ неожиданно выкрикнулъ изъ толпы тотъ самый мальчикъ, который когда то объявилъ что знаетъ кто основалъ Трою, и, крикнувъ, точно также какъ и тогда, весь покраснѣлъ до ушей какъ пiонъ.


 688 ‑

Алеша вошелъ въ комнату. Въ голубомъ, убранномъ бѣлымъ рюшемъ гробѣ лежалъ сложивъ ручки и закрывъ глазки Илюша. Черты исхудалаго лица его совсѣмъ почти не измѣнились и, странно, отъ трупа почти не было запаху. Выраженiе лица было серiозное и какъ бы задумчивое. Особенно хороши были руки, сложенныя на крестъ, точно вырѣзанныя изъ мрамора. Въ руки ему вложили цвѣтовъ, да и весь гробъ былъ уже убранъ снаружи и снутри цвѣтами, присланными чѣмъ свѣтъ отъ Лизы Хохлаковой. Но прибыли и еще цвѣты отъ Катерины Ивановны, и когда Алеша отворилъ дверь, штабсъ-капитанъ съ пучкомъ цвѣтовъ въ дрожащихъ рукахъ своихъ, обсыпàлъ ими снова своего дорогаго мальчика. Онъ едва взглянулъ на вошедшаго Алешу, да и ни на кого не хотѣлъ глядѣть, даже на плачущую, помѣшанную жену свою, свою «мамочку», которая все старалась приподняться на свои больныя ноги и заглянуть поближе на своего мертваго мальчика. Ниночку же дѣти приподняли съ ея стуломъ и придвинули вплоть къ гробу. Она сидѣла прижавшись къ нему своею головой и тоже должно быть тихо плакала. Лицо Снегирева имѣло видъ оживленный, но какъ бы растерянный, а вмѣстѣ съ тѣмъ и ожесточенный. Въ жестахъ его, въ вырывавшихся словахъ его было что-то полоумное. «Батюшка, милый батюшка!» восклицалъ онъ поминутно смотря на Илюшу. У него была привычка еще когда Илюша былъ въ живыхъ говорить ему ласкаючи: «батюшка, милый батюшка!»

 Папочка, дай и мнѣ цвѣточковъ, возьми изъ его ручки, вотъ этотъ бѣленькiй, и дай! всхлипывая попросила помѣшанная «мамочка». Или ужь ей такъ понравилась маленькая бѣленькая роза, бывшая въ рукахъ Илюши, или то что она изъ его рукъ захотѣла взять цвѣтокъ на


 689 ‑

память, но она вся такъ и заметалась протягивая за цвѣткомъ руки.

 Никому не дамъ, ничего не дамъ! жестокосердно воскликнулъ Снегиревъ. Его цвѣточки, а не твои. Все его, ничего твоего!

 Папа, дайте мамѣ цвѣтокъ! подняла вдругъ свое смоченное слезами лицо Ниночка.

 Ничего не дамъ, а ей пуще не дамъ! Она его не любила. Она у него тогда пушечку отняла, а онъ ей по-да-рилъ, вдругъ въ голосъ прорыдалъ штабсъ-капитанъ при воспоминанiи о томъ какъ Илюша уступилъ тогда свою пушечку мамѣ. Бѣдная помѣшанная такъ и залилась вся тихимъ плачемъ, закрывъ лицо руками. Мальчики, видя наконецъ что отецъ не выпускаетъ гробъ отъ себя, а между тѣмъ пора нести, вдругъ обступили гробъ тѣсною кучкой и стали его подымать.

 Не хочу въ оградѣ хоронить! возопилъ вдругъ Снегиревъ, у камня похороню, у нашего камушка! Такъ Илюша велѣлъ. Не дамъ нести!

Онъ и прежде, всѣ три дня говорилъ, что похоронитъ у камня; но вступились Алеша, Красоткинъ, квартирная хозяйка, сестра ея, всѣ мальчики.

 Вишь что выдумалъ, у камня поганаго хоронить, точно бы удавленника, строго проговорила старуха-хозяйка. — Тамъ въ оградѣ земля со крестомъ. Тамъ по немъ молиться будутъ. Изъ церкви пѣнiе слышно, а дьяконъ такъ чисторѣчиво и словесно читаетъ что все до него кажный разъ долетитъ, точно бы надъ могилкой его читали.

Штабсъ-капитанъ замахалъ наконецъ руками: «Несите дескать куда хотите!» Дѣти подняли гробъ, но пронося мимо матери остановились предъ ней на минутку и опустили его чтобъ она могла съ Илюшей проститься. Но увидавъ вдругъ


 690 ‑

это дорогое личико вблизи, на которое всѣ три дня смотрѣла лишь съ нѣкотораго разстоянiя, она вдругъ вся затряслась и начала истерически дергать надъ гробомъ своею сѣдою головой взадъ и впередъ.

 Мама окрести его, благослови его, поцалуй его, прокричала ей Ниночка. Но та какъ автоматъ все дергалась своею головой и безмолвно, съ искривленнымъ отъ жгучаго горя лицомъ, вдругъ стала бить себя кулакомъ въ грудь. Гробъ понесли дальше. Ниночка въ послѣднiй разъ прильнула губами къ устамъ покойнаго брата когда проносили мимо нея. Алеша, выходя изъ дому, обратился было къ квартирной хозяйкѣ съ просьбой присмотрѣть за оставшимися, но та и договорить не дала:

 Знамо дѣло, при нихъ буду, христiане и мы тоже. Старуха говоря это плакала. Нести до церкви было не далеко, шаговъ триста, не болѣе. День сталъ ясный, тихiй; морозило, но немного. Благовѣстный звонъ еще раздавался. Снегиревъ суетливо и растерянно бѣжалъ за гробомъ въ своемъ старенькомъ, коротенькомъ, почти лѣтнемъ пальтишкѣ, съ непокрытою головой и съ старою, широкополою, мягкою шляпой въ рукахъ. Онъ былъ въ какой-то неразрѣшимой заботѣ, то вдругъ протягивалъ руку чтобъ поддержать изголовье гроба и только мѣшалъ несущимъ, то забѣгалъ сбоку и искалъ гдѣ-бы хоть тутъ пристроиться. Упалъ одинъ цвѣтокъ на снѣгъ и онъ такъ и бросился подымать его, какъ будто отъ потери этого цвѣтка Богъ знаетъ что зависѣло.

 А корочку-то, корочку-то забыли, вдругъ воскликнулъ онъ въ страшномъ испугѣ. Но мальчики тотчасъ напомнили ему, что корочку хлѣбца онъ уже захватилъ еще давеча и что она у него въ карманѣ. Онъ мигомъ выдернулъ ее изъ кармана и, удостовѣрившись, успокоился.


 691 ‑

 Илюшечка велѣлъ, Илюшечка, — пояснилъ онъ тотчасъ Алешѣ; лежалъ онъ ночью, а я подлѣ сидѣлъ и вдругъ приказалъ: «Папочка, когда засыплютъ мою могилку, покроши на ней корочку хлѣбца чтобъ воробушки прилетали, я услышу что они прилетѣли и мнѣ весело будетъ что я не одинъ лежу».

 Это очень хорошо, сказалъ Алеша, надо чаще носить.

 Каждый день, каждый день! залепеталъ штабсъ-капитанъ какъ-бы весь оживившись.

Прибыли наконецъ въ церковь и поставили посреди ея гробъ. Всѣ мальчики обступили его кругомъ и чинно простояли такъ всю службу. Церковь была древняя и довольно бѣдная, много иконъ стояло совсѣмъ безъ окладовъ, но въ такихъ церквахъ какъ-то лучше молишься. За обѣдней Снегиревъ какъ-бы нѣсколько попритихъ, хотя временами все-таки прорывалась въ немъ та же безсознательная и какъ-бы сбитая съ толку озабоченность: то онъ подходилъ къ гробу оправлять покровъ, вѣнчикъ; то когда упала одна свѣчка изъ подсвѣчника, вдругъ бросился вставлять ее и ужасно долго съ ней провозился. Затѣмъ уже успокоился и сталъ смирно у изголовья съ тупо-озабоченнымъ и какъ бы недоумѣвающимъ лицомъ. Послѣ апостола онъ вдругъ шепнулъ стоявшему подлѣ его Алешѣ, что апостола не такъ прочитали, но мысли своей однако не разъяснилъ. За херувимской принялся было подпѣвать, но не докончилъ и опустившись на колѣна прильнулъ лбомъ къ каменному церковному полу и пролежалъ такъ довольно долго. Наконецъ приступили къ отпѣванiю, роздали свѣчи. Обезумѣвшiй отецъ засуетился было опять, но умилительное, потрясающее надгробное пѣнiе пробудило и сотрясло его душу. Онъ какъ-то вдругъ весь съежился и началъ часто, укорочено


 692 ‑

рыдать, сначала тая голосъ, а подъ конецъ громко всхлипывая. Когда же стали прощаться и накрывать гробъ, онъ обхватилъ его руками, какъ-бы не давая накрыть Илюшечку и началъ часто, жадно, не отрываясь цаловать въ уста своего мертваго мальчика. Его наконецъ уговорили и уже свели было со ступеньки, но онъ вдругъ, стремительно протянулъ руку и захватилъ изъ гробика нѣсколько цвѣтковъ. Онъ смотрѣлъ на нихъ и какъ-бы новая какая идея осѣнила его, такъ что о главномъ онъ словно забылъ на минуту. Мало по малу онъ какъ-бы впалъ въ задумчивость и уже не сопротивлялся когда подняли и понесли гробъ къ могилкѣ. Она была недалеко, въ оградѣ, у самой церкви, дорогая; заплатила за нее Катерина Ивановна. Послѣ обычнаго обряда могильщики гробъ опустили. Снегиревъ до того нагнулся, съ своими цвѣточками въ рукахъ, надъ открытою могилой что мальчики, въ испугѣ, уцѣпились за его пальто и стали тянуть его назадъ. Но онъ какъ-бы уже не понималъ хорошо что совершается. Когда стали засыпать могилу онъ вдругъ озабоченно сталъ указывать на валившуюся землю и начиналъ даже что-то говорить, но разобрать никто ничего не могъ, да и онъ самъ вдругъ утихъ. Тутъ напомнили ему что надо покрошить корочку и онъ ужасно заволновался, выхватилъ корку и началъ щипать ее разбрасывая по могилкѣ кусочки: «Вотъ и прилетайте птички, вотъ и прилетайте воробушки!» — бормоталъ онъ озабоченно. Кто-то изъ мальчиковъ замѣтилъ-было ему что съ цвѣтами въ рукахъ ему неловко щипать и чтобъ онъ на время далъ ихъ кому подержать. Но онъ не далъ, даже вдругъ испугался за свои цвѣты, точно ихъ хотѣли у него совсѣмъ отнять и, поглядѣвъ на могилку и какъ-бы удостовѣрившись что все уже сдѣлано, кусочки покрошены, вдругъ, неожиданно и совсѣмъ даже спокойно повернулся и побрелъ домой.


 693 ‑

Шагъ его однако становился все чаще и уторопленнѣе, онъ спѣшилъ, чуть не бѣжалъ. Мальчики и Алеша отъ него не отставали.

 Мамочкѣ цвѣточковъ, мамочкѣ цвѣточковъ! Обидѣли мамочку, началъ онъ вдругъ восклицать. Кто-то крикнулъ ему чтобъ онъ надѣлъ шляпу, а то теперь холодно, но, услышавъ, онъ, какъ-бы въ злобѣ, шваркнулъ шляпу на снѣгъ и сталъ приговаривать: «не хочу шляпу, не хочу шляпу!» Мальчикъ Смуровъ поднялъ ее и понесъ за нимъ. Всѣ мальчики до единаго плакали, а пуще всѣхъ Коля и мальчикъ открывшiй Трою и хоть Смуровъ, съ капитанскою шляпой въ рукахъ тоже ужасно какъ плакалъ, но успѣлъ таки, чуть не на бѣгу, захватить обломокъ кирпичика, краснѣвшiй на снѣгу дорожки, чтобъ метнуть имъ въ быстро пролетѣвшую стаю воробушковъ. Конечно не попалъ и продолжалъ бѣжать плача. На половинѣ дороги Снегиревъ внезапно остановился, постоялъ съ полминуты какъ-бы чѣмъ-то пораженный и вдругъ, поворотивъ назадъ къ церкви, пустился бѣгомъ къ оставленной могилкѣ. Но мальчики мигомъ догнали его и уцѣпились за него со всѣхъ сторонъ. Тутъ онъ, какъ въ безсилiи, какъ сраженный палъ на снѣгъ и бiясь, вопiя и рыдая началъ выкрикивать: «Батюшка, Илюшечка, милый батюшка!» Алеша и Коля стали поднимать его, упрашивать и уговаривать.

 Капитанъ, полноте, мужественный человѣкъ обязанъ переносить, — бормоталъ Коля.

 Цвѣты-то вы испортите, проговорилъ и Алеша, а «мамочка» ждетъ ихъ, она сидитъ — плачетъ что вы давеча ей не дали цвѣтовъ отъ Илюшечки. Тамъ постелька Илюшина еще лежитъ...

 Да, да, къ мамочкѣ! вспомнилъ вдругъ опять Снегиревъ, постельку уберутъ, уберутъ! прибавилъ онъ какъ бы


 694 ‑

въ испугѣ что и въ самомъ дѣлѣ уберутъ, вскочилъ и опять побѣжалъ домой. Но было уже недалеко и всѣ прибѣжали вмѣстѣ. Снегиревъ стремительно отворилъ дверь и завопилъ женѣ съ которою давеча такъ жестокосердно поссорился:

 Мамочка, дорогая, Илюшечка цвѣточковъ тебѣ прислалъ, ножки твои больныя! прокричалъ онъ, протягивая ей пучечекъ цвѣтовъ, померзшихъ и поломанныхъ когда онъ бился сейчасъ объ снѣгъ. Но въ это самое мгновенiе увидѣлъ онъ передъ постелькой Илюши, въ уголку, Илюшины сапожки, стоявшiе оба рядышкомъ, только что прибранные хозяйкой квартиры, — старенькiе, порыжѣвшiе, закорузлые сапожки, съ заплатками. Увидавъ ихъ онъ поднялъ руки и такъ и бросился къ нимъ, палъ на колѣни, схватилъ одинъ сапожокъ и, прильнувъ къ нему губами, началъ жадно цаловать его выкрикивая: «Батюшка, Илюшечка, милый батюшка, ножки-то твои гдѣ?

 Куда ты его унесъ? Куда ты его унесъ? раздирающимъ голосомъ завопила помѣшанная. Тутъ ужь зарыдала и Ниночка. Коля выбѣжалъ изъ комнаты, за нимъ стали выходить и мальчики. Вышелъ наконецъ за ними и Алеша: «Пусть переплачутъ, сказалъ онъ Колѣ, тутъ ужь конечно нельзя утѣшать. Переждемъ минутку и воротимся».

 Да, нельзя, это ужасно, подтвердилъ Коля. Знаете Карамазовъ, понизилъ онъ вдругъ голосъ чтобъ никто не услышалъ: Мнѣ очень грустно и еслибъ только можно было его воскресить, то я бы отдалъ все на свѣтѣ!

 Ахъ и я тоже, сказалъ Алеша.

 Какъ вы думаете, Карамазовъ, приходить намъ сюда сегодня вечеромъ? Вѣдь онъ напьется.

 Можетъ быть и напьется. Придемъ мы съ вами только вдвоемъ, вотъ и довольно, чтобъ посидѣть съ ними часокъ, съ матерью и съ Ниночкой, а если всѣ придемъ


 695 ‑

разомъ, то имъ опять все напомнимъ, посовѣтовалъ Алеша.

 Тамъ у нихъ теперь хозяйка столъ накрываетъ, — эти поминки что ли будутъ, попъ придетъ; возвращаться намъ сейчасъ туда, Карамазовъ, иль нѣтъ?

 Непремѣнно, сказалъ Алеша.

 Странно все это, Карамазовъ, такое горе и вдругъ какiе то блины, какъ это все неестественно по нашей религiи!

 У нихъ тамъ и семга будетъ, громко замѣтилъ вдругъ мальчикъ открывшiй Трою.

 Я васъ серiозно прошу, Карташовъ, не вмѣшиваться болѣе съ вашими глупостями, особенно когда съ вами не говорятъ и не хотятъ даже знать есть ли вы на свѣтѣ, раздражительно отрѣзалъ въ его сторону Коля. Мальчикъ такъ и вспыхнулъ, но отвѣтить ничего не осмѣлился. Между тѣмъ всѣ тихонько брели по тропинкѣ и вдругъ Смуровъ воскликнулъ:

 Вотъ Илюшинъ камень, подъ которымъ его хотѣли похоронить!

Всѣ молча остановились у большаго камня. Алеша посмотрѣлъ и цѣлая картина того что Снегиревъ разсказывалъ когда-то объ Илюшечкѣ, какъ тотъ, плача и обнимая отца, восклицалъ: «Папочка, папочка, какъ онъ унизилъ тебя»! — разомъ представилась его воспоминанiю. Что-то какъ бы сотряслось въ его душѣ. Онъ съ серiознымъ и важнымъ видомъ обвелъ глазами всѣ эти милыя, свѣтлыя лица школьниковъ, Илюшиныхъ товарищей, и вдругъ сказалъ имъ:

 Господа, мнѣ хотѣлось бы вамъ сказать здѣсь, на этомъ самомъ мѣстѣ, одно слово.

Мальчики обступили его и тотчасъ устремили на него пристальные, ожидающiе взгляды.


 696 ‑

 Господа, мы скоро разстанемся. Я теперь пока нѣсколько времени съ двумя братьями, изъ которыхъ одинъ пойдетъ въ ссылку, а другой лежитъ при смерти. Но скоро я здѣшнiй городъ покину, можетъ быть очень на долго. Вотъ мы и разстанемся, господа. Согласимся же здѣсь, у Илюшина камушка, что не будемъ никогда забывать — во первыхъ Илюшечку, а во вторыхъ другъ объ другѣ. И что-бы тамъ ни случилось съ нами потомъ въ жизни, хотя бы мы и двадцать лѣтъ потомъ не встрѣчались, — всетаки будемъ помнить о томъ какъ мы хоронили бѣднаго мальчика, въ котораго прежде бросали камни, помните тамъ у мостика-то? — а потомъ такъ всѣ его полюбили. Онъ былъ славный мальчикъ, добрый и храбрый мальчикъ, чувствовалъ честь и горькую обиду отцовскую, за которую и возсталъ. И такъ, во первыхъ, будемъ помнить его, господа, во всю нашу жизнь. И хотя бы мы были заняты самыми важными дѣлами, достигли почестей или впали бы въ какое великое несчастье, — все равно не забывайте никогда какъ намъ было разъ здѣсь хорошо, всѣмъ сообща, соединеннымъ такимъ хорошимъ и добрымъ чувствомъ, которое и насъ сдѣлало на это время любви нашей къ бѣдному мальчику можетъ быть лучшими чѣмъ мы есть въ самомъ дѣлѣ. Голубчики мои, — дайте я васъ такъ назову — голубчиками, потому что вы всѣ очень похожи на нихъ, на этихъ хорошенькихъ сизыхъ птичекъ, теперь въ эту минуту какъ я смотрю на ваши добрыя, милыя лица, — милые мои дѣточки, можетъ быть вы не поймете что я вамъ скажу, потому что я говорю часто очень непонятно, но вы всетаки запомните и потомъ когда-нибудь согласитесь съ моими словами. Знайте же что ничего нѣтъ выше, и сильнѣе, и здоровѣе, и полезнѣе впредь для жизни, какъ хорошее какое-нибудь воспоминанiе, и особенно вынесенное еще изъ дѣтства, изъ родительскаго дома.


 697 ‑

Вамъ много говорятъ про воспитанiе ваше, а вотъ какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминанiе сохраненное съ дѣтства, можетъ быть самое лучшее воспитанiе и есть. Если много набрать такихъ воспоминанiй съ собою въ жизнь, то спасенъ человѣкъ на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминанiе при насъ останется въ нашемъ сердцѣ, то и то можетъ послужить когда-нибудь намъ во спасенiе. Можетъ быть мы станемъ даже злыми потомъ, даже предъ дурнымъ поступкомъ устоять будемъ не въ силахъ, надъ слезами человѣческими будемъ смѣяться, и надъ тѣми людьми которые говорятъ, вотъ какъ давеча Коля воскликнулъ: «Хочу пострадать за всѣхъ людей», — и надъ этими людьми можетъ-быть злобно издѣваться будемъ. А всетаки какъ ни будемъ мы злы, чего не дай Богъ, но какъ вспомнимъ про то какъ мы хоронили Илюшу, какъ мы любили его въ послѣднiе дни, и какъ вотъ сейчасъ говорили такъ дружно и такъ вмѣстѣ у этого камня, то самый жестокiй изъ насъ человѣкъ и самый насмѣшливый, если мы такими сдѣлаемся, всетаки не посмѣетъ внутри себя посмѣяться надъ тѣмъ какъ онъ былъ добръ и хорошъ въ эту теперешнюю минуту! Мало того, можетъ быть именно это воспоминанiе одно его отъ великаго зла удержитъ и онъ одумается и скажетъ: «Да, я былъ тогда добръ, смѣлъ и честенъ». Пусть усмѣхнется про себя, это ничего, человѣкъ часто смѣется надъ добрымъ и хорошимъ; это лишь отъ легкомыслiя; но увѣряю васъ, господа, что какъ усмѣхнется, такъ тотчасъ же въ сердцѣ скажетъ: «Нѣтъ, это я дурно сдѣлалъ что усмѣхнулся, потому что надъ этимъ нельзя смѣяться»!

 Это непремѣнно такъ будетъ, Карамазовъ, я васъ понимаю, Карамазовъ! воскликнулъ сверкнувъ глазами Коля. Мальчики заволновались и тоже хотѣли что-то воскликнуть, но сдержались, пристально и умиленно смотря на оратора.


 698 ‑

 Это я говорю на тотъ страхъ что мы дурными сдѣлаемся, продолжалъ Алеша, — но зачѣмъ намъ и дѣлаться дурными, не правда ли господа? Будемъ во первыхъ и прежде всего добры, потомъ честны, а потомъ — не будемъ никогда забывать другъ объ другѣ. Это я опять-таки повторяю. Я слово вамъ даю отъ себя, господа, что я ни одного изъ васъ не забуду; каждое лицо которое на меня теперь, сейчасъ, смотритъ, припомню, хоть бы и чрезъ тридцать лѣтъ. Давеча вотъ Коля сказалъ Карташову что мы будто бы не хотимъ знать «есть онъ или нѣтъ на свѣтѣ?» Да развѣ я могу забыть что Карташовъ есть на свѣтѣ и что вотъ онъ не краснѣетъ ужь теперь какъ тогда, когда Трою открылъ, а смотритъ на меня своими славными, добрыми, веселыми глазками. Господа, милые мои господа будемъ всѣ великодушны и смѣлы какъ Илюшечка, умны, смѣлы и великодушны какъ Коля (но который будетъ гораздо умнѣе когда подростетъ), и будемъ такими же стыдливыми, но умненькими и милыми какъ Карташовъ. Да чего я говорю про нихъ обоихъ! Всѣ вы господа милы мнѣ отнынѣ, всѣхъ васъ заключу въ мое сердце, а васъ прошу заключить и меня въ ваше сердце! Ну а кто насъ соединилъ въ этомъ добромъ хорошемъ чувствѣ, объ которомъ мы теперь всегда, всю жизнь вспоминать будемъ, и вспоминать намѣрены, кто какъ не Илюшечка, добрый мальчикъ, милый мальчикъ, дорогой для насъ мальчикъ на вѣки вѣковъ! Не забудемъ же его никогда, вѣчная ему и хорошая память въ нашихъ сердцахъ, отнынѣ и во вѣки вѣковъ!

 Такъ, такъ, вѣчная, вѣчная, прокричали всѣ мальчики, своими звонкими голосами, съ умиленными лицами.

 Будемъ помнить и лицо его, и платье его, и бѣдненькiе сапожки его, и гробикъ его, и несчастнаго грѣшнаго


 699 ‑

отца его, и о томъ какъ онъ смѣло одинъ возсталъ на весь классъ за него!

 Будемъ, будемъ помнить! прокричали опять мальчики, онъ былъ храбрый, онъ был добрый!

 Ахъ какъ я любилъ его! воскликнулъ Коля.

 Ахъ дѣточки, ахъ милые друзья, не бойтесь жизни! Какъ хороша жизнь когда что-нибудъ сдѣлаешь хорошее и правдивое!

 Да, да, восторженно повторили мальчики.

 Карамазовъ, мы васъ любимъ! воскликнулъ неудержимо одинъ голосъ, кажется Карташова.

 Мы васъ любимъ, мы васъ любимъ, подхватили и всѣ. У многихъ сверкали на глазахъ слезинки.

 Ура Карамазову! восторженно провозгласилъ Коля.

 И вѣчная память мертвому мальчику! съ чувствомъ прибавилъ опять Алеша.

 Вѣчная память! подхватили снова мальчики.

 Карамазовъ! крикнулъ Коля, неужели и взаправду религiя говоритъ что мы всѣ встанемъ изъ мертвыхъ и оживемъ и увидимъ опять другъ друга, и всѣхъ, и Илюшечку?

 Непремѣнно возстанемъ, непремѣнно увидимъ и весело, радостно разскажемъ другъ другу все что было, полусмѣясь, полу въ восторгѣ отвѣтилъ Алеша.

 Ахъ какъ это будетъ хорошо! вырвалось у Коли.

 Ну а теперь кончимъ рѣчи и пойдемте на его поминки. Не смущайтесь что блины будемъ ѣсть. Это вѣдь старинное, вѣчное и тутъ есть хорошее, засмѣялся Алеша. Ну пойдемте же! Вотъ мы теперь и идемъ рука въ руку.

 И вѣчно такъ, всю жизнь рука въ руку! Ура Карамазову! еще разъ восторженно прокричалъ Коля и еще разъ всѣ мальчики подхватили его восклицанiе.

КОНЕЦЪ.