источник текста


<7>

УНИЖЕННЫЕ И ОСКОРБЛЕННЫЕ.

РОМАНЪ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

_______

ГЛАВА I.

Прошлаго года, двадцать втораго марта, вечеромъ, со мной случилось престранное происшествiе. Весь этотъ день я ходилъ по городу и искалъ себѣ квартиру. Старая была очень сыра, а я тогда уже начиналъ дурно кашлять. Еще съ осени хотѣлъ переѣхать, а дотянулъ до весны. Въ цѣлый день я ничего не могъ найти порядочнаго. Во-первыхъ, хотѣлось квартиру особенную, не отъ жильцовъ, а во-вторыхъ, хоть одну комнату, но непремѣнно большую, разумѣется, вмѣстѣ съ тѣмъ и какъ можно дешевую. Я замѣтилъ, что въ тѣсной квартирѣ даже и мыслямъ тѣсно. Я же, когда обдумывалъ свои будущiя повѣсти, всегда любилъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ. Кстати: мнѣ всегда прiятнѣе было обдумывать мои сочиненiя и мечтать, какъ они у меня напишутся, чѣмъ въ самомъ дѣлѣ писать ихъ и, право, это было не отъ лѣности. Отчего же?

Еще съ утра я чувствовалъ себя не здоровымъ, а къ закату солнца мнѣ стало даже и очень не хорошо: начиналось что-то въ родѣ лихорадки. Къ тому же я цѣлый день былъ на ногахъ и усталъ. Къ вечеру, передъ самыми сумерками, проходилъ я по Вознесенскому проспекту. Я люблю мартовское солнце въ Петербургѣ, особенно закатъ, разумѣется, въ ясный, морозный вечеръ. Вся улица вдругъ блеснетъ, облитая яркимъ свѣтомъ. Всѣ дома какъ будто вдругъ засверкаютъ. Сѣрые, желтые и грязно-зеленые цвѣта ихъ потеряютъ на мигъ всю свою угрюмость; какъ будто на душѣ прояснѣетъ, какъ будто вздрогнешь, или кто-то подтолкнетъ тебя локтемъ. Новый взглядъ, новыя мысли... Удивительно, что можетъ сдѣлать одинъ лучъ солнца съ душой человѣка!

Но солнечный лучъ потухъ; морозъ крѣпчалъ и начиналъ пощипывать за носъ; сумерки густѣли; газъ блеснулъ изъ магазиновъ и лавокъ. Поравнявшись съ кандитерской Миллера, я вдругъ остановился какъ вкопанный и сталъ смотрѣть на ту сторону улицы, какъ будто предчувствуя, что вотъ сейчасъ со мной случится что-то необыкновенное; и въ это-то самое мгновенiе, на противоположной сторонѣ, я увидѣлъ старика и его собаку. Я очень хорошо помню, что сердце мое сжалось отъ какого-то непрiятнѣйшаго ощущенiя, и я самъ не могъ рѣшить,ы какого рода было это ощущенiе.

Я не мистикъ; въ предчувствiя и гаданья почти не вѣрю; однако со мною, какъ можетъ быть и со всѣми, случилось въ жизни нѣсколько происшествiй, довольно необъяснимыхъ. Напримѣръ, хоть этотъ старикъ: почему при тогдашней моей встрѣчѣ съ нимъ, я тотчасъ почувствовалъ, что въ тотъ же вечеръ со мной случится что-то не совсѣмъ обыденное? Впрочемъ, я былъ боленъ; а болѣзненныя ощущенiя почти всегда бываютъ обманчивы.

Старикъ своимъ медленнымъ, слабымъ шагомъ, переставляя ноги, какъ будто палки, какъ будто не сгибая ихъ, сгорбившись и слегка ударяя тростью о плиты тротуара, приближался къ кандитерской. Въ жизнь мою не встрѣчалъ я такой странной, нелѣпой фигуры. И прежде, до этой встрѣчи, когда мы сходились съ нимъ у Миллера, онъ всегда болѣзненно поражалъ меня. Его высокiй ростъ, сгорбленная спина, мертвенное восьмидесятилѣтнее лицо, старое пальто, разорванное по швамъ, изломанная, круглая, двадцатилѣтняя шляпа, прикрывавшая его обнаженную голову, на которой уцѣлѣлъ, на самомъ затылкѣ, клочекъ уже не сѣдыхъ, а бѣложелтыхъ волосъ; всѣ движенiя его, дѣлавшiяся какъ-то безсмысленно, какъ-будто по заведенной пружинѣ,  все это невольно поражало всякаго, встрѣчавшаго его въ первый разъ. Дѣйствительно, какъ-то странно было видѣть такого отжившаго свой вѣкъ старика, одного, безъ присмотра, тѣмъ болѣе, что онъ былъ похожъ на

8

сумасшедшаго, убѣжавшаго отъ своихъ надзирателей. Поражала меня тоже его необыкновенная худоба: тѣла на немъ уже почти не было и какъ будто на кости его была наклеена только одна кожа. Большiе, но тусклые глаза его, вставленные въ какiе-то синiе круги, всегда глядѣли прямо передъ собою, никогда въ сторону и никогда ничего не видя,  я въ этомъ увѣренъ. Онъ хоть и смотрѣлъ на васъ, но шелъ прямо на васъ же, какъ будто передъ нимъ пустое пространство. Я это нѣсколько разъ замѣчалъ. У Миллера онъ началъ являться недавно, неизвѣстно откуда и всегда вмѣстѣ съ своей собакой. Никто никогда не рѣшался съ нимъ говорить изъ посѣтителей кандитерской, и онъ самъ ни съ кѣмъ изъ нихъ не заговаривалъ.

«И за чѣмъ онъ таскается къ Миллеру, и что ему тамъ дѣлать?» думалъ я, стоя по другую сторону улицы и непреодолимо къ нему приглядываясь. Какая-то досада,  слѣдствiе болѣзни и усталости,  закипала во мнѣ.  Объ чемъ онъ думаетъ? продолжалъ я про себя, что у него въ головѣ? Да и думаетъ ли еще онъ о чемъ нибудь? Лицо его до того умерло, что ужь рѣшительно ничего не выражаетъ. И откуда онъ взялъ эту гадкую собаку, которая не отходитъ отъ него, какъ будто составляетъ съ нимъ что-то цѣлое, неразъединимое и которая такъ на него похожа?

Этой несчастной собакѣ, кажется, тоже было лѣтъ восемьдесятъ: да, это непремѣнно должно было быть. Во-первыхъ, съ виду она была такъ стара, какъ не бываютъ никакiя собаки, а во-вторыхъ, отчего же мнѣ, съ перваго раза, какъ я ее увидалъ, тотчасъ же пришло въ голову, что эта собака не можетъ быть такая, какъ всѣ собаки; что она  собака необыкновенная; что въ ней непремѣнно должно быть что-то фантастическое, заколдованное; что это, можетъ быть, какой нибудь Мефистофель въ собачьемъ видѣ, и что судьба ея какими-то таинственными, невѣдомыми путями соединена съ судьбою ея хозяина. Глядя на нее, вы бы тотчасъ же согласились, что навѣрно прошло уже лѣтъ двадцать, какъ она въ послѣднiй разъ ѣла. Худа она была какъ скелетъ, или (чего же лучше?), какъ ея господинъ. Шерсть на ней почти вся вылѣзла, тоже и на хвостѣ, который висѣлъ какъ палка, всегда крѣпко поджатый. Длинноухая голова угрюмо свѣшивалась внизъ. Въ жизнь мою я не встрѣчалъ такой противной собаки. Когда оба они шли по улицѣ, господинъ впереди, а собака за нимъ слѣдомъ, то ея носъ прямо касался полы его платья, какъ будто къ ней приклеенный. И походка ихъ и весь ихъ видъ чуть не проговаривали тогда съ каждымъ шагомъ:

«Стары-то мы стары, Господи, какъ мы стары!»

Помню, мнѣ еще пришло однажды въ голову, что старикъ и собака, какъ нибудь выкарабкались изъ какой нибудь страницы Гоффмана, иллюстрированнаго Гаварни, и разгуливаютъ по бѣлому свѣту въ видѣ ходячихъ афишекъ къ изданью.  Я перешелъ черезъ улицу и вошелъ вслѣдъ за старикомъ въ кандитерскую.

Въ кандитерской старикъ аттестовалъ себя престранно и Миллеръ, стоя за своимъ прилавкомъ, началъ уже, въ послѣднее время, дѣлать недовольную гримасу при входѣ незваннаго посѣтителя. Во-первыхъ, странный гость никогда ничего не спрашивалъ. Каждый разъ онъ прямо проходилъ въ уголъ къ печкѣ и тамъ садился на стулъ. Если же его мѣсто у печки бывало занято, то онъ, постоявъ нѣсколько времени въ безсмысленномъ недоумѣнiи противъ господина, занявшаго его мѣсто, уходилъ, какъ будто озадаченный, въ другой уголъ къ окну. Тамъ выбиралъ какой нибудь стулъ, медленно усаживался на немъ, снималъ шляпу, ставилъ ее подлѣ себя на полъ, трость клалъ возлѣ шляпы и затѣмъ, откинувшись на спинку стула, оставался неподвиженъ въ продолженiе трехъ или четырехъ часовъ. Никогда онъ не взялъ въ руки ни одной газеты, не произнесъ ни одного слова, ни одного звука; а только сидѣлъ, смотря передъ собою во всѣ глаза, но такимъ тупымъ, безжизненнымъ взглядомъ, что можно было побиться объ закладъ, что онъ ничего не видитъ изъ всего окружающаго и ничего не слышитъ. Собака же, покружившись раза два или три на одномъ мѣстѣ, угрюмо укладывалась у ногъ его, втыкала свою морду между его сапогами, глубоко вздыхала и вытянувшись во всю свою длину на полу, тоже оставалась неподвижною на весь вечеръ, точно умирала на это время. Казалось, эти два существа цѣлый день лежатъ гдѣ нибудь мертвые и, какъ зайдетъ солнце, вдругъ оживаютъ единственно для того, чтобъ дойти до кандитерской Миллера и тѣмъ исполнить какую-то таинственную, никому неизвѣстную обязанность. Насидѣвшись часа три-четыре, старикъ наконецъ вставалъ, бралъ свою шляпу и отправлялся куда-то домой. Поднималась собака и, опять поджавъ хвостъ и свѣсивъ голову, медленнымъ прежнимъ шагомъ, машинально слѣдовала за нимъ. Посѣтители кандитерской наконецъ начали всячески обходить старика и даже не садились съ нимъ рядомъ, какъ будто онъ внушалъ имъ омерзенiе. Онъ же ничего этого не замѣчалъ.

Посѣтители этой кандитерской большею частiю нѣмцы. Они собираются сюда со всего Вознесенскаго проспекта;  все хозяева различныхъ заведенiй: слесаря, булочники, красильщики, шляпные мастера, сѣдельники,  все люди патрiархальные въ нѣмецкомъ смыслѣ слова. У Миллера вообще наблюдалась патрiархальность. Часто хозяинъ подходилъ къ знакомымъ гостямъ и садился вмѣстѣ съ ними за столъ, причемъ осушалось извѣстное количество пунша. Собаки и маленькiя дѣти хозяина тоже выходили иногда къ посѣтителямъ, и посѣтители ласкали и дѣтей и собакъ. Всѣ были между собою знакомы и всѣ взаимно уважали другъ друга. И когда гости углублялись въ чтенiе

9

нѣмецкихъ газетъ, за дверью, въ квартирѣ хозяина, трещалъ августинъ, наигрываемый на дребезжащихъ фортепiанахъ старшей хозяйской дочкой, бѣлокуренькой нѣмочкой въ локонахъ, очень похожей на бѣлую мышку. Вальсъ принимался съ удовольствiемъ.  Я ходилъ къ Миллеру въ первыхъ числахъ каждаго мѣсяца читать русскiе журналы, которые у него получались.

Войдя въ кандитерскую, я увидѣлъ, что старикъ уже сидитъ у окна, а собака лежитъ, какъ и прежде, растянувшись у ногъ его. Молча сѣлъ я въ уголъ и мысленно задалъ себѣ вопросъ: «зачѣмъ я вошелъ сюда, когда мнѣ тутъ рѣшительно нечего дѣлать, когда я боленъ и нужнѣе было бы спѣшить домой, выпить чаю и лечь въ постель? Неужели въ самомъ дѣлѣ я здѣсь только для того, чтобъ разглядывать этого старика?» Досада взяла меня. «Что мнѣ за дѣло до него», думалъ я, припоминая то странное, болѣзненное ощущенiе, съ которымъ я глядѣлъ на него еще на улицѣ. «И что мнѣ за дѣло до всѣхъ этихъ скучныхъ нѣмцевъ? Къ чему это фантастическое настроенiе духа? Къ чему эта дешевая тревога изъ пустяковъ, которую я замѣчаю въ себѣ въ послѣднее время и которая мѣшаетъ жить и глядѣть ясно на жизнь, о чемъ уже замѣтилъ мнѣ одинъ глубокомысленный критикъ, съ негодованiемъ разбирая мою послѣднюю повѣсть?» Но раздумывая и сѣтуя, я всетаки оставался на мѣстѣ, а между тѣмъ болѣзнь одолѣвала меня все болѣе, и болѣе, и мнѣ, наконецъ, стало жаль оставить теплую комнату. Я взялъ франкфуртскую газету, прочелъ двѣ строки и задремалъ. Нѣмцы мнѣ не мѣшали. Они читали, курили, и только изрѣдка, въ полчаса разъ, сообщали другъ другу, отрывочно и въполголоса, какую нибудь новость изъ Франкфурта, да еще какой нибудь вицъ или шарфзинъ знаменитаго нѣмецкаго остроумца Сафира; послѣ чего, съ удвоенною нацiональною гордостью, вновь погружались въ чтенiе.

Я дремалъ съ полчаса и очнулся отъ сильнаго озноба. Рѣшительно надо было идти домой. Но въ ту минуту одна нѣмая сцена, происходившая въ комнатѣ, еще разъ остановила меня. Я сказалъ уже, что старикъ, какъ только усаживался на своемъ стулѣ, тотчасъ же упирался куда нибудь своимъ взглядомъ и уже не сводилъ его на другой предметъ во весь вечеръ. Случалось и мнѣ попадаться подъ этотъ взглядъ, безсмысленно упорный и ничего не различающiй: ощущенiе было пренепрiятное, даже невыносимое, и я обыкновенно какъ можно скорѣе перемѣнялъ мѣсто. Въ эту минуту жертвой старика былъ одинъ маленькiй, кругленькiй и чрезвычайно опрятный нѣмчикъ, со стоячими, туго накрахмаленными воротничками и съ необыкновенно краснымъ лицомъ, прiѣзжiй гость, купецъ изъ Риги, Адамъ Иванычъ Шульцъ, какъ узналъ я послѣ, короткiй прiятель Миллеру, но не знавшiй еще старика и многихъ изъ посѣтителей. Съ наслажденiемъ почитывая «Dогfbагbiег» и попивая свой пуншъ, онъ вдругъ, поднявъ голову, замѣтилъ надъ собой неподвижный взглядъ старика. Это его озадачило. Адамъ Иванычъ былъ человѣкъ очень обидчивый и щекотливый, какъ и вообще всѣ «благородные» нѣмцы. Ему показалось страннымъ и обиднымъ, что его такъ пристально и безцеремонно разсматриваютъ. Съ подавленнымъ негодованiемъ отвелъ онъ глаза отъ неделикатнаго гостя, пробормоталъ себѣ что-то подъ-носъ и молча закрылся газетой. Однако не вытерпѣлъ, и минуты черезъ двѣ подозрительно выглянулъ изъ-за газеты: тотъ же упорный взглядъ, тоже безсмысленное разсматриванiе. Смолчалъ Адамъ Иванычъ и въ этотъ разъ. Но когда тоже обстоятельство повторилось и въ третiй, онъ вспыхнулъ и почелъ своею обязанностiю защитить свое благородство и не уронить передъ благородной публикой прекрасный городъ Ригу, котораго, вѣроятно, считалъ себя представителемъ. Съ нетерпѣливымъ жестомъ бросилъ онъ газету на столъ, энергически стукнувъ палочкой, къ которой она была прикрѣплена, и пылая собственнымъ достоинствомъ, весь красный отъ пунша и отъ амбицiи, въ свою очередь уставился своими маленькими, воспаленными глазками на досаднаго старика. Казалось, оба они, и нѣмецъ и его противникъ, хотѣли пересилить другъ друга магнетическою силою своихъ взглядовъ и выжидали, кто раньше сконфузится и опуститъ глаза. Стукъ палочки и эксцентрическая позицiя Адама Иваныча, обратили на себя вниманiе всѣхъ посѣтителей. Всѣ тотчасъ же отложили свои занятiя и съ важнымъ, безмолвнымъ любопытствомъ наблюдали обоихъ противниковъ. Сцена становилась очень комическою. Но магнетизмъ вызывающихъ глазокъ красненькаго Адама Ивановича, совершенно пропалъ даромъ. Старикъ, не заботясь ни о чемъ, продолжалъ прямо смотрѣть на взбѣсившагося г-на Шульца и рѣшительно не замѣчалъ, что сдѣлался предметомъ всеобщаго любопытства, какъ будто голова его была на лунѣ, а не на землѣ. Терпѣнiе Адама Иваныча наконецъ лопнуло и онъ разразился.

 Зачѣмъ вы на меня такъ внимательно смотрите? прокричалъ онъ по-нѣмецки, рѣзкимъ, пронзительнымъ голосомъ и съ угрожающимъ видомъ.

Но противникъ его продолжалъ молчать, какъ будто не понималъ и даже не слыхалъ вопроса. Адамъ Иванычъ рѣшился заговорить по русски.

 Я васъ спроситъ, зачомъ ви на мнѣ такъ прилежно взирайтъ? прокричалъ онъ съ удвоенною яростiю.  Я ко двору извѣстенъ, а ви неизвѣстенъ ко двору! прибавилъ онъ, вскочивъ со стула.

Но старикъ даже и не пошевелился. Между нѣмцами раздался ропотъ негодованiя. Самъ Миллеръ, привлеченный шумомъ, вошелъ въ комнату. Вникнувъ въ дѣло, онъ подумалъ, что старикъ глухъ, и нагнулся къ самому его уху.

 Каспадинъ Шульцъ васъ просилъ прилежно не взирайтъ на него, проговорилъ онъ какъ

10

можно громче, пристально всматриваясь въ непонятнаго посѣтителя.

Старикъ машинально взглянулъ на Миллера и, вдругъ, въ лицѣ его, доселѣ неподвижномъ, обнаружились признаки какой-то тревожной мысли, какого-то безпокойнаго волненiя. Онъ засуетился, нагнулся кряхтя къ своей шляпѣ, торопливо схватилъ ее вмѣстѣ съ палкой, поднялся со стула и съ какой-то жалкой улыбкой,  униженной улыбкой бѣдняка, котораго гонятъ съ занятаго имъ по ошибкѣ мѣста, приготовился выйдти изъ комнаты. Въ этой смиренной, покорной торопливости бѣднаго, дряхлаго старика было столько вызывающаго на жалость, столько такого, отчего иногда сердце точно перевертывается въ груди, что вся публика, начиная съ Адама Иваныча, тотчасъ же перемѣнила свой взглядъ на дѣло. Было ясно, что старикъ не только не могъ кого нибудь обидѣть, но самъ каждую минуту понималъ, что его могутъ отвсюду выгнать, какъ нищаго.

Миллеръ былъ человѣкъ добрый и сострадательный.

 Нѣтъ, нѣтъ, заговорилъ онъ, ободрительно трепля старика по плечу,  сидиттъ! Аbеr геръ Шульцъ очень просиллъ васъ прилежно не взирайтъ на него. Онъ у двора извѣстенъ.

Но бѣднякъ и тутъ не понялъ; онъ засуетился еще больше прежняго, нагнулся поднять свой платокъ, старый, дырявый, синiй платокъ, выпавшiй изъ шляпы, и сталъ кликать свою собаку, которая лежала не шевелясь на полу и, по видимому крѣпко спала, заслонивъ свою морду обѣими лапами.

 Азорка, Азорка! прошамкалъ онъ дрожащимъ, старческимъ голосомъ,  Азорка!

Азорка не пошевельнулся.

 Азорка, Азорка! тоскливо повторялъ старикъ и пошевелилъ собаку палкой, но та оставалась въ прежнемъ положенiи.

Палка выпала изъ рукъ его. Онъ нагнулся, сталъ на оба колѣна и обѣими руками приподнялъ морду Азорки. Бѣдный Азорка! онъ былъ мертвъ. Онъ умеръ неслышно, у ногъ своего господина, можетъ-быть отъ старости, а можетъ быть и отъ голода. Старикъ съ минуту глядѣлъ на него, какъ пораженный, какъ будто не понимая, что Азорка уже умеръ; потомъ тихо склонился къ бывшему слугѣ и другу и прижалъ свое блѣдное лицо къ его мертвой мордѣ. Прошла минута молчанья. Всѣ мы были тронуты... Наконецъ бѣднякъ приподнялся. Онъ былъ очень блѣденъ и дрожалъ, какъ въ лихорадочномъ ознобѣ.

 Можно шушель сдѣлать, заговорилъ сострадательный Миллеръ, желая хоть чѣмъ-нибудь утѣшить старика. (Шушель означало чучелу.)  Можно кароши сдѣлать шушель; Ѳедоръ Карловичъ Кригеръ отлично сдѣлаетъ шушель; Ѳедоръ Карловичъ Кригеръ велики майстеръ сдѣлать шушель, твердилъ Миллеръ, поднявъ съ земли палку и подавая ее старику.

 Да, я отлично сдѣлаетъ шушель, скромно подхватилъ самъ геръ Кригеръ, выступая на первый планъ. Это былъ длинный, худощавый и добродѣтельный нѣмецъ, съ рыжими, клочковатыми волосами и очками на горбатомъ носу.

 Ѳедоръ Карловичъ Кригеръ имѣетъ велики талентъ, чтобъ сдѣлать всяки превосходны шушель, прибавилъ Миллеръ, начиная приходить въ восторгъ отъ своей идеи.

 Да, я имѣю велики талентъ, чтобъ сдѣлать всяки превосходны шушель, снова подтвердилъ геръ Кригеръ,  и я вамъ даромъ сдѣлайтъ изъ ваша собачка шушель, прибавилъ онъ въ припадкѣ великодушнаго самоотверженiя.

 Нѣтъ, я вамъ заплатитъ за то, что ви сдѣлайтъ шушель?  неистово вскричалъ Адамъ Иванычъ Шульцъ, вдвое раскраснѣвшiйся, въ свою очередь сгорая великодушiемъ и невинно считая себя причиною всѣхъ несчастiй.

Старикъ слушалъ все это, видимо не понимая и по прежнему дрожа всѣмъ тѣломъ.

 Погодиттъ! выпейте одну рюмку кароши коньякъ! вскричалъ Миллеръ, видя, что загадочный гость порывается уйти.

Подали коньякъ. Старикъ машинально взялъ рюмку, но руки его тряслись и, прежде чѣмъ онъ донесъ ее къ губамъ, онъ расплескалъ половину и, не выпивъ ни капли, поставилъ ее обратно на подносъ. За тѣмъ улыбнувшись какой-то странной, совершенно не подходящей къ дѣлу улыбкой, ускореннымъ, неровнымъ шагомъ вышелъ изъ кандитерской, оставивъ на мѣстѣ Азорку. Всѣ стояли въ изумленiи; послышались восклицанiя.

 Швернотъ! васъ-фюръ-эйне-гешихте! говорили нѣмцы, выпуча глаза другъ на друга.

А я бросился вслѣдъ за старикомъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ кандитерской, поворотя отъ нея направо, есть переулокъ, узкiй и темный, обставленный огромными домами. Что-то подтолкнуло меня, что старикъ непремѣнно повернулъ сюда. Тутъ второй домъ на право строился и весь былъ обставленъ лѣсами. Заборъ, окружавшiй домъ, выходилъ чуть не на средину переулка; къ забору была прилажена деревянная настилка для проходящихъ. Въ темномъ углу, составленномъ заборомъ и домомъ, я нашелъ старика. Онъ сидѣлъ на приступкѣ деревяннаго тротуара и обѣими руками, опершись локтями на колѣна, поддерживалъ свою голову. Я сѣлъ подлѣ него.

 Послушайте, сказалъ я, почти не зная съ чего и начать,  не горюйте объ Азоркѣ. Пойдемте, я васъ отвезу домой. Успокойтесь. Я сейчасъ схожу за извощикомъ. Гдѣ вы живете?

Старикъ не отвѣчалъ. Я не зналъ на что рѣшиться. Прохожихъ не было. Вдругъ онъ началъ хватать меня за руку.

 Душно! проговорилъ онъ хриплымъ, едва слышнымъ голосомъ:  душно!

 Пойдемте къ вамъ домой! вскричалъ я, приподымаясь и насильно приподымая его:  вы

11

выпьете чаю и ляжете въ постель... Я сейчасъ приведу извощика. Я позову доктора... мнѣ знакомъ одинъ докторъ...

Я не помню, что я еще говорилъ ему. Онъ-было хотѣлъ приподняться, но поднявшись немного, опять упалъ на землю и опять началъ что-то бормотать, тѣмъ же хриплымъ, удушливымъ голосомъ. Я нагнулся къ нему еще ближе и слушалъ.

 На Васильевскомъ островѣ, хрипѣлъ старикъ,  въ шестой линiи... въ ше-стой ли-нiи...

Онъ замолчалъ.

 Вы живете на Васильевскомъ? Но вы не туда пошли; это будетъ налѣво, а не направо. Я васъ сейчасъ довезу...

Старикъ не двигался. Я взялъ его за руку: рука упала, какъ мертвая. Я взглянулъ ему въ лицо, дотронулся до него,  онъ былъ уже мертвый. Мнѣ казалось, что все это происходитъ со мною во снѣ.

Это приключенiе стоило мнѣ большихъ хлопотъ, въ продолженiе которыхъ прошла сама собою моя лихорадка. Квартиру старика отыскали. Онъ однако же жилъ не на Васильевскомъ острову, а въ двухъ шагахъ отъ того мѣста, гдѣ умеръ, въ домѣ Клугена, подъ самою кровлею, въ пятомъ этажѣ, въ отдѣльной квартирѣ, состоявщей изъ одной маленькой прихожей и одной большой, очень низкой комнаты, съ тремя щелями на подобiе оконъ. Жилъ онъ ужасно бѣдно. Мебели было всего столъ, два стула и старый-старый диванъ, твердый какъ камень и изъ котораго со всѣхъ сторонъ высовывалась мочала; да и то оказалось хозяйское. Печь повидимому уже давно не топилась; свѣчей тоже не отыскалось. Я серьезно теперь думаю, что старикъ выдумалъ ходить къ Миллеру единственно для того, чтобъ посидѣть при свѣчахъ и погрѣться. На столѣ стояла пустая глиняная кружка и лежала старая, черствая корка хлѣба. Денегъ не нашлось ни копѣйки. Даже не было другой перемѣны бѣлья, чтобъ похоронить его; кто-то далъ ужь свою рубашку. Ясно, что онъ не могъ жить такимъ образомъ, совершенно одинъ, и вѣрно кто-нибудь, хоть изрѣдка, навѣщалъ его. Въ столѣ отыскался его паспортъ. Покойникъ былъ изъ иностранцевъ, но русскiй подданный, Iеремiя Смитъ, машинистъ, семидесяти-восьми лѣтъ отъ роду. На столѣ лежали двѣ книги: краткая географiя и новый завѣтъ въ русскомъ переводѣ, исчерченный карандашомъ на поляхъ и съ отмѣтками ногтемъ. Книги эти я прiобрѣлъ себѣ. Спрашивали жильцовъ, хозяина дома,  никто объ немъ почти ничего не зналъ. Жильцовъ въ этомъ домѣ множество, почти все мастеровые и нѣмки, содержательницы квартиръ со столомъ и прислугою. Управляющiй домомъ, изъ благородныхъ, тоже немного могъ сказать о бывшемъ своемъ постояльцѣ, кромѣ развѣ того, что квартира ходила по шести рублей въ мѣсяцъ, что покойникъ жилъ въ ней четыре мѣсяца, но за два послѣднихъ мѣсяца не заплатилъ ни копѣйки, такъ что приходилось его сгонять съ квартиры. Спрашивали: не ходилъ ли къ нему кто-нибудь? Но никто не могъ дать объ этомъ удовлетворительнаго отвѣта. Домъ большой: мало ли людей ходитъ въ такой ноевъ ковчегъ? всѣхъ не запомнишь. Дворникъ, служившiй въ этомъ домѣ лѣтъ пять и, вѣроятно, могшiй хоть что-нибудь разъяснить, ушелъ, двѣ недѣли передъ этимъ, къ себѣ на родину, на побывку, оставивъ вмѣсто себя своего племянника, молодого парня, еще не узнавшаго лично и половины жильцовъ. Не знаю навѣрно чѣмъ именно кончились тогда всѣ эти справки, но наконецъ старика похоронили. Въ эти дни, между другими хлопотами, я ходилъ на Васильевскiй островъ, въ шестую линiю, и только прiйдя туда, усмѣхнулся самъ надъ собою: что могъ я увидать въ шестой линiи, кромѣ ряда обыкновенныхъ домовъ? Но зачѣмъ же, думалъ я, старикъ, умирая, говорилъ про шестую линiю и про Васильевскiй островъ? Не въ бреду ли?

Я осмотрѣлъ опустѣвшую квартиру Смита и мнѣ она понравилась. Я оставилъ ее за собою. Главное, была большая комната, хоть и очень низкая, такъ, что мнѣ въ первое время все казалось, что я задѣну потолокъ головою. Впрочемъ я скоро привыкъ. За шесть рублей въ мѣсяцъ и нельзя было достать лучше. Особнякъ соблазнялъ меня; оставалось только похлопотать на счетъ прислуги, такъ-какъ совершенно безъ прислуги нельзя было жить. Дворникъ на первое время обѣщался приходить хоть по разу въ день, прислужить мнѣ въ какомъ-нибудь крайнемъ случаѣ. А кто знаетъ, думалъ я, можетъ быть кто-нибудь и навѣдается о старикѣ! Впрочемъ прошло уже пять дней, какъ онъ умеръ, а еще никто не приходилъ.

ГЛАВА II.

Въ то время, именно годъ назадъ, я еще сотрудничалъ по журналамъ, писалъ статейки и твердо вѣрилъ, что мнѣ удастся написать какую-нибудь большую, хорошую вещь. Я сидѣлъ тогда за большимъ романомъ; но дѣло все-таки кончилось тѣмъ, что я  вотъ засѣлъ теперь въ больницѣ и, кажется, скоро умру. А коли скоро умру, то къ чему бы, кажется, и писать записки?

Вспоминается мнѣ невольно и безпрерывно весь этотъ тяжолый, послѣднiй годъ моей жизни. Хочу теперь все записать и еслибъ я не изобрѣлъ себѣ этого занятiя, мнѣ кажется, я бы умеръ съ тоски. Всѣ эти прошедшiя впечатлѣнiя волнуютъ иногда меня до боли, до муки. Подъ перомъ они примутъ характеръ болѣе успокоительный, болѣе стройный; менѣе будутъ походить на бредъ, на кошмаръ. Такъ мнѣ кажется. Одинъ механизмъ письма чего стоитъ: онъ успокоитъ, расхолодитъ, расшевелитъ во мнѣ прежнiя авторскiя привычки, обратитъ мои воспоминанiя и больныя мечты въ дѣло, въ занятiе... Да, я хорошо выдумалъ. Къ тому жъ и

12

наслѣдство фельдшеру; хоть окна облѣпитъ моими записками, когда будетъ зимнiя рамы вставлять.

Но впрочемъ я началъ мой разсказъ, неизвѣстно почему, изъ средины. Коли ужь все записывать, то надо начинать сначала. Ну, и начнемъ сначала. Впрочемъ не велика будетъ моя автобiографiя.

Родился я не здѣсь, а далеко отсюда, въ-ской губернiи. Должно полагать, что родители мои были хорошiе люди, но оставили меня сиротой еще въ дѣтствѣ, и выросъ я въ домѣ Николая Сергѣича Ихменева, мелкопомѣстнаго помѣщика, который принялъ меня изъ жалости. Дѣтей у него была одна только дочь, Наташа, ребенокъ тремя годами моложе меня. Мы росли съ ней какъ братъ съ сестрой. О мое милое дѣтство! какъ глупо тосковать и жалѣть о тебѣ на двадцать-пятомъ году жизни и, умирая, вспомянуть только объ одномъ тебѣ съ восторгомъ и благодарностiю! Тогда на небѣ было такое ясное, такое непетербургское солнце и такъ рѣзво, весело бились наши маленькiя сердца. Тогда кругомъ были поля и лѣса, а не груда мертвыхъ камней, какъ теперь. Что за чудный былъ садъ и паркъ въ Васильевскомъ, гдѣ Николай Сергѣичъ былъ управляющимъ; въ этотъ садъ мы съ Наташей ходили гулять, а за садомъ былъ большой, сырой лѣсъ, гдѣ мы, дѣти, оба разъ заблудились... Золотое, прекрасное время! Жизнь сказывалась впервые, таинственно и заманчиво, и такъ сладко было знакомиться съ нею. Тогда за каждымъ кустомъ, за каждымъ деревомъ какъ-будто еще кто то жилъ, для насъ таинственный и невѣдомый; сказочный мiръ сливался съ дѣйствительнымъ; и когда бывало въ глубокихъ долинахъ густѣлъ вечернiй паръ и сѣдыми, извилистыми космами цѣплялся за кустарникъ, лѣпившiйся по каменистымъ ребрамъ нашего большаго оврага, мы съ Наташей, на берегу, держась за руки, съ боязливымъ любопытствомъ заглядывали въ глубь и ждали, что вотъ-вотъ выйдетъ кто-нибудь къ намъ или откликнется изъ тумана, съ овражьяго дна, и нянины сказки окажутся настоящей, законной правдой. Разъ, потомъ, уже долго спустя, я какъ-то напомнилъ Наташѣ, какъ достали намъ тогда однажды «Дѣтское Чтенiе», какъ мы тотчасъ же убѣжали въ садъ, къ пруду, гдѣ стояла подъ старымъ густымъ кленомъ наша любимая зеленая скамейка, усѣлись тамъ и начали читать «Альфонса и Далинду»  волшебную повѣсть. Еще и теперь я не могу вспомнить эту повѣсть безъ какого-то страннаго сердечнаго движенiя, и когда я, годъ тому назадъ, припомнилъ Наташѣ двѣ первыя строчки: «Альфонсъ, герой моей повѣсти, родился въ Португалiи; Донъ-Рамиръ его отецъ» и т. д., я чуть не заплакалъ. Должно быть это вышло ужасно глупо, и потому то, вѣроятно, Наташа такъ странно улыбнулась тогда моему восторгу. Впрочемъ тотчасъ же спохватилась, (я помню это), и для моего утѣшенiя сама принялась вспоминать про старое. Слово за словомъ и сама разчувствовалась. Славный былъ этотъ вечеръ; мы все перебрали,  и то, когда меня отсылали въ губернскiй городъ въ пансiонъ  Господи, какъ она тогда плакала!  и нашу послѣднюю разлуку, когда я уже навсегда разставался съ Васильевскимъ. Я уже кончилъ тогда съ моимъ пансiономъ и отправлялся въ Петербургъ готовиться въ университетъ. Мнѣ было тогда семнадцать лѣтъ, ей пятнадцатый. Наташа говоритъ, что я былъ тогда такой нескладный, такой долговязый и что на меня безъ смѣху смотрѣть нельзя было. Въ минуту прощанья я отвелъ ее въ сторону, чтобъ сказать ей что-то ужасно важное; но языкъ мой какъ-то вдругъ онѣмѣлъ и завязъ. Она припоминаетъ, что я былъ въ большомъ волненiи. Разумѣется нашъ разговоръ не склеился. Я не зналъ, что сказать, а она, пожалуй, и не поняла бы меня. Я только горько заплакалъ, да такъ и уѣхалъ, ничего не сказавши. Мы свидѣлись уже долго спустя, въ Петербургѣ. Это было года два тому назадъ. Старикъ Ихменевъ прiѣхалъ сюда хлопотать по своей тяжбѣ, а я только-что выскочилъ тогда въ литераторы.

ГЛАВА III.

Николай Сергѣичъ Ихменевъ происходилъ изъ хорошей фамилiи, но давно уже обѣднѣвшей. Впрочемъ послѣ родителей ему досталось полтораста душъ хорошаго имѣнiя. Лѣтъ двадцати отъ роду онъ распорядился поступить въ гусары. Все шло хорошо; но на шестомъ году его службы случилось ему, въ одинъ несчастный вечеръ, проиграть все свое состоянiе. Онъ не спалъ всю ночь. На слѣдующiй вечеръ онъ снова явился къ карточному столу и поставилъ на карту свою лошадь,  послѣднее, что у него осталось. Карта взяла, за ней другая, третья и черезъ полчаса онъ отыгралъ одну изъ деревень своихъ, сельцо Ихменевку, въ которомъ числилось пятьдесятъ душъ по послѣдней ревизiи. Онъ забастовалъ и на другой же день подалъ въ отставку. Сто душъ погибли безвозвратно. Черезъ два мѣсяца онъ былъ уволенъ поручикомъ и отправился въ свое сельцо. Никогда въ жизни онъ не говорилъ потомъ о своемъ проигрышѣ и, не смотря на извѣстное свое добродушiе, непремѣнно бы расорился съ тѣмъ, кто бы рѣшился ему объ этомъ напомнить. Въ деревнѣ онъ прилежно занялся хозяйствомъ и, тридцати-пяти лѣтъ отъ роду, женился на бѣдной дворяночкѣ, Аннѣ Андреевнѣ Шумиловой, совершенной безприданницѣ, но получившей образованiе въ губернскомъ благородномъ пансiонѣ, у эмигрантки Монъ-Ревешъ, чѣмъ Анна Андреевна гордилась всю свою жизнь, хотя никто никогда не могъ догадаться: въ чемъ именно состояло это образованiе. Хозяиномъ сдѣлался Николай Сергѣичъ превосходнымъ. У него учились хозяйству сосѣди-помѣщики. Прошло нѣсколько лѣтъ, какъ вдругъ въ сосѣднее имѣнiе, село Васильевское, въ

13

которомъ считалось девятьсотъ душъ, прiѣхалъ изъ Петербурга помѣщикъ, князь Петръ Александровичъ Валковскiй. Его прiѣздъ произвелъ во всемъ околоткѣ довольно сильное впечатлѣнiе. Князь былъ еще молодой человѣкъ, хотя и не первой молодости, имѣлъ не малый чинъ, значительныя связи, былъ красивъ собою, имѣлъ состоянiе и, наконецъ, былъ вдовецъ, что особенно было интересно для дамъ и дѣвицъ всего уѣзда. Разсказывали о блестящемъ прiемѣ, сдѣланномъ ему въ губернскомъ городѣ губернаторомъ, которому онъ приходился какъ-то сродни; о томъ, какъ всѣ губернскiя дамы «сошли съума отъ его любезностей» и проч. и проч. Однимъ словомъ, это былъ одинъ изъ блестящихъ представителей высшаго петербургскаго общества, которые рѣдко появляются въ губернiяхъ, и, появляясь, производятъ чрезвычайный эффектъ. Князь однако же былъ не изъ любезныхъ, особенно съ тѣми, въ комъ не нуждался и кого считалъ хоть немного ниже себя. Съ своими сосѣдями по имѣнiю онъ не заблагоразсудилъ познакомиться, чѣмъ тотчасъ же нажилъ себѣ много враговъ. И потому всѣ чрезвычайно удивились, когда вдругъ ему вздумалось сдѣлать визитъ къ Николаю Сергѣичу. Правда, что Николай Сергѣичъ былъ однимъ изъ самыхъ ближайшихъ его сосѣдей. Въ домѣ Ихменевыхъ князь произвелъ сильное впечатлѣнiе. Онъ тотчасъ же очаровалъ ихъ обоихъ; особенно въ восторгѣ отъ него была Анна Андреевна. Немного спустя, онъ былъ уже у нихъ совершенно запросто, ѣздилъ каждый день, приглашалъ ихъ къ себѣ, острилъ, разсказывалъ анекдоты, игралъ на скверномъ ихъ фортепьяно, пѣлъ. Ихменевы не могли надивиться: какъ можно было про такого дорогаго, милѣйшаго человѣка говорить, что онъ гордый, спѣсивый, сухой эгоистъ, о чемъ въ одинъ голосъ кричали всѣ сосѣди? Надобно думать, что князю дѣйствительно понравился Николай Сергѣичъ, человѣкъ простой, прямой, безкорыстный, благородный. Впрочемъ, вскорѣ все объяснилось. Князь прiѣхалъ въ Васильевское, чтобъ прогнать своего управляющаго, одного блуднаго нѣмца, человѣка амбицiоннаго, агронома, одареннаго почтенной сѣдиной, очками и горбатымъ носомъ, но, при всѣхъ этихъ преимуществахъ, кравшаго безъ стыда и цензуры и сверхъ того замучившаго нѣсколькихъ мужиковъ. Иванъ Карловичъ былъ наконецъ пойманъ и уличенъ на дѣлѣ, очень обидѣлся, много говорилъ про нѣмецкую честность; но, не смотря на все это, былъ прогнанъ и даже съ нѣкоторымъ безславiемъ. Князю нуженъ былъ управитель, и выборъ его палъ на Николая Сергѣича, отличнѣйшаго хозяина и честнѣйшаго человѣка, въ чемъ конечно не могло быть и малѣйшаго сомнѣнiя. Кажется князю очень хотѣлось, чтобъ Николай Сергѣичъ самъ предложилъ себя въ управляющiе; но этого не случилось, и князь въ одно прекрасное утро сдѣлалъ предложенiе самъ, въ формѣ самой дружеской и покорнѣйшей просьбы. Ихменевъ сначала отказывался; но значительное жалованье соблазнило Анну Андреевну, а удвоенныя любезности просителя разсѣяли и всѣ остальныя недоумѣнiя. Князь достигъ своей цѣли. Надо думать, что онъ былъ большимъ знатокомъ людей. Въ короткое время своего знакомства съ Ихменевымъ, онъ совершенно узналъ съ кѣмъ имѣетъ дѣло и понялъ, что Ихменева надобно очаровать дружескимъ, сердечнымъ образомъ, надобно привлечь къ себѣ его сердце, и что безъ этого деньги не много сдѣлаютъ. Ему же нуженъ былъ такой управляющiй, которому онъ могъ бы слѣпо и навсегда довѣриться, чтобъ ужь и не заѣзжать никогда въ Васильевское, какъ и дѣйствительно онъ разсчитывалъ. Очарованiе, которое онъ произвелъ въ Ихменевѣ, было такъ сильно, что тотъ искренно повѣрилъ въ его дружбу. Николай Сергѣичъ былъ одинъ изъ тѣхъ добрѣйшихъ и наивно-романтическихъ людей, которые такъ хороши у насъ на Руси, чтобы ни говорили о нихъ, и которые, если ужъ полюбятъ кого (иногда Богъ знаетъ за что), то отдаются ему всей душой, простирая иногда свою привязанность до комическаго.

Прошло много лѣтъ. Имѣнiе князя процвѣтало. Сношенiя между владѣтелемъ Васильевскаго и его управляющимъ совершались безъ малѣйшихъ непрiятностей съ обѣихъ сторонъ и ограничивались сухой дѣловой перепиской. Князь, не вмѣшиваясь нисколько въ распоряженiя Николая Сергѣича, давалъ ему иногда такiе совѣты, которые удивляли Ихменева своею необыкновенною практичностью и дѣловитостью. Видно было, что онъ не только не любилъ тратить лишняго, но даже умѣлъ наживать. Лѣтъ пять послѣ посѣщенiя Васильевскаго, онъ прислалъ Николаю Сергѣичу довѣренность на покупку другаго, превосходнѣйшаго имѣнiя въ четыреста душъ, въ той же губернiи. Николай Сергѣичъ былъ въ восторгѣ; успѣхи князя, слухи объ его удачахъ, о его возвышенiи онъ принималъ къ сердцу, какъ-будто дѣло шло о родномъ его братѣ. Но восторгъ его дошелъ до послѣдней степени, когда князь дѣйствительно показалъ ему въ одномъ случаѣ свою чрезвычайную довѣренность. Вотъ какъ это произошло... Впрочемъ здѣсь я нахожу необходимымъ упомянуть о нѣкоторыхъ особенныхъ подробностяхъ изъ жизни этого князя Валковскаго, отчасти одного изъ главнѣйшихъ лицъ моего разсказа.

ГЛАВА IV.

Я упомянулъ уже прежде, что онъ былъ вдовъ. Женатъ былъ онъ еще въ первой молодости и женился на деньгахъ. Отъ родителей своихъ, окончательно разорившихся въ Москвѣ, онъ не получилъ почти ничего. Васильевское было заложено и перезаложено; долги на немъ лежали огромные. У двадцати-двухъ лѣтняго князя, принужденнаго тогда служить въ Москвѣ, въ какой-то канцелярiи, не оставалось ни копѣйки, и онъ вступалъ въ жизнь

14

какъ «голякъ-потомокъ отрасли старинной.» Бракъ на перезрѣлой дочери какого-то купца-откупщика спасъ его. Откупщикъ конечно обманулъ его на приданомъ, но все-таки на деньги жены можно было выкупить родовое имѣнье и подняться на ноги. Купеческая дочка, доставшаяся князю, едва умѣла писать, не могла склеить двухъ словъ, была дурна лицомъ и имѣла только одно важное достоинство: была добра и безотвѣтна. Князь воспользовался этимъ достоинствомъ вполнѣ: послѣ перваго года брака, онъ оставилъ жену свою, родившую ему въ это время сына, на рукахъ ея отца-откупщика въ Москвѣ, а самъ уѣхалъ служить въ -ю губернiю, гдѣ выхлопоталъ, черезъ покровительство одного знатнаго петербургскаго родственника, довольно видное мѣсто. Душа его жаждала отличiй, возвышенiй, карьеры, и разсчитавъ, что съ своею женой онъ не можетъ жить ни въ Петербургѣ, ни въ Москвѣ, онъ рѣшился, въ ожиданiи лучшаго, начать свою карьеру съ провинцiи. Говорятъ, что еще въ первый годъ своего сожительства съ женою, онъ чуть не замучилъ ее своимъ грубымъ съ ней обхожденiемъ. Этотъ слухъ всегда возмущалъ Николая Сергѣича, и онъ съ жаромъ стоялъ за князя, утверждая, что князь неспособенъ къ неблагородному поступку. Но лѣтъ черезъ семь умерла наконецъ княгиня, и овдовѣвшiй супругъ ея немедленно переѣхалъ въ Петербургъ. Въ Петербургѣ онъ произвелъ даже нѣкоторое впечатлѣнiе. Еще молодой, красавецъ собою, съ состоянiемъ, одаренный многими блестящими качествами, несомнѣннымъ остроумiемъ, вкусомъ, неистощимою веселостью, онъ явился не какъ искатель счастья и покровительства, а довольно самостоятельно. Разсказывали, что въ немъ дѣйствительно было что-то обаятельное, что-то покоряющее, что-то сильное. Онъ чрезвычайно нравился женщинамъ, и связь съ одной изъ свѣтскихъ красавицъ доставила ему скандалезную славу. Онъ сыпалъ деньгами, не жалѣя ихъ, не смотря на врожденную разсчетливость, доходившую до скупости, проигрывалъ кому нужно въ карты и не морщился даже отъ огромныхъ проигрышей. Но не развлеченiй онъ прiѣхалъ искать въ Петербургѣ: ему надо было окончательно стать на дорогу и упрочить свою карьеру. Онъ достигъ этого. Графъ Наинскiй, его знатный родственникъ, который не обратилъ бы и вниманiя на него, еслибъ онъ явился обыкновеннымъ просителемъ, пораженный его успѣхами въ обществѣ, нашелъ возможнымъ и приличнымъ обратить на него свое особенное вниманiе и даже удостоилъ взять въ свой домъ, на воспитанiе, его семилѣтняго сына. Къ этому-то времени относится и поѣздка князя въ Васильевское и знакомство его съ Ихменевыми. Наконецъ, получивъ черезъ посредство графа значительное мѣсто при одномъ изъ важнѣйшихъ посольствъ, онъ отправился за-границу. Далѣе слухи о немъ становились нѣсколько темными: говорили о какомъ-то непрiятномъ происшествiи, случившемся съ нимъ за границей, но никто не могъ объяснить, въ чемъ оно состояло. Извѣстно было только, что онъ успѣлъ прикупить четыреста душъ, о чемъ уже я упоминалъ. Воротился онъ изъ-за границы уже много лѣтъ спустя, въ важномъ чинѣ, и немедленно занялъ въ Петербургѣ весьма значительное мѣсто. Въ Ихменевкѣ носились слухи, что онъ вступаетъ во второй бракъ и роднится съ какимъ-то знатнымъ, богатымъ и сильнымъ домомъ. «Смотритъ въ вельможи!» говорилъ Николай Сергѣичъ, потирая руки отъ удовольствiя. Я былъ тогда въ Петербургѣ, въ университетѣ, и помню, что Ихменевъ нарочно писалъ ко мнѣ и просилъ меня справиться: справедливы ли слухи о бракѣ? Онъ писалъ тоже князю, прося у него для меня покровительства; но князь оставилъ письмо его безъ отвѣта. Я зналъ только, что сынъ его, воспитывавшiйся сначала у графа, а потомъ въ лицѣе, окончилъ тогда курсъ наукъ, девятнадцати лѣтъ отъ роду. Я написалъ объ этомъ къ Ихменевымъ, а также и о томъ, что князь очень любитъ своего сына, балуетъ его, расзчитываетъ уже и теперь его будущность. Все это я узналъ отъ товарищей студентовъ, знакомыхъ молодому князю. Въ это-то время Николай Сергѣичъ, въ одно прекрасное утро, получилъ отъ князя письмо, чрезвычайно его удивившее...

Князь, который до сихъ поръ, какъ уже упомянулъ я, ограничивался въ сношенiяхъ съ Николаемъ Сергѣичемъ одной сухой, дѣловой перепиской, писалъ къ нему теперь самымъ подробнымъ, откровеннымъ и дружескимъ образомъ о своихъ семейныхъ обстоятельствахъ: онъ жаловался на своего сына, писалъ, что сынъ огорчаетъ его дурнымъ своимъ поведенiемъ; что конечно на шалости такого мальчика нельзя еще смотрѣть слишкомъ серьезно (онъ видимо старался оправдать его), но что онъ рѣшился наказать сына, попугать его, а именно: сослать его на нѣкоторое время въ деревню, подъ присмотръ Ихменева. Князь писалъ, что вполнѣ полагается на «своего добрѣйшаго, благороднѣйшаго Николая Сергѣевича и въ особенности на Анну Андреевну,» просилъ ихъ обоихъ принять его вѣтрогона въ ихъ семейство, поучить въ уединенiи уму-разуму, полюбить его, если возможно, а главное исправить его легкомысленный характеръ и «внушить спасительныя и строгiя правила, столь необходимыя въ человѣческой жизни». Разумѣется, старикъ Ихменевъ съ восторгомъ принялся за дѣло. Явился и молодой князь; они приняли его какъ роднаго сына. Вскорѣ Николай Сергѣичъ горячо полюбилъ его, не менѣе чѣмъ свою Наташу; даже потомъ, уже послѣ окончательнаго разрыва между княземъ-отцомъ и Ихменевымъ, старикъ съ веселымъ духомъ вспоминалъ иногда о своемъ Алешѣ,  такъ привыкъ онъ называть князя Алексѣя Петровича. Въ самомъ дѣлѣ это былъ премилѣйшiй мальчикъ: красавчикъ собою, слабый и нервный, какъ женщина, но вмѣстѣ съ тѣмъ веселый и простодушный, съ душою отверзтою и способною къ

15

благороднѣйшимъ ощущенiямъ, съ сердцемъ любящимъ, правдивымъ и признательнымъ, онъ сдѣлался идоломъ въ домѣ Ихменевыхъ. Не смотря на свои девятнадцать лѣтъ, онъ былъ еще совершенный ребенокъ. Трудно было представить за что его могъ сослать отецъ, который, какъ говорили, очень любилъ его? Говорили, что молодой человѣкъ въ Петербургѣ жилъ праздно и вѣтренно, служить не хотѣлъ и огорчалъ этимъ отца. Николай Сергѣичъ не разспрашивалъ Алешу, потому что князь Петръ Александровичъ видимо умалчивалъ въ своемъ письмѣ о настоящей причинѣ изгнанiя сына. Впрочемъ носились слухи про какую-то непростительную вѣтреность Алеши: про какую-то связь съ одной дамой, про какой-то вызовъ на дуэль; про какой-то невѣроятный проигрышъ въ карты; доходили даже до какихъ-то чужихъ денегъ, имъ будто бы растраченныхъ. Былъ тоже слухъ, что князь рѣшился удалить сына вовсе не за вину, а вслѣдствiе какихъ-то особенныхъ, эгоистическихъ соображенiй. Николай Сергѣичъ съ негодованiемъ отвергалъ этотъ слухъ, тѣмъ болѣе, что Алеша чрезвычайно любилъ своего отца, котораго не зналъ въпродолженiе всего своего дѣтства и отрочества; онъ говорилъ объ немъ съ восторгомъ, съ увлеченiемъ; видно было, что онъ вполнѣ подчинился его влiянiю. Алеша болталъ тоже иногда про какую-то графиню, за которой волочились и онъ и отецъ вмѣстѣ, но что онъ, Алеша, одержалъ верхъ, а отецъ на него за это ужасно разсердился. Онъ всегда разсказывалъ эту исторiю съ восторгомъ, съ дѣтскимъ простодушiемъ, съ звонкимъ, веселымъ смѣхомъ; но Николай Сергѣичъ тотчасъ же его останавливалъ. Алеша подтверждалъ тоже слухъ, что отецъ его хочетъ жениться.

Онъ выжилъ уже почти годъ въ изгнанiи, въ извѣстные сроки писалъ къ отцу почтительныя и благоразумныя письма, и наконецъ до того сжился съ Васильевскимъ, что когда князь на лѣто самъ прiѣхалъ въ деревню (о чемъ заранѣе увѣдомилъ Ихменевыхъ), то изгнанникъ самъ сталъ просить отца позволить ему какъ можно долѣе остаться въ Васильевскомъ, увѣряя, что сельская жизнь  настоящее его назначенiе. Всѣ рѣшенiя и увлеченiя Алеши происходили отъ его чрезвычайной, слабонервной воспрiимчивости, отъ горячаго сердца, отъ легкомыслiя, доходившаго иногда до безсмыслицы; отъ чрезвычайной способности подчиняться всякому внѣшнему влiянiю и отъ совершеннаго отсутствiя воли. Но князь какъ-то подозрительно выслушалъ его просьбу... Вообще Николай Сергѣичъ съ трудомъ узнавалъ своего прежняго «друга:» князь Петръ Александровичъ чрезвычайно измѣнился. Онъ сдѣлался вдругъ особенно придирчивъ къ Николаю Сергѣичу; въ провѣркѣ счетовъ по имѣнью, выказилъ какую-то отвратительную жадность, скупость и непонятную мнительность. Все это ужасно огорчило добрѣйшаго Ихменева; онъ долго старался не вѣрить самому себѣ. Въ этотъ разъ все дѣлалось обратно въ сравненiи съ первымъ посѣщенiемъ Васильевскаго, четырнадцать лѣтъ тому назадъ: въ этотъ разъ князь перезнакомился со всѣми сосѣдями, разумѣется изъ важнѣйшихъ; къ Николаю же Сергѣичу онъ никогда не ѣздилъ и обращался съ нимъ какъ-будто съ своимъ подчиненнымъ. Вдругъ случилось непонятное происшествiе: безъ всякой видимой причины, послѣдовалъ ожесточенный разрывъ между княземъ и Николаемъ Сергѣичемъ. Подслушаны были горячiя, обидныя слова, сказанныя съ обѣихъ сторонъ. Съ негодованiемъ удалился Ихменевъ изъ Васильевскаго, но исторiя еще этимъ не кончилась. По всему околодку вдругъ распространилась отвратительная сплетня. Увѣряли, что Николай Сергѣичъ, разгадавъ характеръ молодаго князя, имѣлъ намѣренiе употребить всѣ недостатки его въ свою пользу; что дочь его Наташа (которой уже было тогда семнадцать лѣтъ) съумѣла влюбить въ себя двадцатилѣтняго юношу; что и отецъ и мать этой любви покровительствовали, хотя и дѣлали видъ, что ничего не замѣчаютъ; что хитрая и «безнравственная» Наташа околдовала наконецъ совершенно молодаго человѣка, невидавшаго въ цѣлый годъ, ея старанiями, почти ни одной настоящей благородной дѣвицы, которыхъ такъ много зрѣетъ въ почтенныхъ домахъ сосѣднихъ помѣщиковъ. Увѣряли наконецъ, что между любовниками уже было условлено обвѣнчаться, въ пятнадцати верстахъ отъ Васильевскаго, въ селѣ Григорьевѣ, повидимому тихонько отъ родителей Наташи, но которые однако же знали все до малѣйшей подробности и руководили дочь гнусными своими совѣтами. Однимъ словомъ, въ цѣлой книгѣ не умѣстить всего, что уѣздные кумушки обоего пола успѣли насплетничать по поводу этой исторiи. Но удивительнѣе всего, что князь повѣрилъ всему этому совершенно и даже прiѣхалъ въ Васильевское единственно по этой причинѣ, вслѣдствiе какого-то анонимнаго доноса, присланнаго къ нему въ Петербургъ изъ провинцiи. Конечно всякiй, кто зналъ хоть сколько-нибудь Николая Сергѣича, не могъ бы, кажется, и одному слову повѣрить изъ всѣхъ взводимыхъ на него обвиненiй; а между тѣмъ, какъ водится, всѣ суетились, всѣ говорили, всѣ оговаривались, всѣ покачивали головами и... осуждали безвозвратно. Ихменевъ же былъ слишкомъ гордъ, чтобъ оправдывать дочь свою предъ кумушками, и настрого запретилъ своей Аннѣ Андреевнѣ вступать въ какiя бы то ни было объясненiя съ сосѣдями. Сама же Наташа, такъ оклеветанная, даже еще цѣлый годъ спустя, не знала почти ни одного слова изъ всѣхъ этихъ наговоровъ и сплетней: отъ нея тщательно скрывали всю исторiю и она была весела и невинна, какъ двѣнадцатилѣтнiй ребенокъ.

Тѣмъ временемъ ссора шла все дальше и дальше. Услужливые люди не дремали. Явились доносчики и свидѣтели и князя успѣли наконецъ увѣрить, что долголѣтнее управленiе Николая

16

Сергѣича Васильевскимъ далеко не отличалось образцовою честностью. Мало того: что три года тому назадъ, при продажѣ рощи, Николай Сергѣичъ утаилъ въ свою пользу двѣнадцать тысячъ серебромъ, что на это можно представить самыя ясныя, законныя доказательства передъ судомъ, тѣмъ болѣе, что на продажу рощи онъ не имѣлъ отъ князя никакой законной довѣренности, а дѣйствовалъ по собственному соображенiю, убѣдивъ уже потомъ князя въ необходимости продажи и предъявивъ за рощу сумму несравненно меньше дѣйствительно полученной. Разумѣется, все это были однѣ клеветы, какъ и оказалось впослѣдствiи, но князь повѣрилъ всему и при свидѣтеляхъ назвалъ Николая Сергѣича воромъ. Ихменевъ не стерпѣлъ и отвѣчалъ равносильнымъ оскорбленiемъ; произошла ужасная сцена. Немедленно начался процессъ. Николай Сергѣичъ, за неимѣнiемъ кой-какихъ бумагъ, а главное, не имѣя ни покровителей, ни опытности въ хожденiи по такимъ дѣламъ, тотчасъ же сталъ проигрывать въ своей тяжбѣ. На имѣнiе его было наложено запрещенiе. Раздраженный старикъ бросилъ все и рѣшился наконецъ переѣхать въ Петербургъ, чтобы лично хлопотать о своемъ дѣлѣ, а въ губернiи оставилъ за себя опытнаго повѣреннаго. Кажется князь скоро сталъ понимать, что онъ напрасно оскорбилъ Ихменева. Но оскорбленiе съ обѣихъ сторонъ было такъ сильно, что не оставалось и слова на миръ, и раздраженный князь употреблялъ всѣ усилiя, чтобъ повернуть дѣло въ свою пользу, т. е. въ сущности отнять у бывшаго своего управляющаго послѣднiй кусокъ хлѣба.

ГЛАВА V.

И такъ Ихменевы переѣхали въ Петербургъ. Не стану описывать мою встрѣчу съ Наташей послѣ такой долгой разлуки. Во всѣ эти четыре года я не забывалъ ее никогда. Конечно я самъ не понималъ вполнѣ того чувства, съ которымъ вспоминалъ о ней; но когда мы вновь свидѣлись, я скоро догадался, что она суждена мнѣ судьбою. Сначала, въ первые дни послѣ ихъ прiѣзда, мнѣ все казалось, что она какъ-то мало развилась въ эти годы, совсѣмъ какъ-будто не перемѣнилась и осталась такой же дѣвочкой, какъ и была до нашей разлуки. Но потомъ каждый день я угадывалъ въ ней что-нибудь новое, до тѣхъ поръ мнѣ совсѣмъ незнакомое, какъ-будто нарочно скрытое отъ меня, какъ-будто дѣвушка нарочно отъ меня пряталась,  и что за наслажденiе было это отгадыванiе? Старикъ, переѣхавъ въ Петербургъ, первое время былъ раздраженъ и желченъ. Дѣла его шли худо; онъ негодовалъ, выходилъ изъ себя, возился съ дѣловыми бумагами, и ему было не до насъ. Анна же Андреевна ходила какъ потерянная и сначала ничего сообразить не могла. Петербургъ ее пугалъ. Она вздыхала и трусила, плакала о прежнемъ житьѣ-бытьѣ, объ Ихменевкѣ, о томъ, что Наташа на возрастѣ, а объ ней и подумать некому, и пускалась со мной въ престранныя откровенности, за неимѣнiемъ кого другаго, болѣе способнаго къ дружеской довѣренности.

Вотъ въ это-то время, не задолго до ихъ прiѣзда я кончилъ мой первый романъ, тотъ самый, съ котораго началась моя литературная карьера и, какъ новичекъ, сначала не зналъ, куда его сунуть. У Ихменевыхъ я объ этомъ ничего не говорилъ; они-же чуть со мной не поссорились за то, что я живу праздно, т. е. не служу и не стараюсь прiискать себѣ мѣста. Старикъ горько и даже желчно укорялъ меня, разумѣется изъ отеческаго ко мнѣ участiя. Я же просто стыдился сказать имъ чѣмъ занимаюсь. Ну какъ, въ самомъ дѣлѣ, объявить прямо, что не хочу служить а хочу сочинять романы? а потому до времени ихъ обманывалъ, говорилъ, что мѣста мнѣ не даютъ, а что я ищу изъ всѣхъ силъ. Ему некогда было повѣрять меня. Помню, какъ однажды Наташа, наслушавшись нашихъ разговоровъ, таинственно отвела меня въ сторону и со слезами умоляла подумать о моей судьбѣ, допрашивала меня, выпытывала: что я именно дѣлаю? и когда я передъ ней не открылся, взяла съ меня клятву, что я не сгублю себя какъ лѣнтяй и праздношатайка. Правда, я хоть не признался и ей, чѣмъ занимаюсь, но помню, что за одно одобрительное слово ея о трудѣ моемъ, о моемъ первомъ романѣ, я бы отдалъ всѣ самые лестные для меня отзывы критиковъ и цѣнителей, которые потомъ о себѣ слышалъ. И вотъ вышелъ наконецъ мой романъ. Еще за долго до появленiя его поднялся шумъ и гамъ въ литературномъ мiрѣ. Б. обрадовался какъ ребенокъ, прочитавъ мою рукопись. Нѣтъ! если я былъ счастливъ когда-нибудь, то это даже и не во время первыхъ упоительныхъ минутъ моего успѣха, а тогда, когда еще я не читалъ и не показывалъ никому моей рукописи: въ тѣ долгiя ночи, среди восторженныхъ надеждъ и мечтанiй и страстной любви къ труду; когда я сжился съ моей фантазiей, съ лицами, которыхъ самъ создалъ, какъ съ родными, какъ-будто съ дѣйствительно существующими; любилъ ихъ, радовался и печалился съ ними, а подъ-часъ даже и плакалъ самыми искренними слезами надъ незатѣйливымъ героемъ моимъ. И описать не могу  какъ обрадовались старики моему успѣху, хотя сперва ужасно удивились: такъ странно ихъ это поразило! Анна Андреевна, напримѣръ, никакъ не хотѣла повѣрить, что новый, прославляемый всѣми писатель,  тотъ самый Ваня, который и т. д. и т. д., и все качала головою. Старикъ долго не сдавался и сначала, при первыхъ слухахъ, даже испугался; сталъ говорить о потерянной служебной карьерѣ, о безпорядочномъ поведенiи всѣхъ вообще сочинителей. Но безпрерывные новые слухи, объявленiя въ журналахъ и наконецъ нѣсколько похвальныхъ словъ, услышанныхъ имъ обо мнѣ отъ такихъ лицъ, которымъ онъ съ благоговѣнiемъ вѣрилъ, заставили его измѣнить свой взглядъ на дѣло.

17

Когда же онъ увидѣлъ, что я вдругъ очутился съ деньгами, и узналъ, какую плату можно получать за литературный трудъ, то и послѣднiя сомнѣнiя его разсѣялись. Быстрый въ переходахъ отъ сомнѣнiя къ полной, восторженной вѣрѣ, радуясь какъ ребенокъ моему счастью, онъ вдругъ ударился въ самыя необузданныя надежды, въ самыя ослѣпительныя мечты о моей будущности. Каждый день создавалъ онъ для меня новыя карьеры и планы и чего-чего не было въ этихъ планахъ! Онъ началъ выказывать мнѣ какое-то особенное, до тѣхъ поръ небывалое ко мнѣ уваженiе. Но все-таки, помню, случалось, сомнѣнiя вдругъ опять осаждали его, часто среди самаго восторженнаго фантазированiя, и снова сбивали его съ толку.

«Сочинитель, поэтъ! какъ-то странно... Когда же поэты выходили въ люди, въ чины? Народъ-то все такой щелкопёръ, ненадежный!»

Я замѣтилъ, что подобныя сомнѣнiя и всѣ эти щекотливые вопросы приходили къ нему всего чаще въ сумерки (такъ памятны мнѣ всѣ подробности и все то золотое время!). Въ сумерки нашъ старикъ всегда становился какъ-то особенно нервенъ, впечатлителенъ и мнителенъ. Мы съ Наташей ужь знали это и заранѣе посмѣивались. Помню, я ободрялъ его анекдотами про генеральство Сумарокова, про то, какъ Державину прислали табакерку съ червонцами, какъ сама императрица посѣтила Ломоносова; разсказывалъ про Пушкина, про Гоголя.

 Знаю, братецъ, все знаю, возражалъ старикъ, можетъ быть слышавшiй въ первый разъ въ жизни всѣ эти исторiи.  Гм! Послушай, Ваня, а вѣдь я все-таки радъ, что твоя стряпня не стихами писана. Стихи, братецъ, вздоръ; ужь ты не спорь, а мнѣ повѣрь старику; я добра желаю тебѣ; чистый вздоръ, праздное употребленiе времени! Стихи гимназистамъ писать; стихи до сумасшедшаго дома вашу братью молодежь доводятъ... Положимъ, что Пушкинъ великъ, кто объ этомъ! А все-таки стишки и ничего больше; такъ эфемерное что-то... Я впрочемъ его и читалъ-то мало... Проза другое дѣло! тутъ сочинитель даже поучать можетъ,  ну тамъ о любви къ отечеству упомянуть, или такъ, вообще про добродѣтели... да! Я, братъ, только не умѣю выразиться, но ты меня понимаешь; любя говорю. А ну-ка, ну-ка прочти! заключилъ онъ съ нѣкоторымъ видомъ покровительства, когда я наконецъ принесъ книгу и всѣ мы послѣ чаю усѣлись за круглый столъ:  прочти-ка, что ты тамъ настрочилъ; много кричатъ о тебѣ! посмотримъ, посмотримъ!

Я развернулъ книгу и приготовился читать. Въ тотъ вечеръ только что вышелъ мой романъ изъ печати, и я, доставъ наконецъ экземпляръ, прибѣжалъ къ Ихменевымъ читать свое сочиненiе.

Какъ я горевалъ и досадовалъ, что не могъ имъ прочесть его ранѣе, по рукописи, которая была въ рукахъ у издателя! Наташа даже плакала съ досады, ссорилась со мной, попрекала меня, что чужiе прочтутъ мой романъ раньше, чѣмъ она... Но вотъ, наконецъ мы сидимъ за столомъ. Старикъ состроилъ физiономiю необыкновенно серьезную и критическую. Онъ хотѣлъ строго, строго судить, «самъ увѣриться». Старушка тоже смотрѣла необыкновенно торжественно; чуть ли она не надѣла къ чтенiю новаго чепчика. Она давно уже примѣтила, что я смотрю съ безконечной любовью на ея безцѣнную Наташу; что у меня духъ занимается и темнѣетъ въ глазахъ, когда я съ ней заговариваю и что и Наташа тоже какъ-то яснѣе, чѣмъ прежде, на меня поглядываетъ. Да! пришло наконецъ это время, пришло въ минуту удачь, золотыхъ надеждъ и самаго полнаго счастья, все вмѣстѣ, все разомъ пришло! Примѣтила тоже старушка, что и старикъ ея какъ-то ужь слишкомъ началъ хвалить меня и какъ-то особенно взглядываетъ на меня и на дочь... и вдругъ испугалась: все же я былъ не графъ, не князь, не владѣтельный принцъ, или по крайней мѣрѣ, коллежскiй совѣтникъ изъ правовѣдовъ, молодой, въ орденахъ и красивый собою! Анна Андревна не любила желать вполовину.

« Хвалятъ человѣка», думала она обо мнѣ, «а за что неизвѣстно. Сочинитель, поэтъ... Да вѣдь чтожъ такое сочинитель?»

ГЛАВА VI.

Я прочелъ имъ мой романъ въ одинъ присѣстъ. Мы начали сейчасъ послѣ чаю, а просидѣли до двухъ часовъ пополуночи. Старикъ сначала нахмурился. Онъ ожидалъ чего-то непостижимо высокаго, такого, чего бы онъ пожалуй и самъ не могъ понять, но только непремѣнно высокаго; а вмѣсто того, вдругъ такiя будни и все такое извѣстное,  вотъ точь-въ-точь какъ то самое, что обыкновенно кругомъ совершается. И добро бы большой или интересный человѣкъ былъ герой, или изъ историческаго что-нибудь, въ родѣ Рославлева или Юрiя Милославскаго; а то выставленъ какой-то маленькiй, забитый и даже глуповатый чиновникъ, у котораго и пуговицы на вицмундирѣ обсыпались; и все это такимъ простымъ слогомъ описано, ни дать ни взять какъ мы сами говоримъ... Странно! Старушка вопросительно взглядывала на Николая Сергѣича и даже немного надулась, точно чѣмъ-то обидѣлась: «Ну стоитъ, право, такой вздоръ печатать и слушать, да еще и деньги за это даютъ», написано было на лицѣ ея. Наташа была вся вниманiе, съ жадностiю слушала, не сводила съ меня глазъ, всматриваясь въ мои губы, какъ я произношу каждое слово, и сама шевелила своими хорошенькими губками. И чтожъ? прежде чѣмъ я дочелъ до половины, у всѣхъ моихъ слушателей текли изъ глазъ слезы. Анна Андреевна искренно плакала, отъ всей души сожалѣя моего героя и пренаивно желая хоть чѣмъ нибудь помочь ему въ его несчастiяхъ, что понялъ я изъ ея восклицанiй. Старикъ уже отбросилъ всѣ мечты о высокомъ:

18

«Съ перваго шага видно, что далеко кулику до Петрова дня; такъ себѣ, просто разсказецъ; за-то сердце захватываетъ, говорилъ онъ:  за-то становится понятно и памятно, что кругомъ происходитъ; за-то познается, что самый забитый, послѣднiй человѣкъ есть тоже человѣкъ и называется братъ мой!»  Наташа слушала, плакала и подъ столомъ, украдкой, крѣпко пожимала мою руку. Кончилось чтенiе. Она встала; щечки ея горѣли, слезинки стояли въ глазахъ; вдругъ она схватила мою руку, поцѣловала ее и выбѣжала вонъ изъ комнаты. Отецъ и мать переглянулись между собою.

 Гм! вотъ она какая восторженная, проговорилъ старикъ, пораженный поступкомъ дочери:  это ничего впрочемъ, это хорошо, хорошо, благородный порывъ! Она добрая дѣвушка... бормоталъ онъ, смотря вскользь на жену, какъ-будто желая оправдать Наташу, а вмѣстѣ съ тѣмъ, почему-то, желая оправдать и меня.

Но Анна Андревна, не смотря на то, что во время чтенiя сама была въ нѣкоторомъ волненiи и тронута, смотрѣла теперь такъ, какъ-будто хотѣла выговорить:

« Оно конечно, Александръ Македонскiй герой, но зачѣмъ же стулья ломать?» и т. д.

Наташа воротилась скоро, веселая и счастливая, и проходя мимо, потихоньку ущипнула меня. Старикъ принялся было опять «серьезно» оцѣнивать мою повѣсть, но отъ радости не выдержалъ характера и увлекся:

 Ну, братъ Ваня, хорошо, хорошо! утѣшилъ! такъ утѣшилъ, что я даже и не ожидалъ. Не высокое, не великое, это видно... Вонъ у меня тамъ «Освобожденiе Москвы» лежитъ, въ Москвѣ же и сочинили,  ну такъ оно съ первой строки, братецъ, видно, что, такъ-сказать, орломъ воспарилъ человѣкъ... Но знаешь ли, Ваня, у тебя оно какъ-то проще, понятнѣе. Вотъ именно за-то и люблю, что понятнѣе! Роднѣе какъ-то оно; какъ-будто со мной самимъ все это случилось. А то что высокое-то? И самъ бы не понималъ. Слогъ бы я выправилъ: я вѣдь хвалю, а что ни говори, все-таки мало возвышеннаго... Ну да ужь теперь поздно: напечатано. Развѣ во второмъ изданiи? А что, братъ, вѣдь и второе изданiе чай будетъ? Тогда опять деньги... Гм!

 И неужели вы столько денегъ получили, Иванъ Петровичъ? замѣтила Анна Андревна.  Гляжу на васъ и все какъ-то не вѣрится. Ахъ ты, Господи, вотъ вѣдь за что теперь деньги стали давать!

 Знаешь, Ваня? продолжалъ старикъ, увлекаясь все болѣе и болѣе:  это хоть не служба, за то все-таки карьера. Прочтутъ и высокiя лица. Вотъ, ты говорилъ, Гоголь вспоможенiе ежегодное получаетъ и за границу посланъ. А что еслибъ и ты? а? или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить? Такъ сочиняй, братъ, сочиняй поскорѣе! Не засыпай на лаврахъ. Чего глядѣть-то!

И онъ говорилъ это съ такимъ убѣжденнымъ видомъ, съ такимъ добродушiемъ, что недоставало рѣшимости остановить и расхолодить его фантазiю.

 Или вотъ, напримѣръ, табакерку дадутъ... Чтожъ? На милость вѣдь нѣтъ образца. Поощрить захотятъ. А кто знаетъ, можетъ и ко двору попадешь, прибавилъ онъ полушопотомъ и съ значительнымъ видомъ, прищуривъ свой лѣвый глазъ:  или нѣтъ? или еще рано ко двору-то?

 Ну, ужь и ко двору! сказала Анна Андревна, какъ-будто обидѣвшись.

 Еще немного, и вы произведете меня въ генералы, отвѣчалъ я, смѣясь отъ души. Старикъ тоже засмѣялся. Онъ былъ чрезвычайно доволенъ.

 Ваше превосходительство, не хотите ли кушать? закричала рѣзвая Наташа, которая тѣмъ временемъ собрала намъ поужинать.

Она захохотала, подбѣжала къ отцу и крѣпко обняла его своими горячими ручками:

 Добрый, добрый папаша!

Старикъ разчувствовался.

 Ну, ну, хорошо, хорошо! Я вѣдь такъ, спроста говорю. Генералъ не генералъ, а пойдемте-ка ужинать. Ахъ ты чувствительная! прибавилъ онъ, потрепавъ свою Наташу по раскраснѣвшейся щечкѣ, что любилъ дѣлать при всякомъ удобномъ случаѣ:  я, вотъ видишь ли, Ваня, любя говорилъ. Ну, хоть и не генералъ (далеко до генерала!), а все-таки извѣстное лицо, сочинитель!

 Ныньче, папаша, говорятъ: писатель.

 А не сочинитель? Не зналъ я. Ну, положимъ хоть и писатель; а я вотъ что хотѣлъ сказать; камергеромъ, конечно, не сдѣлаютъ за то, что романъ сочинилъ: объ этомъ и думать нечего; а все-таки можно въ люди пройдти; ну, сдѣлаться какимъ-нибудь тамъ аташе. За границу могутъ послать, въ Италiю, для поправленiя здоровья, или тамъ для усовершенствованiя въ наукахъ что ли; деньгами помогутъ. Разумѣется надо, чтобы все это и съ твоей стороны было благородно; чтобы за дѣло, за настоящее дѣло деньги и почести брать, а не такъ чтобъ какъ-нибудь тамъ, по протекцiи...

 Да ты не загордись тогда, Иванъ Петровичъ, прибавила смѣясь Анна Андреевна.

 Да ужь поскорѣй ему звѣзду, папаша, а то что, въ самомъ дѣлѣ, аташе да аташе!

И она опять ущипнула меня за руку.

 А эта все надо мной подсмѣивается! вскричалъ старикъ, съ восторгомъ смотря на Наташу, у которой разгорѣлись щечки, а глазки весело сiяли, какъ звѣздочки.  Я, дѣтки, кажется, и вправду далеко зашелъ, въ Альнаскары записался; и всегда-то я былъ такой... а только знаешь, Ваня, смотрю я на тебя: какой-то ты у насъ совсѣмъ простой...

 Ахъ ,Боже мой! Да какому же ему быть, папочка?

 Ну, нѣтъ, я не то. А только все-таки, Ваня, у тебя какое-то этакъ лицо... то есть совсѣмъ какъ-будто не поэтическое... Этакъ, знаешь, блѣдные

19

они, говорятъ, бываютъ поэты-то, ну и съ волосами такими, и въ глазахъ, этакъ, что-то... Знаешь, тамъ Гёте какой нибудь или проч... я это въ Аббаддонѣ читалъ... а что? Опять совралъ что нибудь? Ишь, шалунья, такъ и заливается надо мной! Я, друзья мои, не ученый, только чувствовать могу. Ну, лицо не лицо,  это вѣдь еще не велика бѣда лицо-то; для меня и твое хорошо, и очень нравится... Я вѣдь не къ тому говорилъ... А только будь честенъ, Ваня, будь честенъ, это главное; живи честно, не возмечтай! Передъ тобой дорога широкая. Служи честно своему дѣлу; вотъ что я хотѣлъ сказать, вотъ именно это-то я и хотѣлъ сказать!

Чудное было время! Всѣ свободные часы, всѣ вечера проводилъ я у нихъ. Старику приносилъ вѣсти о литературномъ мiрѣ, о литераторахъ, которыми онъ вдругъ, неизвѣстно почему, началъ чрезвычайно интересоваться; даже началъ читать критическiя статьи Б., про котораго я много наговорилъ ему и котораго онъ почти не понималъ, но хвалилъ до восторга и горько жаловался на враговъ его, писавшихъ въ «Сѣверномъ Трутнѣ». Старушка зорко слѣдила за мной и Наташей; но не услѣдила она за нами! Между нами уже было сказано одно словечко, и я услышалъ наконецъ, какъ Наташа, потупивъ головку и полураскрывъ свои губки, почти шопотомъ сказала мнѣ: да. Но узнали и старики; погадали, подумали; Анна Андреевна долго качала головою. Странно и жутко ей было. Не вѣрила она мнѣ.

 Вѣдь вотъ хорошо удача, Иванъ Петровичъ, говорила она:  а вдругъ не будетъ удачи, или тамъ что нибудь; что тогда? хоть бы служили вы гдѣ!

 А вотъ что я скажу тебѣ, Ваня, рѣшилъ старикъ, надумавшись:  я и самъ это видѣлъ, замѣтилъ и, признаюсь, даже обрадовался, что ты и Наташа... ну, да чего тутъ! Видишь, Ваня: оба вы еще очень молоды и моя Анна Андреевна права. Подождемъ. Ты, положимъ, талантъ, даже замѣчательный талантъ... ну, не генiй, какъ объ тебѣ тамъ сперва прокричали, а такъ, просто талантъ (я еще вотъ сегодня читалъ на тебя эту критику въ «Трутнѣ»; слишкомъ ужь тамъ тебя худо третируютъ; ну да вѣдь это чтожъ за газета!). Да! такъ видишь: вѣдь это еще не деньги въ ломбардѣ, талантъ-то; а вы оба бѣдные. Подождемъ годика, этакъ, полтора или хоть годъ: пойдешь хорошо, утвердишься крѣпко на своей дорогѣ,  твоя Наташа; не удастся тебѣ,  самъ разсуди!.. Ты человѣкъ честный; подумай!..

На этомъ и остановились. А черезъ годъ вотъ что было:

Да, это было почти ровно черезъ годъ! Въ ясный сентябрскiй день, передъ вечеромъ, вошелъ я къ моимъ старикамъ больной, съ замиранiемъ въ душѣ и упалъ на стулъ чуть не въ обморокѣ, такъ что даже они перепугались на меня глядя. Но не оттого закружилась у меня тогда голова и тосковало сердце такъ, что я десять разъ подходилъ къ ихъ дверямъ и десять разъ возвращался назадъ, прежде чѣмъ вошелъ,  не оттого, что не удалась мнѣ моя карьера и что ни было у меня еще ни славы, ни денегъ; не оттого, что я еще ни какой нибудь, «аташе», и далеко было до того, чтобъ меня послали для поправленiя здоровья въ Италiю; а оттого, что можно прожить десять лѣтъ въ одинъ годъ, и прожила въ этотъ годъ десять лѣтъ и моя Наташа. Безконечность легла между нами... И вотъ, помню, сидѣлъ я передъ старикомъ, молчалъ и доламывалъ разсѣянной рукой и безъ того уже обломанныя поля моей шляпы; сидѣлъ и ждалъ, неизвѣстно зачѣмъ, когда выйдетъ Наташа. Костюмъ мой былъ жалокъ и худо на мнѣ сидѣлъ; лицомъ я осунулся, похудѣлъ, пожелтѣлъ,  а все-таки далеко не похожъ былъ я на поэта, и въ глазахъ моихъ все-таки не было ничего великаго, о чемъ такъ хлопоталъ когда-то добрый Николай Сергѣичъ. Старушка смотрѣла на меня съ непритворнымъ и ужь слишкомъ торопливымъ сожалѣнiемъ, а сама про себя думала:

«Вѣдь вотъ этакой-то чуть не сталъ женихомъ Наташи, Господи помилуй и сохрани!»

 Что, Иванъ Петровичъ, не хотите ли чаю? (самоваръ кипѣлъ на столѣ)  да каково, батюшка, поживаете? больные вы какiе-то вовсе, спросила она меня жалобнымъ голосомъ, какъ теперь ее слышу.

И какъ теперь вижу: говоритъ она мнѣ, а въ глазахъ ея видна и другая забота, таже самая забота, отъ которой затуманился и ея старикъ и съ которой онъ сидѣлъ теперь надъ простывающей чашкой и думалъ свою думу. Я зналъ, что ихъ очень озабочиваетъ въ эту минуту процессъ съ княземъ Валковскимъ, повернувшiйся для нихъ не совсѣмъ хорошо, и что у нихъ случились еще новыя непрiятности, разстроившiя Николая Сергѣича до болѣзни. Молодой князь, изъ-за котораго началась вся исторiя этого процесса, мѣсяцевъ пять тому назадъ, нашелъ случай побывать у Ихменевыхъ. Старикъ, любившiй своего милаго Алешу, какъ роднаго сына, почти каждый день вспоминавшiй о немъ, принялъ его съ радостiю. Анна Андреевна вспомнила про Васильевское и расплакалась. Алеша сталъ ходить къ нимъ чаще и чаще, потихоньку отъ отца; Николай Сергѣичъ, честный, открытый, прямодушный, съ негодованiемъ отвергъ всѣ предосторожности. Изъ благородной гордости онъ не хотѣлъ и думать: что скажетъ князь, если узнаетъ, что его сынъ опять принятъ въ домѣ Ихменевыхъ, и мысленно презиралъ всѣ его нелѣпыя подозрѣнiя. Но старикъ не зналъ достанетъ ли у него силъ вынести новыя оскорбленiя. Молодой князь началъ бывать у нихъ почти каждый день. Весело было съ нимъ старикамъ. Цѣлые вечера и далеко за полночь просиживалъ онъ у нихъ. Разумѣется, отецъ узналъ наконецъ обо всемъ. Вышла гнуснѣйшая сплетня. Онъ оскорбилъ Николая Сергѣича ужаснымъ письмомъ, все

20

на ту же тему, какъ и прежде, а сыну положительно запретилъ посѣщать Ихменевыхъ. Это случилось за двѣ недѣли до моего къ нимъ прихода. Старикъ загрустилъ ужасно. Какъ! его Наташу, невинную, благородную, замѣшивать опять въ эту грязную клевету, въ эту низость! Ея имя было оскорбительно произнесено уже и прежде обидѣвшимъ его человѣкомъ... И оставить все это безъ удовлетворенiя! Въ первые дни онъ слегъ въ постель отъ отчаянiя. Все это я зналъ. Вся исторiя дошла до меня въ подробности, хотя я, больной и убитый, все это послѣднее время, недѣли три, у нихъ не показывался и лежалъ у себя на квартирѣ. Но я зналъ еще... нѣтъ! я тогда еще только предчувствовалъ, зналъ да не вѣрилъ,  что, кромѣ этой исторiи, есть у нихъ теперь что-то, что должно безпокоить ихъ больше всего на свѣтѣ, и съ мучительной тоской къ нимъ приглядывался. Да, я мучился; я боялся угадать, боялся вѣрить и всѣми силами желалъ удалить роковую минуту. А между тѣмъ и пришелъ для нея. Меня точно тянуло къ нимъ въ этотъ вечеръ!

 Да, Ваня, спросилъ вдругъ старикъ, какъ будто опомнившись,  ужь не былъ ли болѣнъ? что долго не ходилъ? Я виноватъ передъ тобой: давно хотѣлъ тебя навѣстить, да все какъ-то того...  И онъ опять задумался.

 Я былъ нездоровъ, отвѣчалъ я.

 Гм! нездоровъ повторилъ онъ пять минутъ спустя.  То-то нездоровъ! Говорилъ я тогда, предостерегалъ,  не послушался! Гм! Нѣтъ, братъ Ваня: муза видно испоконъ вѣку сидѣла на чердакѣ голодная, да и будетъ сидѣть. Такъ-то!

Да, не въ духѣ былъ старикъ. Не былобъ у него своей раны на сердцѣ, не заговорилъ бы онъ со мной о голодной музѣ. Я всматривался въ его лицо: оно пожелтѣло, въ глазахъ его выражалось какое-то недоумѣнiе, какая-то мысль, въ формѣ вопроса, котораго онъ не въ силахъ былъ разрѣшить. Былъ онъ какъ-то порывистъ и непривычно жолченъ. Жена взглядывала на него съ безпокойствомъ и покачивала головою. Когда онъ, разъ, отвернулся, она кивнула мнѣ на него украдкой.

 Какъ здоровье Натальи Николавны? она дома? спросилъ я озабоченную Анну Андреевну.

 Дома, батюшка, дома, отвѣчала она, какъ будто затрудняясь моимъ вопросомъ.  Сейчасъ сама выйдетъ на васъ поглядѣть. Шутка ли! три недѣли не видать! Да чтой-то она у насъ какая-то стала такая,  не сообразишь съ ней никакъ: здоровая ли, больная ли, Богъ съ ней!

И она робко посмотрѣла на мужа.

 А что? ничего съ ней, отозвался Николай Сергѣичъ неохотно и отрывисто:  здорова. Такъ, въ лѣта входитъ дѣвица, перестала младенцемъ быть, вотъ и все. Кто ихъ разберетъ, эти дѣвичьи печали да капризы?

 Ну, ужь и капризы! подхватила Анна Андреевна обидчивымъ голосомъ.

Старикъ смолчалъ и забарабанилъ пальцами по столу. «Боже, неужели ужь было что нибудь между ними?» подумалъ я въ страхѣ.

 Ну, а что, какъ тамъ у васъ? началъ онъ снова.  Что Б. все еще критику пишетъ?

 Да, пишетъ, отвѣчалъ я.

 Эхъ, Ваня, Ваня! заключилъ онъ, махнувъ рукой.  Что ужь тутъ критика!

Дверь отворилась и вошла Наташа.

ГЛАВА VII.

Она несла въ рукахъ свою шляпку и войдя положила ее на фортепiано; потомъ подошла ко мнѣ и молча протянула мнѣ руку. Губы ея слегка пошевелились; она какъ будто хотѣла мнѣ что-то сказать, какое-то привѣтствiе, но ничего не сказала.

Три недѣли, какъ мы не видались. Я глядѣлъ на нее съ недоумѣнiемъ и страхомъ. Какъ перемѣнилась она въ эти три недѣли! Сердце мое защемило тоской, когда я разглядѣлъ эти впалыя блѣдныя щеки, губы запекшiяся какъ въ лихорадкѣ, и глаза, сверкавшiе изъ-подъ длинныхъ, темныхъ рѣсницъ горячечнымъ огнемъ и какой-то страстной рѣшимостью.

Но Боже, какъ она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни послѣ, не видалъ я ее такою, какъ въ этотъ роковой день. Та ли, та ли это Наташа, та ли это дѣвочка, которая, еще только годъ тому назадъ, не спускала съ меня глазъ и шевеля за мною губками, слушала мой романъ и которая такъ весело, такъ безпечно хохотала и шутила въ тотъ вечеръ съ отцемъ и со мною за ужиномъ? Та ли это Наташа, которая тамъ, въ той комнатѣ, наклонивъ головку и вся загорѣвшись румянцемъ, сказала мнѣ: да.

Раздался густой звукъ колокола, призывавшаго къ вечерни. Она вздрогнула; старушка перекрестилась.

 Ты къ вечерни собиралась Наташа, а вотъ ужь и благовѣстятъ, сказала она.  Сходи Наташенька, сходи, помолись, благо близко! Да и прошлась бы за одно. Что взаперти-то сидѣть? Смотри, какая ты блѣдная; ровно сглазили.

 Я... можетъ быть... не пойду сегодня, проговорила Наташа медленно и тихо, почти шопотомъ.  Я... нездорова, прибавила она и поблѣднѣла какъ полотно.

 Лучше бы пойти, Наташа; вѣдь ты же хотѣла давеча и шляпку вотъ принесла. Помолись, Наташенька, помолись, чтобъ тебѣ Богъ здоровья послалъ, уговаривала Анна Андреевна, робко смотря на дочь, какъ-будто боялась ея.

 Ну, да; сходи; а къ тому жь и пройдешься, прибавилъ старикъ, тоже съ безпокойствомъ всматриваясь въ лицо дочери:  мать правду говоритъ. Вотъ Ваня тебя и проводитъ.

Мнѣ показалось, что горькая усмѣшка

21

промелькнула на губахъ Наташи. Она подошла къ фортепiано, взяла шляпку и надѣла ее; руки ея дрожали. Всѣ движенiя ея были какъ-будто безсознательны,  точно она не понимала, что дѣлала. Отецъ и мать пристально въ нее всматривались.

 Прощайте! чуть слышно проговорила она.

 И, ангелъ мой, что прощаться, далекiй ли путь! На тебя хоть вѣтеръ подуетъ; смотри, какая ты блѣдненькая. Ахъ! да вѣдь я и забыла (все-то я забываю!)  ладонку я тебѣ кончила; молитву зашила въ нее, ангелъ мой; монашенка изъ Кiева научила прошлаго года; пригодная молитва; еще давеча зашила. Надѣнь, Наташа. Авось Господь Богъ тебѣ здоровья пошлетъ. Одна ты у насъ.

И старушка вынула изъ рабочаго ящика натѣльный золотой крестикъ Наташи; на той же ленточкѣ была привѣшена только что сшитая ладонка.

 Носи на здоровье! прибавила она, надѣвая крестъ и крестя дочь:  когда-то я тебя каждую ночь такъ крестила, на сонъ грядущiй, молитву читала, а ты за мной причитывала. А теперь ты не та стала, и не даетъ тебѣ Господь спокойнаго духа. Ахъ, Наташа, Наташа! Не помогаютъ тебѣ и молитвы мои материнскiя!  И старушка заплакала.

Наташа молча поцаловала ея руку и ступила шагъ къ дверямъ; но, вдругъ быстро воротилась назадъ и подошла къ отцу. Грудь ея глубоко волновалась.

 Папенька! перекрестите и вы.... свою дочь, проговорила она задыхающимся голосомъ и опустилась передъ нимъ на колѣни.

Мы всѣ стояли въ смущенiи отъ неожиданнаго, слишкомъ торжественнаго ея поступка. Нѣсколько мгновенiй отецъ смотрѣлъ на нее, совсѣмъ потерявшись.

 Наташенька, дѣточка моя, дочка моя, милочка, что съ тобою! вскричалъ онъ наконецъ, и слезы градомъ хлынули изъ глазъ его.  Отчего ты тоскуешь? Отчего плачешь и день и ночь? Вѣдь я все вижу; я ночей не сплю, встаю и слушаю у твоей комнаты!... Скажи мнѣ все, Наташа, откройся мнѣ во всемъ старику, и мы...

Онъ не договорилъ, поднялъ ее и крѣпко обнялъ. Она судорожно прижалась къ его груди и скрыла на его плечѣ свою голову.

 Ничего, ничего, это такъ... я нездорова... твердила она, задыхаясь отъ внутреннихъ, подавленныхъ слезъ.

 Да благословитъ же тебя Богъ, какъ я благословляю тебя, дитя мое милое, безцѣнное дитя! сказалъ отецъ.  Да пошлетъ Онъ тебѣ навсегда миръ души и оградитъ тебя отъ всякаго горя. Помолись Богу, другъ мой, чтобъ грѣшная молитва моя дошла до Него.

 И мое, и мое благословенiе надъ тобою! прибавила старушка, заливаясь слезами.

 Прощайте! прошептала Наташа.

У дверей она остановилась, еще разъ взглянула на нихъ, хотѣла было еще что-то сказать, но не могла и быстро вышла изъ комнаты. Я бросился вслѣдъ за нею, предчувствуя недоброе.

ГЛАВА VIII.

Она шла молча, скоро, потупивъ голову и не смотря на меня. Но пройдя улицу и ступивъ на набережную, вдругъ остановилась и схватила меня за руку.

 Душно! прошептала она:  сердце тѣснитъ... душно!

 Воротись, Наташа! вскричалъ я въ испугѣ.

 Неужели жь ты не видишь, Ваня, что я вышла совсѣмъ, ушла отъ нихъ и никогда не возвращусь назадъ? сказала она, съ не выразимой тоской смотря на меня.

Сердце упало во мнѣ. Все это я предчувствовалъ, еще идя къ нимъ; все это уже представлялось мнѣ, какъ въ туманѣ, еще можетъ быть задолго до этого дня, но слова теперь ея поразили меня какъ громомъ.

Мы печально шли по набережной. Я не могъ говорить; я соображалъ, размышлялъ и потерялся совершенно. Голова у меня закружилась. Мнѣ казалось это такъ безобразно, такъ невозможно!

 Ты винишь меня, Ваня? сказала она наконецъ.

 Нѣтъ, но... но я не вѣрю; этого быть не можетъ!.. отвѣчалъ я, не помня, что говорю.

 Нѣтъ, Ваня, это ужь есть! Я ушла отъ нихъ и не знаю, что съ ними будетъ.... не знаю, что будетъ и со мною!

 Ты къ нему, Наташа? да?

 Да! отвѣчала она.

 Но это невозможно! вскричалъ я въ изступленiи:  знаешь ли, что это невозможно, Наташа, бѣдная ты моя! вѣдь это безумiе. Вѣдь ты ихъ убьешь и себя погубишь! Знаешь ли ты это, Наташа?

 Знаю, но что же мнѣ дѣлать, не моя воля, сказала она, и въ словахъ ея слышалось столько отчаянья, какъ-будто она шла на смертную казнь.

 Воротись, воротись, пока не поздно, умолялъ я ее, и тѣмъ горячѣе, тѣмъ настойчивѣе умолялъ, чѣмъ больше самъ сознавалъ всю безполезность моихъ увѣщанiй и всю нелѣпость ихъ въ настоящую минуту.  Понимаешь ли ты, Наташа, что ты сдѣлаешь съ отцомъ? Обдумала ль ты это? Вѣдь его отецъ врагъ твоему; вѣдь князь оскорбилъ твоего отца, заподозрилъ его въ грабежѣ денегъ; вѣдь онъ его воромъ назвалъ. Вѣдь они тягаются... Да что! это еще послѣднее дѣло, а знаешь ли ты Наташа... (о Боже, да вѣдь ты все это знаешь!) - знаешь ли, что князь заподозрилъ твоего отца и мать, что они сами, нарочно, сводили тебя съ Алешей, когда Алеша гостилъ у васъ въ деревнѣ? Подумай, представь себѣ только, каково страдалъ

22

тогда твой отецъ отъ этой клеветы. Вѣдь онъ весь посѣдѣлъ въ эти два года,  взгляни на него! А главное: ты вѣдь это все знаешь, Наташа, Господи Боже мой! Вѣдь ужь я не говорю, чего стоитъ имъ обоимъ тебя потерять на вѣки! Вѣдь ты ихъ сокровище, все, что у нихъ осталось на старости. Я ужь и говорить объ этомъ не хочу: сама должна знать; припомни, что отецъ считаетъ тебя напрасно оклеветанною, обиженною этими гордецами, неотомщенною! Теперь же, именно теперь все это вновь разгорѣлось, усилилась вся эта старая, наболѣвшая вражда изъ-за того, что вы принимали къ себѣ Алешу. Князь опять оскорбилъ твоего отца, въ старикѣ еще злоба кипитъ отъ этой новой обиды, и вдругъ, все, все это, всѣ эти обвиненiя окажутся теперь справедливыми! Всѣ, кому дѣло извѣстно, оправдаютъ теперь князя и обвинятъ тебя и твоего отца. Ну, что теперь будетъ съ нимъ? Вѣдь это убьетъ его сразу! Стыдъ, позоръ и отъ кого же? черезъ тебя, его дочь, его единственное, безцѣнное дитя! А мать? да вѣдь она не переживетъ старика.... Наташа, Наташа! что ты дѣлаешь? воротись! опомнись!

Она молчала; наконецъ взглянула на меня, какъ будто съ упрекомъ, и столько пронзительной боли, столько страданiя было въ ея взглядѣ, что я понялъ, какою кровью и безъ моихъ словъ обливается теперь ея раненое сердце. Я понялъ, чего стоило ей ея рѣшенiе и какъ я мучилъ, рѣзалъ ее моими безполезными, поздними словами; я все это понималъ и все-таки не могъ удержать себя и продолжалъ говорить:

 Да вѣдь ты же сама говорила сейчасъ Аннѣ Андреевнѣ, что, можетъ быть, не пойдешь изъ дому... ко всенощной. Стало-быть ты хотѣла и остаться; стало-быть не рѣшилась еще совершенно?

Она только горько улыбнулась въ отвѣтъ. И къ чему я это спросилъ? вѣдь я могъ понять, что все уже было рѣшено невозвратно. Но я тоже былъ внѣ себя.

 Неужели жь ты такъ его полюбила? вскричалъ я, съ замиранiемъ сердца смотря на нее и почти самъ не понимая, что спрашиваю.

 Что мнѣ отвѣчать тебѣ, Ваня? ты видишь! онъ велѣлъ мнѣ придти, и я здѣсь, жду его, проговорила она съ той же горькой улыбкой.

 Но послушай, послушай только, началъ я опять умолять ее, хватаясь за соломенку:  все это еще можно поправить, еще можно обдѣлать другимъ образомъ, совершенно другимъ какимъ-нибудь образомъ! Можно и не уходить изъ дому. Я тебя научу какъ сдѣлать, Наташечка. Я берусь вамъ все устроить, все, и свиданiя и все... Только изъ дому-то не выходи! Я буду переносить ваши письма; отчего же не переносить? Это лучше, чѣмъ теперешнее. Я съумѣю это сдѣлать; я вамъ угожу обоимъ; вотъ увидите, что угожу... И ты не погубишь себя, Наташечка, какъ теперь... А то вѣдь ты совсѣмъ себя теперь губишь, совсѣмъ! Согласись, Наташа: все пойдетъ и прекрасно и счастливо, и любить вы будете другъ друга, сколько захотите. А когда отцы перестанутъ ссориться (потому что они непремѣнно перестанутъ ссориться)  тогда...

 Полно, Ваня, оставь, прервала она, крѣпко сжавъ мою руку и улыбнувшись сквозь слезы.  Добрый, добрый Ваня! добрый, честный ты человѣкъ! И ни слова-то о себѣ! Я же тебя оставила первая, а ты все простилъ, только объ моемъ счастье и думаешь. Письма намъ переносить хочешь...

Она заплакала.

 Я вѣдь знаю, Ваня, какъ ты любилъ меня, какъ до сихъ поръ еще любишь, и ни однимъ-то упрекомъ, ни однимъ горькимъ словомъ ты не упрекнулъ меня во все это время! А я, я... Боже мой, какъ я передъ тобой виновата! Помнишь, Ваня, помнишь и наше время съ тобою? Охъ, лучше бъ я не знала, не встрѣчала бъ его никогда!.. Жила бъ я съ тобой, Ваня, съ тобой, добренькiй ты мой, голубчикъ ты мой!.. Нѣтъ, я тебя не стою! Видишь, я какая: въ такую минуту, тебѣ же напоминаю о нашемъ прошломъ счастiи, а ты и безъ того страдаешь! Вотъ ты три недѣли не приходилъ: клянусь же тебѣ, Ваня, ни одного разу не приходила мнѣ въ голову мысль, что ты меня проклялъ и ненавидишь. Я знала, отчего ты ушелъ: ты не хотѣлъ намъ мѣшать и быть намъ живымъ укоромъ. А самому тебѣ развѣ не было тяжело на насъ смотрѣть? А какъ я ждала тебя, Ваня, ужь какъ ждала! Ваня, послушай, если я и люблю Алешу какъ безумная, какъ сумасшедшая, то тебя, можетъ быть, еще больше, какъ друга моего, люблю. Я ужь слышу, знаю, что безъ тебя я не проживу; ты мнѣ надобенъ, мнѣ твое сердце надобно, твоя душа золотая.... Охъ, Ваня! какое горькое, какое тяжолое время наступаетъ!

Она залилась слезами. Да, тяжело ей было!

 Ахъ, какъ мнѣ хотѣлось тебя видѣть! продолжала она, подавивъ свои слезы.  Какъ ты похудѣлъ, какой ты больной, блѣдный; ты въ самомъ дѣлѣ былъ нездоровъ, Ваня? Чтожь я, и не спрошу! все о себѣ говорю: ну какже теперь твои дѣла съ журналистами? Что твой новый романъ, подвигается ли?

 До романовъ ли, до меня ли теперь, Наташа! Да и что мои дѣла! ничего; такъ себѣ, да и Богъ съ ними! А вотъ что, Наташа: это онъ самъ потребовалъ, чтобъ ты шла къ нему?

 Нѣтъ, не онъ одинъ, больше я. Онъ, правда, говорилъ, да я и сама... Видишь, голубчикъ, я тебѣ все разскажу: ему сватаютъ невѣсту, богатую и очень знатную; очень знатнымъ людямъ родня. Отецъ непремѣнно хочетъ, чтобъ онъ женился на ней, а отецъ, вѣдь ты знаешь,  ужасный интригантъ; онъ всѣ пружины въ ходъ пустилъ: и въ десять лѣтъ такого случая не нажить. Связи, деньги... А она говорятъ, очень хороша собою; да и образованiемъ и сердцемъ,  всѣмъ хороша; ужь Алеша увлекается ею. Да къ тому же отецъ и самъ

23

его хочетъ поскорѣй съ плечъ долой сбыть, чтобъ самому жениться, а потому, непремѣнно и во что бы то ни стало, положилъ расторгнуть нашу связь. Онъ боится меня и моего влiянiя на Алешу...

 Да развѣ князь, прервалъ я ее съ удивленiемъ, про вашу любовь знаетъ? вѣдь онъ только подозрѣвалъ, да и то не навѣрно.

 Знаетъ, все знаетъ.

 Да ему кто сказалъ?

 Алеша же все и разсказалъ, недавно. Онъ мнѣ самъ говорилъ, что все это разсказалъ отцу.

 Господи! чтожъ это у васъ происходитъ! Самъ же все и разсказалъ, да еще въ такое время?..

 Не вини его, Ваня, перебила Наташа,  не смѣйся надъ нимъ! Его судить нельзя какъ всѣхъ другихъ. Будь справедливъ. Вѣдь онъ не таковъ, какъ вотъ мы съ тобой. Онъ ребенокъ; его и воспитали не такъ. Развѣ онъ понимаетъ что дѣлаетъ? Первое впечатлѣнiе, первое чужое влiянiе способно его отвлечь отъ всего, чему онъ за минуту передъ тѣмъ отдавался съ клятвою. У него нѣтъ характера. Онъ вотъ поклянется тебѣ, да въ тотъ же день, также правдиво и искренно, другому отдается; да еще самъ первый къ тебѣ придетъ разсказать объ этомъ. Онъ и дурной поступокъ, пожалуй, сдѣлаетъ; да обвинить-то его за этотъ дурной поступокъ пожалуй нельзя будетъ, а развѣ что пожалѣть. Онъ и на самопожертвованiе способенъ и даже знаешь на какое! да только до какого-нибудь новаго впечатлѣнiя: тутъ ужь онъ опять все забудетъ. Такъ и меня забудетъ, если я не буду постоянно при немъ. Вотъ онъ какой!

 Ахъ, Наташа, да можетъ быть это все неправда, только слухи одни. Ну гдѣ ему, такому еще мальчику, жениться!

 Соображенiя какiя-то у отца особенныя, говорю тебѣ.

 А почемужь ты знаешь, что невѣста его такъ хороша и что онъ и ею ужь увлекается?

 Да вѣдь онъ мнѣ самъ говорилъ.

 Какъ! самъ же и сказалъ тебѣ, что можетъ другую любить, а отъ тебя потребовалъ теперь такой жертвы?

 Нѣтъ, Ваня, нѣтъ! Ты не знаешь его, ты мало съ нимъ былъ; его надо короче узнать и ужь потомъ судить. Нѣтъ сердца на свѣтѣ правдивѣе и чище его сердца! Чтожь? лучше чтоль, еслибъ онъ лгалъ? А что онъ увлекся, такъ вѣдь стоитъ только мнѣ недѣлю съ нимъ не видаться, онъ и забудетъ меня и полюбитъ другую, а потомъ какъ увидитъ меня, то и опять у ногъ моихъ будетъ. Нѣтъ! это еще и хорошо, что я знаю, что не скрыто отъ меня это; а то бы я умерла отъ подозрѣнiй. Да, Ваня! я ужь рѣшилась: если я не буду при немъ всегда, постоянно, каждое мгновенiе, онъ разлюбитъ меня, забудетъ и броситъ. Ужь онъ такой: его всякая другая за собой увлечь можетъ. А что же я тогда буду дѣлать? я тогда умру... да что умереть! я бы и рада теперь умереть! А вотъ каково жить-то мнѣ безъ него? вотъ что хуже самой смерти, хуже всѣхъ мукъ! О Ваня, Ваня! Вѣдь есть же что-нибудь, что я вотъ бросила теперь для него и мать и отца! Не уговаривай меня: все рѣшено! Онъ долженъ быть подлѣ меня каждый часъ, каждое мгновенiе; я не могу воротиться. Я знаю, что погибла и другихъ погубила... Ахъ, Ваня! вскричала она вдругъ и вся задрожала:  что если онъ въ самомъ дѣлѣ ужь не любитъ меня! Что если ты правду про него сейчасъ говорилъ (я никогда этого не говорилъ), что онъ только обманываетъ меня и только кажется такимъ правдивымъ и искреннимъ, а самъ злой и тщеславный! Я вотъ теперь защищаю его передъ тобой; а онъ, можетъ быть, въ эту же минуту съ другою, и смѣется про себя.... а я, я, низкая, бросила все и хожу по улицамъ, ищу его... Охъ, Ваня!

Этотъ стонъ съ такою болью вырвался изъ ея сердца, что вся душа моя заныла въ тоскѣ. Я понялъ, что Наташа потеряла уже всякую власть надъ собой. Только слѣпая, безумная ревность въ послѣдней степени могла довести ее до такого сумазброднаго рѣшенiя. Но во мнѣ самомъ разгорѣлась ревность и прорвалась изъ сердца. Я не выдержалъ: гадкое чувство увлекло меня.

 Наташа, сказалъ я,  одного только я не понимаю: какъ ты можешь любить его послѣ того, что сама про него сейчасъ говорила? Не уважаешь его, не вѣришь даже въ любовь его, и идешь къ нему безъ возврата, и всѣхъ для него губишь? Чтожъ это такое? Измучаетъ онъ тебя на всю жизнь, да и ты его тоже. Слишкомъ ужь любишь ты его, Наташа, слишкомъ! Не понимаю я такой любви.

 Да, люблю, какъ сумасшедшая, отвѣчала она, поблѣднѣвъ какъ-будто отъ боли.  Я тебя никогда такъ не любила, Ваня. Я вѣдь и сама знаю, что съ ума сошла и не такъ люблю какъ надо. Не хорошо я люблю его... Слушай, Ваня: я вѣдь и прежде знала и даже въ самыя счастливыя минуты наши предчувствовала, что онъ дастъ мнѣ однѣ только муки. Но что же дѣлать, если мнѣ теперь даже муки отъ него  счастье? Я развѣ на радость иду къ нему? Развѣ я не знаю впередъ, что меня у него ожидаетъ и что я перенесу отъ него? Вѣдь вотъ онъ клялся мнѣ любить меня, всѣ обѣщанiя давалъ; а вѣдь я ничему не вѣрю изъ его обѣщанiй, ни во что ихъ не ставлю и прежде не ставила, хоть и знала, что онъ мнѣ не лгалъ, да и солгать не можетъ. Я сама ему сказала, сама, что не хочу его ничѣмъ связывать. Съ нимъ это лучше: привязи никто не любитъ, я первая. А все-таки я рада быть его рабой, добровольной рабой; переносить отъ него все, все, только-бъ онъ былъ со мной, толькобы я глядѣла на него! Кажется, пусть бы онъ и другую любилъ, только бы при мнѣ это было, чтобъ и я тутъ подлѣ была... Экая низость, Ваня?  спросила она вдругъ, смотря на меня какимъ-то горячечнымъ, воспаленнымъ взглядомъ. Одно мгновенiе мнѣ казалось, будто она въ бреду:  вѣдь это низость, такiя желанiя?

24

Чтожъ? сама говорю, что низость, а если онъ броситъ меня, я побѣгу за нимъ на край свѣта, хоть и отталкивать, хоть и прогонять меня будетъ. Вотъ ты уговариваешь теперь меня воротиться;  а что будетъ изъ этого? Ворочусь, а завтра же опять уйду, прикажетъ и уйду; свиснетъ, кликнетъ меня, какъ собачку, я и побѣгу за нимъ... Муки! не боюсь я отъ него никакихъ мукъ! Я буду знать, что отъ него страдаю... Охъ, да вѣдь этого не разскажешь, Ваня!

«А отецъ, а мать»? подумалъ я. Она какъ-будто ужъ и забыла про нихъ.

 Такъ онъ и не женится на тебѣ, Наташа?

 Обѣщалъ, все обѣщалъ. Онъ вѣдь для того меня и зоветъ теперь, чтобъ завтра же обвѣнчаться потихоньку, за городомъ; да вѣдь онъ не знаетъ, что дѣлаетъ. Онъ, можетъ быть, какъ и вѣнчаются-то не знаетъ. И какой онъ мужъ? Смѣшно, право. А женится, такъ несчастливъ будетъ, попрекать начнетъ... Не хочу я, чтобъ онъ когда-нибудь въ чемъ-нибудь попрекнулъ меня. Все ему отдамъ, а онъ мнѣ пускай ничего. Чтожъ, коль онъ несчастливъ будетъ отъ женитьбы, зачѣмъ же его несчастнымъ дѣлать?

 Нѣтъ, это какой-то чадъ, Наташа, сказалъ я.  Чтожъ, ты теперь прямо къ нему?

 Нѣтъ, онъ обѣщался сюда придти, взять меня; мы условились...

И она жадно посмотрѣла вдаль, но никого еще не было.

 И его еще нѣтъ! И ты первая пришла! вскричалъ я съ негодованiемъ. Наташа какъ-будто пошатнулась отъ удара. Лицо ея болѣзненно исказилось.

 Онъ, можетъ быть, и совсѣмъ не придетъ, проговорила она съ горькой усмѣшкой.  Третья годня онъ писалъ, что если я не дамъ ему слово придти, то онъ поневолѣ долженъ отложить свое рѣшенiе  ѣхать и обвѣнчаться со мною; а отецъ увезетъ его къ невѣстѣ. И такъ просто, такъ натурально написалъ, какъ-будто это и совсѣмъ ничего... Что, если онъ и вправду поѣхалъ къ ней, Ваня?

Я не отвѣчалъ. Она крѣпко стиснула мнѣ руку  и глаза ея засверкали.

 Онъ у ней, проговорила она чуть слышно.  Онъ надѣялся, что я не приду сюда, чтобъ поѣхать къ ней, а потомъ сказать, что онъ правъ, что онъ заранѣ увѣдомлялъ, а я сама не пришла. Я ему надоѣла, вотъ онъ и отстаетъ... Охъ, Боже! сумасшедшая я! Да вѣдь онъ мнѣ самъ въ послѣднiй разъ сказалъ, что я ему надоѣла.... Чегожъ я жду!

 Вотъ онъ! закричалъ я, вдругъ завидѣвъ его вдали на набережной.

Наташа вздрогнула, вскрикнула, вглядѣлась въ приближавшагося Алешу, и вдругъ, бросивъ мою руку, пустилась къ нему. Онъ тоже ускорилъ шаги и черезъ минуту она была уже въ его объятiяхъ. На улицѣ, кромѣ насъ, никого почти не было. Они цаловались, смѣялись; Наташа смѣялась и плакала, все вмѣстѣ, точно они встрѣтились послѣ безконечной разлуки. Краска залила ея блѣдныя щеки; она была какъ иступленная... Алеша замѣтилъ меня и тотчасъ же ко мнѣ подошелъ.

ГЛАВА IX.

Я жадно въ него всматривался, хоть и видѣлъ его много разъ до этой минуты; я смотрѣлъ въ его глаза, какъ-будто его взглядъ могъ разрѣшить всѣ мои недоумѣнiя, могъ разъяснить мнѣ: чѣмъ, какъ этотъ ребенокъ могъ очаровать ее, могъ зародить въ ней такую безумную любовь,  любовь до забвенiя самаго перваго долга, до безразсудной жертвы всѣмъ, что было для Наташи, до сихъ поръ, самой полной святыней? Князь взялъ меня за обѣ руки, крѣпко пожалъ ихъ, и его взглядъ, кроткiй и ясный, проникъ въ мое сердце.

Я почувствовалъ, что могъ ошибаться въ заключенiяхъ моихъ на его счетъ ужь потому одному, что онъ былъ врагъ мой. Да, я не любилъ его и, каюсь, я никогда не могъ его полюбить,  только одинъ я, можетъ быть, изъ всѣхъ его знавшихъ. Многое въ немъ мнѣ упорно не нравилось, даже изящная его наружность и, можетъ быть, именно потому, что она была какъ-то ужь слишкомъ изящна. Впослѣдствiи я понялъ, что и въ этомъ судилъ пристрастно. Онъ былъ высокъ, строенъ, тонокъ; лицо его было продолговатое, всегда блѣдное; бѣлокурые волосы, большiе голубые глаза, кроткiе и задумчивые, въ которыхъ вдругъ, порывами, блистала иногда самая простодушная, самая дѣтская веселость. Полныя небольшiя пунцовыя губы его, превосходно обрисованныя, почти всегда имѣли какую-то серьезную складку; тѣмъ неожиданнѣе и тѣмъ очаровательнѣе была вдругъ появлявшаяся на нихъ улыбка, до того наивная и простодушная, что вы сами, вслѣдъ за нимъ, въ какомъ бы вы ни были настроенiи духа, ощущали немедленную потребность, въ отвѣтъ ему, точно также какъ и онъ, улыбнуться. Одѣвался онъ неизысканно, но всегда изящно; видно было, что ему не стоило ни малѣйшаго труда это изящество во всемъ, что оно ему прирожденно. Правда, и въ немъ было нѣсколько нехорошихъ замашекъ, нѣсколько дурныхъ привычекъ хорошаго тона: легкомыслiе, самодовольство, вѣжливая дерзость. Но онъ былъ слишкомъ ясенъ и простъ душою и самъ, первый, обличалъ въ себѣ эти привычки, каялся въ нихъ и смѣялся надъ ними. Мнѣ кажется, этотъ ребенокъ никогда, даже и въ шутку, не могъ бы солгать, а еслибъ и солгалъ, то, право, не подозрѣвая въ этомъ дурнаго. Даже самый эгоизмъ былъ въ немъ какъ-то привлекателенъ, именно потому, можетъ быть, что былъ откровененъ, а не скрытъ. Въ немъ ничего не было скрытнаго. Онъ былъ слабъ, довѣрчивъ и робокъ сердцемъ; воли у него не было никакой. Обидѣть, обмануть его

25

было бы и грѣшно и жалко, также какъ грѣшно обмануть и обидѣть ребенка. Онъ былъ не по лѣтамъ наивенъ и почти ничего не понималъ въ дѣйствительной жизни; впрочемъ и въ сорокъ лѣтъ ничего бы, кажется, въ ней не узналъ. Такiе люди какъ бы осуждены на вѣчное несовершеннолѣтiе. Мнѣ кажется, не было человѣка, который бы могъ не полюбить его; онъ заласкался бы къ вамъ, какъ дитя. Наташа сказала правду: онъ могъ бы сдѣлать и дурной поступокъ, принужденный къ тому чьимъ-нибудь сильнымъ влiянiемъ; но, сознавъ послѣдствiя такого поступка, я думаю, онъ бы умеръ отъ раскаянiя. Наташа инстинктивно чувствовала, что будетъ его госпожей, владычицей; что онъ будетъ даже жертвой ея. Она предвкушала наслажденiе любить безъ памяти и мучить до боли того, кого любишь, именно за то что любишь, и потому-то, можетъ быть, и поспѣшила отдаться ему въ жертву первая.  Но и въ его глазахъ сiяла любовь, и онъ съ восторгомъ смотрѣлъ на нее. Она съ торжествомъ взглянула на меня. Она забыла въ это мгновенiе все  и родителей, и прощанье, и подозрѣнiя... Она была счастлива.

 Ваня! вскричала она,  я виновата передъ нимъ и не стою его! Я думала, что ты ужь и не придешь, Алеша. Забудь мои дурныя мысли, Ваня. Я заглажу это! прибавила она, съ безконечною любовью смотря на него. Онъ улыбнулся, поцаловалъ у ней руку и не выпуская ея руки сказалъ, обращаясь ко мнѣ:

 Не вините и меня. Какъ давно хотѣлъ я васъ обнять, какъ роднаго брата; какъ много она мнѣ про васъ говорила! Мы съ вами до сихъ поръ едва познакомились и какъ-то не сошлись. Будемъ друзьями и... простите насъ, прибавилъ онъ вполголоса и немного покраснѣвъ, но съ такой прекрасной улыбкой, что я не могъ не отозваться всѣмъ моимъ сердцемъ на его привѣтствiе.

 Да, да, Алеша, подхватила Наташа,  онъ нашъ, онъ нашъ братъ, онъ уже простилъ насъ и безъ него мы не будемъ счастливы. Я уже тебѣ говорила... Охъ жестокiя мы дѣти, Алеша! Но мы будемъ жить втроемъ... Ваня! продолжала она, и губы ея задрожали:  вотъ ты воротишься теперь къ нимъ, домой; у тебя такое золотое сердце, что хоть они и не простятъ меня, но видя, что и ты простилъ, можетъ быть, хоть немного смягчатся надо мной. Разскажи имъ все, все, своими словами изъ сердца; найди такiя слова... Защити меня, спаси; передай имъ всѣ причины, все какъ самъ понялъ. Знаешь ли, Ваня, что я бы, можетъ быть, и не рѣшилась на это, еслибъ тебя не случилось сегодня со мною! Ты спасенiе мое: я тотчасъ же на тебя понадѣялась, что ты съумѣешь имъ такъ передать, что по крайней мѣрѣ этотъ первый-то ужасъ смягчишь для нихъ. О Боже мой, Боже!.. Скажи имъ отъ меня, Ваня, что я знаю, простить меня ужь нельзя теперь: они простятъ, Богъ не проститъ; но что если они и проклянутъ меня, то я всетаки буду благословлять ихъ и молиться за нихъ всю мою жизнь.  Все мое сердце у нихъ! Ахъ, зачѣмъ мы не всѣ счастливы! Зачѣмъ, зачѣмъ!.. Боже! что это я такое сдѣлала! вскричала она вдругъ, точно опомнившись и, вся задрожавъ отъ ужаса, закрыла лицо руками. Алеша обнялъ ее и молча крѣпко прижалъ къ себѣ. Прошло нѣсколько минутъ молчанiя.

 И вы могли потребовать такой жертвы! сказалъ, я съ упрекомъ смотря на него.

 Не вините меня! повторилъ онъ,  увѣряю васъ, что теперь всѣ эти несчастья, хоть они и очень сильны,  только на одну минуту. Я въ этомъ совершенно увѣренъ. Нужна только твердость, чтобъ перенести эту минуту; тоже самое и она мнѣ говорила. Вы знаете: всему причиною эта семейная гордость, эти совершенно ненужныя ссоры, какiя-то тамъ еще тяжбы!.. Но... (я объ этомъ долго размышлялъ, увѣряю васъ)… все это должно прекратиться. Мь всѣ соединимся опять и тогда уже будемъ совершенно счастливы, такъ что даже и старики помирятся, на насъ глядя. Почему знать, можетъ быть, именно нашъ бракъ послужитъ началомъ къ ихъ примиренiю! Я думаю, что даже и не можетъ быть иначе. Какъ вы думаете?

 Вы говорите: бракъ. Когда же вы обвѣнчаетесь? спросилъ я, взглянувъ на Наташу.

 Завтра или послѣ завтра; по крайней мѣрѣ послѣ завтра  навѣрно. Вотъ видите, я и самъ еще нехорошо знаю и, по правдѣ, ничего еще тамъ не устроилъ. Я думалъ, что Наташа, можетъ быть, еще и не придетъ сегодня. Къ тому же отецъ непремѣнно хотѣлъ меня везти сегодня къ невѣстѣ (вѣдь мнѣ сватаютъ невѣсту; Наташа вамъ сказывала? да я не хочу). Ну, такъ я еще и не могъ разсчитать всего навѣрное. Но все-таки мы навѣрное обвѣнчаемся послѣ завтра. Мнѣ, по крайней мѣрѣ, такъ кажется, потому что вѣдь нельзя же иначе. Завтра же мы выѣзжаемъ по псковской дорогѣ. Тутъ у меня недалеко; въ деревнѣ, есть товарищъ, лицейскiй, очень хорошiй человѣкъ; я васъ, можетъ быть, познакомлю. Тамъ въ селѣ есть и священникъ, а впрочемъ навѣрно не знаю, есть или нѣтъ. Надо было заранѣ справиться, да я не успѣлъ... А впрочемъ, по настоящему все это мелочи. Было бы главное-то въ виду. Можно вѣдь изъ сосѣдняго какого-нибудь села пригласить священника; какъ вы думаете?  Вѣдь есть же тамъ сосѣднiя села! Одно жаль: что я до сихъ поръ не успѣлъ ни строчки написать туда; предупредить бы надо. Пожалуй моего прiятеля нѣтъ теперь и дома... Но  это послѣдняя вещь! Была бы рѣшимость, а тамъ все само собою устроится, не правда ли? А покамѣстъ, до завтра или хоть до послѣ завтра, она пробудетъ здѣсь у меня. Я нанялъ особую квартиру, въ которой мы и воротясь будемъ жить. Я ужь не пойду жить къ отцу,  неправда ли? Вы къ намъ придете; я премило устроился. Ко мнѣ будутъ ходить наши лицейскiе; я заведу вечера...

Я съ недоумѣнiемъ и тоскою смотрѣлъ на него. Наташа умоляла меня взглядомъ не судить его

26

строго и быть снисходительнѣе. Она слушала его разсказы съ какою-то грустною улыбкой, а вмѣстѣ съ тѣмъ какъ-будто и любовалась имъ, также какъ любуются милымъ, веселымъ ребенкомъ, слушая его неразумную, но милую болтовню. Я съ упрекомъ поглядѣлъ на нее. Мнѣ стало невыносимо тяжело.

 Но вашъ отецъ? спросилъ я,  твердо-ли вы увѣрены, что онъ васъ проститъ?

 Непремѣнно; чтожъ ему останется дѣлать? То есть онъ, разумѣется проклянетъ меня сначала; я даже въ этомъ увѣренъ. Онъ ужь такой; и такой со мной строгiй. Пожалуй еще будетъ кому-нибудь жаловаться, употребитъ, однимъ словомъ, отцовскую власть... Но вѣдь все это не серьезно. Онъ меня любитъ безъ памяти; посердится и проститъ. Тогда всѣ помирятся и всѣ мы будемъ счастливы. Ея отецъ тоже.

 А если не проститъ? подумали ль вы объ этомъ?

 Непремѣнно проститъ, только можетъ быть не такъ скоро. Ну чтожъ? Я докажу ему, что и у меня есть характеръ. Онъ все бранитъ меня, что у меня нѣтъ характера, что я легкомысленный. Вотъ и увидитъ теперь, легкомысленъ ли я или нѣтъ? Вѣдь сдѣлаться семейнымъ человѣкомъ не шутка; тогда ужь я буду не мальчикъ... то есть я хотѣлъ сказать, что я буду такой же, какъ и другiе... ну, тамъ семейные люди. Я буду жить своими трудами. Наташа говоритъ, что это гораздо лучше, чѣмъ жить на чужой счетъ, какъ мы всѣ живемъ. Еслибъ вы только знали, сколько она мнѣ говоритъ хорошаго! Я бы  самъ этого никогда не выдумалъ;  не такъ я росъ, не такъ меня воспитали. Правда, я и самъ знаю, что я легкомысленъ и почти ни къ чему не способенъ; но знаете ли, у меня третьяго дня явилась удивительная мысль. Теперь хоть и не время, но я вамъ разскажу, потому что надо же и Наташѣ услышать, а вы намъ дадите совѣтъ. Вотъ видите: я хочу писать повѣсти и продавать въ журналы, также какъ и вы. Вы мнѣ поможете съ журналистами, не правдали? Я разсчитывалъ на васъ и вчера всю ночь обдумывалъ одинъ романъ, такъ, для пробы, и знаете ли: могла бы выйти премиленькая вещица. Сюжетъ я взялъ изъ одной комедiи Скриба... Но я вамъ потомъ разскажу. Главное, за него дадутъ денегъ... вѣдь вамъ же платятъ?

Я не могъ не усмѣхнуться.

 Вы смѣетесь, сказалъ онъ, улыбаясь вслѣдъ за мною.  Нѣтъ послушайте, прибавилъ онъ съ непостижимымъ простодушiемъ:  вы не смотрите на меня, что я такой кажусь; право, у меня чрезвычайно много наблюдательности; вотъ вы увидите сами. Почемужъ не попробовать? Можетъ и выйдетъ что-нибудь... А впрочемъ вы, кажется, и правы: я вѣдь ничего не знаю въ дѣйствительной жизни; такъ мнѣ и Наташа говоритъ; это впрочемъ мнѣ и всѣ говорятъ; какой же я буду писатель? Смѣйтесь, смѣйтесь, поправляйте меня; вѣдь это для нея же вы сдѣлаете, а вы ее любите. Я вамъ правду скажу: я не стою ея; я это чувствую; мнѣ это очень тяжело и я не знаю, за что это она меня такъ полюбила? А я бы, кажется, всю жизнь за нее отдалъ! Право, я до этой минуты ничего не боялся, а теперь боюсь: что это мы затѣваемъ! Господи! неужелижъ въ человѣкѣ, когда онъ вполнѣ преданъ своему долгу, какъ нарочно не достанетъ умѣнья и твердости исполнить свой долгъ? Помогайте намъ хоть вы, другъ нашъ! вы одинъ только другъ у насъ и остались. А вѣдь я что понимаю одинъ-то! Простите, что я на васъ такъ разсчитываю; я васъ считаю слишкомъ благороднымъ человѣкомъ и гораздо лучше меня. Но я исправлюсь, будьте увѣрены, и буду достоинъ васъ обоихъ.

Тутъ онъ опять пожалъ мнѣ руку и въ прекрасныхъ глазахъ его просiяло доброе, прекрасное чувство. Онъ такъ довѣрчиво протягивалъ мнѣ руку, такъ вѣрилъ, что я ему другъ!

 Она мнѣ поможетъ исправиться, продолжалъ онъ.  Вы впрочемъ не думайте чего нибудь очень худаго, не сокрушайтесь слишкомъ объ насъ. У меня все-таки много надеждъ, а въ матерiальномъ отношенiи мы будемъ совершенно обезпечены. Я, напримѣръ, если не удастся романъ (я, по правдѣ, еще и давеча подумалъ, что романъ глупость, а теперь только такъ про него разсказалъ, чтобъ выслушать ваше рѣшенiе),  если не удастся романъ, то я вѣдь въ крайнемъ случаѣ могу давать уроки музыки. Вы не знали, что я знаю музыку? Я не стыжусь жить и такимъ трудомъ. Я совершенно новыхъ идей въ этомъ случаѣ. Да кромѣ того у меня есть много дорогихъ бездѣлушекъ, туалетныхъ вещицъ; къ чему онѣ? Я продамъ ихъ и мы знаете сколько времени проживемъ на это! Наконецъ, въ самомъ крайнемъ случаѣ я, можетъ быть, дѣйствительно займусь службой. Отецъ даже будетъ радъ; онъ все гонитъ меня служить, а я все отговариваюсь нездоровьемъ. (Я, впрочемъ, куда-то ужь записанъ). А вотъ какъ онъ увидитъ, что женитьба принесла мнѣ пользу, остепенила меня, и что я дѣйствительно началъ служить,  обрадуется и проститъ меня...

 Но Алексѣй Петровичъ, подумали-ль вы, какая исторiя выйдетъ теперь между вашимъ и ея отцомъ? Какъ вы думаете, что сегодня будетъ вечеромъ у нихъ въ домѣ?

И я указалъ ему на помертвѣвшую отъ моихъ словъ Наташу. Я былъ безжалостенъ.

 Да, да, вы правы, это ужасно! отвѣчалъ онъ,  я уже думалъ объ этомъ и душевно страдалъ... Но что же дѣлать? Вы правы: хотя только бы ея-то родители насъ простили? А какъ я ихъ люблю обоихъ, еслибъ вы знали! вѣдь они мнѣ все равно, что родные, и вотъ чѣмъ я имъ плачу!.. Охъ, ужь эти ссоры, эти процессы! Вы не повѣрите, какъ это намъ теперь непрiятно! И за что они ссорятся! Всѣ мы такъ другъ друга любимъ, а ссоримся! Помирились бы, да и дѣло съ концомъ! Право, я

27

бы такъ поступилъ на ихъ мѣстѣ... Страшно мнѣ отъ вашихъ словъ. Наташа, это ужасъ что мы съ тобой затѣваемъ! Я это и прежде говорилъ... Ты сама настаиваешь... Но послушайте, Иванъ Петровичъ, можетъ быть все это уладится къ лучшему; какъ вы думаете? Вѣдь помирятся же они наконецъ! Мы ихъ помиримъ. Это такъ, это непремѣнно; они не устоятъ противъ нашей любви... Пусть они насъ проклинаютъ, а мы ихъ все-таки будемъ любить; они и не устоятъ. Вы не повѣрите, какое иногда бываетъ доброе сердце у моего старика! Онъ вѣдь это такъ только смотритъ изподлобья, а вѣдь въ другихъ случаяхъ онъ преразсудительный. Еслибъ вы знали, какъ онъ мягко со мной говорилъ сегодня, убѣждалъ меня! А я вотъ сегодня же противъ него иду; это мнѣ очень грустно. А все изъ-за этихъ негодныхъ предразсудковъ! просто  сумасшествiе! Ну что, еслибъ онъ на нее посмотрѣлъ хорошенько и пробылъ съ нею хоть полчаса? вѣдь онъ тотчасъ же все бы намъ позволилъ.  Говоря это, Алеша нѣжно и страстно взглянулъ на Наташу.

 Я тысячу разъ съ наслажденiемъ воображалъ себѣ, продолжалъ онъ свою болтовню:  какъ онъ полюбитъ ее, когда узнаетъ, и какъ она ихъ всѣхъ изумитъ. Вѣдь они всѣ и не видывали никогда такой дѣвушки! Отецъ убѣжденъ, что она просто какая-то интриганка. Моя обязанность возстановить ея честь, и я это сдѣлаю! Ахъ, Наташа! тебя всѣ полюбятъ, всѣ; нѣтъ такого человѣка, который бы могъ тебя не любить, прибавилъ онъ въ восторгѣ.  Хоть я не стою тебя совсѣмъ, но ты люби меня, Наташа, а ужь я.... ты вѣдь знаешь меня! Да и много-ль нужно намъ для нашего счастья! Нѣтъ, я вѣрю, вѣрю, что этотъ вечеръ долженъ принесть намъ всѣмъ и счастье, и миръ и согласiе! Будь благословенъ этотъ вечеръ! Такъ ли, Наташа? Но что съ тобой? Боже мой, что съ тобой?

Она была блѣдна, какъ мертвая. Все время, какъ разглагольствовалъ Алеша, она пристально смотрѣла на него; но взглядъ ея становился все мутнѣе и неподвижнѣе, лицо все блѣднѣе и блѣднѣе. Мнѣ казалось, что она наконецъ ужь и не слушала, а была въ какомъ-то забытьи. Восклицанiе Алеши какъ будто вдругъ разбудило ее. Она очнулась, осмотрѣлась и вдругъ  бросилась ко мнѣ. Наскоро, точно торопясь и какъ будто прячась отъ Алеши, она вынула изъ кармана письмо и подала его мнѣ. Письмо было къ старикамъ и еще наканунѣ писано. Отдавая мнѣ его, она пристально смотрѣла на меня, точно приковалась ко мнѣ своимъ взглядомъ. Во взглядѣ этомъ было отчаянiе; я никогда не забуду этого страшнаго взгляда. Страхъ охватилъ и меня; я видѣлъ, что она теперь только вполнѣ почувствовала весь ужасъ своего поступка. Она силилась мнѣ что-то сказать; даже начала говорить и вдругъ упала въ обморокъ. Я успѣлъ поддержать ее. Алеша поблѣднѣлъ отъ испуга; онъ теръ ей виски, цаловалъ руки, губы. Минуты черезъ двѣ она очнулась. Невдалекѣ стояла извощичья карета, въ которой прiѣхалъ Алеша; онъ подозвалъ ее. Садясь въ карету, Наташа, какъ безумная, схватила мою руку и горячая слезинка обожгла мои пальцы. Карета тронулась. Я еще долго стоялъ на мѣстѣ, провожая ее глазами. Все мое счастье погибло въ эту минуту и жизнь переломилась надвое. Я больно это почувствовалъ... Медленно пошелъ я назадъ, прежней дорогой, къ старикамъ. Я не зналъ, что скажу имъ, какъ войду къ нимъ? Мысли мои мертвѣли, ноги подкашивались....

И вотъ вся исторiя моего счастiя; такъ кончилась и разрѣшилась моя любовь. Буду теперь продолжать прерванный разсказъ.

ГЛАВА X.

Дней черезъ пять послѣ смерти Смита я переѣхалъ на его квартиру. Весь тотъ день мнѣ было невыносимо грустно. Погода была ненастная и холодная; шелъ мокрый снѣгъ, пополамъ съ дождемъ. Только къ вечеру, на одно мгновенiе, проглянуло солнце и какой-то заблудшiй лучъ, вѣрно изъ любопытства, заглянулъ и въ мою комнату. Я сталъ раскаяваться, что переѣхалъ сюда. Комната впрочемъ была большая, но такая низкая, закопченная, затхлая и такъ непрiятно пустая, не смотря на кой-какую мебель. Тогда же подумалъ я, что непремѣнно сгублю въ этой квартирѣ и послѣднее здоровье свое. Такъ оно и случилось.

Все это утро я возился съ своими бумагами, разбирая ихъ и приводя въ порядокъ. За неимѣнiемъ портфеля я перевезъ ихъ въ подушечной наволочкѣ; все это скомкалось и перемѣшалось. Потомъ я засѣлъ писать. Я все еще писалъ тогда мой большой романъ; но дѣло опять повалилось изъ рукъ; не тѣмъ была полна голова...

Я бросилъ перо и сѣлъ у окна. Смеркалось, а мнѣ становилось все грустнѣе и грустнѣе. Разныя тяжелыя мысли осаждали меня. Все казалось мнѣ, что въ Петербургѣ я наконецъ погибну. Приближалась весна; такъ бы и пожилъ кажется, думалъ я, вырвавшись изъ этой скорлупы на свѣтъ Божiй, дохнувъ запахомъ свѣжихъ полей и лѣсовъ; а я такъ давно не видалъ ихъ!..  Помню, пришло мнѣ тоже на мысль, какъ бы хорошо было, еслибъ какимъ нибудь волшебствомъ или чудомъ совершенно забыть все, что было, что прожилось въ послѣднiе годы; все забыть, освѣжить голову и опять начать съ новыми силами. Тогда еще я мечталъ объ этомъ и надѣялся на воскресенiе.  «Хоть бы въ сумасшедшiй домъ поступить, что ли» рѣшилъ я наконецъ, «чтобъ перевернулся какъ нибудь весь мозгъ въ головѣ и расположился по новому, а потомъ опять вылечиться». Была же жажда жизни и вѣра въ нее!.. Но, помню, я тогда же засмѣялся. «Что же бы дѣлать пришлось послѣ сумасшедшаго-то дома? Неужели опять романы писать?..»

28

Такъ я мечталъ и горевалъ, а между тѣмъ время уходило. Наступала ночь. Въ этотъ вечеръ у меня было условлено свиданiе съ Наташей; она убѣдительно звала меня къ себѣ запиской еще наканунѣ. Я вскочилъ и сталъ собираться. Мнѣ и безъ того хотѣлось вырваться поскорѣй изъ квартиры хоть куда нибудь, хоть на дождь, на слякоть.

По мѣрѣ того, какъ наступала темнота, комната моя становилась какъ-будто просторнѣе, какъ-будто она все болѣе и болѣе расширялась. Мнѣ вообразилось, что я каждую ночь въ каждомъ углу буду видѣть Смита: онъ будетъ сидѣть и неподвижно глядѣть на меня, какъ въ кандитерской на Адама Ивановича, а у ногъ его будетъ Азорка. И вотъ въ это-то мгновенiе случилось со мной происшествiе, которое сильно поразило меня.

Впрочемъ надо сознаться во всемъ откровенно: отъ разстройства ли нервъ, отъ новыхъ ли впечатлѣнiй въ новой квартирѣ, отъ недавней ли хандры, но я мало по малу и постепенно, съ самаго наступленiя сумерекъ, сталъ впадать въ то состоянiе души, которое такъ часто приходитъ ко мнѣ теперь, въ моей болѣзни, по ночамъ, и которое я называю мистическимъ ужасомъ. Это  самая тяжелая, мучительная боязнь чего-то, чего я самъ опредѣлить не могу, чего-то непостигаемаго и несуществующаго въ порядкѣ вещей, но что непремѣнно, можетъ быть сiю же минуту осуществится, какъ бы въ насмѣшку всѣмъ доводамъ разума, придетъ ко мнѣ и станетъ передо мною, какъ неотразимый фактъ, ужасный, безобразный и неумолимый. Боязнь эта возрастаетъ обыкновенно все сильнѣе и сильнѣе, несмотря ни на какiе доводы разсудка, такъ что наконецъ умъ, несмотря на то, что прiобрѣтаетъ въ эти минуты, можетъ быть, еще большую ясность, тѣмъ не менѣе лишается всякой возможности противодѣйствовать ощущенiямъ. Его не слушаются, онъ становится безполезенъ, и это раздвоенiе еще больше усиливаетъ пугливую тоску ожиданiя. Мнѣ кажется, такова отчасти тоска людей, боящихся мертвецовъ. Но въ моей тоскѣ неопредѣленность опасности еще болѣе усиливаетъ мученiя.

Помню, я стоялъ спиной къ дверямъ и бралъ со стола шляпу, и вдругъ въ это самое мгновенiе мнѣ пришло на мысль, что когда я обернусь назадъ, то непремѣнно увижу Смита: сначала онъ тихо растворитъ дверь, станетъ на порогѣ и оглядитъ комнату; потомъ тихо, склонивъ голову, войдетъ, станетъ передо мной, уставится на меня своими мутными глазами и вдругъ засмѣется мнѣ прямо въ глаза долгимъ, беззубымъ и неслышнымъ смѣхомъ, и все тѣло его заколышется и долго будетъ колыхаться отъ этого смѣха. Все это привидѣнiе чрезвычайно ярко и отчетливо нарисовалось внезапно въ моемъ воображенiи, а вмѣстѣ съ тѣмъ вдругъ установилась во мнѣ самая полная, самая неотразимая увѣренность, что все это непремѣнно, неминуемо случится, что это ужь и случилось, но только я не вижу, потому что стою задомъ къ двери, и что именно въ это самое мгновенiе, можетъ быть, уже отворяется дверь. Я быстро оглянулся, и что же?  дверь дѣйствительно отворялась, тихо, неслышно, точно такъ, какъ мнѣ представлялось минуту назадъ. Я вскрикнулъ. Долго никто не показывался, какъ будто дверь отворялась сама собой; вдругъ на порогѣ явилось какое-то странное существо; чьи-то глаза, сколько я могъ различить въ темнотѣ, разглядывали меня пристально и упорно. Холодъ пробѣжалъ по всѣмъ моимъ членамъ. Къ величайшему моему ужасу, я увидѣлъ, что это ребенокъ, дѣвочка, и еслибъ это былъ даже самъ Смитъ, то и онъ бы, можетъ быть, не такъ испугалъ меня, какъ это странное, неожиданное появленiе незнакомаго ребенка въ моей комнатѣ въ такой часъ и въ такое время.

Я уже сказалъ, что дверь она отворяла такъ неслышно и медленно, какъ-будто боялась войти. Появившись, она стала на порогѣ и долго смотрѣла на меня съ изумленiемъ, доходившимъ до столбняка; наконецъ тихо, медленно ступила два шага впередъ и остановилась передо мною, все еще не говоря ни слова. Я разглядѣлъ ее ближе. Это была дѣвочка лѣтъ двѣнадцати или тринадцати, маленькаго роста, худая, блѣдная, какъ-будто только-что встала отъ жестокой болѣзни. Тѣмъ ярче сверкали ея большiе, черные глаза. Лѣвой рукой она придерживала у груди старый, дырявый платокъ, которымъ прикрывала свою, еще дрожавшую отъ вечерняго холода, грудь. Одежду на ней можно было вполнѣ назвать рубищемъ; густые черные волосы были неприглажены и всклочены. Мы простояли такъ минуты двѣ, упорно разсматривая другъ друга.

 Гдѣ дѣдушка? спросила она наконецъ едва слышнымъ и хриплымъ голосомъ, какъ-будто у ней болѣла грудь или горло.

Весь мой мистическiй ужасъ соскочилъ съ меня при этомъ вопросѣ. Спрашивали Смита; неожиданно проявлялись слѣды его.

 Твой дѣдушка? да вѣдь онъ уже умеръ! сказалъ я вдругъ, совершенно не приготовившись отвѣчать на ея вопросъ, и тотчасъ раскаялся. Съ минуту стояла она въ прежнемъ положенiи и вдругъ вся задрожала, но такъ сильно, какъ-будто въ ней приготовлялся какой-нибудь опасный нервическiй припадокъ. Я схватился было поддержать ее, чтобъ она не упала. Черезъ нѣсколько минутъ ей стало лучше, и я ясно видѣлъ, что она употребляетъ надъ собой неестественныя усилiя, скрывая передо мною свое волненiе.

 Прости, прости меня, дѣвочка! прости, дитя мое! говорилъ я:  я такъ вдругъ объявилъ тебѣ, а можетъ быть, это еще и не то... бѣдненькая!.. Кого ты ищешь? Старика, который тутъ жилъ?

 Да, прошептала она съ усилiемъ, и съ безпокойствомъ смотря на меня.

 Его фамилiя была Смитъ? да?

 Д-да!

29

 Такъ онъ... ну да, такъ это онъ и умеръ... Только ты не печалься, голубчикъ мой. Чтожъ ты не приходила? ты теперь откуда? Его похоронили вчера; онъ умеръ вдругъ, скоропостижно... Такъ ты его внучка?

Дѣвочка не отвѣчала на мои скорые и безпорядочные вопросы. Молча отвернулась она и тихо пошла изъ комнаты. Я былъ такъ пораженъ, что ужь и не удерживалъ и не распрашивалъ ее болѣе. Она остановилась еще разъ на порогѣ и, полуоборотившись ко мнѣ, спросила:

 Азорка тоже умеръ?

 Да, и Азорка тоже умеръ, отвѣчалъ я, и мнѣ показался страннымъ ея вопросъ: точно и она была увѣрена, что Азорка непремѣнно долженъ былъ умереть вмѣстѣ съ старикомъ. Выслушавъ мой отвѣтъ, дѣвочка неслышно вышла изъ комнаты, осторожно притворивъ за собою дверь.

Черезъ минуту я выбѣжалъ за ней въ погоню, ужасно досадуя, что далъ ей уйдти! Она такъ тихо вышла, что я не слыхалъ, какъ отворила она другую дверь на лѣстницу. Съ лѣстницы она еще не успѣла сойдти, думалъ я и остановился въ сѣняхъ прислушаться. Но все было тихо и не слышно было ничьихъ шаговъ. Только хлопнула гдѣ-то дверь въ нижнемъ этажѣ и опять все стало тихо.

Я сталъ поспѣшно сходить внизъ. Лѣстница прямо отъ моей квартиры, съ пятаго этажа до четвертаго, шла винтомъ; съ четвертаго же начиналась прямая. Это была грязная, черная и всегда темная лѣстница, изъ тѣхъ, какiя обыкновенно бываютъ въ капитальныхъ домахъ съ мелкими квартирами. Въ ту минуту на ней уже было совершенно темно. Ощупью сойдя въ четвертый этажъ, я остановился, и вдругъ меня какъ-будто подтолкнуло, что здѣсь, въ сѣняхъ, кто-то былъ и прятался отъ меня. Я сталъ ощупывать руками; дѣвочка была тутъ въ самомъ углу и, оборотившись къ стѣнѣ лицомъ, тихо и неслышно плакала.

 Послушай, чегожъ ты боишься? началъ я.  Я такъ испугалъ тебя; я виноватъ. Дѣдушка, когда умиралъ, говорилъ о тебѣ; это были послѣднiя его слова... У меня и книги остались; вѣрно твои. Какъ тебя зовутъ? гдѣ ты живешь? Онъ говорилъ что въ шестой линiи...

Но я не докончилъ. Она вскрикнула въ испугѣ, какъ-будто оттого, что я знаю, гдѣ она живетъ, оттолкнула меня своей худенькой, костлявой рукой и бросилась внизъ по лѣстницѣ. Я за ней; ея шаги еще слышались мнѣ внизу. Вдругъ они прекратились... Когда я выскочилъ на улицу, ея уже не было. Пробѣжавъ вплоть до Вознесенскаго проспекта, я увидѣлъ, что всѣ мои поиски тщетны: она исчезла. Вѣроятно гдѣ-нибудь спряталась отъ меня, подумалъ я, когда еще сходила съ лѣстницы.

ГЛАВА XI.

Но только-что я ступилъ на грязный, мокрый тротуаръ проспекта, какъ вдругъ столкнулся съ однимъ прохожимъ, который шелъ, повидимому, въ глубокой задумчивости, наклонивъ голову, скоро и куда-то торопясь. Къ величайшему моему изумленiю, я узналъ старика Ихменева. Это былъ для меня вечеръ неожиданныхъ встрѣчъ. Я зналъ, что старикъ, дня три тому назадъ, крѣпко прихворнулъ, и вдругъ я встрѣчаю его въ такую сырость на улицѣ. Къ тому же онъ и прежде почти никогда не выходилъ въ вечернее время, а съ тѣхъ поръ какъ ушла Наташа, то есть почти уже съ полгода, сдѣлался настоящимъ домосѣдомъ. Онъ какъ-то не по обыкновенному мнѣ обрадовался, какъ человѣкъ, нашедшiй наконецъ друга, съ которымъ онъ можетъ раздѣлить свои мысли, схватилъ меня за руку, крѣпко сжалъ ее и, не спросивъ куда я иду, потащилъ меня за собою. Былъ онъ чѣмъ-то встревоженъ, торопливъ, порывистъ. «Куда же это онъ ходилъ?» подумалъ я про себя. Спрашивать его было излишне; онъ сдѣлался страшно мнителенъ и иногда въ самомъ простомъ вопросѣ или замѣчанiи видѣлъ обидный намекъ, оскорбленiе.

Я оглядѣлъ его искоса: лицо у него было больное; въ послѣднее время онъ очень похудѣлъ; борода его была съ недѣлю небритая. Волосы, совсѣмъ посѣдѣвшiе, въ безпорядкѣ выбивались изъ-подъ скомканной шляпы и длинными космами лежали на воротникѣ его стараго, изношеннаго пальто. Я еще прежде замѣтилъ, что въ иныя минуты онъ какъ будто забывался; забывалъ напримѣръ, что онъ не одинъ въ комнатѣ, разговаривалъ самъ съ собою, жестикулировалъ руками. Тяжело было смотрѣть на него.

 Ну что, Ваня, что? заговорилъ онъ,  куда шелъ? А я вотъ, братъ, вышелъ; дѣла. Здоровъ ли?

 Вы-то здоровы ли? отвѣчалъ я,  такъ еще недавно были больны, а выходите.

Старикъ не отвѣчалъ, какъ будто не разслушалъ меня.

 Какъ здоровье Анны Андреевны?

 Здорова, здорова... Немножко впрочемъ и она хвораетъ. Загрустила она у меня что-то... о тебѣ поминала: зачѣмъ не приходишь. Да ты вѣдь теперь-то къ намъ, Ваня? аль нѣтъ? Я, можетъ, тебѣ помѣшалъ, отвлекаю тебя отъ чего нибудь? спросилъ онъ вдругъ, какъ-то недовѣрчиво и подозрительно въ меня всматриваясь. Мнительный старикъ сталъ до того чутокъ и раздражителенъ, что отвѣчай я ему теперь, что шелъ не къ нимъ, онъ бы непремѣнно обидѣлся и холодно разстался со мной. Я поспѣшилъ отвѣчать утвердительно, что я именно шелъ провѣдать Анну Андреевну, хоть и зналъ, что опоздаю, а можетъ, и совсѣмъ не успѣю попасть къ Наташѣ.

 Ну вотъ и хорошо, сказалъ старикъ,

30

совершенно успокоенный моимъ отвѣтомъ,  это хорошо... и вдругъ замолчалъ и задумался, какъ будто чего-то не договаривая.

 Да, это хорошо! машинально повторилъ онъ, минутъ черезъ пять, какъ бы очнувшись послѣ глубокой задумчивости.  Гм... видишь, Ваня, ты для насъ былъ всегда какъ бы роднымъ сыномъ; Богъ не благословилъ насъ съ Анной Андреевной... сыномъ... и послалъ намъ тебя; я такъ всегда думалъ. Старуха тоже... да! и ты всегда велъ себя съ нами почтительно, нѣжно, какъ родной, благодарный сынъ. Да благословитъ тебя Богъ за это, Ваня, какъ и мы оба, старики, благословляемъ и любимъ тебя... да!

Голосъ его задражалъ; онъ переждалъ съ минуту.

 Да... ну, а что? не хворалъ ли? Что же долго у насъ не былъ?

Я разсказалъ ему всю исторiю съ Смитомъ, извиняясь, что смитовское дѣло меня задержало, что кромѣ того я чуть не заболѣлъ и что за всѣми этими хлопотами къ нимъ, на Васильевскiй (они жили тогда на Васильевскомъ) было далеко идти. Я чуть было не проговорился, что все-таки нашелъ случай быть у Наташи и въ это время, но во время замолчалъ.

Исторiя Смита очень заинтересовала старика. Онъ сдѣлался внимательнѣе. Узнавъ, что новая моя квартира сыра и, можетъ быть, еще хуже прежней, а стоитъ шесть рублей въ мѣсяцъ, онъ даже разгорячился. Вообще онъ сдѣлался чрезвычайно порывистъ и нетерпѣливъ. Только Анна Андреевна умѣла еще ладить съ нимъ въ такiя минуты, да и то не всегда.

 Гм... это все твоя литература, Ваня! вскричалъ онъ почти со злобою:  довела до чердака, доведетъ и до кладбища! говорилъ я тебѣ тогда, предрекалъ!.. а что Б. все еще критику пишетъ?

 Да вѣдь онъ уже умеръ, въ чахоткѣ. Я вамъ, кажется, ужь и говорилъ объ этомъ.

 Умеръ, гм... умеръ! да такъ и слѣдовало. Чтожъ, оставилъ что нибудь женѣ и дѣтямъ? вѣдь ты говорилъ, что у него тамъ жена, чтоль, была... И на что эти люди женятся!

 Нѣтъ, ничего не оставилъ, отвѣчалъ я.

 Ну, такъ и есть! вскричалъ онъ съ такимъ увлеченiемъ, какъ будто это дѣло близко, родственно до него касалось и какъ будто умершiй Б. былъ его братъ родной.  Ничего! то-то ничего! а знаешь, Ваня, я вѣдь это заранѣ предчувствовалъ, что такъ съ нимъ кончится, еще тогда, когда, помнишь, ты мнѣ его все расхваливалъ. Легко сказать: ничего не оставилъ! Гм... славу заслужилъ. Положимъ, можетъ быть, и безсмертную славу, но вѣдь слава не накормитъ. Я, братъ, и о тебѣ тогда же все предугадалъ, Ваня; хвалилъ тебя, а про себя все предугадалъ. Такъ умеръ Б.? Да и какъ не умереть! И житье хорошо и... мѣсто хорошее, смотри!

И онъ быстрымъ, невольнымъ жестомъ руки указалъ мнѣ на туманную перспективу улицы, освѣщенную слабо мерцающими въ сырой мглѣ фонарями, на грязные дома, на сверкающiя отъ сырости плиты тротуаровъ, на угрюмыхъ, сердитыхъ и промокшихъ прохожихъ, на всю эту картину, которую обхватывалъ черный, какъ будто залитый тушью куполъ петербургскаго неба. Мы выходили ужь на площадь; передъ нами во мракѣ вставалъ памятникъ, освѣщенный снизу газовыми рожками и еще далѣе подымалась темная, огромная масса Исакiя, неясно отдѣлявшаяся отъ мрачнаго колорита неба.

 Ты вѣдь говорилъ, Ваня, что онъ былъ человѣкъ хорошiй, великодушный, симпатичный, съ чувствомъ, съ сердцемъ. Ну, такъ вотъ они всѣ таковы, люди-то съ сердцемъ, симпатичные-то твои! Только и умѣютъ, что сиротъ размножать! Гм... да и умирать-то я думаю ему было весело!.. Э-э-эхъ! Уѣхалъ бы куда нибудь отсюдова, хоть въ Сибирь!.. Что ты, дѣвочка? спросилъ онъ вдругъ, увидѣвъ на тротуарѣ ребенка, просившаго милостыню.

Это была маленькая, худенькая дѣвочка, лѣтъ семи-восьми не больше, одѣтая въ грязныя отребья; маленькiя ножки ея были обуты, на босу-ногу, въ дырявые башмаки. Она силилась прикрыть свое дрожавщее отъ холоду тѣльце какимъ-то вѣтхимъ подобiемъ крошечнаго капота, изъ котораго она давно уже успѣла вырости. Тощее, блѣдное и больное ея личико было обращено къ намъ; она робко и безмолвно смотрѣла на насъ и съ какимъ-то покорнымъ страхомъ отказа протягивала намъ свою дрожащую рученку. Старикъ такъ и задрожалъ весь, увидя ее, и такъ быстро къ ней оборотился, что даже ее испугалъ. Она вздрогнула и отшатнулась отъ него.

 Что, что тебѣ дѣвочка? вскричалъ онъ.  Что? просишь? да? вотъ, вотъ тебѣ... возьми, вотъ?

И онъ, суетясь и дрожа отъ волненiя, сталъ искать у себя въ карманѣ и вынулъ двѣ или три серебряныя монетки. Но ему показалось мало; онъ досталъ портмоне и, вынувъ изъ него рублевую бумажку,  все, что тамъ было,  положилъ деньги въ руку маленькой нищей.

 Христосъ тебя да сохранитъ, маленькая... дитя ты мое! ангелъ Божiй да будетъ съ тобою!

И онъ нѣсколько разъ дрожавшею рукою перекрестилъ бѣдняжку; но вдругъ, увидавъ, что и я тутъ и смотрю на него, нахмурился и скорыми шагами пошелъ далѣе.

 Это я, видишь, Ваня, смотрѣть не могу, началъ онъ послѣ довольно продолжительнаго сердитаго молчанiя,  какъ эти маленькiя, невинныя созданiя дрогнутъ отъ холоду на улицѣ... изъ-за проклятыхъ матерей и отцовъ. А впрочемъ, какая же мать вышлетъ такого ребенка на такой ужасъ, если ужь не самая несчастная!... Должно быть, тамъ въ углу у ней еще сидятъ сироты, а это старшая; сама больна, старуха-то; и... гм! не

31

княжескiя дѣти! Много, Ваня, на свѣтѣ... не княжескихъ дѣтей! гм!

Онъ помолчалъ съ минуту, какъ бы затрудняясь чѣмъ-то.

 Я, видишь, Ваня, обѣщалъ Аннѣ Андреевнѣ, началъ онъ, немного путаясь и сбиваясь:  обѣщалъ ей... то-есть мы согласились вмѣстѣ съ Анной Андреевной сиротку какую нибудь на воспитанiе взять... такъ, какую нибудь; бѣдную, т. е., и маленькую, въ домъ, совсѣмъ; понимаешь? А то скучно намъ, старикамъ, однимъ-то, гм... только видишь: Анна Андреевна что-то противъ этого возставать стала. Такъ ты поговори съ ней, этакъ, знаешь, не отъ меня, а какъ бы съ своей стороны... урезонь ее... понимаешь? Я давно тебя собирался объ этомъ просить... чтобъ ты уговорилъ ее согласиться, а мнѣ какъ-то неловко, очень-то просить самому... ну, да что о пустякахъ толковать! мнѣ что дѣвочка? не нужна; такъ, для утѣхи... чтобъ голосъ чей нибудь дѣтскiй слышать... а впрочемъ, по правдѣ, я вѣдь для старухи это дѣлаю; ей же веселѣе будетъ, чѣмъ съ однимъ со мной. Но все это вздоръ! Знаешь, Ваня, этакъ мы долго не дойдемъ; возьмемъ-ка извощика; идти далеко, а Анна Андреевна насъ заждалась...

Было половина восьмаго, когда мы прiѣхали къ Аннѣ Андреевнѣ.

ГЛАВА XII.

Старики очень любили другъ друга. И любовь, и долговременная свычка связали ихъ неразрывно. Но Николай Сергѣичъ, не только теперь, но даже и прежде, въ самыя счастливыя времена, былъ какъ-то несообщителенъ съ своей Анной Андреевной, даже иногда суровъ, особливо при людяхъ. Въ иныхъ натурахъ, нѣжно и тонко чувствующихъ, бываетъ иногда какое-то упорство, какое-то цѣломудренное нежеланiе высказываться и выказывать даже милому себѣ существу свою нѣжность, не только при людяхъ, но даже и на единѣ; наединѣ еще больше; только изрѣдка прорывается въ нихъ ласка, и прорывается тѣмъ горячѣе, тѣмъ порывистѣе, чѣмъ дольше она была сдержана. Таковъ отчасти былъ и старикъ Ихменевъ съ своей Анной Андреевной, даже съ молоду. Онъ уважалъ ее и любилъ безпредѣльно, не смотря на то, что это была женщина только добрая и ничего больше не умѣвшая, какъ только любить его, и ужасно досадовалъ на то, что она въ свою очередь была съ нимъ, по простотѣ своей, даже иногда слишкомъ и неосторожно наружу. Но послѣ ухода Наташи, они какъ-то нѣжнѣе стали другъ къ другу; они болѣзненно почувствовали, что остались одни на свѣтѣ. И хотя Николай Сергѣичъ становился иногда чрезвычайно угрюмъ, тѣмъ не менѣе оба они, даже на два часа не могли разстаться другъ съ другомъ, безъ тоски и безъ боли. О Наташѣ они какъ-то безмолвно условились не говорить ни слова, какъ-будто ея и на свѣтѣ не было. Анна Андреевна не осмѣливалась даже намекать о ней ясно при мужѣ, хотя это было для нея очень тяжело. Она давно уже простила Наташу въ сердцѣ своемъ. Между нами какъ-то установилось, чтобъ съ каждымъ приходомъ моимъ, я приносилъ ей извѣстiя о ея миломъ, незабвенномъ дитяти.

Старушка становилась больна, если долго не получала извѣстiй, а когда я приходилъ съ ними, интересовалась самою малѣйшею подробностiю, разспрашивала съ судорожнымъ любопытствомъ, «отводила душу» на моихъ разсказахъ и чуть не умерла отъ страха, когда Наташа однажды заболѣла, даже чуть было не пошла къ ней сама. Но это былъ крайнiй случай. Сначала она даже и при мнѣ не рѣшалась выражать желанiе увидѣться съ дочерью и почти всегда послѣ нашихъ разговоровъ, когда бывало уже все у меня выспроситъ, считала необходимостью какъ-то сжаться передо мною и непремѣнно подтвердить, что хоть она и интересуется судьбою дочери, но все-таки Наташа такая преступница, которую и простить нельзя.  Но все это было напускное. Бывали случаи, когда Анна Андреевна тосковала до изнеможенiя, плакала, называла при мнѣ Наташу самыми милыми именами, горько жаловалась на Николая Сергѣича, а при немъ начинала намекать, хоть и съ большою осторожностiю, на людскую гордость, на жестокосердiе, на то, что мы не умѣемъ прощать обидъ и что и Богъ не проститъ не прощающихъ, но дальше этого при немъ не высказывалась. Въ такiя минуты старикъ тотчасъ же черствѣлъ и угрюмѣлъ, молчалъ нахмурившись, или вдругъ, обыкновенно чрезвычайно неловко и громко, заговаривалъ о другомъ, или наконецъ уходилъ къ себѣ, оставляя насъ однихъ и давая такимъ образомъ Аннѣ Андреевнѣ возможность вполнѣ излить передо мной свое горе въ слезахъ и сѣтованiяхъ. Точно также онъ уходилъ къ себѣ всегда при моихъ посѣщенiяхъ, бывало только что успѣетъ со мною поздороваться, чтобъ дать мнѣ время сообщить Аннѣ Андреевнѣ всѣ послѣднiя новости о Наташѣ. Такъ сдѣлалъ онъ и теперь.

 Я промокъ, сказалъ онъ ей, только что ступивъ въ комнату,  пойду-ка къ себѣ, а ты, Ваня, тутъ посиди. Вотъ съ нимъ исторiя случилась, съ квартирой; разскажи-ка ей. А я сейчасъ и ворочусь...

И онъ поспѣшилъ уйдти, стараясь даже и не глядѣть на насъ, какъ-будто совѣстясь, что самъ же насъ сводилъ вмѣстѣ. Въ такихъ случаяхъ, и особенно когда возвращался къ намъ, онъ становился всегда суровъ и желченъ и со мной и съ Анной Андреевной, даже придирчивъ, точно самъ на себя злился и досадовалъ за свою мягкость и уступчивость.

 Вотъ онъ какой, сказала старушка, оставившая со мною въ послѣднее время всю чопорность и всѣ свои заднiя мысли:  всегда-то онъ такой со

32

мной; а вѣдь знаетъ, что мы всѣ его хитрости понимаемъ. Чегожь бы передо мной виды-то на себя напускать! Чужая я ему, что ли? Такъ онъ и съ дочерью. Вѣдь простить-то могъ бы, даже, можетъ быть, и желаетъ простить, Господь его знаетъ. По ночамъ плачетъ, сама слышала! А наружу крѣпится. Гордость его обуяла... Батюшка, Иванъ Петровичъ, разсказывай поскорѣе: куда онъ ходилъ?

 Николай Сергѣичъ? Не знаю; я у васъ хотѣлъ спросить.

 А я такъ и обмерла, какъ онъ вышелъ. Больной вѣдь онъ, въ такую погоду, на ночь глядя; ну, думаю, вѣрно зачѣмъ-нибудь важнымъ; а чемужь и быть-то важнѣе извѣстнаго вамъ дѣла? думаю я это про себя, а спросить-то и не смѣю. Вѣдь я теперь его ни о чемъ не смѣю разспрашивать. Господи Боже, вѣдь такъ и обомлѣла и за него и за нее. Ну какъ, думаю, къ ней пошелъ; ужь не простить ли рѣшился? Вѣдь онъ все узналъ, всѣ послѣднiя извѣстiя объ ней знаетъ; я навѣрное полагаю, что знаетъ, а откуда ему вѣсти приходятъ, не придумаю. Больно ужь тосковалъ онъ вчера, да и сегодня тоже. Да что же вы молчите! Говорите, батюшка, что тамъ еще случилось? Какъ ангела Божiя ждала васъ, всѣ глаза высмотрѣла.  Ну, что же, оставляетъ злодѣй-то Наташу?

Я тотчасъ же разсказалъ Аннѣ Андреевнѣ все, что самъ зналъ. Съ ней я былъ всегда и вполнѣ откровененъ. Я сообщилъ ей, что у Наташи съ Алешей дѣйствительно какъ-будто идетъ на разрывъ и что это серьёзнѣе, чѣмъ прежнiя ихъ несогласiя; что Наташа прислала мнѣ вчера записку, въ которой умоляла меня придти къ ней сегодня вечеромъ, въ девять часовъ, а потому я даже и не предполагалъ сегодня заходить къ нимъ; завелъ же меня самъ Николай Сергѣичъ. Разсказалъ и объяснилъ ей подробно, что положенiе теперь вообще критическое; что отецъ Алеши, который недѣли двѣ какъ воротился изъ отъѣзда, и слышать ничего не хочетъ, строго взялся за Алешу; но важнѣе всего, что Алеша, кажется, и самъ не прочь отъ невѣсты и слышно, что даже влюбился въ нее. Прибавилъ я еще, что записка Наташи, сколько можно угадывать, написана ею въ большомъ волненiи; пишетъ она, что сегодня вечеромъ все рѣшится, а что?  неизвѣстно; странно тоже, что пишетъ отъ вчерашняго дня, а назначаетъ придти сегодня, и часъ опредѣлила: девять часовъ. А потому я непремѣнно долженъ идти, да и поскорѣе.

 Иди, иди, батюшка, непремѣнно иди, захлопотала старушка:  вотъ только онъ выйдетъ, ты чайку выпей... Ахъ, самоваръ-то не несутъ! Матрена! чтожь ты самоваръ? разбойница, а не дѣвка?.. Ну, такъ чайку-то выпьешь, найди предлогъ благовидный, да и ступай. А завтра непремѣнно ко мнѣ и все разскажи; да пораньше забѣги. Господи! ужь не вышло ли еще какой бѣды! Ужъ чего бы, кажется, хуже теперешняго! Вѣдь Николай-то Сергѣичъ все ужъ узналъ, сердце мнѣ говоритъ, что узналъ. Я-то вотъ черезъ Матрену много узнаю, а та черезъ Агашу, а Агаша-то крестница Марьи Васильевны, что у князя въ домѣ проживаетъ... ну, да вѣдь ты самъ знаешь. Сердитъ былъ сегодня ужасно мой, Николай-то. Я было то да се, а онъ чуть было не закричалъ на меня, а потомъ словно жалко ему стало, говоритъ: денегъ мало. Точно бы онъ изъ-за денегъ кричалъ. Ну, да вѣдь ты наши обстоятельства знаешь. Послѣ обѣда пошелъ было спать. Я заглянула къ нему въ щелочку (щелка такая есть въ дверяхъ; онъ и не знаетъ про нее), а онъ-то, голубчикъ, на колѣняхъ передъ кiвотомъ Богу молится. Какъ увидѣла я это, у меня и ноги подкосились. И чаю не пилъ и не спалъ, взялъ шапку и пошелъ. Въ пятомъ вышелъ. Я и спросить не посмѣла: закричалъ бы онъ на меня. Часто онъ кричать началъ, все больше на Матрену, а то и на меня; а какъ закричитъ, у меня тотчасъ ноги мертвѣютъ и отъ сердца отрывается. Вѣдь только блажитъ, знаю, что блажитъ, а все страшно. Богу цѣлый часъ молилась, какъ онъ ушелъ, чтобъ на благую мысль его навелъ.  Гдѣ же записка-то ея, покажи-ка!

Я показалъ. Я зналъ, что у Анны Андреевны была одна любимая, завѣтная мысль, что Алеша, котораго она звала то злодѣемъ, то безчувственнымъ, глупымъ мальчишкой, женится наконецъ на Наташѣ и что отецъ его, князь Петръ Александровичъ, ему это позволитъ. Она даже и проговаривалась передо мной, хотя въ другiе разы раскаявалась и отпиралась отъ словъ своихъ. Но ни за что не посмѣла бы она высказать свои надежды при Николаѣ Сергѣичѣ, хотя и знала, что старикъ ихъ подозрѣваетъ въ ней и даже не разъ попрекалъ ее косвеннымъ образомъ. Я думаю, онъ окончательно бы проклялъ Наташу и вырвалъ ее изъ своего сердца на вѣки, еслибъ узналъ про возможность этого брака.

Всѣ мы такъ тогда думали. Онъ ждалъ дочь всѣми желанiями своего сердца, но онъ ждалъ ее одну, раскаявшуюся, вырвавшую изъ своего сердца даже воспоминанiе о своемъ Алешѣ. Это было единственнымъ условiемъ прощенiя, хоть не высказаннымъ, но, глядя, на него понятнымъ и несомнѣннымъ.

 Безхарактерный онъ, безхарактерный мальчишка, безхарактерный и жестокосердый, я всегда это говорила, начала опять Анна Андреевна.  И воспитывать его не умѣли, такъ, вѣтрогонъ какой-то вышелъ; бросаетъ ее за такую любовь, Господи Боже мой! что съ ней будетъ, съ бѣдняжкой! И что онъ въ новой-то нашелъ, удивляюсь!

 Я слышалъ, Анна Андревна, возразилъ я,  что эта невѣста очаровательная дѣвушка, да и Наталья Николаевна про нее тоже говорила...

 А ты не вѣрь! перебила старушка.  Что за очаровательная! для васъ щелкопёровъ всякая очаровательна, только бы юпка болталась. А что Наташа ее хвалитъ, такъ это она по благородству души дѣлаетъ. Не умѣетъ она удержать его; все

33

ему прощаетъ, а сама страдаетъ. Сколько ужь разъ онъ ей измѣнялъ! Злодѣи жестокосердые! А на меня, Иванъ Петровичъ, просто ужасъ находитъ. Гордость всѣхъ обуяла. Смирилъ бы хоть мой то себя, простилъ бы ее, мою голубку, да и привелъ бы сюда. Обняла бъ ее, посмотрѣла бъ на нее! Похудѣла она?

 Похудѣла, Анна Андреевна.

 Голубчикъ мой! А у меня, Иванъ Петровичъ, бѣда! Всю ночь, да весь день сего дня проплакала... да что! послѣ разскажу!  Сколько разъ я заикалась говорить ему издалека, чтобъ простилъ-то; прямо-то не смѣю, такъ издалека, ловкимъ этакимъ манеромъ заговаривала. А у самой сердце такъ и замираетъ: разсердится, думаю, да и проклянетъ ее совсѣмъ! Проклятiя-то я еще отъ него не слыхала... такъ вотъ и боюсь, чтобъ проклятiя не наложилъ. Тогда вѣдь что будетъ? Отецъ проклялъ, и Богъ покараетъ. Такъ и живу, каждый день дрожу отъ ужаса. Да и тебѣ, Иванъ Петровичъ, стыдно; кажется, въ нашемъ домѣ взросъ и отеческiя ласки отъ всѣхъ у насъ видѣлъ: тоже выдумалъ, очаровательная? Да тебѣ-то что? какая очаровательная! А вотъ Марья Васильевна ихняя лучше говоритъ. (Я вѣдь согрѣшила, да ее разъ на кофей и позвала, когда мой на все утро по дѣламъ уѣзжалъ). Она мнѣ всю подноготную объяснила. Князь-то, отецъ-то Алешинъ, съ графиней-то въ непозволительной связи находился. Графиня давно, говорятъ, попрекала его: что онъ на ней не женится, а тотъ все отлынивалъ. А графиня-то эта, когда еще мужъ ея былъ живъ, зазорнымъ поведенiемъ отличалась. Умеръ мужъ-то,  она за границу: все итальянцы, да французы пошли, бароновъ какихъ-то у себя завела; тамъ и князя Петра Александровича подцѣпила. А падчерица ея, перваго ея мужа, откупщика дочь, межъ тѣмъ росла, да росла. Графиня-то, мачиха-то, все прожила, а Катерина Ѳедоровна межъ тѣмъ подросла, да и два миллiона, что ей отецъ-откупщикъ въ ломбардѣ оставилъ, подросли. Теперь, говорятъ, у ней три миллiона; князь-то и смекнулъ: вотъ бы Aлешу женить! (не промахъ! своего не пропуститъ). Графъ-то, придворный-то, знатный-то, помнишь, родственникъ-то ихнiй, тоже согласенъ; три миллiона не шутка. Хорошо, говоритъ, поговорите съ этой графиней. Князь и сообщаетъ графинѣ свое желанiе. Та и руками и ногами: безъ правилъ, говорятъ, женщина, буянка такая! Ее ужь здѣсь не всѣ, говорятъ, принимаютъ; не то, что за границей. Нѣтъ, говоритъ, ты, князь, самъ на мнѣ женись, а не бывать моей падчерицѣ за Алешей. А дѣвица-то, падчерица-то, души, говорятъ, въ своей мачихѣ не слышитъ; чуть на нее не молится и во всемъ ей послушна. Кроткая, говорятъ, такая, ангельская душа! Князь-то видитъ, въ чемъ дѣло, да и говоритъ: ты, графиня, не безпокойся. Имѣнье-то свое прожила и долги на тебѣ неоплатные. А какъ твоя падчерица выйдетъ за Алешу, такъ ихъ будетъ пара: и твоя невинная, и Алеша мой дурачокъ; мы ихъ и возьмемъ подъ начало и будемъ сообща опекать; тогда и у тебя деньги будутъ. А то что, говоритъ, за меня замужъ тебѣ идти? Хитрый человѣкъ! масонъ! Такъ полгода тому назадъ было, графиня не рѣшалась, а теперь, говорятъ, въ Варшаву ѣздили, тамъ и согласились. Вотъ какъ я слышала. Все это Марья Васильевна мнѣ разсказала, всю подноготную, отъ вѣрнаго человѣка сама она слышала. Ну, такъ вотъ что тутъ: денежки, миллiоны, а то что  очаровательная!

Разсказъ Анны Андреевны меня поразилъ. Онъ совершенно согласовался со всѣмъ тѣмъ, что я самъ недавно слышалъ отъ самого Алеши. Разсказывая, онъ храбрился, что ни за что не женится на деньгахъ. Но Катерина Ѳедоровна поразила и увлекла его. Я слышалъ тоже отъ Алеши, что отецъ его самъ, можетъ быть, женится, хоть и отвергаетъ эти слухи, чтобъ не раздражить до времени графини. Я сказалъ уже, что Алеша очень любилъ отца, любовался и хвалился имъ и вѣрилъ въ него, какъ въ оракула.

 Вѣдь не графскаго же рода и она, твоя очаровательная-то! продолжала Анна Андреевна, крайне раздраженная моей похвалой будущей невѣстѣ молодаго князя.  А Наташа ему еще лучше была бы партiя. Та откупщица, а Наташа-то изъ стариннаго дворянскаго дома, высокоблагородная дѣвица. Старикъ-то мой вчера (я забыла вамъ разсказать), сундучокъ свой отперъ, кованый,  знаете? Да цѣлый вечеръ противъ меня сидѣлъ, да старыя грамоты наши разбиралъ. Да серьезный такой сидитъ. Я чулокъ вяжу, да и не гляжу на него, боюсь. Такъ онъ видитъ, что я молчу, разсердился, да самъ и окликнулъ меня и цѣлый-то вечеръ мнѣ нашу родословную толковалъ. Такъ вотъ и выходитъ, что мы-то, Ихменевы-то, еще при Иванѣ Васильевичѣ Грозномъ дворянами были, а что мой родъ, Шумиловыхъ, еще при Алексѣѣ Михайловичѣ извѣстенъ былъ, и документы есть у насъ, и въ исторiи Карамзина упомянуто. Такъ вотъ какъ, батюшка, мы видно тоже не хуже другихъ съ этой черты. Какъ началъ мнѣ старикъ толковать, я и поняла, что у него на умѣ. Знать и ему обидно, что Наташей пренебрегаютъ. Богатствомъ только и взяли передъ нами. Ну, да пусть тотъ, разбойникъ-то, Петръ-то Александровичъ, о богатствѣ хлопочетъ: всѣмъ извѣстно: жестокосердая, жадная душа. Въ iезуиты, говорятъ, тайно въ Варшавѣ записался? Правда ли это?

 Глупый слухъ, отвѣчалъ я, невольно заинтересованный устойчивостью этого слуха. Но извѣстiе о Николаѣ Сергѣичѣ, разбиравшемъ свои грамоты, было любопытно. Прежде онъ никогда не хвалился своею родословною.

 Все злодѣи жестокосердые! продолжала Анна Андреевна:  ну, что же она, мой голубчикъ, горюетъ, плачетъ? Ахъ, пора тебѣ идти къ ней!

34

Матрена, Матрена! Разбойникъ, а не дѣвка! Не оскорбляли ее? Говори же, Ваня.

Что было ей отвѣчать? Старушка заплакала. Я спросилъ какая у ней еще случилась бѣда, про которую она мнѣ давеча собиралась разсказать?

 Ахъ, батюшка, мало было однѣхъ бѣдъ, такъ видно еще не вся чаша выпита! Помнишь, голубчикъ, или не помнишь, былъ у меня медальончикъ, въ золото оправленный, такъ для сувенира сдѣлано, а въ немъ портретъ Наташечки, въ дѣтскихъ лѣтахъ; восьми лѣтъ она тогда была, ангельчикъ мой. Еще тогда мы съ Николаемъ Сергѣичемъ его проѣзжему живописцу заказывали, да ты забылъ, видно, батюшка! Хорошiй былъ живописецъ, купидономъ ее изобразилъ: волосики свѣтленькiе такiе у ней тогда были, взбитые: въ рубашечкѣ кисейной представилъ ее, такъ что и тѣльце просвѣчиваетъ и такая она вышла хорошенькая, что и наглядѣться нельзя. Просила я живописца, чтобъ крылышки ей подрисовалъ, да не согласился живописецъ. Такъ вотъ, батюшка, я, послѣ ужасовъ-то нашихъ тогдашнихъ, медальончикъ изъ шкатулки и вынула, да на грудь себѣ и повѣсила на шнуркѣ, такъ и носила возлѣ креста, а сама-то боюсь, чтобъ мой не увидалъ. Вѣдь онъ тогда же всѣ ея вещи приказалъ изъ дому выкинуть или сжечь, чтобъ ничто и не напоминало про нее у насъ. А мнѣ-то хоть бы на портретъ ея поглядѣть; иной разъ поплачу на него глядя,  все легче станетъ, а въ другой разъ, когда одна остаюсь, не нацалуюсь, какъ-будто ее самое цалую; имена нѣжныя ей прибираю, да и на ночь-то каждый разъ перекрещу. Говорю съ ней вслухъ, когда одна остаюся, спрошу что-нибудь и представляю, какъ будто она мнѣ отвѣтила, и еще спрошу. Охъ, голубчикъ Ваня, тяжело и разсказывать-то! Ну, вотъ я и рада, что хоть про медальонъ-то онъ не знаетъ и не замѣтилъ; только хвать вчера утромъ, а медальона и нѣтъ, только шнурочикъ болтается, перетерся, должно быть, а я и обронила. Такъ и замерла. Искать; искала-искала, искала-искала,  нѣтъ! сгинулъ да пропалъ! И куда ему сгинуть? Навѣрно, думаю, въ постели обронила; все перерыла,  нѣтъ! Коли сорвался, да упалъ куда-нибудь, такъ можетъ, кто и нашелъ его, а кому найти, кромѣ него али Матрены? Ну, на Матрену и думать нельзя; она мнѣ всей душой предана... (Матрена, да ты скоро ли самоваръ-то)? Ну, думаю, если онъ найдетъ, что тогда будетъ? Сижу себѣ, грущу, да и плачу-плачу, слезъ удержать не могу. А Николай Сергѣичъ все ласковѣй, да ласковѣй со мной; на меня глядя груститъ, какъ-будто и онъ знаетъ, о чемъ я плачу, и жалѣетъ меня. Вотъ и думаю про себя: почему онъ можетъ знать? Не сыскалъ ли онъ и въ самомъ дѣлѣ медальонъ, да и выбросилъ въ форточку. Вѣдь въ сердцахъ онъ на это способенъ; выбросилъ, а самъ теперь и груститъ,  жалѣетъ, что выбросилъ. Ужь я и подъ окошко, подъ форточкой искать ходила съ Матреной,  ничего не нашла. Какъ въ воду кануло. Всю ночь проплакала. Первый разъ я ее на ночь не перекрестила. Охъ, къ худу это, къ худу, Иванъ Петровичъ, не предвѣщаетъ добра; другой день, глазъ не осушая, плачу. Васъ-то ждала, голубчика, какъ ангела Божiя, хоть душу отвести...

И старушка горько заплакала.

 Ахъ, да, и забыла вамъ сообщить! заговорила она вдругъ, обрадовавшись, что вспомнила:  слышали вы отъ него что-нибудь про сиротку?

 Слышалъ, Анна Андреевна, говорилъ онъ мнѣ, что будто вы оба надумались и согласились взять бѣдную дѣвочку, сиротку, на воспитанiе. Правда ли это?

 И не думала, батюшка, и не думала! И никакой сиротки не хочу! Напоминать она мнѣ будетъ горькую долю нашу, наше несчастье. Кромѣ Наташи, никого не хочу. Одна была дочь, одна и останется. А только чтожъ это значитъ, батюшка, что онъ сиротку-то выдумалъ? Какъ ты думаешь, Иванъ Петровичъ? Мнѣ въ утѣшенiе, чтоль, на мои слезы глядя, аль чтобъ родную дочь даже совсѣмъ изъ воспоминанiя изгнать, да къ другому дѣтищу привязаться? Что онъ обо мнѣ дорогой говорилъ съ вами? Каковъ онъ вамъ показался,  суровый, сердитый? Тс! идетъ! послѣ, батюшка, доскажете, послѣ!.. Завтра-то придти не забудь...

ГЛАВА XIII.

Вошелъ старикъ. Онъ съ любопытствомъ и какъ будто чего-то стыдясь оглядѣлъ насъ, нахмурился и подошелъ къ столу.

 Чтожъ самоваръ, спросилъ онъ,  неужели до сихъ поръ не могли подать?

 Несутъ, батюшка, несутъ; ну, вотъ и принесли, захлопотала Анна Андреевна.

Матрена, тотчасъ же какъ увидала Николая Сергѣича, и явилась съ самоваромъ, точно ждала его выхода, чтобъ подать. Это была старая, испытанная и преданная служанка, но самая своенравная ворчунья изъ всѣхъ служанокъ въ мiрѣ, съ настойчивымъ и упрямымъ характеромъ. Николая Сергѣича она боялась и при немъ всегда прикусывала языкъ. За то вполнѣ вознаграждала себя передъ Анной Андреевной, грубила ей на каждомъ шагу и показывала явную претензiю господствовать надъ своей госпожей, хотя въ то же время душевно и искренно любила ее и Наташу. Эту Матрену я зналъ еще въ Ихменевкѣ.

 Гм... вѣдь непрiятно, когда промокнешь; а тутъ тебѣ и чаю не хотятъ приготовить, ворчалъ въ полголоса старикъ.

Анна Андреевна тотчасъ же подмигнула мнѣ на него. Онъ терпѣть не могъ этихъ таинственныхъ подмигиванiй и хоть въ эту минуту и старался не смотрѣть на насъ, но по лицу его можно было замѣтить, что Анна Андреевна именно теперь мнѣ на него подмигнула и что онъ вполнѣ это знаетъ.

35

 По дѣламъ ходилъ, Ваня, заговорилъ онъ вдругъ.  Дрянь такая завелась. Говорилъ я тебѣ? меня совсѣмъ осуждаютъ. Доказательствъ, вишь, нѣтъ; бумагъ нужныхъ нѣтъ; справки невѣрны выходятъ... Гм...

Онъ говорилъ про свой процессъ съ княземъ; этотъ процессъ все еще тянулся, но принималъ самое худое направленiе для Николая Сергѣича. Я молчалъ, не зная, что ему отвѣчать. Онъ подозрительно взглянулъ на меня.

 А чтожъ! подхватилъ онъ вдругъ, какъ будто раздраженный нашимъ молчанiемъ:  чѣмъ скорѣй, тѣмъ лучше. Подлецомъ меня не сдѣлаютъ, хоть и рѣшатъ, что я долженъ заплатить. Со мной моя совѣсть, и пусть рѣшаютъ. По крайней мѣрѣ дѣло кончено; развяжутъ, раззорятъ... Брошу все и уѣду въ Сибирь.

 Господи, куда ѣхать! да зачѣмъ бы это въ такую даль! не утерпѣла не сказать Анна Андреевна.

 А здѣсь отъ чего близко? грубо спросилъ онъ, какъ бы обрадовавшись возраженiю.

 Ну, всетаки... отъ людей... проговорила было Анна Андреевна, и съ тоскою взглянула на меня.

 Отъ какихъ людей? вскричалъ онъ, переводя горячiй взглядъ отъ меня на нее и обратно,  отъ какихъ людей? отъ грабителей, отъ клеветниковъ, отъ предателей? Такихъ вездѣ много; не безпокойся и въ Сибири найдемъ. А не хочешь со мной ѣхать такъ пожалуй и оставайся; я не насилую.

 Батюшка, Николай Сергѣичъ! да на кого жъ я безъ тебя останусь! закричала бѣдная Анна Андреевна.  Вѣдь у меня, кромѣ тебя, въ цѣломъ свѣтѣ нѣтъ ник...

Она заикнулась, замолчала и обратила ко мнѣ испуганный взглядъ, какъ бы прося заступленiя и помощи. Старикъ былъ раздраженъ, ко всему придирался; противорѣчить ему было нельзя.

 Полноте, Анна Андреевна, сказалъ я,  въ Сибири совсѣмъ не такъ дурно, какъ кажется. Если случится несчастье, и вамъ надо будетъ продать Ихменевку, то намѣренiе Николая Сергѣича даже и очень хорошо. Въ Сибири можно найдти порядочное частное мѣсто, и тогда...

 Ну, вотъ по крайней мѣрѣ, хоть ты, Иванъ, дѣло говоришь. Я такъ и думалъ. Брошу все и уѣду.

 Ну, вотъ ужъ и не ожидала! вскрикнула Анна Андреевна, всплеснувъ руками:  и ты, Ваня туда же! Ужь отъ тебя-то, Иванъ Петровичъ, не ожидала... Кажется, кромѣ ласки вы отъ насъ ничего не видали, а теперь...

 Ха-ха-ха! А ты чего ожидала! Да чѣмъ же мы жить-то здѣсь будемъ, подумай! Деньги прожиты, послѣднюю копѣйку добиваемъ! Ужъ не прикажешь ли къ князю Петру Александровичу пойдти, да прощенiя просить?

Услышавъ про князя, старушка такъ и задрожала отъ страха. Чайная ложечка въ ея рукѣ звонко задребезжала о блюдечко.

 Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, подхватилъ Ихменевъ, разгорячая самъ себя съ злобною, упорною радостiю:  какъ ты думаешь, Ваня, вѣдь право пойдти! На что въ Сибирь ѣхать! А лучше я вотъ завтра разодѣнусь, причешусь, да приглажусь; Анна Андреевна манишку новую приготовитъ (къ такому лицу ужь нельзя иначе!), перчатки для полнаго бонтону купить, да и пойти къ его сiятельству: батюшка, ваше сiятельство, кормилецъ, отецъ родной! прости и помилуй, дай кусокъ хлѣба,  жена, дѣти маленькiя!.. Такъ ли Анна Андреевна? этого ли хочешь?

 Батюшка... я ничего не хочу! такъ, съ дуру сказала; прости, коли въ чемъ досадила, да только не кричи, проговорила она, все больше и больше дрожа отъ страха.

Я увѣренъ, что въ душѣ его все ныло и перевертывалось въ эту минуту, глядя на слезы и страхъ своей бѣдной подруги; я увѣренъ, что ему было гораздо больнѣе, чѣмъ ей; но онъ не могъ удержаться. Такъ бываетъ иногда съ добрѣйшими, но слабонервными людьми, которые, не смотря на всю свою доброту, увлекаются до самонаслажденiя собственнымъ горемъ и гнѣвомъ, ища высказаться во что бы то ни стало, даже до обиды другому, невиноватому и преимущественно всегда самому ближнему къ себѣ человѣку. У женщины напримѣръ бываетъ иногда потребность чувствовать себя несчастною, обиженною, хоть бы не было ни обидъ, ни несчастiй. Есть много мужчинъ, похожихъ въ этомъ случаѣ на женщинъ и даже мужчинъ не слабыхъ, въ которыхъ вовсе не такъ много женственнаго. Старикъ чувствовалъ потребность ссоры, хотя самъ страдалъ отъ этой потребности.

Помню, у меня тутъ же мелькнула мысль: ужь и въ самомъ дѣлѣ не сдѣлалъ ли онъ передъ этимъ какой нибудь выходки, въ родѣ предположенiй Анны Андреевны! Чего добраго, не надоумилъ ли его Господь и не ходилъ ли онъ въ самомъ дѣлѣ къ Наташѣ, да одумался дорогой, или что нибудь не удалось, сорвалось въ его намѣренiи,  какъ и должно было случиться,  и вотъ онъ воротился домой, разсерженный и уничтоженный, стыдясь своихъ недавнихъ желанiй и чувствъ, ища на комъ сорвать сердце за свою же слабость и выбирая именно тѣхъ, кого наиболѣе подозрѣвалъ въ такихъ же желанiяхъ и чувствахъ. Можетъ быть желая простить дочь, онъ именно воображалъ себѣ восторгъ и радость своей бѣдной Анны Андреевны и, при неудачѣ, разумѣется ей же первой и доставалось за это.

Но убитый видъ ея, дрожавшей передъ нимъ отъ страха, тронулъ его. Онъ какъ будто устыдился своего гнѣва и на минуту сдержалъ себя. Мы всѣ молчали: я старался не глядѣть на него. Но добрая минута тянулась не долго. Во что бы ни

36

стало надо было высказаться, хотя бы взрывомъ, хотя бы проклятiемъ.

 Видишь, Ваня, сказалъ онъ вдругъ:  мнѣ жаль, мнѣ не хотѣлось бы говорить, но пришло такое время, и я долженъ объясниться откровенно, безъ закорючекъ, какъ слѣдуетъ всякому прямому человѣку... понимаешь, Ваня? Я радъ, что ты пришелъ, и потому хочу громко сказать при тебѣ же, такъ чтобъ и другiе слышали, что весь этотъ вздоръ, всѣ эти слезы, вздохи, несчастья мнѣ наконецъ надоѣли. То, что я вырвалъ изъ сердца моего, можетъ быть, съ кровью и болью, никогда опять не воротится въ мое сердце. Да! я сказалъ и сдѣлаю. Я говорю про то, что было полгода назадъ, понимаешь, Ваня! и говорю про это такъ откровенно, такъ прямо именно для того чтобъ ты никакъ не могъ ошибиться въ словахъ моихъ, прибавилъ онъ, воспаленными глазами смотря на меня и видимо избѣгая испуганныхъ взглядовъ жены.  Повторяю: это вздоръ; я не желаю!.. Меня именно бѣситъ, что меня, какъ дурака, какъ самаго низкаго подлеца всѣ считаютъ способнымъ имѣть такiя низкiя, такiя слабыя чувства... думаютъ, что я съ ума схожу отъ горя... Вздоръ! я отбросилъ, я забылъ старыя чувства! для меня нѣтъ воспоминанiй... да! да! да! и да!..

Онъ вскочилъ со стула и ударилъ кулакомъ по столу такъ, что чашки зазвенѣли.

 Николай Сергѣичъ! неужели вамъ не жаль Анну Андреевну? посмотрите, что вы надъ ней дѣлаете, сказалъ я, не въ силахъ удержаться и почти съ негодованiемъ смотря на него. Но я только къ огню подлилъ масла.

 Не жаль! закричалъ онъ, задрожавъ и поблѣднѣвъ:  не жаль, потому что и меня не жалѣютъ! Не жаль, потому что въ моемъ же домѣ составляются заговоры противъ поруганной моей головы, за развратную дочь, достойную проклятiя и всѣхъ наказанiй!...

 Батюшка! Николай Сергѣичъ, не проклинай!.. все, что хочешь, только дочь не проклинай! вскричала Анна Андреевна.

 Прокляну! кричалъ старикъ вдвое громче, чѣмъ прежде:  потому что отъ меня же, обиженнаго, поруганнаго, требуютъ, чтобъ я шелъ къ этой проклятой и у ней же просилъ прощенiя! Да, да, это такъ! Этимъ мучатъ меня каждодневно, денно и нощно, у меня же въ домѣ, слезами, вздохами, глупыми намеками! хотятъ меня разжалобить... Смотри, смотри, Ваня, прибавилъ онъ, поспѣшно вынимая дрожащими руками, изъ боковаго своего кармана бумаги:  вотъ тутъ выписки изъ нашего дѣла! по этому дѣлу выходитъ теперь, что я воръ, что я обманщикъ, что я обокралъ моего благодѣтеля!.. я ошельмованъ, опозоренъ изъ-за нея! вотъ, вотъ, смотри, смотри!...

И онъ началъ выбрасывать изъ боковаго кармана своего сюртука разныя бумаги, одну за другою, на столъ, нетерпѣливо отыскивая между ними ту, которую хотѣлъ мнѣ показать; но нужная бумага какъ нарочно не отыскивалась. Въ нетерпѣнiи онъ рванулъ изъ кармана все, что захватилъ въ немъ рукой, и вдругъ  что-то звонко и тяжело упало на столъ... Анна Андреевна вскрикнула. Это былъ потерянный медальонъ.

Я едва вѣрилъ глазамъ своимъ. Кровь бросилась въ голову старика и залила его щеки; онъ вздрогнулъ. Анна Андреевна стояла, сложивъ руки, и съ мольбою смотрѣла на него. Лицо ея просiяло свѣтлою, радостною надеждою. Эта краска въ лицѣ, это смущенiе старика передъ нами... да, она не ошиблась, она понимала теперь, какъ пропалъ ея медальонъ!

Она поняла, что онъ нашелъ его, обрадовался своей находкѣ и, можетъ быть, дрожа отъ восторга, ревниво спряталъ его у себя отъ всѣхъ глазъ; что гдѣ нибудь одинъ, тихонько отъ всѣхъ, онъ съ безпредѣльною любовью смотрѣлъ на личико своего возлюбленнаго дитяти,  смотрѣлъ и не могъ насмотрѣться; что, можетъ быть, онъ также, какъ и бѣдная мать, запирался одинъ отъ всѣхъ разговаривать съ своей безцѣнной Наташей, выдумывать ея отвѣты, отвѣчать на нихъ самому; а ночью, въ мучительной тоскѣ, съ подавленными въ груди рыданiями, ласкалъ и цаловалъ милый образъ и, вмѣсто проклятiй, призывалъ прощенiе и благословенiе на ту, которую не хотѣлъ видѣть и проклиналъ передъ всѣми.

 Голубчикъ мой, такъ ты ее еще любишь! вскричала Анна Андреевна, не удерживаясь болѣе передъ суровымъ отцомъ, за минуту проклинавшимъ ея Наташу.

Но лишь только онъ услышалъ ея крикъ, безумная ярость сверкнула въ глазахъ его. Онъ схватилъ медальонъ, съ силою бросилъ его на полъ и съ бѣшенствомъ началъ топтать ногою.

 Навѣки, навѣки будь проклята мною! хрипѣлъ онъ, задыхаясь:  Навѣки, навѣки!

 Господи! закричала старушка:  ее, ее! мою Наташу! ея личико... топчетъ ногами! ногами!.. Тиранъ! Безчувственный, жестокосердый гордецъ!

Услышавъ вопль жены, безумный старикъ остановился, въ ужасѣ отъ того, что сдѣлалось. Вдругъ онъ схватилъ съ полу медальонъ и бросился вонъ изъ комнаты, но сдѣлавъ два шага, упалъ на колѣна, уперся руками на стоявшiй передъ нимъ диванъ и, въ изнеможенiи, склонилъ свою голову.

Онъ рыдалъ какъ дитя, какъ женщина. Рыданья тѣснили грудь его, какъ-будто хотѣли ее разорвать. Грозный старикъ въ одну минуту сталъ слабѣе ребенка. О, теперь ужь онъ не могъ проклинать; онъ уже не стыдился никого изъ насъ и, въ судорожномъ порывѣ любви, опять покрывалъ, при насъ, безчисленными поцалуями портретъ, который за минуту назадъ топталъ ногами. Казалось вся нѣжность, вся любовь его къ дочери, такъ долго въ немъ сдержанная, стремилась теперь вырваться наружу съ неудержимою силою, и силою порыва разбивала все существо его.

 Прости, прости ее! восклицала, рыдая, Анна

37

Андреевна, склонившись надъ нимъ и обнимая его.  Вороти ее въ родительскiй домъ, голубчикъ, и самъ Богъ, на страшномъ судѣ своемъ, зачтетъ тебѣ твое смиренiе и милосердiе!...

 Нѣтъ, нѣтъ! Ни за что, никогда! восклицалъ онъ хриплымъ, задушаемымъ голосомъ:  Никогда! Никогда!

ГЛАВА XIV.

Я пришелъ къ Наташѣ уже поздно, въ десять часовъ. Она жила тогда на Фонтанкѣ, у Семеновскаго моста, въ грязномъ «капитальномъ» домѣ купца Колотушкина, въ четвертомъ этажѣ. Въ первое время послѣ ухода изъ дому, она и Алеша жили въ прекрасной квартирѣ, небольшой, но красивой и удобной, въ третьемъ этажѣ, на Литейной. Но скоро рессурсы молодаго князя истощились. Учителемъ музыки онъ не сдѣлался, но началъ занимать и вошелъ въ огромные для него долги. Деньги онъ употреблялъ на украшенiе квартиры, на подарки Наташѣ, которая возставала противъ его мотовства, журила его, иногда даже плакала. Чувствительный и проницательный сердцемъ, Алеша, иногда цѣлую недѣлю обдумывавшiй съ наслажденiемъ какъ-бы ей что подарить и какъ-то она приметъ подарокъ, дѣлавшiй изъ этого для себя настоящiе праздники, съ восторгомъ сообщавшiй мнѣ заранѣе свои ожиданiя и мечты, впадалъ въ унынiе отъ ея журьбы и слезъ, такъ что его становилось жалко, а впослѣдствiи между ними бывали изъ-за подарковъ упреки, огорченiя и ссоры. Кромѣ того Алеша много проживалъ денегъ тихонько отъ Наташи; увлекался за товарищами, измѣнялъ ей; ѣздилъ къ разнымъ Жозефинамъ и Минамъ; а между-тѣмъ онъ все-таки очень любилъ ее. Онъ любилъ ее какъ-то съ мученiемъ; часто онъ приходилъ ко мнѣ разстроенный и грустный, говоря, что не стоитъ мизинчика своей Наташи; что онъ грубъ и золъ, не въ состоянiи понимать ее и недостоинъ ея любви. Онъ былъ отчасти правъ; между ними было совершенное неравенство; онъ чувствовалъ себя передъ нею ребенкомъ, да и она всегда считала его за ребенка. Со слезами каялся онъ мнѣ въ знакомствѣ съ Жозефиной, въ тоже время умоляя не говорить объ этомъ Наташѣ; и когда, робкiй и трепещущiй, онъ отправлялся, бывало, послѣ всѣхъ этихъ откровенностей, со мною къ ней (непремѣнно со мною, увѣряя, что боится взглянуть на нее послѣ своего преступленiя и что я одинъ могу поддержать его); то Наташа съ перваго же взгляда на него уже знала, въ чемъ дѣло. Она была очень ревнива и, не понимаю, какимъ образомъ, всегда прощала ему всѣ его вѣтренности. Обыкновенно такъ случалось: Алеша войдетъ со мною, робко заговоритъ съ ней, съ робкою нѣжностiю смотритъ ей въ глаза. Она тотчасъ же угадаетъ, что онъ виноватъ, но не покажетъ и вида, никогда не заговоритъ объ этомъ первая, ничего не выпытываетъ, напротивъ тотчасъ же удвоитъ къ нему свои ласки, станетъ нѣжнѣе, веселѣе,  и это не была какая-нибудь игра или обдуманная хитрость съ ея стороны. Нѣтъ; для этого прекраснаго созданiя было какое-то безконечное наслажденiе прощать и миловать; какъ-будто въ самомъ процессѣ прощенiя Алеши она находила какую-то особенную, утонченную прелесть. Правда, тогда еще дѣло касалось однѣхъ Жозефинъ. Видя ее кроткую и прощающую, Алеша уже не могъ утерпѣть и тотчасъ же самъ во всемъ каялся, безъ всякаго спроса,  чтобъ облегчить сердце и «быть по прежнему,» говорилъ онъ. Получивъ прощенiе, онъ приходилъ въ восторгъ, иногда даже плакалъ отъ радости и умиленiя, цаловалъ, обнималъ ее. Потомъ тотчасъ же развеселялся и начиналъ съ ребяческою откровенностью разсказывать всѣ подробности своихъ похожденiй съ Жозефиной, смѣялся, хохоталъ, благословлялъ и восхвалялъ Наташу, и вечеръ кончался счастливо и весело. Когда прекратились у него всѣ деньги, онъ началъ продавать вещи. По настоянiю Наташи, отыскана была маленькая, но дешевая квартира на Фонтанкѣ. Вещи продолжали продаваться; Наташа продала даже свои платья и стала искать работы; когда Алеша узналъ объ этомъ, отчаянiю его не было предѣловъ: онъ проклиналъ себя, кричалъ, что самъ себя презираетъ, а между-тѣмъ ничѣмъ не поправилъ дѣла. Въ настоящее время прекратились даже и эти послѣднiе рессурсы; оставалась только одна работа, но плата за нее была самая ничтожная.

Съ самаго начала, когда они еще жили вмѣстѣ, Алеша сильно поссорился за это съ отцомъ. Тогдашнiя намѣренiя князя женить сына на Катеринѣ Ѳедоровнѣ Филимоновой, падчерицѣ графини, были еще только въ проэктѣ, но онъ сильно настаивалъ на этомъ проэктѣ; онъ возилъ Алешу къ будущей невѣстѣ, уговаривалъ его стараться ей понравиться, убѣждалъ его и строгостями и резонами; но дѣло разстроилось изъ-за графини. Тогда и отецъ сталъ смотрѣть на связь сына съ Наташей сквозь пальцы, предоставляя все времени, и надѣялся, зная вѣтренность и легкомыслiе Aлеши, что любовь его скоро пройдетъ. О томъ же, что онъ можетъ жениться на Наташѣ, князь, до самаго послѣдняго времени, почти пересталъ заботиться. Что же касается до любовниковъ, то у нихъ дѣло отлагалось до формальнаго примиренiя съ отцомъ и вообще до перемѣны обстоятельствъ. Впрочемъ Наташа видимо не хотѣла заводить объ этомъ разговоровъ. Алеша проговорился мнѣ тайкомъ, что отецъ какъ-будто немножко и радъ былъ всей этой исторiи: ему нравилось во всемъ этомъ дѣлѣ униженiе Ихменева. Для формы же онъ продолжалъ изъявлять свое неудовольствiе сыну: уменьшилъ и безъ того небогатое содержанiе его (онъ былъ чрезвычайно съ нимъ скупъ), грозилъ отнять все; но вскорѣ уѣхалъ въ Польшу, за графиней, у которой были тамъ дѣла, все еще безъ устали преслѣдуя свой проэктъ сватовства. Правда, Алеша

38

былъ еще слишкомъ молодъ для женитьбы; но невѣста была слишкомъ богата и упустить такой случай было невозможно. Князь добился наконецъ цѣли. До насъ дошли слухи, что дѣло о сватовствѣ пошло наконецъ на ладъ. Въ то время, которое я описываю, князь только-что воротился въ Петербургъ. Сына онъ встрѣтилъ ласково, но упорность его связи съ Наташей непрiятно изумила его. Онъ сталъ сомнѣваться, трусить. Строго и настоятельно потребовалъ онъ разрыва; но скоро догадался употребить гораздо лучшее средство и повезъ Алешу къ графинѣ. Ея падчерица была почти красавица, почти еще дѣвочка, но съ рѣдкимъ сердцемъ, съ ясной, непорочной душой, весела, умна, нѣжна. Князь разсчиталъ, что все-таки полгода должны были взять свое, что Наташа уже не имѣла для его сына прелести новизны и что теперь онъ уже не такими глазами будетъ смотрѣть на будущую свою невѣсту, какъ полгода назадъ. Онъ угадалъ только отчасти... Алеша дѣйствительно увлекся. Прибавлю еще, что отецъ вдругъ сталъ необыкновенно ласковъ къ сыну (хотя все-таки не давалъ ему денегъ). Алеша чувствовалъ, что подъ этой лаской скрывается непреклонное, неизмѣнное рѣшенiе, и тосковалъ,  не такъ впрочемъ какъ-бы онъ тосковалъ, еслибъ не видалъ ежедневно Катерины Ѳедоровны. Я зналъ, что онъ уже пятый день не показывался къ Наташѣ. Идя къ ней отъ Ихменевыхъ, я тревожно угадывалъ, чтобы такое она хотѣла сказать мнѣ? Еще издали я различилъ свѣтъ въ ея окнѣ. Между нами уже давно было условлено, чтобъ она ставила свѣчку на окно, если ей очень и непремѣнно надо меня видѣть, такъ что если мнѣ случалось проходить близко (а это случалось почти каждый вечеръ), то я все-таки, по необыкновенному свѣту въ окнѣ, могъ догадаться, что меня ждутъ и что я ей нуженъ. Въ послѣднее время она часто выставляла свѣчу...

ГЛАВА XV.

Я засталъ Наташу одну. Она тихо ходила взадъ и впередъ по комнатѣ, сложа руки на груди, въ глубокой задумчивости. Потухавшiй самоваръ стоялъ на столѣ и уже давно ожидалъ меня. Молча и съ улыбкою протянула она мнѣ руку. Лицо ея было блѣдно, съ болѣзненнымъ выраженiемъ. Въ улыбкѣ ея было что-то страдальческое, нѣжное, терпѣливое. Голубые, ясные глаза ея стали какъ-будто больше чѣмъ прежде, волосы какъ-будто гуще,  все это такъ казалось отъ худобы и болѣзни.

 А я думала, ты ужь не придешь, сказала она, подавая мнѣ руку:  хотѣла даже Мавру послать къ тебѣ узнать; думала, не заболѣлъ ли опять?

 Нѣтъ, не заболѣлъ, меня задержали, сейчасъ разскажу. Но что съ тобой, Наташа? что случилось?

 Ничего не случилось, отвѣчала она какъ бы удивленная.  А что?

 Да ты писала... вчера написала, чтобъ пришелъ, да еще назначила часъ, чтобъ не раньше, не позже; это какъ-то не по обыкновенному.

 Ахъ, да! Это я его вчера ждала.

 Чтожъ онъ, все еще не былъ?

 Нѣтъ. Я и думала: если не придетъ, такъ съ тобой надо будетъ переговорить, прибавила она, помолчавъ.

 А сегодня вечеромъ ожидала его?

 Нѣтъ, не ждала; онъ вечеромъ тамъ.

 Что же ты думаешь, Наташа, онъ ужь совсѣмъ никогда не придетъ?

 Разумѣется придетъ, отвѣчала она, какъ-то особенно серьезно взглянувъ на меня.

Ей не нравилась скорость моихъ вопросовъ. Мы замолчали, продолжая ходить по комнатѣ.

 Я все тебя ждала, Ваня, начала она вновь съ улыбкой:  и знаешь, что дѣлала? Ходила здѣсь взадъ и впередъ и стихи наизустъ читала; помнишь,  колокольчикъ, зимняя дорога: «Самоваръ мой кипитъ на дубовомъ столѣ»... мы еще вмѣстѣ читали:

Улеглася метелица; путь озаренъ,
Ночь глядитъ милл
iонами тусклыхъ очей...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 И потомъ:

То вдругъ слышится мнѣ  страстный голосъ поетъ,
Съ колокольчикомъ дружно звеня:
«Ахъ, когда-то, когда-то мой милый придетъ,
Отдохнуть на груди у меня!
У меня ли не жизнь! чуть заря на стеклѣ
Начинаетъ лучами съ морозомъ играть,
Самоваръ мой кипитъ на дубовомъ столѣ,
И трещитъ моя печь, озаряя въ углѣ
За цвѣтной занавѣской кровать...»

 Какъ это хорошо! Какiе это мучительные стихи! Ваня, и какая фантастическая, раздающаяся картина. Канва одна и только намѣченъ узоръ,  вышивай что хочешь. Два ощущенiя: прежнее и послѣднее. Этотъ самоваръ, этотъ ситцевый занавѣсъ,  такъ это все родное... Это какъ въ мѣщанскихъ домикахъ въ уѣздномъ нашемъ городкѣ; я и домъ этотъ какъ-будто вижу: новый, изъ бревенъ, еще досками не обшитый... А потомъ другая картина:

То вдругъ слышится мнѣ  тотъ же голосъ поетъ,
Съ колокольчикомъ грустно звеня:
«Гдѣ-то старый мой другъ? я боюсь, онъ войдетъ
И, ласкаясь, обниметъ меня!
Что за жизнь у меня!
  И тѣсна, и темна,
И скучна моя горница; дуетъ въ окно...
За окошкомъ растетъ только вишня одна,
Да и та за промерзлымъ стекломъ не видна,
И, быть можетъ, погибла давно.
Что за жизнь! Полинялъ пестрый полога цвѣтъ;
Я больная брожу и не ѣду къ роднымъ,
Побранить меня не-кому
  милаго нѣтъ...
Лишь старуха ворчитъ...»

39

 «Я больная брожу»... эта «больная», какъ тутъ хорошо поставлено! «Побранить меня не-кому»,  сколько нѣжности, нѣги въ этомъ стихѣ и мученiй отъ воспоминанiй, да еще мученiй, которыя самъ вызвалъ, да и любуешься ими... Господи, какъ это хорошо! Какъ это бываетъ!

Она замолчала, какъ-будто подавляя начинавшуюся горловую спазму.

 Голубчикъ мой, Ваня! сказала она мнѣ черезъ минуту, и вдругъ опять замолчала, какъ-будто сама забыла, что хотѣла сказать, или сказала такъ, безъ мысли, отъ какого-то внезапнаго ощущенiя.

Между тѣмъ мы все прохаживались по комнатѣ. Передъ образомъ горѣла лампадка. Въ послѣднее время Наташа становилась все набожнѣе и набожнѣе и не любила, когда объ этомъ съ ней заговаривали.

 Что, завтра праздникъ? спросилъ я:  у тебя лампадка горитъ.

 Нѣтъ, не праздникъ... да чтожъ, Ваня, садись! должно быть усталъ. Хочешь чаю? вѣдь ты еще не пилъ?

 Сядемъ, Наташа. Чай я пилъ.

 Да ты откуда теперь?

 Отъ нихъ.  Мы съ ней всегда такъ называли родной домъ.

 Отъ нихъ? Какъ ты успѣлъ? Самъ зашелъ? Звали?..

Она засыпала меня вопросами. Лицо ея сдѣлалось еще блѣднѣе отъ волненiя. Я разсказалъ ей подробно мою встрѣчу съ старикомъ, разговоръ съ матерью, сцену съ медальономъ,  разсказалъ подробно и со всѣми оттѣнками. Я никогда ничего не скрывалъ отъ нея. Она слушала жадно, ловя каждое мое слово. Слезы блеснули на ея глазахъ. Сцена съ медальономъ сильно ее взволновала.

 Постой, постой, Ваня, говорила она, часто прерывая мой разсказъ:  говори подробнѣе, все, все, какъ можно подробнѣе, ты не такъ подробно разсказываешь!..

Я повторилъ второй и третiй разъ, поминутно отвѣчая на ея безпрерывные вопросы о подробностяхъ.

 И ты въ самомъ дѣлѣ думаешь, что онъ ходилъ ко мнѣ?

 Не знаю, Наташа, и мнѣнiя даже составить не могу. Что онъ груститъ о тебѣ и любитъ тебя, это ясно; но что онъ ходилъ къ тебѣ, это... это...

 И онъ цаловалъ медальонъ? перебила она:  что онъ говорилъ, когда цаловалъ?

 Безсвязно, одни восклицанiя; называлъ тебя самыми нѣжными именами, звалъ тебя...

 Звалъ?

 Да.

Она тихо заплакала.

 Бѣдные! сказала она.  А если онъ все знаетъ, прибавила она послѣ нѣкотораго молчанiя:  такъ это немудрено. Онъ и объ отцѣ Алеши имѣетъ большiя извѣстiя.

 Наташа, сказалъ я робко:  пойдемъ къ нимъ...

 Когда? спросила она, поблѣднѣвъ и чуть-чуть привставъ съ креселъ. Она думала, что я зову ее сейчасъ.

 Нѣтъ, Ваня, прибавила она, положивъ мнѣ обѣ руки на плечи и грустно улыбаясь:  нѣтъ, голубчикъ; это всегдашнiй твой разговоръ, но... не говори лучше объ этомъ.

 Такъ неужели жъ никогда, никогда не кончится этотъ ужасный раздоръ! вскричалъ я грустно.  Неужели жъ ты до того горда, что не хочешь сдѣлать первый шагъ! Онъ за тобою; ты должна его первая сдѣлать. Можетъ-быть, отецъ только того и ждетъ, чтобъ простить тебя... Онъ отецъ; онъ обиженъ тобою! Уважь его гордость; она законна, она естественна! Ты должна это сдѣлать. Попробуй, и онъ проститъ тебя безъ всякихъ условiй.

 Безъ условiй! это невозможно; и не упрекай меня, Ваня, напрасно. Я объ этомъ дни и ночи думала и думаю. Послѣ того, какъ я ихъ покинула, можетъ быть, не было дня, чтобъ я объ этомъ не думала. Да и сколько разъ мы съ тобой же объ этомъ говорили! Вѣдь ты знаешь самъ, что это невозможно!

 Попробуй!

 Нѣтъ, другъ мой, нельзя. Если и попробую, то еще больше ожесточу его противъ себя. Безвозвратнаго не воротишь, и знаешь, чего именно тутъ воротить нельзя? Не воротишь этихъ дѣтскихъ, счастливыхъ дней, которые я прожила вмѣстѣ съ ними. Еслибъ отецъ и простилъ, то все-таки онъ бы не узналъ меня теперь. Онъ любилъ еще дѣвочку, большаго ребенка. Онъ любовался моимъ дѣтскимъ простодушiемъ; лаская, онъ еще гладилъ меня по головкѣ, также какъ когда я была еще семилѣтней дѣвочкой и, сидя у него на колѣняхъ, пѣла ему мои дѣтскiя пѣсенки. Съ перваго дѣтства моего до самаго послѣдняго дня, онъ приходилъ къ моей кровати и крестилъ меня на ночь. За мѣсяцъ до нашего несчастья онъ купилъ мнѣ серьги, тихонько отъ меня (а я все узнала), и радовался какъ ребенокъ, воображая, какъ я буду рада подарку, и ужасно разсердился на всѣхъ и на меня первую, когда узналъ отъ меня же, что мнѣ давно уже извѣстно о покупкѣ серегъ. За три дня до моего ухода, онъ примѣтилъ, что я грустна, тотчасъ же и самъ загрустилъ до болѣзни и,  какъ ты думаешь?  чтобъ развеселить меня, онъ придумалъ взять билетъ въ театръ!.. ей Богу, онъ хотѣлъ этимъ излечить меня! Повторяю тебѣ, онъ зналъ и любилъ дѣвочку и не хотѣлъ и думать о томъ, что я когда-нибудь тоже стану женщиной... Ему это и въ голову не приходило. Теперь же, еслибъ я воротилась домой, онъ бы меня и не узналъ. Если онъ и проститъ, то кого же встрѣтитъ теперь? Я ужь не та, ужь не ребенокъ, я много прожила. Если я и угожу ему,  онъ все-таки будетъ вздыхать о прошедшемъ счастьи, тосковать, что я совсѣмъ не та, какъ прежде, когда еще онъ любилъ меня ребенкомъ; а старое

40

всегда лучше кажется! съ мученiями вспоминается! О, какъ хорошо прошедшее, Ваня! вскричала она, сама увлекаясь и прерывая себя этимъ восклицанiемъ, съ болью вырвавшимся изъ ея сердца.

 Это все правда, сказалъ я:  что ты говоришь, Наташа. Значитъ ему надо теперь узнать и полюбить тебя вновь. А главное: узнать. Чтожъ? онъ и полюбитъ тебя. Неужели жъ ты думаешь, что онъ не въ состоянiи узнать и понять тебя, онъ, онъ, такое сердце!

 Охъ, Ваня, не будь несправедливъ! И что особеннаго во мнѣ понимать? Я не про то говорила. Видишь, что еще: отеческая любовь тоже ревнива. Ему обидно, что безъ него все это началось и разрѣшилось съ Алешей, а онъ не зналъ, проглядѣлъ. Онъ знаетъ, что и не предчувствовалъ этого, и несчастныя послѣдствiя нашей любви, мой побѣгъ, приписываетъ именно моей «неблагодарной» скрытности. Я не пришла къ нему съ самаго начала, я не каялась потомъ передъ нимъ въ каждомъ движенiи моего сердца, съ самаго начала моей любви; напротивъ, я затаила все въ себѣ, я пряталась отъ него и, увѣряю тебя, Ваня, втайнѣ ему это обиднѣе, оскорбительнѣе, чѣмъ самыя послѣдствiя любви,  то, что я ушла отъ нихъ и вся отдалась моему любовнику. Положимъ, онъ встрѣтилъ бы меня теперь какъ отецъ, горячо и ласково, но сѣмя вражды останется. На второй, на третiй день начнутся огорченiя, недоумѣнiя, попреки. Къ тому же онъ не проститъ безъ условiй. Я, положимъ, скажу и скажу правду, изъ глубины сердца, что понимаю, какъ его оскорбила, до какой степени передъ нимъ виновата. И хоть мнѣ и больно будетъ, если онъ не захочетъ понять, чего мнѣ самой стоило все это счастье съ Алешей, какiя я сама страданiя перенесла, но я подавлю свою боль, все перенесу,  но ему и этого будетъ мало. Онъ потребуетъ отъ меня невозможнаго вознагражденiя: онъ потребуетъ, чтобъ я прокляла мое прошедшее, прокляла Алешу и раскаялась въ моей любви къ нему. Онъ захочетъ невозможнаго,  воротить прошедшее и вычеркнуть изъ нашей жизни послѣднiе полгода. Но я не прокляну никого, я не могу раскаяться... Ужь такъ оно пришлось, такъ случилось... Нѣтъ, Ваня, теперь нельзя. Время еще не пришло.

 Когда же придетъ время?

 Не знаю... Надо какъ-нибудь выстрадать, вновь наше будущее счастье; купить его какими-нибудь новыми муками, страданiемъ все очищается... Охъ, Ваня, сколько въ жизни боли!

Я замолчалъ и задумчиво смотрѣлъ на нее.

 Что ты такъ смотришь на меня, Алеша, то бишь  Ваня? проговорила она ошибаясь и улыбнувшись своей ошибкѣ.

 Я смотрю теперь на твою улыбку, Наташа. Гдѣ ты взяла ее? у тебя прежде не было такой.

 А что же въ моей улыбкѣ?

 Прежнее дѣтское простодушiе, правда, въ ней еще есть... Но когда ты улыбаешься, точно въ тоже время у тебя какъ нибудь сильно заболитъ на сердцѣ.  Вотъ ты похудѣла, Наташа, а волосы твои стали какъ-будто гуще... Что это у тебя за платье? Это еще у нихъ было сдѣлано?

 Какъ ты меня любишь, Ваня! отвѣчала она, ласково взглянувъ на меня.  Ну, а ты, что ты теперь дѣлаешь? Какъ твои-то дѣла?

 Не измѣнились; все романъ пишу; да тяжело, не дается. Вдохновенiе выдохлось. Съ плеча-то и можно бы написать, пожалуй и занимательно бы вышло; да хорошую идею жаль портить. Эта изъ любимыхъ. А къ сроку непремѣнно надо въ журналъ. Я даже думаю бросить романъ и придумать повѣсть поскорѣе, такъ, что-нибудь легонькое и грацiозное и отнюдь безъ мрачнаго направленiя... Это ужъ отнюдь... Всѣ должны веселиться и радоваться!..

 Бѣдный ты труженикъ? А что Смитъ?

 Да Смитъ умеръ.

 Не приходилъ къ тебѣ? Я серьозно говорю тебѣ, Ваня: ты боленъ, у тебя нервы разстроены, такiя все мечты. Когда ты мнѣ разсказывалъ про наемъ этой квартиры, я все это въ тебѣ замѣтила. Что квартира сыра, нехороша?

 Да! У меня еще случилась исторiя, сегодня вечеромъ... Впрочемъ я потомъ разскажу.

Она меня уже не слушала и сидѣла въ глубокой задумчивости.

 Не понимаю, какъ я могла уйдти тогда отъ нихъ; я въ горячкѣ была, проговорила она наконецъ, смотря на меня такимъ взглядомъ, которымъ не ждала отвѣта.

Заговори я съ ней въ эту минуту, она бы и не слыхала меня.

 Ваня, сказала она чуть слышнымъ голосомъ:  я просила тебя за дѣломъ.

 Что такое?

 Я разстаюсь съ нимъ.

 Разсталась или разстаешься?

 Надо кончить съ этою жизнью. Я и звала тебя, чтобъ выразить все, все, что накопилось теперь и что я скрывала отъ тебя до сихъ поръ.  Она всегда такъ начинала со мной, повѣряя мнѣ свои тайныя намѣренiя и всегда почти выходило, что всѣ эти тайны я зналъ отъ нея же.

 Ахъ, Наташа, я тысячу разъ это отъ тебя слышалъ! Конечно вамъ жить вмѣстѣ нельзя; ваша связь какая-то странная; между вами нѣтъ ничего общаго. Но... достанетъ ли силъ у тебя?

 Прежде были только намѣренiя, Ваня; теперь же я рѣшилась совсѣмъ. Я люблю его безконечно, а между тѣмъ выходитъ, что я ему первый врагъ; я гублю его будущность. Надо освободить его. Жениться онъ на мнѣ не можетъ; онъ не въ силахъ пойдти противъ отца. Я тоже не хочу его связывать. И потому я даже рада, что онъ влюбился въ невѣсту, которую ему сватаютъ. Ему легче будетъ разстаться со мной. Я это должна! Это долгъ... Если я люблю его, то должна всѣмъ для

41

него пожертвовать, должна доказать ему любовь мою, это долгъ! Не правда ли?

 Но вѣдь ты не уговоришь его.

 Я и не буду уговаривать. Я буду съ нимъ по прежнему, войди онъ хоть сейчасъ. Но я должна прiискать средство, чтобъ ему было легко оставить меня безъ угрызенiй совѣсти.  Вотъ что меня мучитъ, Ваня; помоги. Не присовѣтуешь ли чего-нибудь?

 Такое средство одно, сказалъ я:  разлюбить его совсѣмъ и полюбить другаго. Но врядъ ли это будетъ средствомъ. Вѣдь ты знаешь его характеръ? Вотъ онъ къ тебѣ пять дней не ѣздитъ. Предположи, что онъ совсѣмъ оставилъ тебя; тебѣ стоитъ только написать ему, что ты сама его оставляешь, и онъ тотчасъ же прибѣжитъ къ тебѣ.

 За что ты его не любишь, Ваня?

 Я!

 Да, ты, ты! Ты ему врагъ, тайный и явный! Ты не можешь говорить о немъ безъ мщенiя. Я тысячу разъ замѣчала, что тебѣ первое удовольствiе унижать и чернить его! Именно чернить, я правду говорю!

 И тысячу разъ уже говорила мнѣ это. Довольно, Наташа; оставимъ этотъ разговоръ.

 Я бы хотѣла переѣхать на другую квартиру, заговорила она опять послѣ, нѣкотораго молчанiя.

 Да ты не сердись, Ваня...

 Чтожь, онъ придетъ и на другую квартиру, а я ей Богу не сержусь.

 Любовь сильна; новая любовь можетъ удержать его. Если и воротится ко мнѣ, такъ только развѣ на минуту, какъ ты думаешь?

 Не знаю, Наташа, въ немъ все въ высшей степени ни съ чѣмъ несообразно, онъ хочетъ и на той жениться и тебя любить. Онъ какъ-то можетъ все это вмѣстѣ дѣлать.

 Еслибъ я знала навѣрно, что онъ любитъ ее, я бы рѣшилась... Ваня! Не таи отъ меня ничего! Знаешь ты что-нибудь, чего мнѣ не хочешь сказать, или нѣтъ?

Она смотрѣла на меня безпокойнымъ, выпытывающимъ взглядомъ.

 Ничего незнаю, другъ мой, даю тебѣ честное слово; съ тобой я былъ всегда откровененъ. Впрочемъ я вотъ что еще думаю: можетъ-быть, онъ вовсе не влюбленъ въ падчерицу графини такъ сильно, какъ мы думаемъ. Такъ, увлеченiе...

 Ты думаешь, Ваня? Боже, еслибъ я это знала навѣрно! О, какъ бы я желала его видѣть въ эту минуту, только взглянуть на него. Я бы по лицу его все узнала! И нѣтъ его! нѣтъ его!

 Да развѣ ты ждешь его, Наташа?

 Нѣтъ, онъ у ней; я знаю; я посылала узнавать. Какъ бы я желала взглянуть и на нее... Послушай, Ваня, я скажу вздоръ, но неужели же мнь никакъ нельзя ее увидѣть, нигдѣ нельзя съ нею встрѣтиться? Какъ ты думаешь?

Она съ безпокойствомъ ожидала что я скажу.

 Увидать еще можно. Но вѣдь только увидать,  мало.

 Довольно бы того хоть увидать, а тамъ я бы и сама угадала. Послушай: я вѣдь такъ глупа стала; хожу-хожу здѣсь, все одна, все одна,  все думаю; мысли какъ какой-то вихрь; такъ тяжело! Я и выдумала, Ваня, нельзя ли тебѣ съ ней познакомиться? Вѣдь графиня (тогда ты самъ разсказывалъ)  хвалила твой романъ; ты вѣдь ходишь иногда на вечера къ князю Р***; она тамъ бываетъ. Сдѣлай, чтобъ тебя ей тамъ представили. А то, пожалуй, и Алеша могъ бы тебя съ ней познакомить. Вотъ ты бы мнѣ все и разсказалъ про нее.

 Наташа, другъ мой, объ этомъ послѣ. А вотъ что: неужели ты серьёзно думаешь, что у тебя достанетъ силъ на разлуку? Посмотри теперь на себя: неужели ты покойна?

 Дос-та-нетъ! отвѣчала она чуть слышно.  Все для него! Вся жизнь моя для него. Но знаешь, Ваня, не могу я перенести, что онъ теперь у нея, обо мнѣ позабылъ, сидитъ возлѣ нея, разсказываетъ, смѣется, помнишь, какъ здѣсь бывало сидѣлъ... Смотритъ ей прямо въ глаза; онъ всегда такъ смотритъ;  и въ мысль ему не приходитъ теперь, что я вотъ здѣсь... съ тобой.

Она не докончила и съ отчаянiемъ взглянула на меня.

 Какъ же ты, Наташа, еще сейчасъ, только сейчасъ говорила...

 Пусть мы вмѣстѣ, всѣ вмѣстѣ разстанемся? перебила она съ сверкающимъ взглядомъ.  Я сама его благословлю на это. Но тяжело, Ваня, когда онъ самъ, первый, забудетъ меня? Ахъ, Ваня, какая это мука! Я сама не понимаю себя: умомъ выходитъ такъ, а на дѣлѣ не такъ! Что со мною будетъ!

 Полно, полно, Наташа, успокойся!..

 И вотъ уже пять дней, каждый часъ, каждую минуту... во снѣ ли, сплю ли,  все объ немъ, объ немъ! Знаешь, Ваня: пойдемъ туда, проводи меня!

 Полно, Наташа.

 Нѣтъ, пойдемъ! Я тебя только ждала, Ваня! Я уже три дня объ этомъ думаю. Объ этомъ-то дѣлѣ я и писала къ тебѣ... Ты меня долженъ проводить; ты не долженъ отказать мнѣ въ этомъ... Я тебя ждала... три дня... Тамъ сегодня вечеръ... онъ тамъ... пойдемъ!

Она была какъ въ бреду. Въ прихожей раздался шумъ; Мавра какъ-будто спорила съ кѣмъ-то.

 Стой, Наташа, кто это? спросилъ я:  слушай!

Она прислушалась съ недовѣрчивою улыбкою и вдругъ страшно поблѣднѣла.

 Боже мой! Кто тамъ? проговорила она чуть слышнымъ голосомъ.

Она хотѣла было удержать меня, но я вышелъ въ прихожую къ Маврѣ. Такъ и есть! Это былъ

42

Алеша. Онъ объ чемъ-то разспрашивалъ Мавру; та сначала не пускала его.

 Откудова такой явился? говорила она, какъ власть имѣющая.  Что? гдѣ рыскалъ? Ну ужь иди, иди! А меня тебѣ не подмаслить! Ступай-ка; что-то отвѣтишь?

 Я никого небоюсь! Я войду! говорилъ Алеша, не много впрочемъ сконфузившись.

 Ну, ступай!  прытокъ ты больно!

 И пойду! А! и вы здѣсь! сказалъ онъ, увидѣвъ меня:  какъ это хорошо, что и вы здѣсь! сказалъ онъ, увидѣвъ меня:  какъ это хорошо, что и вы здѣсь! Ну вотъ и я; видите; какъ же мнѣ теперь...

 Да просто войдите, отвѣчалъ я:  чего вы боитесь?

 Я ничего не боюсь, увѣряю васъ; потому что я ей Богу невиноватъ. Вы думаете, я виноватъ? Вотъ увидите, я сейчасъ оправдаюсь. Наташа, можно къ тебѣ! вскрикнулъ онъ съ какой-то выдѣланною смѣлостiю, остановясь передъ затворенною дверью.

Никто не отвѣчалъ.

 Что жь это? спросилъ онъ съ безпокойствомъ.

 Ничего, она сейчасъ тамъ была, отвѣчалъ я:  развѣ что нибудь...

Алеша осторожно отворилъ дверь и робко окинулъ глазами комнату. Никого не было.

Вдругъ онъ увидалъ ее въ углу, между шкапомъ и окномъ. Она стояла тамъ, какъ-будто спрятавшись, ни жива, ни мертва. Какъ вспомню объ этомъ, до сихъ поръ не могу не улыбнуться. Алеша тихо и осторожно подошолъ къ ней.

 Наташа, что ты? Здравствуй, Наташа, робко проговорилъ онъ, съ какимъ-то испугомъ смотря на нее.

 Ну, чтожь, ну... ничего!.. отвѣчала она въ ужасномъ смущенiи, какъ-будто она же и была виновата.  Ты... хочешь чаю?

 Наташа, послушай... говорилъ Алеша совершенно потерявшись.  Ты, можетъ быть, увѣрена, что я виноватъ... Но я не виноватъ; я нисколько не виноватъ! Вотъ видишь ли, я все тебѣ сейчасъ разскажу.

 Да зачѣмъ же это? прошептала Наташа:  нѣтъ, нѣтъ не надо... лучше дай руку и... кончено... какъ всегда... И она вышла изъ угла; румянецъ сталъ показываться на щекахъ ея.

Она смотрѣла внизъ, какъ-будто боясь взглянуть на Алешу.

 О Боже мой! вскрикнулъ онъ въ восторгѣ:  еслибъ только былъ виноватъ, я бы не смѣлъ, кажется, и взглянуть на нее послѣ этого! Посмотрите, посмотрите! кричалъ онъ, обращаясь ко мнѣ:  вотъ: она считаетъ меня виноватымъ; все противъ меня, всѣ видимости противъ меня! я пять дней не ѣзжу! Есть слухи, что я у невѣсты  и чтожь? она ужь прощаетъ меня! она ужь говоритъ: «дай руку и кончено!» Наташа, голубчикъ мой, ангелъ мой, ангелъ мой! Я не виноватъ, и ты знай это! Я не виноватъ ни на столечко! напротивъ! напротивъ!

 Но... но вѣдь ты теперь тамъ... тебя теперь туда звали... Ккакъ же ты здѣсь? ко... который часъ?..

 Половина одиннадцатаго! Я и былъ тамъ.... Но я сказался больнымъ и уѣхалъ и  это первый, первый разъ въ эти пять дней, что я свободенъ, что я былъ въ состоянiи урваться отъ нихъ, и прiѣхалъ къ тебѣ, Наташа. То-есть я могъ и прежде прiѣхать, но я нарочно не ѣхалъ! А почему? ты сейчасъ узнаешь, объясню: я затѣмъ и прiѣхалъ, чтобъ объяснить; только ей Богу въ этотъ разъ я ни въ чемъ передъ тобой не виноватъ, ни въ чемъ! ни въ чемъ!

Наташа подняла голову и взглянула на него... Но отвѣтный взглядъ его сiялъ такою правдивостью, лицо его было такъ радостно, такъ честно, такъ весело, что не было возможности ему не повѣрить. Я думалъ, они вскрикнутъ и бросятся другъ другу въ объятiя, какъ это уже нѣсколько разъ прежде бывало при подобныхъ же примиренiяхъ. Но Наташа, какъ-будто подавленная счастьемъ, опустила на грудь голову и вдругъ... тихо заплакала. Тутъ ужь Алеша не могъ выдержать. Онъ бросился къ ногамъ ея.  Онъ цаловалъ ея руки, ноги; онъ былъ какъ въ изступленiи. Я придвинулъ ей кресла. Она сѣла. Ноги ея подкашивались.


<43>

УНИЖЕННЫЕ И ОСКОРБЛЕННЫЕ.

РОМАНЪ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

_______

ГЛАВА I.

Черезъ минуту мы все смѣялись, какъ полуумные.

 Да дайте же, дайте мнѣ разсказать, покрывалъ насъ всѣхъ Алеша своимъ звонкимъ голосомъ.  Они думаютъ, что все это какъ и прежде... что я съ пустяками прiѣхалъ... Я вамъ говорю, что у меня самое интересное дѣло. Да замолчите ли вы когда-нибудь!

Ему чрезвычайно хотѣлось разсказать. По виду его можно было судить, что у него важныя новости. Но его приготовленная важность отъ наивной гордости владѣть такими новостями тотчасъ же разсмѣшила Наташу. Я невольно засмѣялся, вслѣдъ за ней. И чѣмъ больше онъ сердился на насъ, тѣмъ больше мы смѣялись. Досада и потомъ дѣтское отчаянiе Алеши довели наконецъ насъ до той степени, когда стоитъ только показать пальчикъ, какъ гоголевскому мичману, чтобъ тотчасъ же и покатиться со смѣху. Мавра, вышедшая изъ кухни, стояла въ дверяхъ и съ серьёзнымъ негодованiемъ смотрѣла на насъ, досадуя, что не досталось Алешѣ хорошей головомойки отъ Наташи, какъ ожидала она съ наслажденiемъ всѣ эти пять дней, и что вмѣсто того всѣ такъ веселы.

Наконецъ Наташа, видя, что нашъ смѣхъ обижаетъ Алешу, перестала смѣяться.

 Что же ты хочешь разсказывать? спросила она.

 А что поставить чтоль самоваръ? спросила Мавра, безъ малѣйшаго уваженiя перебивая Алешу.

 Ступай, Мавра, ступай, отвѣчалъ онъ, махая на нее руками и торопясь прогнать ее.  Я буду разсказывать все что было, все что есть и все что будетъ, потому что я все это знаю. Вижу, друзья мои, вы хотите знать, гдѣ я былъ эти пять дней,  это-то я и хочу разсказать; а вы мнѣ не даете. Ну, и вопервыхъ, я тебя все время обманывалъ, Наташа, все это время, давнымъ давно ужь обманывалъ, и это-то и есть самое главное.

 Обманывалъ?

 Да, обманывалъ, уже цѣлый мѣсяцъ; еще до прiѣзда отца началъ; теперь пришло время полной откровенности. Мѣсяцъ тому назадъ, когда еще отецъ не прiѣзжалъ, я вдругъ получилъ отъ него огромнѣйшее письмо и скрылъ это отъ васъ обоихъ. Въ письмѣ онъ прямо и просто,  и замѣтьте себѣ, такимъ серьёзнымъ тономъ, что я даже испугался,  объявлялъ мнѣ, что дѣло о моемъ сватовствѣ уже кончилось, что невѣста моя совершенство; что я разумѣется ея не стою, но что все-таки непремѣнно долженъ на ней жениться. И потому, чтобъ приготовлялся, чтобъ выбилъ изъ головы всѣ мои вздоры и такъ далѣе, и такъ далѣе,  ну, ужъ извѣстно, какiе это вздоры. Вотъ это-то письмо я отъ васъ и утаилъ...

 Совсѣмъ не утаилъ! перебила Наташа:  вотъ чѣмъ хвалится! А выходитъ, что все тотчасъ же намъ разсказалъ. Я еще помню, какъ ты вдругъ сдѣлался такой послушный, такой нѣжный, и не отходилъ отъ меня, точно провинился въ чемъ-нибудь, и все письмо намъ по отрывкамъ и разсказалъ.

 Не можетъ быть, главнаго навѣрно не разсказалъ. Можетъ быть вы оба угадали что-нибудь, это ужь ваше дѣло, а я не разсказывалъ. Я скрылъ и ужасно страдалъ.

 Я помню, Алеша, вы со мной тогда поминутно совѣтовались и все мнѣ разсказали, отрывками разумѣется, въ видѣ предположенiй, прибавилъ я, смотря на Наташу.

 Все разсказалъ! ужь не хвастайся пожалуйста, подхватила она.  Ну, что ты можешь скрыть? ну, тебѣ ли быть обманщикомъ? Даже Мавра все узнала. Знала ты, Мавра?

44

 Ну, какъ не знать! отозвалась Мавра, просунувъ къ намъ свою голову:  все въ три же первые дня разсказалъ. Не тебѣ бы хитрить!

 Фу, какая досада съ вами разговаривать! Ты все это изъ злости дѣлаешь, Наташа! А ты, Мавра, тоже ошибаешься. Я, помню, былъ тогда какъ сумасшедшiй; помнишь, Мавра?

 Какъ не помнить. Ты и теперь какъ сумасшедшiй.

 Нѣтъ, нѣтъ, я не про то говорю. Помнишь! тогда еще у насъ денегъ не было и ты ходила мою сигарочницу серебряную закладывать; а главное, позволь тебѣ замѣтить, Мавра, ты ужасно передо мной забываешься. Это все тебя Наташа прiучила. Ну, положимъ я дѣйствительно все вамъ разсказалъ тогда же, отрывками (я это теперь припоминаю). Но тона, тона письма вы не знаете, а вѣдь въ письмѣ главное тонъ. Про это я и говорю.

 Ну, а какой же тонъ? спросила Наташа.

 Послушай, Наташа, ты спрашиваешь  точно шутишь. Не шути. Увѣряю тебя, это очень важно. Такой тонъ, что я и руки опустилъ. Никогда отецъ такъ со мной не говорилъ. То есть скорѣе Лиссабонъ провалится, чѣмъ не сбудется по его желанiю; вотъ какой тонъ!

 Ну-ну, разсказывай; зачѣмъ же тебѣ надо было скрывать отъ меня?

 Ахъ, Боже мой! да чтобъ тебя не испугать. Я надѣялся все самъ уладить. Ну, такъ вотъ, послѣ этого письма, какъ только отецъ прiѣхалъ, пошли мои муки. Я приготовился ему отвѣчать твердо, ясно, серьозно, да все какъ-то не удавалось. А онъ даже и не разспрашивалъ; хитрецъ! напротивъ, показывалъ такой видъ, какъ-будто уже все дѣло рѣшено и между нами уже не можетъ быть никакого спора и недоумѣнiя. Слышишь, не можетъ быть даже; такая самонадѣянность! Со мной же сталъ такой ласковый, такой милый. Я просто удивлялся. Какъ онъ уменъ, Иванъ Петровичъ, еслибъ вы знали! Онъ все читалъ, все знаетъ; вы на него только одинъ разъ посмотрите, а ужь онъ всѣ ваши мысли какъ свои знаетъ. Вотъ за это-то вѣрно и прозвали его iезуитомъ. Наташа не любитъ, когда я его хвалю. Ты не сердись, Наташа. Ну, такъ вотъ... а кстати! Онъ мнѣ денегъ сначала не давалъ, а теперь далъ, вчера. Наташа! ангелъ мой! кончилась теперь наша бѣдность! вотъ, смотри! Все, что уменьшилъ мнѣ въ наказанiе, за всѣ эти полгода, все вчера додалъ; смотрите сколько; я еще не сосчиталъ.  Мавра, смотри, сколько денегъ! Теперь ужь не будемъ ложки да запонки закладывать!

Онъ вынулъ изъ кармана довольно толстую пачку денегъ, тысячи полторы серебромъ, и положилъ на столъ. Мавра съ удовольствiемъ на нее посмотрѣла и похвалила Алешу. Наташа сильно торопила его.

 Ну, такъ вотъ  что мнѣ дѣлать, думаю? продолжалъ Алеша:  ну, какъ противъ него пойти? То есть клянусь вамъ обоимъ, будь онъ золъ со мной, а не такой добрый, я бы и не думалъ ни о чемъ. Я прямо бы сказалъ ему, что не хочу, что я ужь самъ выросъ и сталъ человѣкомъ и теперь  кончено! и повѣрьте, настоялъ бы на своемъ. А тутъ  что я ему скажу? Но не вините и меня. Я вижу, ты какъ-будто недовольна, Наташа. Чего вы оба переглядываетесь? Навѣрно думаете: вотъ ужь его сейчасъ и оплели и ни капли въ немъ твердости нѣтъ. Есть твердость, есть, и еще больше, чѣмъ вы думаете! А доказательство, что не смотря на мое положенiе, я тотчасъ же сказалъ себѣ: это мой долгъ; я долженъ все, все высказать отцу, и сталъ говорить, и высказалъ, и онъ меня выслушалъ.

 Да что же, что именно ты высказалъ? съ безпокойствомъ спросила Наташа.

 А то, я что не хочу никакой другой невѣсты, а что у меня есть своя,  это ты. То есть, я прямо этого еще до сихъ поръ не высказалъ, но я его приготовилъ къ этому, а завтра скажу; такъ ужь я рѣшилъ. Сначала я сталъ говорить о томъ, что жениться на деньгахъ стыдно и не благородно, и что намъ считать себя какими-то аристократами  просто глупо (я вѣдь съ нимъ совершенно откровенно, какъ братъ съ братомъ). Потомъ объяснилъ ему тутъ же, что я tiеrs-еtаt и что tiеrs-еtаt с'еst lssеntiеl; что я горжусь тѣмъ, что похожъ на всѣхъ, и не хочу ни отъ кого отличаться... однимъ словомъ, изложить ему всѣ эти здравыя идеи... Я говорилъ горячо, увлекательно. Я самъ себѣ удивлялся. Я доказалъ ему наконецъ и съ его точки зрѣнiя... я прямо сказалъ: какiе мы князья? только по роду; а въ сущности, что въ насъ княжескаго? Особеннаго богатства, во-первыхъ, нѣтъ, а богатство  главное. Ныньче самый главный князь  Ротшильдъ. Во-вторыхъ  въ настоящемъ-то большомъ свѣтѣ объ насъ ужь давно не слыхивали. Послѣднiй былъ дядя, Семенъ Валковскiй, да и тотъ только въ Москвѣ былъ извѣстенъ, да и то тѣмъ, что послѣднiя триста душъ прожилъ, и еслибъ отецъ не нажилъ самъ денегъ, то его внуки можетъ быть сами бы землю пахали, какъ и есть такiе князья. Такъ нечего и намъ заноситься. Однимъ словомъ, я все высказалъ, что у меня накипѣло,  все, горячо и откровенно, даже еще прибавилъ кой-что. Онъ даже и не возражалъ, а просто началъ меня упрекать, что я бросилъ домъ графа Наинскаго, а потомъ сказалъ, что надо подмазаться къ княгинѣ К., моей крестной матери, и что если княгиня К. меня хорошо приметъ, такъ значитъ и вездѣ примутъ и карьера сдѣлана, и пошелъ, и пошелъ расписывать! Это все намеки на то, что я, какъ сошелся съ тобой, Наташа, то всѣхъ ихъ бросилъ; что это стало быть твое влiянiе. Но прямо онъ до сихъ поръ не говорилъ про тебя, даже видимо избѣгаетъ. Мы оба хитримъ, выжидаемъ, ловимъ другъ друга, и будь увѣрена, что и на нашей улицѣ будетъ праздникъ.

 Да хорошо ужь; чѣмъ же кончилось, какъ

45

онъ-то рѣшилъ? вотъ что главное. И какой ты болтунъ, Алеша...

 А Господь его знаетъ, совсѣмъ и не разберешь, какъ онъ рѣшилъ; а я вовсе не болтунъ, я дѣло говорю: онъ даже и не рѣшалъ, а только на всѣ мои разсужденiя улыбался, но такой улыбкой, какъ будто ему жалко меня. Я вѣдь понимаю, что это унизительно, да я не стыжусь. Я, говоритъ, совершенно съ тобой согласенъ, а вотъ поѣдемъ-ка къ графу Наинскому, да смотри, тамъ этого ничего не говори. Я-то тебя понимаю, да они-то тебя не поймутъ. Кажется и его самого они всѣ не совсѣмъ хорошо принимаютъ; за что-то сердятся. Вообще въ свѣтѣ отца теперь что-то не любятъ. Графъ сначала принималъ меня чрезвычайно величаво, совсѣмъ свысока, даже совсѣмъ какъ будто забылъ, что я выросъ въ его домѣ, припоминать началъ, ей Богу! Онъ просто сердится на меня за неблагодарность, а право, тутъ не было никакой отъ меня неблагодарности; въ его домѣ ужасно скучно,  ну, я и не ѣздилъ. Онъ и отца принялъ ужасно небрежно; такъ небрежно, такъ небрежно, что я даже не понимаю, какъ онъ туда ѣздитъ. Все это меня возмутило. Бѣдный отецъ долженъ передъ нимъ чуть не спину гнуть; я понимаю, что все это для меня, да мнѣ-то ничего не нужно. Я было хотѣлъ потомъ высказать отцу всѣ мои чувства, да удержался. Да и зачѣмъ! убѣжденiй его я не перемѣню, а только его раздосадую; а ему и безъ того тяжело. Ну, думаю, пущусь на хитрости, перехитрю ихъ всѣхъ, заставлю графа уважать себя;  и чтожъ? тотчасъ же всего достигъ, въ какой-нибудь одинъ день все перемѣнилось! Графъ Наинскiй не знаетъ теперь куда меня посадить. И все это я сдѣлалъ, одинъ я, черезъ свою собственную хитрость, такъ что отецъ только руки разставилъ!...

 Послушай, Алеша, ты бы лучше разсказывалъ о дѣлѣ! вскричала нетерпѣливая Наташа:  я думала, ты что нибудь про наше разскажешь, а тебѣ только хочется разсказать, какъ ты тамъ отличился у графа Наинскаго. Какое мнѣ дѣло до твоего графа!

 Какое дѣло! слышите, Иванъ Петровичъ, какое дѣло? да въ этомъ-то и самое главное дѣло. Вотъ ты увидишь сама; все подъ конецъ объяснится. Только дайте мнѣ разсказать... А наконецъ (почему же не сказать откровенно!) вотъ что Наташа, да и вы тоже, Иванъ Петровичъ, я можетъ быть дѣйствительно иногда очень, очень неразсудителенъ; ну, да положимъ даже (вѣдь иногда и это бывало) просто глупъ. Но тутъ, увѣряю васъ, я выказалъ много хитрости... ну... и наконецъ даже ума; такъ что я думалъ, вы сами будете рады, что я не всегда же... неуменъ...

 Ахъ, что ты, Алеша, полно! голубчикъ ты мой!..

Наташа сносить не могла, когда Алешу считали неумнымъ. Сколько разъ, бывало, она дулась на меня, не высказывая на словахъ, если я не слишкомъ церемонясь доказывалъ Алешѣ, что онъ сдѣлалъ какую нибудь глупость; это было больное мѣсто въ ея сердцѣ. Она не могла снести униженiя Алеши и, вѣроятно, тѣмъ болѣе, что про себя сознавалась въ его ограниченности. Но своего мнѣнiя отнюдь ему не высказывала и боялась этого, чтобъ не оскорбить его самолюбiя. Онъ же въ этихъ случаяхъ былъ какъ-то особенно проницателенъ и всегда угадывалъ ея тайныя чувства. Наташа это видѣла и очень печалилась, тотчасъ же льстила ему, ласкала его. Вотъ почему теперь слова его больно отозвались въ ея сердцѣ...

 Полно, Алеша, ты только легкомысленъ, а ты вовсе не такой, прибавила она:  съ чего ты себя унижаешь?

 Ну, и хорошо; ну, такъ вотъ и дайте мнѣ досказать. Послѣ прiема у графа отецъ даже разозлился на меня. Думаю, постой! Мы тогда ѣхали къ княгинѣ; я давно уже слышалъ, что она отъ старости почти изъ ума выжила и въ добавокъ глухая, и ужасно любитъ собачонокъ. У ней цѣлая стая и она души въ нихъ не слышитъ. Не смотря на все это, она съ огромнымъ влiянiемъ въ свѣтѣ, такъ что даже самъ графъ Наинскiй, lе suреrbе, у ней аntiсhаmbге дѣлаетъ. Вотъ я дорогою и основалъ планъ всѣхъ дальнѣйшихъ дѣйствiй, и какъ вы думаете, на чемъ основалъ? На томъ, что меня всѣ собаки любятъ, ей Богу! я это замѣтилъ. Или во мнѣ магнетизмъ какой нибудь сидитъ, или потому, что я самъ очень люблю всѣхъ животныхъ, ужь не знаю, только любятъ собаки, да и только! Кстати о магнитизмѣ, я тебѣ еще не разсказывалъ, Наташа, мы на дняхъ духовъ вызывали, я былъ у одного вызывателя; это ужасно любопытно, Иванъ Петровичъ; даже поразило меня. Я Юлiя Цезаря вызывалъ...

 Ахъ, Боже мой! Ну, зачѣмъ тебѣ Юлiя Цезаря? вскричала Наташа, заливаясь смѣхомъ.  Этого не доставало!

 Да почему же... точно я какой нибудь... Почему жъ я не имѣю права вызвать Юлiя Цезаря? Что ему сдѣлается? Вотъ, смѣется!

 Да ничего, конечно, не сдѣлается... ахъ, голубчикъ ты мой! ну, чтожъ тебѣ сказалъ Юлiй Цезарь?

 Да ничего не сказалъ. Я только держалъ карандашъ, а карандашъ самъ ходилъ по бумагѣ и писалъ. Это, говорятъ, Юлiй Цезарь пишетъ. Я этому не вѣрю.

 Да чтожъ написалъ-то?

 Да написалъ что-то въ родѣ «обмокни», какъ у Гоголя... да полно смѣяться!

 Да разсказывай про княгиню-то!

 Ну, да, вотъ вы все меня перебиваете. Прiѣхали мы къ княгинѣ и я началъ съ того, что сталъ куртизанить съ Мими. Эта Мими  старая, гадкая, самая мерзкая собачонка, къ тому же упрямая и кусака. Княгиня безъ ума отъ нея, не надышитъ; она кажется ей ровесница. Я началъ съ того, что сталъ Мими конфектками прикармливать

46

и въ какiя нибудь десять минутъ выучилъ подавать лапку, чему во всю жизнь не могли ее выучить. Княгиня пришла просто въ восторгъ; чуть не плачетъ отъ радости: «Мими! Мими! Мими лапку даетъ!» Прiѣхалъ кто-то: «Мими лапку даетъ! вотъ выучилъ крестникъ!» Графъ Наинскiй вошелъ: «Мими лапку даетъ!» На меня смотритъ чуть не со слезами умиленья. Предобрѣйшая старушка; даже жалко ее. Я не промахъ, тутъ опять ей польстилъ: у ней на табакеркѣ ея собственный портретъ, когда еще она невѣстой была, лѣтъ шестьдесятъ назадъ. Вотъ и урони она табакерку. Я подымаю, да и говорю, точно не знаю: Quеllе сhагmаntе реintuге! это идеальная красота! Ну, тутъ она ужь совсѣмъ растаяла; со мной и о томъ и о семъ, и гдѣ я учился, и у кого бываю, и какiе у меня славные волосы, и пошла, и пошла. Я тоже: разсмѣшилъ ее, исторiю скандалезную ей разсказалъ. Она это любитъ; только пальцемъ мнѣ погрозила, а впрочемъ очень смѣялась. Отпускаетъ меня,  цѣлуетъ и креститъ, требуетъ, чтобъ каждый день я прiѣзжалъ ее развлекать. Графъ мнѣ руку жметъ, глаза у него стали масляные; а отецъ, хоть онъ и добрѣйшiй, и честнѣйшiй и благороднѣйшiй человѣкъ, но вѣрьте или не вѣрьте, а чуть не плакалъ отъ радости, когда мы вдвоемъ домой прiѣхали; обнималъ меня, въ откровенности пустился, въ какiя-то таинственныя откровенности, на счетъ карьеры, связей, денегъ, браковъ, такъ что я многаго и не понялъ. Тутъ-то онъ и денегъ мнѣ далъ. Это вчера было. Завтра я опять къ княгинѣ, но отецъ все-таки благороднѣйшiй человѣкъ  не думайте чего нибудь, и хоть отдаляетъ меня отъ тебя, Наташа, но это потому, что онъ ослѣпленъ, потому что ему миллiоновъ Катиныхъ хочется, а у тебя ихъ нѣтъ; и хочетъ онъ ихъ для одного меня, и только по незнанiю несправедливъ къ тебѣ. А какой отецъ не хочетъ счастья своему сыну? Вѣдь онъ не виноватъ, что привыкъ считать въ миллiонахъ счастье. Такъ ужь они всѣ. Вѣдь смотрѣть на него нужно только съ этой точки, не иначе,  вотъ онъ тотчасъ же и выйдетъ правъ. Я нарочно спѣшилъ къ тебѣ, Наташа, увѣрить тебя въ этомъ, потому, я знаю, ты предубѣждена противъ него и, разумѣется, въ этомъ невиновата. Я тебя не виню...

 Такъ только-то и случилось съ тобой, что ты карьеру у княгини сдѣлалъ? въ этомъ и вся хитрость? спросила Наташа.

 Какое! что ты! Это только начало... я потому разсказалъ про княгиню, что, понимаешь, я черезъ нее отца въ руки возьму, а главная моя исторiя еще и не начиналась.

 Ну, такъ разсказывай же!

 Со мной сегодня случилось еще происшествiе и даже очень странное, и я до сихъ поръ еще пораженъ, продолжалъ Алеша.  Надо вамъ замѣтить, что хоть у отца съ графиней и порѣшено наше сватовство, но офицiально еще до сихъ поръ рѣшительно ничего не было, такъ что мы хоть сейчасъ разойдемся и никакого скандала; одинъ только графъ Наинскiй знаетъ, но вѣдь это считается родственникъ и покровитель. Мало того, хоть я въ эти двѣ недѣли и очень сошелся съ Катей, но до самаго сегодняшняго вечера мы ни слова не говорили съ ней о будущемъ, то есть о бракѣ и... ну, и о любви. Кромѣ того, положено сначала испросить согласiе княгини К., отъ которой ждутъ у насъ всевозможнаго покровительства и золотыхъ дождей. Что скажетъ она, то скажетъ и свѣтъ; у ней такiя связи... А меня непремѣнно хотятъ вывести въ свѣтъ и въ люди. Но особенно на всѣхъ этихъ распоряженiяхъ настаиваетъ графиня, мачиха Кати. Дѣло въ томъ, что княгиня, за всѣ ея заграничныя штуки, пожалуй еще ее и не приметъ, а княгиня не приметъ, такъ и другiе, пожалуй, не примутъ; такъ вотъ и удобный случай  сватовство мое съ Катей. И потому графиня, которая прежде была противъ сватовства, страшно обрадовалась сегодня моему успѣху у княгини, но это въ сторону, а вотъ что главное: Катерину Ѳедоровну я зналъ еще съ прошлаго года; но вѣдь я былъ тогда еще мальчикъ и ничего не могъ понимать, а потому ничего и не разглядѣлъ тогда въ ней...

 Просто, ты тогда любилъ меня больше, прервала Наташа:  оттого и не разглядѣлъ, а теперь...

 Ни слова, Наташа, вскричалъ съ жаромъ Алеша:  ты совершенно ошибаешься и меня оскорбляешь!.. Я даже не возражаю тебѣ; выслушай дальше и ты все увидишь... Охъ, еслибъ ты знала Катю! Еслибъ ты знала, что это за нѣжная, ясная, голубиная душа! Но ты узнаешь; только дослушай до конца! Двѣ недѣли тому назадъ, когда по прiѣздѣ ихъ, отецъ повезъ меня къ Катѣ, я сталъ въ нее пристально вглядываться. Я замѣтилъ, что и она въ меня вглядывается. Это завлекло мое любопытство вполнѣ; ужь я не говорю про то, что у меня было свое особенное намѣренiе узнать ее поближе,  намѣренiе, еще съ того самаго письма отъ отца, которое меня такъ поразило. Не буду ничего говорить, не буду хвалить ее, скажу только одно: она яркое исключенiе изъ всего круга. Это такая своеобразная натура, такая сильная и правдивая душа, сильная именно своей чистотой и правдивостью, что я передъ ней просто мальчикъ, младшiй братъ ея, не смотря на то, что ей всего только семнадцать лѣтъ. Одно еще я замѣтилъ: въ ней много грусти, точно тайны какой-то; она неговорлива; въ домѣ почти всегда молчитъ; точно запугана... Она какъ-будто что-то обдумываетъ. Отца моего какъ-будто боится. Мачиху не любитъ,  я догадался объ этомъ; это сама графиня распускаетъ, для какихъ-то цѣлей, что падчерица ее ужасно любитъ; все это неправда: Катя только слушается ея безпрекословно и какъ-будто уговорилась съ ней въ этомъ. Четыре дня тому назадъ, послѣ всѣхъ моихъ наблюденiй, я рѣшился исполнить мое намѣренiе и сегодня вечеромъ исполнилъ его. Это: разсказать

47

все Катѣ, признаться ей во всемъ, склонить ее на нашу сторону и тогда разомъ покончить дѣло...

 Какъ! что разсказать, въ чемъ признаться? спросила съ безпокойствомъ Наташа.

 Все, рѣшительно все, отвѣчалъ Алеша:  и благодарю Бога, который внушилъ мнѣ эту мысль: но слушайте, слушайте! Четыре дня тому назадъ я рѣшилъ такъ: удалиться отъ васъ и кончить все самому. Еслибъ я былъ съ вами, я бы все колебался, я бы слушалъ васъ и никогда бы не рѣшился. Одинъ же, поставивъ именно себя въ такое положенiе, что каждую минуту долженъ былъ твердить себѣ, что надо кончить и что я долженъ кончить, я собрался съ духомъ и  кончилъ! Я положилъ воротиться къ вамъ съ рѣшенiемъ и воротился съ рѣшенiемъ!

 Что же, что же? какъ было дѣло? разсказывай поскорѣе!

 Очень просто! Я подошелъ къ ней прямо, честно и смѣло... Но во-первыхъ я долженъ вамъ разсказать одинъ случай передъ этимъ, который ужасно поразилъ меня. Передъ тѣмъ, какъ намъ ѣхать, отецъ получилъ какое-то письмо. Я въ это время входилъ въ его кабинетъ и остановился у двери. Онъ не видалъ меня. Онъ до того былъ пораженъ этимъ письмомъ, что говорилъ самъ съ собою, восклицалъ что-то, внѣ себя ходилъ по комнатѣ и наконецъ вдругъ захохоталъ, а въ рукахъ письмо держитъ. Я даже побоялся войдти, переждалъ еще и потомъ вошелъ. Отецъ былъ такъ радъ чему-то, такъ радъ; заговорилъ со мной какъ-то странно; потомъ вдругъ прервалъ и велѣлъ мнѣ тотчасъ же собираться ѣхать, хотя еще было очень рано. У нихъ сегодня никого не было; только мы одни, и ты напрасно думала, Наташа, что тамъ былъ званый вечеръ. Тебѣ не такъ передали...

 Ахъ, не отвлекайся, Алеша, пожалуйста; говори, какъ ты разсказывалъ все Катѣ!

 Счастье въ томъ, что мы съ ней цѣлыхъ два часа оставались одни. Я просто объявилъ ей, что хоть насъ и хотятъ сосватать, но бракъ нашъ невозможенъ; что въ сердцѣ моемъ всѣ симпатiи къ ней и что она одна можетъ спасти меня. Тутъ я открылъ ей все. Представь себѣ, она ничего не знала изъ нашей исторiи, про насъ съ тобой, Наташа! Еслибъ ты могла видѣть какъ она была тронута; сначала даже испугалась. Поблѣднѣла вся! Я разсказалъ ей всю нашу исторiю: какъ ты бросила для меня свой домъ, какъ мы жили одни, какъ мы теперь мучаемся, боимся всего; и что теперь мы прибѣгаемъ къ ней (я и отъ твоего имени говорилъ, Наташа), чтобъ она сама взяла нашу сторону и прямо сказала бы мачихѣ, что не хочетъ идти за меня; что въ этомъ все наше спасенiе и что намъ болѣе нечего ждать ни откуда. Она съ такимъ любопытствомъ слушала, съ такой симпатiей. Какiе у ней были глаза въ ту минуту! Кажется вся душа ея перешла въ ея взглядъ. У ней совсѣмъ голубые глаза. Она благодарила меня, что я не усомнился въ ней, и дала слово помогать намъ всѣми силами. Потомъ о тебѣ стала разспрашивать, говорила, что очень хочетъ познакомиться съ тобой, просила передать, что уже любитъ тебя, какъ сестру, и чтобъ и ты ее любила, какъ сестру; а когда узнала, что я уже пятый день тебя не видалъ, тотчасъ же стала гнать меня къ тебѣ...

Наташа была тронута.

 И ты прежде этого могъ разсказывать о своихъ подвигахъ у какой-то глухой княгини! Ахъ, Алеша, Алеша! вскликнула она, съ упрекомъ на него глядя.  Ну чтожъ Катя? была рада, весела, когда отпускала тебя?

 Да, она была рада, что удалось ей сдѣлать благородное дѣло, а сама плакала. Потомучто она вѣдь тоже любитъ меня, Наташа! Она призналась, что начинала уже любить меня; что она людей не видитъ и что я понравился ей уже давно; она отличила меня особенно потому, что кругомъ все хитрость и ложь, а я показался ей человѣкомъ искреннимъ и честнымъ. Она встала и сказала: «Ну, Богъ съ вами, Алексѣй Петровичъ; а я думала»... Не договорила, заплакала и