РУССКАЯ БИБЛИОТЕКА

 

 

ИВ. ШМЕЛЕВЪ

 

 

БОГОМОЛЬЕ

 

Бѣлградъ


священной памяти короля югославiи

 

АЛЕКСАНДРА   I

 

СВОЙ ТРУДЪ БЛАГОГОВѢЙНО

ПОСВЯЩАЕТЪ АВТОРЪ

 

 

 

ПОСМЕРТНЫЙ ЗЕМНОЙ ПОКЛОНЪ

ВЕЛИКОМУ И ДОБЛЕСТНОМУ


РУССКАЯ БИБЛИОТЕКА

 

 

ИВ. ШМЕЛЕВЪ

 

 

БОГОМОЛЬЕ

 

О, вы, напоминающiе о Господѣ, -

Не умолкайте!”

Пр. Исаiи, гл. 62, ст. 6.

 

Бѣлградъ

 


Всѣ права сохрнены.

Tous droits réservés.

Alle Rechte vorbehalten.

Copyright by the author.


ЦАРСКIЙ ЗОЛОТОЙ

 

Петровки, самый разгаръ работъ, - и отецъ цѣлый день на стройкахъ. Прикащикъ Василь-Василичъ и не ночуетъ дома, а все въ артеляхъ. Горкинъ свое уже отслужилъ, - “на покоѣ”, - и его тревожатъ только въ особыхъ случаяхъ, когда требуется свой глазъ. Работы у насъ большiя, съ  какой-то “неустойкой”: не кончишь къ сроку – можно и прогорѣть. Спрашиваю у Горкина – “это что же такое – прогорѣть?”

-   А вотъ, скинутъ послѣднюю рубаху, - вотъ те и прогорѣлъ! Какъ прогораютъ-то… очень просто.

А съ народомъ совсѣмъ бѣда: къ покосу бѣгутъ домой, въ деревню, и самыя-то золотыя руки. Отецъ страшно озабоченъ, спѣшитъ-спѣшитъ, лѣтнiй его пиджакъ весь мокрый, пошли жары, “Кавказка” всѣ ноги отмотала по постройкамъ, съ утра до вечера не разсѣдлана. Слышишь – отецъ кричитъ:

- Полуторное плати, только попридержи народъ! Вотъ бѣдовый народишка… рядились, черти, - обѣщались не уходить къ покосу, а у насъ неустойки тысячныя… Да не въ деньгахъ дѣло, а себя уронимъ. Вбей ты имъ, дуракамъ, въ башку… втрое, вѣдь, у меня получатъ, чѣмъ со своихъ покосовъ!..

- Вбивалъ-съ, всю глотку оборвалъ съ ими… - разводитъ безпомощно руками Василь-Василичъ, замѣтно похудѣвшiй, - ничего съ ними не подѣлаешь, со споконъ-вѣку такъ. И сами понимаютъ, а… гулянки имъ будто, травкой побаловаться. Какъ къ покосу – ужъ тутъ никакими калачами не удержать, бѣгутъ. Воротятся – приналягутъ, а покуда сбродныхъ попринаймемъ. Какъ можно-съ, къ сроку должны поспѣть, будь-покойны-съ, ужъ догляжу.

То же говоритъ и Горкинъ, - а онъ все знаетъ: покосъ – дѣло душевное, нельзя иначе, со споконъ-вѣку такъ; на травкѣ поотдохнуть -  нагонятъ.

Раннимъ утромъ, солнце чуть надъ сараями, а у крыльца уже шарабанъ. Отецъ сбѣгаетъ по лѣстницѣ, жуя на ходу калачикъ, прыгаетъ на подножку, а тутъ и Горкинъ, чего-то ему надо.

- Что тебѣ еще?.. – спрашиваетъ отецъ тревожно, раздраженно, - какой еще незаладъ?

- Да все, слава Богу, ничего. А вотъ, хочу вотъ къ Сергiю Преподобному сходить-помолиться, по обѣщанiю[1]… взадъ-назадъ.

Отецъ бьетъ вожжей “Чалаго” и дергаетъ на себя. “Чалый” взбрыкиваетъ и крѣпко сѣчетъ по камню.

- Ты еще… съ пустяками! Такъ-вотъ тебѣ въ самую горячку и приспичило? помрешь  - до Успенья погодишь?..

Отецъ замахивается вожжей - вотъ-вотъ укатитъ.

-Это не пустяки, къ Преподобному сходить-помолиться… - говорить Горкинъ съ укоризной, выпрастывая запутавшiйся въ вожжѣ хвостъ “Чалому”. - Теплую бы пору захватить. А съ Успенья ночи холодныя пойдутъ, дожжи… ужъ нескладно итить-то будетъ. Сколько вотъ годовъ все сбираюсь…

- А я тебя держу? Поѣзжай по машинѣ, въ два дня управишься. Самъ понимаешь, время горячее, самые дѣла, а… какъ я тутъ безъ тебя? Да еще, не дай Богъ, Косой запьянствуетъ?..

-Господь милостивъ, не запьянствуетъ… онъ къ зимѣ больше прошибается. А всѣхъ дѣловъ, Сергѣй Иванычъ, не передѣлаешь. И годы мои такiе, и…

- А, помирать собрался?

- Помирать не помирать, это ужъ Божья воля[2], а … какъ говорится, - дѣловъ-то пуды, а она - туды!

- Какъ? кто?… куды – туды?.. - спрашиваетъ съ раздраженiемъ отецъ, замахиваясь вожжей.

- Извѣстно - кто. Она ждать не станетъ. - дѣла ли, не дѣла ли, - а все покончить.

Отецъ смотритъ не Гокина, на распахнутыя ворота, которыя придерживаетъ дворникъ, прикусываетъ усы.

- Чу-дакъ…- говоритъ онъ негромко, будто на “Чалаго”, машетъ рукой чему-то и выѣзжаетъ шагомъ на улицу.

Горкинъ идетъ разстроенный, кричитъ на меня всердцахъ - “тебѣ говорю, отстань ты отъ меня, ради Христа!” Но я не могу отстать. Онъ идетъ подъ навѣсъ, гдѣ работаютъ столяры, отшвыриваетъ ногой стружки и чурбачки и опять кричитъ на меня - “ну, чего ты присталъ?..” Кричитъ на столяровъ чего-то, и уходитъ къ себѣ въ каморку. Я бѣгу въ тупичокъ къ забору, гдѣ у него окошко, сажусь снаружи на облицовку и спрашиваю все то же: возьметъ ли меня съ собой. Онъ разбирается въ сундучкѣ, подъ крышкой котораго наклеена картинка - “Троице-Сергiева Лавра”, лопнувшая по щелкамъ и полинявшая. Разбирается и ворчитъ:

- Нѣ-этъ, меня не удержите… къ Серги-Троицѣ я уйду, къ Преподобному… уйду. Все я да я… и безъ меня управитесь. И Ондрюшка меня заступитъ, и Степанъ справится… по филёнкамъ-то приглядѣть, велико дѣло! А по подрядамъ сновать - прошла моя пора. Косой не запьянствуетъ, нечего бояться… коли далъ мнѣ слово-зарокъ – изъ уваженiя соблюдетъ. Какъ разъ самая пора, теплынь, народу теперь по всѣмъ дорогамъ… Нѣ-этъ, меня не удержите.

- А меня-то… обѣщался ты, а?.. - спрашиваю я его, и чувствую горько-горько, что меня-то ужъ ни за что не пустятъ. - А меня то, пустятъ меня съ тобой, а?..

Онъ даже не глядитъ на меня, все разбирается.

-Пу-стятъ тебя, не пустятъ…- это не мое дѣло, а я все равно уйду. Нѣ-этъ, не удержите… всѣхъ, братъ, дѣловъ не передѣлаешь, нѣ-этъ… имъ и конца не будетъ. Пять годовъ, какъ Мартына схоронили, все собираюсь, собираюсь… Царица Небесная какъ меня сохранила, - показываетъ Горкинъ на темную иконку, которую я знаю, - я къ Иверской сорокъ разъ сходить пообѣщался, и то не доходилъ, осьмнадцать ходовъ за мной. И Преподобному тогда пообѣщался. Меня тогда и Мартынъ просилъ-помиралъ, на Пасхѣ какъ разъ пять годовъ вышло вотъ: “помолись за меня, Миша… сходи къ Преподобному”. Самъ такъ и не собрался, померъ. А тоже обещался, за грѣхъ…

-А за какой грѣхъ, скажи… - упрашиваю я Горкина, но онъ не слушаетъ.

Онъ вынимаетъ изъ сундучка рубаху, полотенце, холщевыя портянки, большой привязной мѣшокъ, заплечный.

-Это вотъ возьму, и это возьму… двѣ смѣнки, да… И еще рубаху, расхожую, и причащальную возьму, а ту на дорогу, про запасъ. А тутъ, значитъ, у меня сухарики… - пошумливаетъ онъ мѣшочкомъ, какъ сахаркомъ, - съ чайкомъ попить-пососать, дорога-то дальняя. Тутъ, стало быть, у меня чай-сахаръ… - суетъ онъ въ мѣшокъ коробку изъ-подъ икры, съ выдавленной на крышкѣ рыбкой, - а лимончикъ ужъ на ходу прихвачу, да… но-жичекъ, поминанье… - суетъ онъ книжечку съ вытесненнымъ на ней золотымъ крестикомъ, которую я тоже знаю, съ раскрашенными картинками, какъ исходитъ душа изъ тѣла, и какъ она ходитъ по мытарствамъ, а за ней свѣтлый ангелъ, а внизу, въ красныхъ языкахъ пламени, зеленые нечистые духи съ вилами, - а это вотъ за кого просвирки вынуть, лестрикъ… все по череду надо. А это Санѣ Юрцову вареньица баночку снесу, въ квасной послушантеперь несетъ, у Преподобнаго, въ монахи готовится… отъ Москвы, скажу, поклончикъ-гостинчикъ. Бараночекъ возьму на дорожку…

У меня душа разрывается, а онъ говоритъ и говоритъ, и все укладываетъ въ мѣшокъ. Что бы ему сказать такое..?

- Горкинъ… а какъ тебя Царица Небесная сохранила, скажи?.. - спрашиваю я сквозь слезы, хотя все знаю.

Онъ поднимаетъ голову и говоритъ нестрого:

- Хлюпаешь-то чего? Ну, сохранила… я тебѣ не разъ сказывалъ. На вотъ, утрись полотенчикомъ… дешевыя у тебя слезы. Ну, ломали мы домъ на Прѣснѣ… ну, нашелъ я на чердакѣ старую иконку, ту вонъ… Ну, сошелъ я съ чердака, стою на второмъ ярусу… - дай, думаю, пооботру-погляжу, какая Царица Небесная, лика-то не видать. Только покрестился, локоткомъ потереть хотѣлъ…- ка-акъ загремитъ все… ни-чего ужъ не помню, взвило меня въ пыль!.. Очнулся въ самомъ низу, въ бревнахъ, въ доскахъ, все покорежено… а надъ самой надъ головой у меня - здоровенная балка застряла! Въ плюшку бы меня, рпямо..! - вотъ какая. А робята наши, значитъ, кличутъ меня, слышу: “Панкратычъ, живъ ли?” А на рукѣ у меня - Царица Небесная! Какъ держалъ, такъ и… чисто на крылахъ опустило. И не оцарапало нигдѣ, ни царапинки, ни синячка… вотъ ты чего подумай! А это стѣну неладно покачнули, - балки изъ гнѣздъ-то и вышли, концы-то у нихъ сгнили… какъ ухнутъ, такъ все и проломили, накаты всѣ. Два яруса летѣлъ, съ хламомъ… вотъ ты чего подумай!

Эту иконку - я знаю - Горкинъ хочетъ положить съ собой въ гробъ, - душѣ чтобы во спасенiе. И все я знаю въ его каморкѣ: и картинку “Страшнаго Суда” не стѣнкѣ, съ гееной огненной, и “Хожденiя по мытарствамъ преподобной Ѳеодоры”, и найденный гдѣ-то на работахъ, на сгнившемъ гробѣ, мѣдный, литой, очень старинный крестъ съ Адамовой Главой, страшной… и пасочницу Мартына-плотника, вырѣзанную однимъ топорикомъ. Надъ деревянной кроватью, съ подпалинами отъ свѣчки, какъ жгли клоповъ, стоятъ на полочкѣ, къ образамъ, совсѣмъ уже сѣрыя отъ пыли, просвирки изъ Iерусалима-Града и съ Аѳона, принесенныя ему добрыми людьми, и пузыречки съ напѣтымъ маслицемъ, съ вылитыми на нихъ угодничками. Недавно Горкинъ мнѣ мазалъ зубъ, и стало гораздо легче.

- А ты мнѣ про Мартына все обѣщался… топорикъ-то у тебя виситъ вонъ! Съ нимъ какое чудо было, а? скажи-и, Го-ркинъ..!

Горкинъ уже не строгiй. Онъ откладываетъ мѣшокъ, садится ко мнѣ на подоконникъ и жесткимъ пальцемъ смазываетъ мои слезинки.

- Ну, чего ты разстроился, а? что ухожу-то… На доброе дѣло ухожу, никакъ нельзя. Выростешь - поймешь. Самое душевное это дѣло, на богомолье сходить. И за Мартына помолюсь, и за тебя, милокъ, просвирку выну, на свѣчку подамъ, хорошiй бы ты былъ, здоровье бы те Господь далъ. Ну, куда тебѣ со мной тягаться, дорога дальняя, тебѣ не дойти… по машинѣ вотъ можно, съ папашенькой соберешься. Какъ-такъ, я тебѣ обѣщался… я тебѣ не обѣщался. Ну, пошутилъ, можетъ…

- Обѣщался ты, обѣщался… тебя Богъ накажетъ! вотъ посмотри, тебя Богъ накажетъ!.. - кричу я ему и плачу, и даже грожу пальцемъ.

Онъ смѣется, прихватываетъ меня за плечи, хочетъ защекотать.

- Ну, что ты какой настойный, самондравный! Ну, ладно, шумѣть-то рано. Можетъ, такъ Господь повернетъ, что и покатимъ съ тобой по дорожкѣ по столбовой… а что ты думаешь! Папашенька добрый, я его вотъ какъ знаю. Да ты погоди, послушай: разскажу тебѣ про нашего Мартына. Всего не разскажешь… а вотъ слушай. Чего самъ онъ мнѣ сказывалъ, а потомъ на моихъ глазахъ все было. И все сущая правда.

 

_____

 

- Повелъ его отецъ въ Москву на работу…- поокиваетъ Горкинъ мягко, какъ    всѣ наши плотники, володимерцы и костромичи, и это мнѣ очень нравится, ласково такъ выходитъ, - плотники они были, какъ я вотъ, съ нашей стороны. Всѣмъ намъ одна дорожка, на Сергiевъ Посадъ. Къ Преподобному зашли… чугунки тогда и помину не было. Ну, зашли, все честь-честью… помолились-приложились, недѣльку Преподобному пороботали топорикомъ, на монастырь, да… пошли къ Черниговской, неподалечку, старецъ тамъ проживалъ - спасался. Нонче отецъ Варнава тамъ народъ утѣшаетъ - басловляетъ, а то до него былъ, тоже хорошiй такой, прозорливецъ. Вотъ тотъ старецъ благословилъ ихъ на хорошую работку, и говоритъ пареньку, Мартыну-то:

- “Будетъ тебѣ таланъ отъ Бога, только не проступись!”

Значитъ - правильно живи, смотри. И еще ему такъ сказалъ:

- “Ко мнѣ-то побывай когда”.

Работали они хорошо, удачливо, таланъ у Мартына великой сталъ, такой глазъ вѣрный, рука надежная… лучшаго плотника и не видалъ я. И по столярному хорошо умѣлъ. Ну, понятно, и по филёнкамъ чистяга былъ, лучше меня, пожалуй. Да ужъ я те говорю - лучше меня, значитъ - лучше, ты меня не перебивай. Ну, отецъ у него померъ давно, онъ одинъ и сталъ въ людяхъ, сирота. Къ намъ-то, къ дѣдушкѣ твоему покойному Ивану Иванычу, царство небесное, онъ много послѣ присталъ-порядился, а все по разнымъ ходилъ - не уживался. Ну, вотъ слушай. Таланъ ему былъ отъ Бога… а онъ, темный-то… понимаешь, кто? - свое ему, значитъ, приложилъ: выучился Мартынъ пьянствовать. Ну, его со всѣхъ мѣстовъ и гоняли. Ну, пришелъ къ намъ роботать, я его маленько поудержалъ, поразговорилъ душевно, - ровесники мы съ нимъ были. Разговорились мы съ нимъ, про старца онъ мнѣ и помянулъ. Велѣлъ я ему къ старцу тому побывать. А онъ и думать забылъ, сколько годовъ прошло. Ну, побывалъ онъ, анъ - старецъ-то тотъ и померъ ужъ, годовъ десять ужъ. Онъ и разстроился, Мартынъ-то, что не побывалъ-то, наказу его-то не послушалъ… совѣстью и разстроился. И съ того дѣла, къ другому старцу и не пошелъ, а, прямо тебѣ сказать, въ ка-бакъ пошелъ! И пришелъ онъ къ намъ назадъ въ одной рваной рубашкѣ, стыдъ глядѣть… босой, топорикъ только при немъ. Онъ безъ того топорика не могъ быть. Топорикъ тотъ отъ старца благословёнъ… вонъ онъ, самый, виситъ-то у меня, память это отъ него мнѣ, отказанъ. Ужъ какъ онъ его не пропилъ, какъ его не отняли у него, - не скажу. При дѣдушкѣ твоемъ было. Хотѣлъ Иванъ Иванычъ его не принимать, а прабабушка твоя Устинья вышла съ лѣстовкой… молилась она все, правильная была по вѣрѣ… и говоритъ:

- “Возьми, Ваня, грѣшника, прiюти… его Господь къ намъ послалъ”.

Ну, взялъ. А она Мартына лѣстовкой поучила для виду, будто за наказанiе. Онъ три года и въ ротъ не бралъ. Что получитъ - къ ней принесетъ, за образа клала. Много накопилъ. Подошло ему опять пить, она ему денегъ не даетъ. Какъ разживется - все и пропьетъ. Стало его бѣсовать, мы его запирали. А то убить могъ. Топоръ держитъ, не подступись. Боялся, - топоръ у него покрадутъ, таланъ его пропадетъ. Разъ въ три года у него болѣзнь такая нападала. Запремъ его - онъ зубами скрипитъ, будту щепу деретъ, страшно глядѣть. Силищи былъ невиданной… ба лки одинъ носилъ, росту - саженный былъ. Боимся - ну, съ топоромъ убѣгетъ! А бабушка Устинья войдетъ къ нему, погрозится лѣстовкой, скажетъ - “Мартынушка, отдай топорикъ, я его схороню!” - онъ ей покорно въ руки, вотъ какъ.

Накопилъ денегъ, домъ хорошiй въ деревнѣ себѣ построилъ, сестра у него жила съ племянниками. А самъ вдовый былъ, бездѣтный. Ну, жилъ и жилъ, съ перемогами. Тройное получалъ! А теперь слушай, про его, будто грѣхъ…

Годовъ шесть тому было. Роботали мы по Храму Христа Спасителя, отъ большихъ подрядчиковъ. Каменный онъ весь, а и нашей работки тамъ много было… помосты тамъ, лѣса ставили, переводы-подводы, то-се… обшивочки, и подъ кумполомъ много было, всякого подмостья. Прхалъ государь поглядѣть, спорныя были передѣлки. Въ семьдесятъ въ третьемъ, что ли, годѣ, въ августѣѣсяцѣ, тёпло еще было. Ну, всѣ подрядчики, по такому случаю, артели выставили, показаться государю, Царю Освободителю, Лександрѣ Николаичу нашему. Прiодѣли робятъ въ чистое во все. И мы съ другими, большая наша была артель, видный такой народъ… худого не скажу, всегда хорошiе у насъ харчи были, каши не поѣдали - отваливались. Вотъ государь посмотрѣлъ всю отдѣлку, доволенъ оствлся. Выходитъ съ провожатыми, со всѣми генералами и князьями. И нашъ, стало быть, Владимиръ Ондреичъ, князь Долгоруковъ съ ними, генералъ-губернаторъ. Очень его государь жаловалъ. И нашъ еще Лександра Лександрычъ Козловъ, самый оберъ-польцимейстеръ, бравый такой, дли-нные усы, хвостами, хорошiй человѣкъ, зря никого не обижалъ. Ну, которые начальство при постройкѣ, показываютъ робятъ, робочiй народъ. Государь поздоровался, покивалъ, да… сiянiе отъ него такое, всякiя медали…

- “Спасибо, - говоритъ, - молодцы”.

Ну, ура покричали, хорошо. Къ намъ подходитъ. А Мартынъ первый съ краю стоялъ, высокой, въ розовой рубахѣ новой, борода сѣдая, по сѣхъ поръ, хорошiй такой ликомъ, благочестивый. Государь и прiостановился, пондравился ему, стало быть, нашъ Мартынъ. Хорошъ, говоритъ, старикъ… самый русской! А Козловъ-то князю Долгорукову и доложи:

- ”Можетъ государю его величеству глазъ свой доказать, чего ни у кого нѣтъ”.

А онъ, стало быть, про Мартына зналъ. Роботали мы въ домѣ генералъ-губернатора, на Тверской, противъ каланчи, и Мартынъ князю-то секретъ свой и доказалъ. А по тому секрету звали Мартына такъ: “Мартынъ, покажи аршинъ!” А вотъ, слушай. Вотъ князь и скажи государю, что такъ, молъ, и такъ, можетъ удивить. Папашенька перепугался за Мартына, и всѣ-то мы забоялись - а ну, проштрафится! А ужъ слухъ про него государю донесенъ, не шутки шутить. Вызываютъ, стало быть, Мартына. Государь ему и говоритъ, ничего, ласково:

- “Покажи намъ свой секретъ”.

- “Могу, - говоритъ, - ваше царское величество…” - Мартынъ-то, - “дозвольте мнѣ реечку”.

И не боится. Ну, дали ему реечку.

- “Извольте провѣрить, - говоритъ, - никакихъ помѣтъ нѣту”.

Генералы провѣрили - нѣтъ помѣтъ. Ну, положилъ онъ реечку ту, гладенькую, въ полвершочка шириной, на доски, топорикъ свой взялъ… Всѣ его обступили, и Государь надъ нимъ всталъ… Мартынъ и говоритъ:

- “Только бы мнѣ никто не помѣшалъ, подъ-руку не смотрѣлъ… рука бы не заробѣла”.

Велѣлъ государь маленько пораздаться, не насѣдать. Перекрестился Мартынъ, на руки поплевалъ, на реечку приглядѣлся, не дотронулся, ни-ни,… а только такъ вотъ надъ ней, пядью помоталъ-помоталъ, привѣсился… - р-разъ, топорикомъ! - мѣту и положилъ, отсѣкъ.

- “Извольте, - говоритъ, - смѣрить, ваше величество”.

Смѣрили аршинчикомъ клейменымъ, - какъ влитой! Государь даже плечиками вскинулъ. Погодите, - говоритъ, Мартын-то нашъ. Провелъ опять пядью надъ обрѣзкомъ, - разъ, разъ, разъ! - четыре четверти проложилъ-помѣтилъ. Смѣрили - ни на волосокъ прошибки! И вершочки, говоритъ, могу. И проложилъ. Могу, говоритъ, и до восьмушекъ. Государь взялъ аршинчикъ его, подержалъ время…

- “Отнесите - говоритъ - ко мнѣ въ покои сiю диковинку и запишите въ царскую мою книгу безпремѣнно!”

Похвалилъ Мартына и далъ ему изъ кармана въ брюкахъ со-бственный золотой! Мартынъ тутъ его и поцѣловалъ, золотой тотъ. Ну, тутъ ему наклали князья и генералы, кто цѣлковый, кто трешку, кто четвертакъ… - попировали мы. А Мартынъ золотой тотъ царской подъ икону положилъ, на-вѣки.

Ну, хорошо.  Годъ не пилъ. И опять на него нашло. Ну, мы отъ него все поотобрали, а его заперли. Ночью онъ таки-сбѣгъ. Съ мѣсяцъ пропадалъ - пришелъ. Полѣзъ я подъ его образа глядѣть, - зодотого-то царскаго и нѣтъ, пропилъ! Стали мы его корить:

- “Царскую милость пропилъ!”

Онъ божится: не можетъ того быть! Не помнитъ: пьяный, понятно, былъ. Пропилъ и пропилъ. Съ того сроку онъ пить и кончилъ. Станемъ его дражнить:

- “Царской золотой пропилъ, доказалъ свой аршинъ!”

Онъ, прямо, побѣлѣетъ, какъ не въ себѣ.

- “Креста не могу пропить, такъ и противъ царскаго дару не проступлюсь!”

По-мнилъ, чего ему старецъ наказывалъ - не проступись! А вышло-то - проступился, будто. Ему не вѣрятъ, а онъ на своемъ стоитъ. Грѣхъ такой! Ладно. Долго все тебѣ сказывать, другой разъ много разскажу. И вотъ, простудился онъ на ердани, закупался съ нѣмцемъ съ однимъ, - я потомъ тебѣ разскажу*). Три мѣсяца болѣлъ. На Великую Суботу мнѣ и шепчетъ:

- “Помру, Миша… старецъ-то тотъ ужъ позвалъ меня… - “что-жъ, говоритъ, Мартынушка, не побываешь?” - во снѣ ему, стало быть, привидѣлся. - “Дай-ка ты мнѣ царской золотой… - говоритъ - онъ у меня сохронёнъ… а гдѣ - не могу сказать, затменiе во мнѣ, а онъ цѣлъ. Поищи ты, ради Христа, хочу поглядѣть, порадоваться-вспомянуть”. - И слова ужъ путаетъ, затменiе на немъ. - “Я, говоритъ, отъ себя въ душу сохранилъ тогда… не можетъ того быть, цѣлъ невредимо”.

Это къ тому онъ, - не пропилъ, стало быть. Сказалъ я папашенькѣ, а онъ пошелъ къ себѣ и выноситъ мнѣ золотой. Велѣлъ Мартыну дать, будто нашли его, не тревожился чтобы ужъ для смерти. Далъ я ему и говорю:

- “Вѣрно сказывалъ, сыскался твой золотой”.

Такъ онъ какъ же возрадовался, - заплакалъ! Поцѣловалъ золотой и въ рукѣ зажалъ. Соборовали его, а онъ и не разжимаетъ руку-то, кулакомъ, вотъ такъ вотъ съ нимъ и крестился, съ золотымъ-то, рукой его ужъ я самъ водилъ. На третiй день Пасхи померъ хорошо, честь-честью. Вспомнили про золотой, стали отымать, а не разожмешь, ни-какъ! Ужъ долотомъ развернули, пальцы-то. А онъ, прямо, скипѣлся… влипъ въ самую долонь, въ середку, какъ въ воскъ, закраишковъ ужъ не видно. Выковырили мы, подня-ли… а въ рукѣ-то у него, на самой долони - о-релъ! Такъ и врѣзанъ, синiй, отчетливый… царская самая печать. Такъ и не ростаялъ, не разошелся, будто печать приложёна, природная. Такъ мы его и похоронили, орленаго. А золотой тотъ папашенька на сорокоустъ подать приказалъ, на поминъ души. Хорошо… Что жъ ты думаешь..! Черезъ годъ случилось: стали мы полы въ спальняхъ перестилать, - и что жъ ты думаешь..! Подъ его изголовьемъ, гдѣ у него образокъ стоялъ… доски-то какъ подня-ли… - на накатѣ на черномъ… тотъ самый золотой лежитъ-свѣтитъ!.. а!?.. Самый  тотъ, царской, новенькой-разновенькой! Всѣ сразу и признали. То ли онъ его обронилъ, какъ съ-подъ иконы-то ташилъ пропивать, себя не помнилъ… то ли и вправду отъ себя спряталъ, въ щель на накатъ спустилъ… - “въ душу-то отъ себя схоронилъ”, сказывалъ мнѣ тогда, помиралъ… Тутъ ужъ онъ передъ всѣми и оправдался: не проступился, молъ! И всѣ такъ мы обрадовались, панихиду съ пѣвчими по немъ служили… хорошо было, весело такъ, “Христосъ Воскресе” пѣли, какъ разъ на Ѳоминой вышло-то. Подали тотъ золотой папашенькѣ… подержалъ-подержалъ… -

- “Отдать - говоритъ - его на церкву, на сорокоустъ! пускай - говоритъ - по народу ходить, а не лежитъ занапрасно… это - говоритъ - золотой счастливый, непропащiй!”

Такъ мнѣ его желалось обмѣнить, для памяти! Да подумалъ - пущай его по народу ходитъ, вѣрно… зарочный онъ, не простой. И отдали. Такъ-вотъ теперь и ходитъ по народу, нечуемо. Ну, какъ же его узнàешь… нельзя узнать. Вотъ те и разсказалъ. Вотъ, значитъ, и пойду къ Преподобному, зарокъ исполню, Мартына помяну… Ну, вотъ… и опять захлюпалъ! А ты постой, чего я тебѣ скажу-то…

Я неутѣшно плачу. Жалко мнѣ и Мартына, что онъ померъ… такъ жалко! И что того золотого не узнàю, и что Горкинъ одинъ уходитъ…

 

___________

 

Прзжаетъ отецъ, - что-то сегодня рано, - кричитъ весело на дворѣ: “Горкинъ-старина!” Горкинъ бѣжитъ проворно, и они долго прохаживаются по двору. Отецъ веселый, похлопываетъ Горкина по спинѣ, свиститъ и щелкаетъ. Что-нибудь радостное случилось? И Горкинъ повеселѣлъ, что-то все головой мотаетъ, трясетъ бородкой, и лицо ясное, довольное. Отецъ кричитъ со двора на кухню:

- Все къ ботвиньѣ, да поживѣй! тамъ у меня въ кулечкѣ, разберите!..

И обѣдъ сегодня особенный. Только сѣли, отецъ закричалъ въ окошко:

- Горка-старина, иди съ нами ботвинью ѣсть! Ну-ну, мало что ты обѣдалъ, а ботвинья съ бѣлорыбицей не каждый день… не церемонься!

Да, обѣдъ сегодня особенный: сидитъ и Горкинъ, пиджачокъ надѣлъ свѣжiй, и голову намаслилъ. И для него удивительно, почему это его позвали: такъ бываетъ только въ большiе праздники. Онъ спрашиваетъ отца, конфузливо потягивая бородку:

- Это на знакъ чего же… парадъ-то мнѣ?

- А вотъ, понравился ты мнѣ! - весело говоритъ отецъ.

- Я ужъ давно пондравился… - смѣется Горкинъ, - а хозяинъ велитъ - отказываться грѣхъ.

- Ну, вотъ и ѣшь бѣлорыбицу.

Отецъ необыкновенно веселъ. Можетъ быть потому, что сегодня, впервые за сколько лѣтъ, распустился бѣлый, душистый такой, цвѣточекъ на апельсиновомъ деревцѣ, его любимомъ?

Я такъ обрадовался, когда передъ обѣдомъ отецъ кликнулъ меня изъ залы, схватилъ подъ мышки, поднесъ къ цвѣточку и говоритъ - “ну, нюхай, ню-ня!”

И столъ веселый. Отецъ самъ всегда дѣлаетъ ботвинью. Вокругъ фаянсовой, бѣлой, съ голубыми закраинками, миски стоятъ терелочки, и на нихъ все веселое: зеленая горка мелко нарезаннаго луку, темно-зеленая горка душистаго укропу, золотенькая горка  толченой апельсиновой цедры, бѣлая горка струганнаго хрѣна, буро-зеленая – съ ботвиньей, стопочка тоненькихъ кружочковъ, съ зернышками, - свѣжiе огурцы, мисочка льду хрустальнаго, глыба бѣлуги, въ крупкахъ, выпирающая горбомъ въ разводахъ, лоскуты нѣжной бѣлорыбицы, сочной и розовато-блѣдной, пленочки золотистаго балычка съ краснинкой. Все это пахнетъ по-своему, вязко, свѣжо и остро, наполняетъ всю комнату и сливается въ то чудесное, которое именуется - ботвинья. Отецъ, засучивъ крѣпкiя манжеты въ крупныхъ золотыхъ запонкахъ, весело все размѣшиваетъ въ мискѣ, бухаетъ изъ графина квасъ, шипитъ пузырьками пѣна. Жара: ботвинья теперъ - какъ разъ.

Всѣ ѣдятъ весело, похрустываютъ огурчиками, хрящами, - хру-хру. Обсасывая съ усовъ ботвинью, отецъ все чего-то улыбается… чему-то улыбается?

- Такъ… къ Преподобному думаешь? - спрашиваетъ онъ Горкина.

- Желается потрудиться… давно сбираюсь… - смиренно-ласково отвѣчаетъ Горкинъ, - какъ скажете… ежели дѣла дозволятъ.

- Да, какъ это ты давеча..? - посмѣивается отецъ: - “дѣловъ-то пуды, а она - туды”?! Это ты правильно, мудрователь. Ѣшь, братъ, ботвинью, ѣшь - не тужи, крѣпки еще гужи! Такъ когда же думаешь къ Троицѣ, въ четвергъ, что ли, а? Въ четвергъ выйдешь - въ субботу ко всенощной поспѣешь.

- Надо бы поспѣть. Съ Москвой считать, семь десятковъ верстъ… къ вечернямъ можно поспѣть, и не торопиться… - говоритъ Горкинъ, будто уже они рѣшили.

У меня расплывается въ глазахъ: ширится графинъ съ квасомъ, ширятся растекаются тарелки, и прозрачные, водянистые узоры текутъ на меня волнами. Отецъ подымаетъ мнѣ подбородокъ пальцемъ и говоритъ:

- Чего это ты нюнишь? Съ хрѣну, что ль? Корочку понюхай.

Мнѣ дѣлается еще больнѣй. Чего они надо мной смѣются! Горкинъ - и тотъ смѣется. Гляжу на него сквозь слезы, а онъ подмаргиваетъ, слышу - толкаетъ меня въ ногу.

- Можетъ, и мы подъѣдемъ… - говоритъ отецъ, - давно я не былъ у Троицы.

- Вотъ, хорошее дѣло, помолитесь… - говоритъ Горкинъ радостно.

- Мы-то по машинѣ, а его ужъ… - глядитъ на меня отецъ, прищурясь, - Богъ съ нимъ, бери съ собой… пускай потрудится. Съ тобой отпустить можно.

Вѣрить - не вѣрить?..

- Ужъ будьте покойны, со мной не пропадетъ… радость-то ему какая! - радостно отвѣчаетъ Горкинъ, и опять растекается у меня въ глазахъ. Но это уже другiя слезы.

- Ну, пусть такъ и будетъ. И Антипа съ вами отпускаю… “Кривую” на подмогу, потащится.  Устанетъ - поприсядетъ. Вѣрно, братъ… всѣхъ дѣловъ не передѣлаешь. И передохнуть надо…

Вѣрить - не вѣрить?.. Я знаю: отецъ любитъ обрадовать.

Горкинъ моргаетъ мнѣ, будто хочетъ сказать, какъ давеча:

“А что я те сказалъ! папашенька добрый, я его вотъ какъ знаю!..”

Такъ вотъ о чемъ они говорили на дворѣ! И оттого сталъ веселый Горкинъ? И почему это такъ случилось?.. Я что-то понимаю, но не совсѣмъ, И почему все отецъ смѣется, встряхиваетъ хохломъ и повторяетъ:

- “Всѣхъ дѣловъ, братъ, не передѣлаешь… вѣрно! дѣловъ-то пуды, а она - туды!”..

Кто же это - она?..

Я что-то понимаю, но не совсѣмъ.

 

________

 

 


СБОРЫ

И на дворѣ, и по всей даже улицѣ извѣстно, что мы идемъ къ Сергiю Преподобному, пѣшкомъ. Всѣ завидуютъ, говорятъ: “эхъ, и я бы за вами увязался, да не на кого Москву оставить!” Все теперь здѣсь мнѣ скучно, и такъ мнѣ жалко, что не всѣ идутъ съ нами къ Троицѣ. Наши поѣдутъ по машинѣ, но это совсѣмъ не то. Горкинъ такъ и сказалъ:

- Эка, какая хитрость, по машинѣ… а ты потрудись Угоднику, для души! И съ машины - чего увидишь? А мы пойдемъ себѣ полегонечку, съ лѣсочка на лѣсочекъ, по тропочкамъ, по лужкамъ, по деревенькамъ, - всего увидимъ. Захотѣлъ отдохнуть - присѣлъ. А кругомъ все народъ крещеный, идетъ-идетъ… А теперь земляника самая, всякiе цвѣты, птички тебѣ поютъ… - съ машиной не поровнять, никакъ.

Антипушка тоже собирается, ладитъ себѣ мѣшочекъ. Онъ сидитъ на овсѣ въ конюшнѣ, возится съ сапогомъ. Показыватъ каблукъ, какъ хорошо набилъ

- Я въ сапогахъ пойду, какъ ужъ нога обыкла, - говоритъ онъ весело, и все любуется сапогомъ, какъ починилъ-то знатно. - Другiе тамъ лапти обуваютъ, а то чуни для мягкости… а это для ноги одинъ вредъ, кто непрвыченъ. Кто въ чемъ ходитъ - въ томъ и иди. Ну, который человѣкъ лапти носитъ, ну… ему не годится въ сапогахъ, ногу себѣ набьетъ. А который въ сапогахъ - иди въ сапогахъ. И Панкратычъ въ сапогахъ идетъ, и я въ сапогахъ пойду, и ты ступай въ сапогахъ, въ расхожихъ самыхъ. А новенькiе ужъ тамъ обуешь, тамъ щегольнешь. Какое тебѣ папашенька уваженiе-то сдѣлалъ… “Кривую” отпускаетъ съ нами! Какъ-никакъ, а ужъ доберешься. Это Горкинъ все за тебя старался… - ужъ пустите съ нами, ужъ доглядимъ, больно съ нами итти охота.  Вотъ и пустилъ. Больно парень-то ты артельный… А съ машины чего увидишь!

- Это не хитро, по машинѣ! - повторяю я съ гордостью, и въ ногахъ у меня звенитъ. - И Угоднику потрудиться, правда?

- Какъ можно! Онъ какъ трудился-то… тоже говорятъ, плотничалъ, церквы строилъ. Понятно, ему прiятно. Вотъ и пойдемъ.

Онъ укладываетъ въ мѣшокъ “всю сбрую”: двѣ рубахи - расхожую и парадную, новенькiя портянки, то-се. Я его спрашиваю:

- А ты собираешься помирать? у тебя есть смёртная рубаха?

- Это почему же мнѣ помирать-то, чего вздумалъ! - говоритъ онъ, смѣясь. - Мнѣ и всего-то на седьмой десятокъ восьмой годъ пошелъ. Это ты къ чему же?

- А… у Горкина смёртная рубаха есть, и ее прихватываетъ въ дорогу. Мало ли… въ животѣ Богъ… Какъ это..?

- а-а… вотъ ты къ чему, ловкiй какой… - смѣется Антипушка на меня. - Да, въ животѣ и смерти одинъ Господь Богъ волёнъ[3], говорится. И у меня найдется, похорониться въ чемъ. У меня тоже рубаха неплохая, у Троицы надѣну, для причащанiя-прiобщанiя, приведетъ Господь. А когда помереть кому - это одинъ Господь можетъ знать. Ты вонъ намедни мнѣ отчиталъ избасню-крылову… какъ дубъ-то вонъ сломило въ грозу, а соломинкѣ ничего!..

- Не соломинка, а - “Трость”, называется!

- Это все равно. Тростинка, соломинка… Такъ и съ каждымъ человѣкомъ можетъ быть. Ну, еще чего отчитай, избасню какую.

Я говорю ему быстро-быстро - “Стрекоза и Муравей” - и прыгаю. Онъ вдругъ и говоритъ:

- Очень-то не пляши, напляшешь еще чего… ну-ка, отдумаютъ?…

Это нарочно онъ - попугать. Очень-то радоваться нельзя, я знаю: плакать бы не пришлось! Но, будто, и онъ боится: какъ бы не передумали. Утромъ онъ сказалъ Горкину: “выбраться бы ужъ скорѣй, задержки бы какой не вышло”. А ноги такъ и зудятъ, не терпится. Не было бы дождя..? Антипушка говоритъ, что дождю не должно быть, - мухи гуляютъ весело, въ конюшню не набиваются, и сегодня утромъ большая была роса въ саду. И куры не обираются, и Бушуй не ложится на спину и не трется къ дождю отъ блохъ. И всѣ говорятъ, что погода теперь установилась, самая-то пора итти.

Господи, и “Кривая” съ нами! Я забираюсь въ денникъ, къ “Кривой”, пролѣзаю подъ ея брюхомъ, а она только фыркаетъ: привыкла. Спрашиваю ее въ зрячiй глазъ, рада ли, что пойдетъ съ нами къ Преподобному. Она подымаетъ ухо, шлепаетъ мокрыми губами, на которыхъ уже сѣдые волосы, и тихо фырчитъ-фырчитъ, - рада, значитъ.  Пахнетъ жеванымъ теплымъ овсецомъ, молочнымъ, - такъ сладко пахнетъ! Она обнюхиваетъ меня, прихватываетъ губами за волосы, - играетъ такъ. Въ черно-зеркальномъ ея глазу я вижу маленькаго себя, рѣшетчатое оконце стойла  и голубка за мною. Я пою ей недавно выученный стишокъ: - “Ну, тащися, сивка, пашней-десятиной… красавица-зорька въ небѣ загорѣлась…”Пою и похлопываю подъ губы, - ну, тащися, сивка!.. А самъ уже далеко отсюда. Идемъ по лужкамъ-полямъ, по тропочкамъ, по лѣсочкамъ… и много крещенаго народу. “Красавица-зорька въ небѣ загорѣлась, изъ большого лѣса со-лнышко выходитъ…”

“Ну, тащися, сивка!..”

- Ну, и затѣйникъ ты… - говоритъ Антипушка, - за-тѣй-никъ!.. Съ тобой намъ не скушно итти будетъ.

- Горкинъ говоритъ… - молитвы всякiя пѣть будемъ! - говорю я. - Такъ заведёно ужъ, молитвы пѣть… конпанiей, правда? А Преподобный будетъ радъ, что и “Кривая” съ нами, а? Ему будетъ прiятно, а?..

- Ничего. Онъ тоже, поди, съ лошадками хозяйствовалъ. Онъ и медвѣдю радовался, медвѣдь къ нему хаживалъ… онъ ему хлебца корочку выносилъ. Придетъ, встанетъ къ сторонкѣ, подъ елку… и дожидается - покорми-и-и! Покормитъ. Вотъ и ко мнѣ, крыса ходитъ, не боится. Я и “Ваську” обучилъ, не трогаетъ. Въ овесъ его положу, а ей свистну. Она выйдетъ съ-подъ полу, а онъ только ухи торчкомъ, жесткiй станетъ весь, подрагиваетъ, а ничего. А крыса тоже, на лапки встаетъ, нюхается. И пойдетъ овесъ собирать. Лаской и звѣря возьмешь, довѣрится.

 

________

 

Зоветъ Горкинъ:

- Скорѣй, папашенька подъ сараемъ, повозку выбираемъ!

Мелькаетъ бѣлый пиджакъ отца. Подъ навѣсомъ, гдѣ сложены сани и стоятъ всякiя телѣги, отецъ выбираетъ съ Горкинымъ, что намъ дать. Онъ совѣтуетъ легкiй тарантасикъ, но Горкинъ настаиваетъ, что въ телѣжкѣ куда спокойнѣй, можно и полежать, и бесѣдочку заплести отъ солнышка, натыкать березокъ-елокъ, - и указываетъ легонькую совсѣмъ телѣжку, - “какъ перышко!”

- Вотъ чего намъ подходитъ. Сѣнца настелимъ, дерюжкой какой накроемъ, - прямо тебѣ хоромы. И “Кривой” полегче, горошкомъ за ней покатится.

Эту телѣжку я знаю хорошо. Она меньше другихъ, и вся въ узорахъ. И грядки у ней, и пóдуги, и передокъ, и задокъ, - все раздѣлано тонкою рѣзьбою: солнышками, колесиками, елочками, звѣздочками и разной затѣйной штучкой. Она ѣздила еще съ дѣдушкой куда-то за Воронежъ, гдѣ казаки, - красный товар возила. Отецъ говоритъ - стара. Да что-то ему и жалко. Горкинъ держится за телѣжку, говоритъ, что ей ничего не сдѣлается: выстоялась, и вся въ исправности, только вотъ замочить колеса. На ней и годовъ не видно, и лучше новой.

- А не разсыплется? - спрашиваетъ отецъ и встряхиваетъ, беретъ подъ задокъ телѣжку. - Звонко поѣдете.

- Вѣрно, что зазвониста, суховата. А легкая-то зато кака, горошкомъ такъ и покатится.

И Антипушка тоже хвалитъ: береза, обстоялась, ее хошь съ горы кидай. И “Кривой” будетъ въ удовольствiе, а тарантасъ заморитъ.

- Ну, не знаю… - съ сомнѣнiемъ говоритъ отецъ, - давно не ѣздила. А “лисица” какъ, не шатается?

Говорятъ, что и “лисица” крѣпкая, не шелохнется въ гнѣздахъ, какъ впаена. Очень чудно - лисица. Я хочу посмотреть “лисицу”, и мнѣ показываютъ круглую, какъ оглобля, жердь, крѣпящую передокъ съ задкомъ. Но почему - лисица? Говорятъ - кривая, лѣсовая, хитрущая самая веща въ телѣгѣ, часто обманываетъ, ломается.

Отецъ согласенъ, но велитъ кликнуть Бровкина, осмотрѣть.

Приходитъ колесникъ Бровкинъ, съ нашего же двора. Онъ всегда хмурый, будто со сна, съ мохнатыми бровями. Отецъ зоветъ его - “недовольный человѣкъ”.

- Ну-ка, недовольный человѣкъ, огляди-ка телѣжку, хочу къ Троицѣ съ ними отпустить.

Колесникъ не говоритъ, обхаживаетъ телѣжку, гукаетъ. Мнѣ кажется, что онъ недоволенъ ею. Онъ долго ходитъ, а мы стоимъ. Начинаетъ шатать за грядки, за колеса, подымаетъ задокъ, какъ перышко, и бросаетъ сердито, смаху. И опять чѣмъ-то недоволенъ. Потомъ вдругъ бьетъ кулакомъ въ лубокъ, до пыли. Молча срываетъ съ передка, сердито хрипитъ - “пускай!” - и опрокидываетъ на кузовъ. Бьетъ обухомъ въ задокъ, садится на-корточки и слушаетъ: куда ударъ? Сплевываетъ и морщится. Слышу, какъ-будто, - ммдамм!.. - и задокъ уже безъ колесъ. Колесникъ обглаживаетъ оси, стучитъ въ обрѣзы, смотритъ на нихъ въ кулакъ, и вдругъ, - ударяетъ по “лисицѣ”. У меня ёкаетъ, - вотъ сломаетъ! Прыгаетъ на “лисицу” и мнетъ ее. Но “лисица” не подаетъ и скрипу. И все-таки я боюсь, какъ бы не расхулилъ телѣжку. И всѣ боятся, стоятъ - молчатъ. Опять ставитъ на передокъ, оглаживаетъ грядки и гукаетъ. Потомъ вынимаетъ трубочку, наминаетъ въ нее махорки, даже и не глядитъ, а все на телѣжку смотритъ. Закуриваетъ долго, и кажется мнѣ, что онъ и черезъ спичку смотритъ. Крѣпко затягивается, пускаетъ зеленый дымъ, дѣлаетъ руки самоваромъ и грустно качаетъ головой.

Отецъ спрашиваетъ, прищурясь:

- Ну, какъ, недовольный человѣкъ, а? Плоха, что ли?

Спрашиваетъ и Горкинъ, и голосъ его сомнительный:

- А, какъ по-твоему? Ничего телѣжонка… а?

Колесникъ шлепаетъ вдругъ по грядкѣ, словно онъ разсердился на телѣжку, и взмахиваетъ на насъ рукою съ трубкой:

- И гдѣ ее дѣ-лали такую?!… Хошь въ Кiевъ - за Кiевъ поѣзжайте - сносу ей довѣку не будетъ, - вотъ вамъ и весь мой сказъ! Слажена-то вѣдь ка-акъ, а!.. Что значитъ на со-вѣсть-то дѣлана… а? Бы-ли мастера… Да развѣ это те-лѣжка, а?.. - смотритъ онъ на меня чего-то, - не телѣжка это, а… дѣтская игрушка! И весь разговоръ.

Такъ всѣ и просiяли. Наказалъ - шкворень развѣ перемѣнить? Да нѣтъ, не стоитъ, живетъ и такъ. Даже залѣзъ въ оглобли и выкатилъ на себѣ телѣжку. Ну, прямо, перышко!

- На такой ѣздить жалко, - говоритъ онъ, не хмурясь. - Ты гляди, мудровалъ-то какъ! За одной рѣзьбой, можетъ недѣли три проваландался… А чистота-то, а ровнота-то ка-кая, а! Знаю, тверской работы… пряники тамъ пекутъ рисованы. А дуга гдѣ?

Находятъ дугу, за санками. Всѣ глядятъ на дугу: дотого вся рисована! Колесникъ вертитъ ее и такъ, и эдакъ, оглаживаетъ и колупаетъ ногтемъ, проводитъ по ней костяшками, и кажется мнѣ, что дуга звенитъ - рубчиками звенитъ.

- Кружева! Только молодымъ кататься, пощеголять. Картина писаная!..

 

_______

Къ намъ напрашиваются въ компанiю - веселѣй итти будетъ, но Горкинъ всѣмъ говоритъ, что итти не заказано никому, а веселиться тутъ нечего, не на ярмарку собрались. Чтобы не обидѣть, говоритъ:

- “Вамъ съ нами не рука, пойдемъ тихо, съ паренькомъ, и четыре дня, можетъ, протянемся, лучше ужъ вамъ не связываться”. Пойдетъ съ нами Ѳедя, съ нашего двора, бараночникъ. Онъ изъ себя красавецъ, богатырь-парень, кудрявый и румяный. А главное - богомольный и согласный, складно поетъ на клиросѣ, и карактеръ у него - ленъ. Съ нимъ и въ дорогѣ поспокойнѣй. Дорога дальняя, все лѣсами. Итти не страшно, народу много идетъ, а бываетъ - припоздаешь, задержишься… а за Рохмановымъ овраги пойдутъ, мосточки, перегоны глухiе, - съ возовъ сколько разъ срѣзали. А подъ Троицей, “Убитковъ оврагъ” есть, тамъ недавно купца зарѣзали. Преподобный поохранитъ, понятно… да береженаго и Богъ бережетъ.

Еще съ нами идетъ Домна Панферовна, изъ бань. Очень она большая, “сырая” - такъ называетъ Горкинъ, - съ ней и проканителишься, да женщина богомольная и обстоятельная. Съ ней и поговорить прiятно, вездѣ ходила. Глаза у ней строгiе, губа отвисла, и на шеѣ мѣшокъ отъ жира. Но она очень добрая. Когда меня водили въ женскiя бани, она стригла мнѣ ноготки и угощала моченымъ яблочкомъ. Я знаю, что такого имени нѣтъ - Домна Панферовна, а надо говорить - Домна Парфеновна, но я не могъ никакъ выговорить, и всѣмъ дотого понравилось, что такъ и стали всѣ называть - Панферовна. А отецъ даже непѣвалъ - Панфе-ровна! Очень ужъ была толстая, совсѣмъ - Панфе-ровна. Она и пойдетъ съ нами, и за мною поприглядитъ, все-таки женскiй глазъ. Она и костоправка, можетъ и животъ поправить, за ноги какъ-то встряхиваетъ. А у Горкина въ ногѣ какая-то жила отымается, заходитъ, - она и выправитъ.

Съ ней пойдетъ ея внучка, - учится въ бѣлошвейкахъ, - старше меня, тихая дѣвочка Анюта, совсѣмъ какъ куколка, - все только глазками хлопаетъ и молчитъ, и щечки у ней румяно-бѣлыя. Домна Панферовна называетъ ее за эти щечки - “брусничинка ты моя бѣленькая-свѣженькая”.

Напрашивался еще Воронинъ-булочникъ, но у него “слабость”, запиваетъ, а человѣкъ хорошiй, три булочныхъ у него, обидѣть человѣка жалко, а взять - намаешься. Подсылали къ нему Василь-Василича - къ Николѣ на Угрѣшѣ молиться звать, тамъ работа у насъ была, но Воронинъ и слушать не хотѣлъ. Хорошо - братъ прхалъ и задержалъ, и поѣхали они на Воробьевку, къ Крынкину, на Москву смотрѣть. Мы ужъ отъ Троицы вернулись, а они все смотрѣли. Господь отнесъ.

___________

 

Къ намъ приходятъ давать на свѣчи и на масло Угоднику и просятъ вынуть просвирки, кому съ Троицей не головкѣ, кому - съ Угодникомъ. Все надо записать, сколько съ кого получено и на что.  У Горкина голова заходится, и я ему помогаю. Святыя деньги, съ записками, складываемъ въ мѣшочекъ. Есть такiе, что и по десяти просвирокъ заказываютъ, разныхъ, - и за гривенникъ, и за четвертакъ даже. Намъ однимъ, - прикинулъ на счетахъ Горкинъ, - больше ста просвирокъ придется вынуть, - и роднымъ, и знакомымъ, а то могутъ обидѣться: скажутъ - у Троицы были, а “милости” и не принесли.

Антипушка уже мылъ “Кривую” и смазалъ  копытца дочерна, - словно калошки новыя. Приходилъ осмотрѣть кузнецъ, въ порядкѣ ли всѣ подковы, и какъ копыта. Телѣжка уже готова, колеса и оси смазаны, - и будто дорогой пахнетъ. Горкинъ велитъ привернуть къ грядкамъ пробойчики, поакуратнѣй какъ, - вѣтки воткнемъ на случай, бесѣдочку навѣсимъ, - отъ солнышка, либо отъ дождичка укрыться. Положенъ мѣшокъ съ овсомъ, мягко набито сѣномъ, половичкомъ накрыто, - прямо, тебѣ, постеля! Сшили и мнѣ мѣшочекъ, на полотенчикѣ, какъ у всѣхъ. А посошокъ вырѣжемъ въ дорогѣ, орѣховый: Сокольниками пойдемъ, орѣшнику тамъ… - каждый себѣ и выберетъ.

Всѣ осматриваютъ телѣжку, совсѣмъ готовую, - поѣзжай. Господь дастъ, завтра пораньше выйдемъ, до солнушка бы Москвой пройти, по холодочку. Далъ бы только Господь хорошую погоду завтра!

 

__________

 

Мнѣ велятъ спать ложиться, а солнышко еще и не садилось. А вдругъ, безъ меня уйдутъ? Говорятъ - спи, не разговаривай, ужъ пойдешь. Потому и “Кривая” ѣдетъ. Я думаю, что вѣрно. Говорятъ: Горкинъ давно ужъ спитъ, и Домна Панферовна храпитъ, послушай.

Я иду проходной комнаткой къ себѣ. Домна Панферовна спитъ, накрывшись, совсѣмъ - гора. Сегодня у насъ ночуетъ: какъ бы не запоздать да не задержать. Анюта тихо сидитъ на сундукѣ , говоритъ мнѣ, что спать не можетъ, все думаетъ, какъ пойдемъ. Совсѣмъ, какъ и я, - не можетъ. Мнѣ хочется попугать ее, разсказать про разбойниковъ подъ мостикомъ. Я говорю ей шопотомъ. Она страшно глядитъ круглыми глазами и жмется къ стѣнкѣ. Я говорю - ничего, съ нами Ѳедя идетъ большой, всѣхъ разбойниковъ перебьетъ. Анюта крестится на меня и шепчетъ:

- Воля Божья. Если что кому на роду написано,- такъ и будетъ. Если надо зарѣзать - и зарѣжутъ, и Ѳедя не поможетъ. Спроси-ка бабушку, она все знаетъ. У насъ въ деревнѣ старика одного зарѣзали, отняли два рубли. Противъ судьбы не пойдешь. Спроси-ка бабушку… она все знаетъ.

Отъ ея шопота и мнѣ дѣлается страшно, а Домна Панферовна такъ храпитъ, будто ее уже зарѣзали. И начинаетъ уже темнѣть.

- Ты не бойся, - шепчетъ Анюта, озираясь, зачѣмъ-то сжимаетъ щечки ладошками и хлопаетъ все глазами, боится будто, - молись великомученицѣ Варварѣ. Бабушка говоритъ, - тогда ничего не будетъ. Вотъ такъ: “Святая великомученица Варвара, избави меня отъ напрасныя смерти, отъ часа ночного обстояннаго”… отъ чего-то еще?… Ты спроси бабушку, она все…

- А Горкинъ, - говорю я, - больше твоей бабушки знаетъ! Надо говорить по-другому… Надо… - “всякаго обуреванiя и навѣта, и обстоянiя… избавь и спаси на пути-дорогѣ, и на постоѣ, и на… ходу!” Горкинъ все знает!

- А моя бабушка костоправка, и животы правитъ, и во всякихъ монастыряхъ была… Горкинъ умный старикъ, это вѣрно… и бабушка говоритъ… У бабушки ладанка изъ Iерусалима, съ косточкой… отъ мощей… всегда на себѣ носитъ!

Я хочу поспорить, но вспоминаю, что теперь грѣхъ, - душу надо очистить, разъ идемъ къ Преподобному. Я иду въ свою комнатку, вижу шарикъ отъ солитера, хрустальненькiй, съ разноцвѣтными ниточками внутри… и мнѣ вдругъ приходитъ въ голову удивить Анюту. Я бѣгу къ ней на цыпочкахъ. Она все сидитъ, поджавши ноги, на сундукѣ. Я спрашиваю ее, почему не спитъ. Она беретъ меня за руку и шепчетъ: “бою-усь… разбойниковъ бою-усь…” Я показываю ей хрустальный шарикъ и говорю, что это волшебный и даже святой шарикъ… будешь держать въ карманѣ - и ничего не будетъ! Она смотритъ на меня, правду ли говорю, и глаза у ней, будто, просятъ. Я отдаю ей шарикъ и шепчу, что такого шарика ни у одного человѣка нѣтъ, только у меня и есть. Она прячетъ его въ кармашекъ.

Я не могу заснуть. На дворѣ ходятъ и говорятъ. Слышенъ голосъ отца и Горкина. Отецъ говоритъ - “самъ завтра провожу, мнѣ надо по дѣламъ рано!” Лежу и думаю, думаю, думаю… - о дорогѣ, о лѣсахъ и оврагахъ, о мосточкахъ… гдѣ-то далеко-далеко - Угодникъ, который теперь насъ ждетъ. Все думаю, думаю, - и вижу… - и во мнѣ начинаетъ пѣть, будто не я пою, а что-то во мнѣ поетъ, въ головѣ, такое свѣтлое, розовое, какъ солнце, когда его нѣтъ на небѣ, но оно вотъ-вотъ выйдетъ. Я вижу лѣса-лѣса, и большой свѣтъ надъ ними, и все поетъ, въ моей головѣ поетъ…

“Красавица-зорька…

Въ небѣ за-го-рѣ… лась…

Изъ большого лѣ… са…

Солнышко-о… выходитъ…”

 

Будто отецъ поетъ..?

Кричатъ пѣтухи. Окна бѣлѣютъ въ занавѣскахъ. Кричатъ на дворѣ. Горкинъ распоряжается:

- “Пора закладать… Ѳедя здѣсь?.. Часъ намъ легкой, по холодку и тронемся, Господи благослови…

Отецъ кричитъ - знаю я - изъ окна сѣней:

- Пора и богомольца будить! Самоваръ готовъ?..

Дотого я счастливъ, что слезы набѣгаютъ въ глазахъ. Заря, - и сейчасъ пойдемъ! И отдается во мнѣ чудесное, такое радостное и свѣтлое, съ чѣмъ я заснулъ вчера, пѣвшее и во снѣ со мною, свѣтающее теперь за окнами, -

“Красавица - зо-рька…

“Въ небѣ за-го-рѣ… лась…

“Изъ большого лѣ… са…

“Солнышко-о… выходитъ…

 

 

________


МОСКВОЙ

 

Изъ окна вѣетъ холодкомъ зари. Утро такое тихое, что слышно, какъ бѣгаютъ голубки по крышѣ и встряхивается со сна Бушуй. Я минутку лежу, тянусь; слушаю - пѣтушки поютъ, голосъ Горкина со двора, будто онъ гдѣ-то въ комнатѣ:

- Тяжи-то бы подтянуть, Антипушка… да охапочку бы сѣнца еще!

- Маленько подтянуть можно. Погодку-то далъ Господь…

- Хорошо, жарко будетъ. Кака роса-то, крыльцо все мокрое. Бараночекъ, Ѳедя, прихватилъ..? Это вотъ хорошо, съ чайкомъ.

- Покушайте, Михалъ Панкратычъ, только изъ печи выкинули.

Слышно, какъ ломаютъ они бараночки и хрустятъ. И будто пахнетъ баранками. Всѣ у крыльца, за домомъ. И “Кривая” съ телѣжкой тамъ, подковками чокаетъ о камни. Я подбѣгаю къ окошку крикнуть, что я сейчасъ. Вѣетъ радостнымъ холодкомъ, зарей. Вотъ, какая она, заря-то!

За Барминихинымъ садомъ небо огнистое, какъ въ пожаръ. Солнца еще не видно, но оно уже свѣтитъ гдѣ-то. Крыши сараевъ въ блѣдно-огнистыхъ пятнахъ, какъ бываетъ зимой отъ печки. Розовый шестъ скворешника начинаетъ краснѣть и золотиться, и надъ нимъ уже загорѣлся прутикъ. А вотъ и сараи золотятся. На гребешкѣ амбара сверкаютъ крыльями голубки, вспыхиваетъ стекло подъ ними: это глядится солнце. Воздухъ… - пахнетъ, какъ будто, радостью.

Бѣжитъ съ охапкой сѣнца Антипушка, захлопываетъ ногой конюшню. На немъ черные, съ дегтя, сапоги, - а всегда были рыжiе, - желтый большой картузъ и обвислый пиджакъ изъ парусины, Василь-Василича, “для жары”; изъ кармана болтается веревка.

- Дегтянку-то бы не забыть..! - заботливо окликаетъ Горкинъ, - поилка, торбочка… ничего словно не забыли. Чайку по чашечкѣ - да и съ Богомъ. За Крестовской, у Брехунова, какъ слѣдуетъ напьемся, не торопясь, въ садочкѣ.

И я готовъ. Картузикъ на мнѣ соломенный, съ лаковымъ козырькомъ; суровая рубашка, съ пѣтушками на рукавахъ и воротѣ; расхожiе сапожки, чтобы ногѣ полегче, новые тамъ надѣну. Тамъ… Вспомнишь - и духъ захватитъ. И радостно, и… не знаю, что. Тамъ - все другое, не какъ въ мiру… - Горкинъ разсказывалъ, - церкви всегда открыты, воздухъ - какъ облака, кадильный… и всѣ поютъ: “и-зве-ди изъ темницы ду-шу моюууу..!” Прямо, душа отходитъ.

 

__________

 

Пьемъ чай въ передней, отецъ и я. Четыре только прокуковало. Двери въ столовую прикрыты, чтобы не разбудить. Отецъ тоже куда-то ѣдетъ: на немъ верховые сапоги и куртка. Онъ пьетъ изъ граненаго стакана пунцовый чай, что-то считаетъ въ книжечкѣ, цѣлуетъ меня разсѣянно и строго машетъ, когда я хочу сказать, что нашъ самоваръ сталъ розовый. И передняя розовая стала, совсѣмъ другая!

- Поспѣешь, ногами не стучи. Мажь вотъ икорку на калачикъ.

И все считаетъ: “семь тыщъ деревъ… да съ новой рощи… ну, двадцать тыщъ деревъ…” Качается надъ его лбомъ хохолъ, будто считаетъ тоже. Я глотаю горячiй чай, а часы-то стучатъ-стучатъ. Почему розовый паръ надъ самоваромъ, и скатерть, и обои..? Темная горбатая икона “Страстей Христовыхъ” стала, какъ-будто, новой, видно на ней Распятiе. Вотъ отчего такое… За окномъ - можно достать рукой - розовая кирпичная стѣна, и на ней полоса отъ солнца: оттого-то и свѣтъ въ передней. Никогда прежде не было. Я говорю отцу:

- Солнышко заглянуло къ намъ!

Онъ смотритъ разсѣянно въ окошко, и вотъ - свѣтлѣетъ его лицо.

- А-а… да, да. Заглянуло въ проулокъ къ намъ.

Смотритъ - и думаетъ о чемъ-то.

- Да… дней семь-восемь въ году всего и заглянетъ сюда къ намъ въ щель. Дѣдушка твой, бывало, все дожидался, какъ долгiе дни придутъ… чай всегда пилъ тутъ съ солнышкомъ, какъ сейчасъ мы съ тобой. И мнѣ показывалъ. Маленькiй я былъ, забылъ ужъ. А теперь я тебѣ. Такъ вотъ все и идетъ… - говоритъ онъ задумчиво. - Вотъ и помолись за дѣдушку.

Онъ оглядываетъ переднюю. Она уже тусклѣетъ, только икона свѣтится. Онъ смотритъ надъ головой и напѣваетъ безъ словъ любимое - “Кресту Твоему… поклоня-емся, Влады-ыко-о”… Солнышко уползаетъ со стѣны.

Въ этомъ скользящемъ свѣтѣ, въ напѣвѣ грустномъ, въ ушедшемъ куда-то дѣдушкѣ, который видѣлъ то же, что теперь вижу я, - чуется смутной мыслью, что все уходитъ… уйдетъ и отецъ, какъ этотъ случайный свѣтъ. Я изгибаю голову, слѣжу за скользящимъ свѣтомъ… - вижу изъ щели небо, голубую его полоску между стѣной и домомъ… и меня заливаетъ радостью.

- Ну, заправился? - говоритъ отецъ. - Помни, слушаться Горкина. Мѣшочекъ у него съ мелочью, будетъ тебѣ выдавать на нищихъ. А мы, Богъ дастъ, догонимъ тебя у Троицы.

Онъ креститъ меня, сажаетъ къ себѣ на шею и сбѣгаетъ по лѣстницѣ.

 

_____________

 

На дворѣ весело отъ солнца, свѣжевато. “Кривая” блеститъ, словно ее наваксили; блеститъ и дуга, и сбруя, и телѣжка, новенькая совсѣмъ, игрушечка. Горкинъ - въ парусиновой поддевкѣ, въ майскомъ картузикѣ набочокъ, съ мѣшкомъ, румяный, бодрый, бородка - какъ серебро. Антипушка - у “Кривой”, съ вожжами. Ѳедя - по городскому, въ лаковыхъ сапогахъ, словно идетъ къ обѣднѣ; на боку у него мѣшокъ, съ подвязаннымъ жестянымъ чайникомъ. На крыльцѣ сидитъ Домна Панферовна, въ платочкѣ, съ отвислой шеей, такая красная, - видно, ей очень жарко. На ней сѣрая тальма балахономъ, съ висюльками, и мягкiя туфли-шлепанки; на колѣняхъ у ней тяжелый ковровый саквояжъ и бѣлый пузатый зонтъ. Анюта смотритъ изъ-подъ платочка куколкой. Я спрашиваю, взяла ли хрустальный шарикъ. Она смотритъ на бабушку и молчитъ, а сама щупаетъ въ кармашкѣ.

- Матерьялъ сданъ, доставить полностью! - говоритъ отецъ, сажая меня на сѣно.

- Будьте покойны, не разсыпимъ, - отвѣчаетъ Горкинъ, снимаетъ картузъ и крестится. - Ну, намъ часъ добрый, а вамъ счастливо оставаться, по намъ не скучать. Простите меня, грѣшнаго, въ чемъ согрубилъ… Василь-Василичу поклончикъ отъ меня скажите.

Онъ кланяется отцу, Марьюшкѣ-кухаркѣ, собравшимся на работу плотникамъ, скорнякамъ, ночевавшимъ въ телѣгѣ на дворѣ, вылѣзающимъ изъ-подъ лоскутнаго одѣяла, скребущимъ головы, и тихому въ этотъ часъ двору. Говорятъ на разные голоса: “часъ вамъ добрый”, “поклонитесь за насъ Угоднику”. Мнѣ жаль чего-то. Отецъ щурится, говоритъ - “я еще съ вами штуку угоню!” - “Прокуратъ извѣстный”, - смѣется Горкинъ, прощается съ отцомъ за руку. Они цѣлуются. Я прыгаю съ телѣжки.

- Пускай его покрасуется маленько, а тамъ посадимъ, - говоритъ Горкинъ: - Значитъ, такъ: ходу не припущай, по мнѣ трафься. Пойдемъ полегоньку, какъ богомолы ходятъ, и не уморимся. А ты, Домна Панферовна, ужъ держи фасонъ-то.

- Самъ-то не оконфузься, батюшка, а я котышкомъ покачусь. Саквояжикъ вотъ положу, пожалуй.

Изъ сѣней выбѣгаетъ Трифонычъ, босой, - чуть не проспалъ проститься, - и суетъ посылочку для Сани внучка,  послушникомъ у Троицы. А сами съ бабушкой по осени побываютъ, молъ… торговлишку, молъ, нельзя оставить, пора рабочая самая.

- Ну, Господи, благослови… пошли!

 

__________

 

Телѣжка гремитъ-звенитъ, попрыгиваетъ въ ней сѣно. Всѣ высыпаютъ за ворота. У Ратникова, напротивъ, стоитъ на тротуарѣ подъ окнами широкая телѣга, и въ нее по лотку спускаютъ горячiя ковриги хлѣба; по всей улицѣ хлѣбный духъ. Горкинъ велитъ Ѳедѣ прихватить въ окошко фунтика три-четыре сладкаго, за Крестовской съ чайкомъ заправимся. Идемъ неспѣша, по холодочку. Улица свѣтлая, пустая; метутъ мостовую дворники, золотится надъ ними пыль.Ѣдутъ рѣшета на дрожинахъ: везутъ съ “Воробьевки” на “Болото” первую ягоду - сладкую русскую клубнику: духъ по всей улицѣ. Горкинъ окликаетъ: “почемъ клубника?” Отвѣчаютъ: “по деньгамъ! приходи на “Болото”, скажемъ!” Горкинъ не обижается: “извѣстно ужъ, воробьевцы… народъ зубастый.”

На рынкѣ насъ нагоняетъ Ѳедя, кладетъ на сѣно уголъ теплаго “сладкаго”, въ бумажкѣ. У басейны “Кривая” желаетъ пить. На крылечкѣ будки, такой же сизой, какъ и басейна, на серединѣ рынка, босой старичокъ въ розовой рубахѣ держитъ горящую лучину надъ самоварчикомъ. Неужели это Гавриловъ, бутошникъ! Но Гавриловъ всегда съ медалями, въ синихъ штанахъ, съ саблей, съ черными, жесткими усами, строгiй. А тутъ - старичокъ, какъ Горкинъ, въ простой рубахѣ, съ сѣденькими усами, и штаны на немъ ситцевые. Трясутся, ноги худыя, въ жилкахъ, и ставитъ онъ самоварчикъ, какъ всѣ простые. И зовутъ его не Гавриловъ, а Максимычъ.

Пока поитъ Антипушка, мы говоримъ съ Максимычемъ. Онъ насъ хвалитъ, что идемъ къ Троице-Сергiю, - “дѣло хорошее”, - говоритъ, суетъ пылающую лучину въ самоварчикъ и велитъ погодить маленько - гривенничекъ на свѣчки вынесетъ. Горкинъ машетъ - “че-го, со-чтемся!” - но Максимычъ отмахивается: “нѣ-э, это ужъ статья особая”, - и выноситъ два пятака. За одинъ - Преподобному поставить, а другую… - “выходитъ, что на канунъ… за упокой души воина Максима”. Горкинъ спрашиваетъ: “такъ и не дознались?” Максимычъ смотритъ на самоварчикъ, чешетъ у глаза и говоритъ невесело:

- Оберъ проѣзжалъ намедни, подозвалъ пальцемъ… помнитъ меня. Говоритъ: “не надѣйся, Гавриловъ, къ сожалѣнiю… всѣ министры всѣ бумаги перетряхнули, - и слѣду нѣтъ!” Пропалъ подъ Плевной. Въ августу мѣсяцѣ два года будетъ. А ждали со старухой. Охотникомъ пошелъ. А мѣсто какое выходило, Городской части… самые Ряды, Ильинка…

Горкинъ жалѣетъ, говоритъ - “животъ положилъ… молиться надо”.

- Не воротишь…- говоритъ въ дымъ Максимычъ, надъ самоварчикомъ.

А я-то его боялся раньше.

Слышу, кричитъ отецъ, скачетъ на насъ “Кавказкой”:

- Богомольцы, стой! Ахъ, Горка… какъ мнѣ, братъ, глазъ твой нуженъ! рощи торгую у Васильчиковыхъ, въ Кораловѣ… дѣлянокъ двадцать. Какъ бы не обмишулиться!

- Вотъ те разъ…- говоритъ Горкинъ растерянно, - давеча-то бы сказали!.. Какъ же теперь… дороги-то наши розныя?..

- Ползите ужъ, обойдусь. Не хнычешь? - спрашиваетъ меня и скачетъ къ “Крымку”, налѣво.

- На-вотъ, не сказалъ давеча! - всплескиваетъ руками Горкинъ. - Подъ Звенигородъ поскакалъ. Ну, горячъ!.. Пожалуй, и къ Саввѣ Преподобному доспѣетъ.

Я спрашиваю, почему теперь у Гаврилова усы сѣдые, и онъ другой.

- Рано, не припарадился. А то опять бравый будетъ. Иначе ему нельзя.

Якиманка совсѣмъ пустая, свѣтлая отъ домовъ и солнца. Тутъ самые раскупцы, съ Ильинки. Дворники, раскорячивъ ноги, лежатъ на воротныхъ лавочкахъ, бляхи на нихъ горятъ. Окна вверху открыты, за ними тихо.

- Домна Панферовна, жива?..

- Жи-ва… самъ-то не захромай… - отзывается Домна Панферовна съ одышкой.

Катится вперевалочку, ничего. Рядомъ, воробушкомъ, Анюта съ узелочкомъ, откуда глядитъ калачикъ. Я - на сѣнѣ, попрыгиваю, пою себѣ. Попадаются разнощики съ “Болота”, несутъ зеленый лукъ молодой, красную, первую, смородинку, зеленый крыжовникъ аглицкiй - на варенье. Ѣдутъ порожнiе ломовые, съ ситнымъ, идутъ бѣлые штукатуры и маляры съ кистями, подходятъ къ трактирамъ пышечники.

Часовня Николая Чудотворца, у Каменнаго Моста, уже открылась, заходимъ приложиться, кладемъ копѣечки. Горкинъ даетъ мнѣ изъ моего мѣшочка. Тамъ копѣйки и грошики. Такъ ужъ всегда на богомольи - милостыньку даютъ, кто проситъ. На мосту “Кривая” упирается, желаетъ на Кремль глядѣть: прiучила такъ прабабушка Устинья. Москва-рѣка - въ розовомъ туманцѣ, на ней рыболовы въ лодочкахъ, подымаютъ и опускаютъ удочки, будто водятъ усами раки. Налѣво - золотистый, легкiй, утреннiй Храмъ Спасителя, въ ослѣпительно-золотой главѣ: прямо въ нее бьетъ солнце. Направо - высокiй Кремль, розовый, бѣлый съ золотцемъ, молодо озаренный утромъ. Телѣжка катится звонко съ моста, бѣжитъ на вожжахъ Антипушка. Домна Панферовна, подъ зонтомъ, словно летитъ по воздуху, обогнала и  Ѳедю. “Кривая” мчится, какъ на бѣгахъ, подъ горку, хвостомъ играетъ. Медленно тянемъ въ горку. И вотъ - Боровицкiя Ворота.

Горкинъ ведетъ Кремлемъ.

Дубовыя ворота въ башнѣ всегда открыты - и день, и ночь. Гулко гремитъ подъ сводами телѣжка, - и вотъ онъ, священный Кремль, свѣтлый и тихiй-тихiй, весь въ воздухѣ. Никто-то не сторожитъ его. Смотрятъ орлы на башняхъ. Тихiй дворецъ, весь розовый, съ отблесками отъ стеколъ, съ солнца. Справа - обрывъ, въ рѣшеткѣ, крестики древней церковки, куполки, зубчики стѣнъ кремлевских, Москва и даль.

Горкинъ велитъ остановиться.

Крестимся на Москву внизу. Тамъ, за рѣкой, Замоскворѣчье, откуда мы. Утреннее оно, въ туманцѣ. Свѣчи надъ нами мерцаютъ - бѣлыя колоколенки съ крестами. Слышится рѣдкiй благовѣстъ.

А вотъ - соборы.

Грузно стоятъ они древними бѣлыми стѣнами, съ узенькими оконцами, въ куполахъ. Пухлые купола, клубятся. За ними - синь. Будто не купола: стоятъ золотыя облака - клубятся. Тлѣютъ кресты на нихъ, темнымъ и дымнымъ золотомъ. У соборовъ не двери, - дверки. Люди подъ ними - мошки. Въ кучкахъ сидятъ они, тамъ и тамъ, по плиткамъ соборной площади. Чтò ты, моя телѣжка… и чтò я самъ! Остро звенятъ стрижи, носятся въ куполахъ, мелькая.

- Богомольцы-то, - указываетъ Горкинъ, - тутъ и спятъ, подъ соборами, со всей Россiи. Чаекъ попиваютъ, переобуваются… хорошо. Успенскiй, Благовѣщенскiй, Архангельскiй… Ахъ, и хорошiе же соборы наши… душевные!..

Постукиваетъ телѣжка, какъ въ пустотѣ, - отстукиваетъ въ стѣнахъ горошкомъ.

- Во, Иванъ-то Великой… ка-кой!..

Такой великiй… - больно закинуть голову. Онъ молчитъ.

Мимо старинныхъ пушекъ, мимо пестрой заградочки съ солдатомъ, который обнялъ ружье и смотритъ, катится звонкая телѣжка, книзу, подъ башеньку.

- А это НикольскВорота, - указываетъ Горкинъ. - Крестись, Никола дорожнымъ помочь. Ворочь, Антипушка, къ Царицѣ Небесной… нипочемъ мимо не проходятъ.

Иверская открыта, мерцаютъ свѣчи. На скользкой желѣзной паперти, ясной отъ сколькихъ ногъ, - тихiе богомольцы, въ кучкахъ, съ котомками, съ громкими жестяными чайниками и мѣшками, съ палочками и клюшками, съ ломтями хлѣба. Молятся, и жуютъ, и дремлютъ. На синемъ, со звѣздами золотыми, куполкѣ - желѣзный, съ мечомъ, Архангелъ держитъ высокiй крестъ.

Въ часовнѣ еще просторно и холодокъ, пахнетъ горячимъ воскомъ. Мы ставимъ свѣчки, падаемъ на колѣни передъ Владычицей, цѣлуемъ ризу. Темный знакомый Ликъ скорбно надъ нами смотритъ - всю душу видитъ. Горкинъ такъ и сказалъ: “молись, а Она ужъ всю душу видитъ”. Онъ подводитъ меня къ подсвѣчнику, широко развѣваетъ ротъ и что-то глотаетъ съ ложечки. Я вижу серебряный горшочекъ, въ немъ на цѣпочкѣ ложечка.  Не сладкая ли кутья, какую даютъ въ Хотьковѣ? - Горкинъ разсказывалъ. Онъ поднимаетъ меня подъ мышки, велитъ ширьше разинуть ротъ. Я хочу выплюнуть - и страшусь.

- Глотай, глотай, дурачокъ… святое маслице… - шепчетъ онъ.

Я глотаю. И всѣ принимаютъ маслице. Домна Панферовна принимаетъ три ложечки, будто пьетъ чай съ вареньемъ,  обсасываетъ ложечку, облизываетъ губы и чмокаетъ. И Анюта, какъ бабушка.

- Еще бы принялъ, а? - говоритъ мнѣ Домна Панферовна и берется за ложечку, - животикъ лучше не заболитъ, а? Моленое, чистое, аѳо-нское, а?..

Больше я не хочу. И Горкинъ остерегаетъ:

- Много-то на дорогу негодится, Домна Панферовна… кабы чего не вышло.

Мы проходимъ Никольскую, въ холодкѣ. Лавки еще не отпирались, - сизыя ставни да рѣшетки. Изъ глухихъ, темноватыхъ переулковъ тянетъ на насъ прохладой, пахнетъ изюмомъ и мятнымъ пряникомъ; тамъ лабазы со всякой всячиной. Въ голубой башенькѣ - великомученикъ Пантелеймонъ. Заходимъ и принимаемъ маслице. Тянемся долго-долго, - и все Москва. Анюта просится на возокъ, кривитъ ножки, но Домна Панферовна ни-какъ: “взялась - и иди пѣшкомъ!” Входимъ подъ Сухареву Башню, гдѣ колдунъ-Брюсъ сидитъ, замуравленъ на вѣки-вѣчные. Идемъ Мѣщанской, - все-то сады, сады. Движутся богомольцы, тянутся и навстрѣчу намъ. Есть московскiе, какъ и мы; а больше дальнiе, съ деревень: бурые армяки-сермяга, онучи, лапти, юбки изъ крашенины, въ клѣтку, платки, паневы, - шорохъ и шлепы ногъ. Тумбочки - деревянныя, травка у мостовой; лавчонки - съ сушеной воблой, съ чайниками, съ лаптями, съ кваскомъ и зеленымъ лукомъ, съ копчеными селедками на двери, съ жирною “астраханкой” въ кадкахъ. Ѳедя полощется въ разсолѣ, тянетъ важную, за пятакъ, и нюхаетъ - не духовнаго званiя? Горкинъ крякаетъ: хоро-ша! Говѣетъ, ему нельзя. Вонъ и желтые домики заставы, за ними - даль.

- Гляди, какiя… рязанскiя! - показываетъ на богомолокъ Горкинъ. - А ушками-то позадъ - смоленскiя. А то томбовки, ноги кувалдами… Сдалече, мать?

- Дальнiя, отецъ… рязанскiя мы, стяпныя… - поетъ старушка. - Московскiй самъ-то? внучекъ табѣ-то паренекъ? Картузикъ какой хорошiй… почемъ такой?

Съ ней идетъ красивая молодка, совсѣмъ какъ дѣвочка, въ узорочной сорочкѣ, въ красной повязкѣ рожками, смотритъ въ землю. Бусы на ней янтарныя, она ихъ тянетъ.

- Твоя, красавица-то? - спрашиваетъ Горкинъ про дѣвочку, но та не смотритъ.

- Внучка мнѣ… больная у насъ она… - жалостно говоритъ старушка и оправляетъ бусинки на красавицѣ. - Молчитъ и молчитъ, съ годъ ужъ… первенькаго какъ заспала, мальчикъ былъ. Вотъ и идемъ къ Угоднику. Повозочка-то у табѣ нарядная, больно хороша, увозлива… почемъ такая?

Телѣжка состукиваетъ на боковину, катится хорошо, пылитъ. Домики погрязнѣй, пониже, дальше отъ мостовой. Стучатъ черныя кузницы, пахнетъ угарнымъ углемъ.

- Прощай, Москва! - крестится на заставѣ Горкинъ. - Вотъ мы и за Крестовской, самое богомолье начинается. Ворочь, Антипушка, подъ рябины, къ Брехунову… закусимъ, чайку попьемъ. И садикъ у него прiятный. Нашъ, ростовскiй… приговорки у него всякiя въ трактирѣ, росписано хорошо…

Съѣзжаемъ подъ рябины. Я читаю на синей вывѣскѣ: “Трактиръ “Отрада” съ Мытищинской водой Брехунова и Садъ”.

- Ему съ ключей возятъ. Такая вода… упьешься! И человѣкъ раздушевный.

- А селедку-то я ѣсть не стану, Михаилъ Панкратычъ, - говоритъ Ѳедя, - поговѣть хочу тоже. Куда ее?..

- Хорошее дѣло, поговѣй. Пятакъ зря загубилъ… да ты богатый. Проходящему кому подай… куда!

- А вѣрно!.. - говоритъ Ѳедя радостно и суетъ старику съ котомкой, плетущемуся въ Москву.

Старичокъ крестится на Ѳедю, на селедку и на всѣхъ насъ.

- Во-отъ… спаси тя Христосъ, сынокъ… а-а-а… спаси тя… - тянетъ онъ едва слышно, такой онъ слабый, - а-а-а… се-ледка… спаси Христосъ… сынокъ…

- Какъ Господь-то устроиваетъ! - кричитъ Горкинъ. - Будетъ теперь селедку твою помнить, до самой до-смерти.

Ѳедя краснѣетъ даже, а старикъ все щупаетъ селедку. Его обступаютъ богомолки.

- Съ часокъ, пожалуй, пропьемъ. “Кривую”-то лучше отпрячь, Антипушка… во дворъ введемъ. Маленько постойте тутъ, скажу хозяину.

Богомольцы все движутся. Пахнетъ дорогой, пылью. Видны лѣса. Солнце уже печетъ, небо голубовато-дымно. Тамъ, далеко за нимъ, - радостное, чего не знаю, - Преподобный. Церкви всегда открыты, и всѣ поютъ. Господи, какъ чудесно!..

- Вводи, Антипушка! - кричитъ Горкинъ, ужъ со двора.

За иимъ* - хозяинъ, въ бѣлой рубахѣ, съ малиновымъ пояскомъ подъ пузомъ, толстый, веселый, рыжiй. Хвалитъ нашу телѣжку, меня, “Кривую”, снимаетъ меня съ телѣжки, несетъ черезъ жижицу въ канавкѣ и жарко хрипитъ мнѣ въ ухо:

- Вотъ уважили Брехунова, заглянули! А я вамъ стишокъ спою, всѣ мои гости знаютъ…

Брехуновъ зоветъ въ “Отраду”

Всѣхъ - хошь старъ, хошь молодой.

Получайте всѣ въ награду

Чай съ мытищинской водой!

 

 

 

__________


БОГОМОЛЬНЫЙ САДИКЪ

 

Мы - на святой дорогѣ, и теперь мы другiе, богомольцы. И все кажется мнѣ особеннымъ. Небо - какъ на святыхъ картинкахъ, чудеснаго голубого цвѣта, такое радостное. Мягкая, пыльная дорога, съ травкой по сторонамъ, не простая дорога, а святая: называется - Троицкая. И люди ласковые такiе, все поминаютъ Господа: “довелъ бы Господь къ Угоднику”, “пошли вамъ Господи!” - будто мы всѣ родные[4]. И даже трактиръ называется - “Отрада”.

Распрягаемъ “Кривую и ставимъ въ тѣнь.  Огромный, кудрявый Брехуновъ велитъ дворнику подбросить ей свѣжаго сѣнца, - только что подкосили на усадьбѣ, - ведетъ насъ куда-то по навозу и говоритъ такъ благочестиво:

- Въ богомольный садикъ пожалуйте… Москву повыполоскать передъ святой дорожкой, какъ говорится.

Пахнетъ совсѣмъ по-деревенски, - сѣномъ, навозомъ, дегтемъ. Хрюкаютъ въ сараюшкѣ свиньи, гогочутъ гуси, словно встрѣчаютъ насъ. Брехуновъ отшвыриваетъ ногой гусака, чтобы не заклевалъ меня. И ласково объясняетъ мнѣ. Что это гуси, самая глупая птица, а это вотъ пѣтушокъ, а тамъ бочки отъ сахара, а сахарокъ съ чайкомъ пьютъ, и удивляется: “ишь ты какой, даже и гусей знаетъ!” Показываетъ высокiй сарай съ полатями и смѣется, что у него тутъ “лоскутная гостиница”, для страннаго народа.

- По утру выгоняю, а къ ночи би-ткомъ… за тройчатку, съ кипяткомъ! Изъ вашего лѣску. Такъ папашенькѣ и скажите: былъ, молъ, у Прокопа Брехунова, чай пилъ и гусей видалъ. А за лѣсокъ, молъ, Брехуновъ къ Покрову ни-какъ не можетъ… а къ Пасхѣ, можетъ, Господь поможетъ.

Всѣ смѣются. Анюта испуганно шепчетъ мнѣ: “бабушка говоритъ, всѣ трактирщики сущiе разбойники… зарѣжутъ, кто ночуетъ!” Но Брехуновъ на разбойника не похожъ. Онъ беретъ меня за голову, спрашиваетъ - “а Москву видалъ?” - и вскидываетъ выше головы. Я знаю эту шутку, мнѣ нравится, пальцы только у него жесткiе. Онъ повертываетъ меня и говоритъ: “мнѣ бы такого паренька-то!” У него все дѣвочки, пять штукъ дѣвчонокъ, на пучки можно продавать. Домна Панферовна не велитъ отчаиваться, можетъ что-то поговоритъ супругѣ. Брехуновъ говоритъ - наврядъ, у старца Варнавы были, и онъ не обнадежилъ: “зачѣмъ, говоритъ, тебѣ наслѣдничка?[5]

- Говорю - Господь даетъ, расширяюсь… а кому всю машину передамъ? А онъ, какъ въ шутку: “этого добра и безъ твоего много”[6]! - трактирныхъ, значитъ дѣловъ.

- Не по душѣ ему, значитъ, - говоритъ Горкинъ, - а то бы помолился.

- А чайку-то попить народу надо? Говорю - “басловите, батюшка, трактирчикъ на Разгуляѣ открываю”. А онъ опять все сомнительно: “разгуляться хочешь?” Открылъ. А подручный меня на три тыщи и разгулялъ! Въ пустякѣ вотъ, и то провидѣлъ.

Горкинъ говоритъ, что для святого нѣтъ пустяковъ, они до всего снисходятъ.

__________

 

Пьемъ чай въ богомольномъ садикѣ. Садикъ безъ травки, вытоптано, наставлены бесѣдки изъ бузины, какъ кущи, и богомольцы пьютъ въ нихъ чаекъ. Все народъ городской, не бѣдный. И всѣ спрашиваютъ другъ друга, ласково: “не къ Преподобному ли изволите?” - и сами радостно говорятъ, что и они тоже къ Преподобному, если Господь сподобитъ. Будто здесь всѣ родные.  Ходятъ разнощики со святымъ товаромъ - съ крестиками, съ образкаим, со святыми картинками и книжечками про “житiя”. Крестиковъ и образковъ Горкинъ покупать не велитъ: тамъ купимъ, окропленыхъ, со святыхъ мощей, лучше на монастырь пойдетъ. Въ монастырѣ, у Троице-Сергiя, три дня кормятъ задаромъ всѣхъ бѣдныхъ богомольцевъ, сколько ни приходи. Ѳедя покупаетъ за семитку книжечку въ розовой бумажкѣ - “Житiе Преподонаго Сергiя”, - будемъ расчитывать дорогой, чтобы все знать. Ходитъ монашка въ подкованныхъ башмакахъ, кланяется всѣмъ въ поясъ - проситъ на бѣдную обитель. Всѣ кладутъ ей по силѣ-возможности на черную книжку съ крестикомъ.

- И какъ все благочестиво да хорошо, смотрѣть прiятно! - говоритъ Горкинъ радостно. - А по дорогѣ и еще лучше будетъ. А ужъ въ Лаврѣ… и говорить нечего. Изъ Москвы - какъ изъ ада вырвались.

Бѣгаютъ бѣлые половые съ чайниками, похожими на большiя яйца: одинъ съ кипяткомъ, другой, поменьше, съ заварочкой. Называется - парочка. Брехуновъ велитъ заварить для насъ особеннаго, который ро-зàномъ пахнетъ. Говоритъ намъ:

- Кому - вотъ-те-на, а для васъ - господина Бо-ткина! Кому паренаго, а для васъ - ба-ринова!

И приговариваетъ стишокъ:

Русскiй любитъ чай вприкуску

Да покруче кипятокъ!

- А ежели по-богомольному, то вотъ какъ: “поетъ монашекъ, а въ немъ сто чашекъ”? -отгадай, ну-ка? Самоварчикъ! А ну, опять… “носикъ черенъ, бѣлъ, пузатъ, хвостъ калачикомъ назадъ”? Не знаешь? А вонъ онъ, чайничекъ-то! Я всякiя загадки умѣю. А то еще богомольное, монахи любятъ… - “Го-спода помо-лимъ, чайкомъ грѣшки промо-емъ!” А то и ки-шки промоемъ… и такъ говорятъ.

- Это намъ не подходитъ, Прокопъ Антонычъ, - говоритъ Горкинъ, - въ Москвѣ наслушались этого добра-то.

- Москва ужъ всему обучитъ. Гляди-ты, прикусываетъ-то какъ чисто, а! - дивится на меня Брехуновъ, - и кипятку не боится!

Предлагаетъ намъ растегайчика, кашки на сковородкѣ со снеточкомъ, а то московской соляночки со свѣжими подберезничками. Горкинъ отказывается. У Троицы, Богъ дастъ, отговѣмшись, въ “блинныхъ”, въ овражкѣ, всего отвѣдаемъ, - и грибочковъ, и карасиковъ, и кашничковъ заварныхъ, и блинковъ-то-се… а теперь, во святой дорогѣ, нельзя ублажать мамонъ. И то бараночками да мяконькимъ грѣшимъ вотъ, а дальше ужъ на сухарикахъ поѣдемъ, развѣ что на ночевкѣ щецъ постныхъ похлебаемъ.

Брехуновъ хвалитъ, какiе мы правильные, хорошо вѣру держимъ:

- Глядѣть на васъ утѣшительно, какъ благолѣпiе[7] соблюдаете. А мы тутъ, какъ черви какiе въ пучинѣ крутимся, праздники позабыли. На масляной вонъ странникъ проходилъ… можетъ, слыхали… Симеонушка-странникъ?

- Какъ не слыхать, - говоритъ Горкинъ, - сосѣдъ нашъ былъ, на Ордынкѣ кучеромъ служилъ у краснорядца Пузакова, а потомъ, годовъ пять ужъ, въ странчество пошелъ, по благодати. Такъ что онъ-то..?

- На все серчалъ. Жена его на улицѣ встрѣла, завела въ трактиръ, погрѣться, ростепель была, а на немъ валенки худые, и промокши. Увидалъ стойку… масляница, понятно, выпимши народъ, у стойки непорядокъ, понятно, шкаликами выстукиваютъ во-какъ… и разговоръ не духовный, понятно… Онъ первымъ дѣломъ палкой по шкаликамъ, начисто смелъ. Мы его успокоили, подъ образа посадили, чайку, блинковъ, то-се… Плакать принялся надъ блинками. Одинъ блинъ и сжевалъ-то всего. Потомъ кэ-экъ по чайнику кулакомъ..! “А, - кричитъ, - чаи да сахары, а сами катимся съ горы!..” Погрозилъ посохомъ и пошелъ. Дошелъ до каменнаго столба къ заставѣ да и трои сутокъ и высидѣлъ, бутошникъ ужъ его приялъ, а то стеченiе народу стало, проѣзду нѣтъ. “Мнѣ - говоритъ - у столба теплѣй, ничѣмъ на вашей печкѣ!” Грѣшимъ, понятно, много. Такими-то еще и держимся.

Онъ уходитъ, говоритъ - “дѣловъ этихъ у меня… ужъ извините”.

Къ намъ подходятъ бѣдные богомольцы, въ бурыхъ сермягахъ и лапоткахъ, крестятся на насъ и просятъ чайку на заварочку щепотку, мокренькаго хоть. Горкинъ даетъ щепотки, и сахарку, но набирается цѣлая куча ихъ, и всѣ просятъ. Мы отмахиваемся, - гдѣ же на всѣхъ хватитъ. Прибѣгаетъ Брехуновъ и начинаетъ кричать: какъ они пробрались? гнать ихъ въ шею! Половые гонятъ богомолокъ салфетками. Пролѣзли гдѣ-то черезъ дыру въ заборѣ и на огородѣ клубнику потоптали. Я вижу, какъ одному старику далъ половой въ загорбокъ. Горкинъ вздыхаетъ: Господи, грѣха-то что! Брехуновъ кричитъ: ихъ разбалуй, настоящему богомольцу и ходу не дадутъ! Одна старушка легла на землю, и ее поволокли волокомъ, за сумку. Горкинъ разахался:

- Мы кусками швыряемся, а вонъ… А при концѣ свѣта ихъ-то Господь первыхъ и призоветъ. Ихъ тамъ не поволокутъ… тамъ кого-другого поволокутъ.[8]

И Антипушка говоритъ, что поволокутъ. Домна Панферовна стыдитъ полового, что мать, вѣдь, свою, дуракъ, волочитъ. А онъ свое: намъ хозяинъ приказываетъ. И всѣ въ бесѣдкахъ начали говорить, что нельзя такъ со старымъ человѣкомъ, крѣпче заборъ тогда поставьте! Брехуновъ оправдывается, что они скрозь землю пролѣзутъ… что вам-то хорошо, попили да пошли, а его, прямо, одолѣли!..

- “Лоскутную” имъ поставилъ, весь спитой чай раздаю, кипяткомъ хоть залейся, и за все три монетки только! Они за день болѣ полтинника нахнычутъ, а есть такiе, что отъ стойки не отгонишь, пятаками швыряются. Не всѣ, понятно, и праведные бываютъ…

- Если бы я былъ царь, - говорилъ Ѳедя, - я бы по всѣмъ богомольнымъ дорогамъ трактиры велѣлъ построить и всѣмъ бы безплатно все бы… бѣдные которые, и чай, и щецъ съ ломтемъ хлѣба… А то зимой сколько такихъ позамерзает!

Горкинъ хвалитъ его, - не въ папашу пошелъ: тотъ три дома на баранкахъ нажилъ, а Ѳедя въ обитель собирается, а ему богатѣющую невѣсту сватаютъ. Ѳедя краснѣетъ и не смотритъ, а Домна Панферовна говоритъ, что вонъ, Алексѣй-то Божiй Человѣкъ, царскiй сынъ былъ, а въ кануру ушелъ отъ свадьбы… отъ царства отказался.

Антипушка крестится въ бузину и говоритъ радостно такъ:

- Дочего жъ хорошо-то, Го-споди!.. Какiе святые-то бываютъ, а ужъ намъ хоть знать-то про нихъ, и то радость великая.

 Сосѣди по бесѣдкѣ разсказываютъ, что есть одинъ такой въ Таганкѣ, сынъ богатаго мучника… взялъ на Крещенье у дворника полушубокъ, шапку да валенки - и пропалъ! А вотъ. На самый день матери Елены, царя Костинкина, 21 числа май-мѣсяца, письмо пришло съ Аѳонской Горы: “тутъ я нахожусь, навѣки-вѣковъ, аминь”. Три тыщи мучникъ на монастырь, будто, выслалъ.

Всѣ хвалятъ, и такъ всѣмъ радостно, что есть и теперь подвижники. И Брехуновъ говоритъ, что если ужъ по настоящему сказать, то лучше богомольной жизни ничего нѣтъ. Онъ давно при этомъ дѣлѣ находится и видитъ, сколько всякаго богомольнаго народа, - душа, прямо, не нарадуется!

 

___________

 

Мы  пьемъ чай очень долго. Ѳедя давно напился и читаетъ намъ “Житiе”, нараспѣвъ, какъ въ церкви. Домна Панферовна сидитъ, разваливши ротъ, еле передыхаетъ, - по самое сердце допилась. Анюта все пристаетъ къ ней, проситъ: “бабушка, пожалуйста, не помри - смотри… у тебя сердце выскочитъ, какъ намедни!” А съ ней было плохо на масляницѣ, когда она тоже допилась у насъ, и много блинковъ поѣла. Она все потираетъ сердце, говоритъ: - чай это крѣпкiй такой. Горкинъ говоритъ: пропотѣешь - облегчитъ, а чай на-рѣдкость. Они съ Антипушкой все стучатъ крышечкой по чайнику, еще кипяточку требуютъ. Пиджакъ и поддевочку они сняли, у Антипушки течетъ съ лысины, рубаха на плечахъ взмокла, и Горкинъ все утирается полотенцемъ, - а пьютъ и пьютъ. Я все спрашиваю, да когда же пойдемъ-то? А Горкинъ только и говоритъ: дай - напьемся. Они сидятъ другъ противъ дружки, молча, держатъ на пальцахъ блюдечки, отдуваютъ парокъ и схлебываютъ живой-то кипятокъ. Антипушка поглядываетъ въ бузину и повздыхаетъ: “ихъ, хорошо-о!..” И Горкинъ поглядитъ тоже въ бузину и скажетъ: “начто лучше!” Брехуновъ зоветъ Домну Панферовну поговорить съ супругой. А они все не опрокидываютъ чашекъ и не кладутъ сахарокъ на донышки. Горкинъ, наконецъ, говоритъ: “шабашъ!.. ай, еще постучать, послѣднiй?” Антипушка хвалитъ воду, - дочего жъ мягкая! Горкинъ опять стучитъ и велитъ Ѳедѣ сводить меня показать трактиръ, какъ хорошо расписано.

 

__________

 

Мы идемъ изъ садика чернымъ ходомъ, а навстрѣчу намъ летитъ съ лѣстницы половой-мальчишка съ разбитымъ чайникомъ и третъ чего-то затылокъ. На ухѣ у него кровь. Брехуновъ стоитъ наверху съ салфеткой и кричитъ страшнымъ голосомъ: “голову оторву…! - и еще нехорошiя слова. Онъ видитъ насъ и  кричитъ: “съ ими нельзя безъ боя… всѣ чайники перебили, подлецы!” И щелкаетъ салфеткой.

- Видалъ фокусъ? - спрашиваетъ онъ меня. - Какъ щелкну да перейму - кончикомъ мясо вырву! И мена такъ учили. По уху щелкнуть - съ кровью волосья вырвутъ! Не на чемъ показать-то…

Я боюсь. Ѳедя говоритъ - Михайла Панкратычъ велитъ показать трактиръ, какъ тамъ расписано. Брехуновъ беретъ меня за руку и ведетъ въ большую комнату, въ синiй дымъ. Тутъ очень шумно, за столиками разные пьютъ чай. Брехуновъ подноситъ меня къ прилавку, за которымъ все чайники на полоскахъ, словно фарфоровые яйца, и говоритъ: “вотъ какiе мальчишки-то бываютъ!” Я вижу очень полную, съ круглымъ, бѣлымъ лицомъ, какъ огромный чайникъ, свѣтловолосую женщину. Она сидитъ за прилавкомъ и пьетъ чай съ постными пирогами. Тутъ и Домна Панферовна, пьетъ чай съ вареньем, и сидитъ много дѣвочекъ на ящикахъ, побольше и поменьше, всѣ бѣлобрысыя, съ голубыми гребенками на головкахъ, и у всѣхъ въ кулакѣ по пирогу. Брехуновъ ставитъ меня на прилавокъ у пироговъ и повторяетъ: “вотъ, какiе бываютъ!” Мнѣ стыдно, всѣ на меня глядятъ, а на мнѣ пыльные сапожки, а тутъ пироги и дѣвочки. Женщина смотритъ ласково и будто грустно, гладитъ мою руку и перебираетъ пальцы, спрашиваетъ, сколько мнѣ лѣтъ, знаю ли “Отче нашъ”, сажаетъ къ себѣ на колѣни и даетъ ложечку варенья. Всѣ дѣвочки глядятъ на меня, какъ на какое чудо. Брехуновъ барабанитъ пальцами и тоже смотритъ. Женщина спрашиваетъ его, можно ли мнѣ дать пирожка. Онъ говоритъ - обязательно можно! - и велитъ еще дать изюмцу и мятныхъ пряниковъ. Она насыпаетъ мнѣ полные карманы и все хочетъ поцѣловать меня, но я не даюсь, мнѣ стыдно.

Брехуновъ носитъ меня надъ головами, надъ столами, въ пареномъ, дымномъ воздухѣ, показываетъ мнѣ канареечекъ, и какъ хорошо расписано. Я вижу лебедей на водѣ, а на бережку господа пьютъ чай, и стоятъ, какъ бѣлые столбики, половые съ салфетками. Потомъ нарисована дорога, и по ней, въ елочкахъ, идутъ богомольцы въ лапоткахъ, а на пенькахъ сидятъ добрые медвѣди и хорошо такъ смотрятъ. Я спрашиваю, - это святые медвѣди, отъ Преподобнаго? Онъ говоритъ - обязательно святые, отъ Троицы, а грѣшника обязательно загрызутъ. Только Преподобнаго не трогали. И показываетъ мнѣ самое главное - “мытищинскую воду”. Это большая зеленая гора, въ елкахъ, и наверху тоже сидятъ медвѣди, а въ горѣ ввернуты мѣдные краны, какiе бываютъ въ баняхъ, и изъ нихъ хлещетъ синими дугами “мытищинская вода” въ большiе самовары, даже съ пѣной. Потомъ онъ показываетъ огромный мѣдный кубъ съ кипяткомъ, откуда нацѣживаютъ въ чайники. И говоритъ:

- И еще одну механику покажу, стойку нашу.

Онъ отводитъ меня къ грязному прилавку, гдѣ соленые огурцы и горячая бѣлужина на доскѣ, а на подносѣ много зеленыхъ шкаликовъ. Передъ стойкой толпятся взъерошеные люди, грязные и босые, сердито плюются на полъ и скребутъ ногой объ ногу. Брехуновъ шепчетъ мнѣ:

- А это пьяницы… ихъ Богъ наказалъ.

Пьяницы стучатъ пятаками и кричатъ нехорошiя слова[9]. Мнѣ страшно, но тутъ я слышу ласковый голосъ Горкина:

- Пора и въ дорогу, запрягаемъ.

Онъ видитъ, на что мы смотримъ, и говоритъ строгимъ голосомъ:

- Такъ негодится, Прокопъ Антонычъ… чего хорошаго ему тутъ глядѣть!

Онъ сердито тянетъ меня и почти кричитъ: “пойдемъ, нечего тутъ глядѣть, какъ люди себя теряютъ… пойдемъ!”

 

__________

 

Горкинъ разстроенъ чѣмъ-то. Онъ сердито увязыветъ мѣшокъ, кричитъ на Ѳедю и на Домну Панферовну, - “пустить безъ себя нельзя… по-мошники… рублишко бы за брехню сорвать, на то васъ станетъ!…” Домна Панферовна хватаетъ саквояжъ, кричитъ Анютѣ - “ну, чего ротъ раззявила, пойдемъ!” - кричитъ Горкину - “развозился, безъ тебя и дороги не найдемъ, какъ же…!” - и бѣжитъ съ зонтикомъ, въ балахонѣ. За ней испуганная Анюта съ узелочкомъ. Горкинъ кричитъ вдогонку: “ишь, шпареная какая… возу легче!” Ѳедя не шелохнется, Брехуновъ стоитъ – поглядываетъ. У Горкина лицо красное, дрожатъ руки. Онъ выбрасываетъ на столикъ три пятака, подвигаетъ ихъ къ Брехунову, а тотъ отодвигаетъ и все говоритъ: “это почему жъ такое?… изъ уваженiя я, какъ вы мои гости… Да ты счумѣлъ?!”

Горкинъ кричитъ, уже не въ себѣ:

- Мы не гости… го-сти! Одно безобразiе! нагрѣшили съ коробъ… На богомолье идемъ, а намъ пьяницъ показываютъ! Не надо намъ угощенiя!… И я-то, дуракъ, запился…

Брехуновъ говоритъ сквозь зубы - “какъ угодно-съ”, - и стучитъ пятаками по столу. Лицо у него сердитое. Мы идемъ къ забору, а онъ вдогонку:

- И вздорный же ты, старикъ сталъ! И за что?! И шутъ съ тобой, коли такъ!

Что-то звякаетъ, и я вижу, какъ летятъ пятаки въ заборъ. Горкинъ вдругъ останавливается, смотритъ, словно проснулся. И говоритъ тревожно:

- Какъ же это такъ… негоже такъ. Говѣю, а такъ… осерчалъ. Такъ отойтить нельзя… какъ же такъ?..[10]

Онъ оглядывается растерянно, дергаетъ себя за бородку, жуетъ губами.

- Прокопъ Антонычъ, - говоритъ онъ, - ужъ не обижайся, прости ужъ меня, по-хорошему. Виноватъ, самъ не знаю, что вдругъ…? Говѣть буду у Троицы… ужъ не попомни на мнѣ, сгоряча я чтой-то, чаю много попилъ, съ чаю… чай твой такой сердитый!..

Онъ собираетъ пятаки и быстро суетъ въ карманъ. Брехуновъ говоритъ, что чай у него самолучшiй, для уважаемыхъ, а человѣкъ человѣка обидѣть всегда можетъ.

- Бываетъ, закипѣло сердце. Чай-то хорошiй мой, а мы-то вотъ…

Они еще говорятъ, уже мирно, и прощаются за руку. Горкинъ все повторяетъ: “а и вправду, вздорный я сталъ, погорячился…” Брехуновъ самъ отворяетъ намъ ворота, говоритъ, нахмурясь, - “пошелъ бы и я съ вами подышать святымъ воздухомъ, да вотъ… къ навозу приросъ, жить-то надо!” - и плюетъ въ жижицу въ канавкѣ.

- Просвирку-то за насъ вынешь? - кричитъ онъ вслѣдъ.

- Го-споди, да какъ же не вынуть-то! - кричитъ Горкинъ и снимаетъ картузъ. - И выну, и помолюсь… прости ты насъ, Господи! - и крестится.

 

__________

 

Долго идемъ слободкой, съ садами и огородами. Попадаются прудики; трубы дымятъ по фабрикамъ. Скоро вольнѣе будетъ: пойдутъ поля, тропочки по лужкамъ, лѣсочки. Долго идемъ, молчимъ. “Кривая” шажкомъ плетется. Горкинъ говоритъ:

- А вѣдь это все искушенiе намъ было[11]… все онъ, вѣдь, это! Господи, помилуй…

Онъ снимаетъ картузъ и крестится на бѣлую церковь, вправо. И всѣ мы крестимся. Я знаю, кто это - онъ.

Впереди, у дороги, сидитъ на травкѣ Домна Панферовна съ Анютой. Анюта тычется въ узелокъ, - плачетъ? Горкинъ еще издали кричитъ имъ: “ну, чего ужъ… пойдемте съ Господомъ! по-доброму, по-хорошему…” Они поднимаются и молча идутъ за нами. Всѣмъ намъ какъ-то не по себѣ. Антипушка почмокиваетъ “Кривой”, вздыхаетъ. Вздыхаетъ и Горкинъ, и Домна Панферовна. А кругомъ весело, ярко, зелено. Бредутъ богомольцы - и по большой дорогѣ, и по тропкамъ. Горкинъ говоритъ - по времени то, девятаго половина, намъ бы за Ростокинымъ быть, къ Мытищамъ подбираться, а мы святое на чай смѣняли, - онъ виноватъ во всемъ.

Хорошо поютъ гдѣ-то, церковное. Это внизу, у рѣчки, въ березкахъ. Подходимъ ближе. Горкинъ говоритъ, - хоть объ закладъ побиться, васильевскiе это пѣвчiе, съ Полянки. Ѳедя признаетъ даже Ломшакова, октавный рыкъ, - а Горкинъ - и батыринскiе басà, и Костикова - тенора. Славно поютъ, въ березкахъ. Только тревожить негодится, а то смутишь. Стоимъ и слушаемъ, какъ изъ овражка доносится -

…я ко кади ло пре-эдъ То о-бо-о-о-ю-у-у…

Во-здѣ-я-а-а… нiе… руку мое-э-э-ю-ууу…!

Плыветъ - будто изъ-подъ земли на небо. Долго слушаемъ, и другiе, съ нами. Говорятъ - небесное пѣнiе. Кончили. Горкинъ говоритъ тихо:

- Это они на богомольи, всякое лѣто тройкой ходятъ. Вишь, узелки-то на посошкахъ… пиджаки-то посняли, жарко. Ну, тамъ повидаемся. И дочего жъ хорошо, душа отходитъ! Поправился нашъ Ломшачокъ въ больницѣ, вотъ и на богомольи.

Анюта шепчетъ - закуски тамъ у нихъ на бумажкахъ, и бутылка. Горкинъ смѣется: “глаза-то у те вострые! Можетъ и закусятъ-выпьютъ малость, а какъ поютъ-то! Имъ за это Господь проститъ”.

Идемъ. Горкинъ велитъ Ѳедѣ - стишокъ подушевнѣй какой началъ бы. Ѳедя несмѣло начинаетъ - “Стопы моя…” Горкинъ поддерживаетъ слабымъ, дрожащимъ голоскомъ - “на-пра-ви… по словеси Твоему…” Поемъ все громче, поютъ и другiе богомольцы, Домна Панферовна, Анюта, я и Антипушка подпѣваемъ все радостнѣй, все душевнѣй:

И да не обладаетъ мно-о-ю…

Вся-кое… безза-ко-нi-i-е…

Поемъ и поемъ, подъ шагъ. И становится на душѣ легко, покойно. Кажется мнѣ, что и “Кривая” слушаетъ, и ей хорошо, какъ намъ, - помахиваетъ хвостомъ отъ мошекъ. Мягко потукиваетъ на колеяхъ телѣжка. Печетъ солнце, мнѣ дремлется…

- Полѣзай въ телѣжку-то, подреми… рано поднялся-то! - говоритъ мнѣ Горкинъ. - И ты, Онюта, садись. До Мытищъ-то и выспитесь.

Укачиваетъ телѣжка - туп-туп… туп-туп… Я лежу на спинѣ, на сѣнѣ, гляжу въ небо. Такое оно чистое, голубое, глубокое. Ярко, слѣпитъ лучезарнымъ свѣтомъ. Смотрю, смотрю… - лечу въ голубую глубину. Кто-то тихо-тихо поетъ, баюкаетъ. Анюта это?..

…у-гу-гу… гу-гу… гу-гу…

на зе-ле-номъ… на лу-гу…

Или - стучитъ телѣжка… или - во снѣ мнѣ снится?..

 

___________


 

НА СВЯТОЙ ДОРОГѢ

 

Съ трескомъ встряхиваютъ меня, страшные голоса кричатъ - “тпру!.. тпру!..” - и я, какъ впросонкахъ, слышу:

- “Понеслась-то какъ!.. Это она Яузу признала, пить желаетъ.”

- “Да нешто Яуза это?”

- “Самая Яуза, только чистая тутъ она.”

Какая Яуза? Я ничего на понимаю.

- Вставай, милой… ишь, разоспался какъ! - узнаю я ласковый голосъ Горкина. - Щеки-то нажгло… Хуже такъ-то жарой сморитъ, въ головку напекетъ. Вставай, къ Мытищамъ ужъ подходимъ, донесъ Господь.

Во рту у меня все ссохлось, словно песокъ насыпанъ, и такая истома въ тѣлѣ, - косточки всѣ поютъ. Мытищи..? И вспоминаю радостное: вода изъ горы бѣжитъ! Узнаю голосокъ Анюты:

- “Какой же это, бабушка, богомольщикъ… въ  телѣжкѣ все!”

И теперь начинаю понимать: мы идемъ къ Преподобному, и сейчасъ лѣто, солнышко, всякiе цвѣты, травки… а я въ телѣжкѣ. Вижу кучу травы у глаза, слышу вялый и теплый запахъ, какъ на Троицынъ День въ церкви, - и ласкающiй холодокъ освѣжаетъ мое лицо: сыплются на меня травинки, и черезъ нихъ все - зеленое. Такъ хорошо, что я притворяюсь спящимъ, и вижу, жмурясь, какъ Горкинъ посыпаетъ меня травой, и смѣется его бородка.

- Мы его, постой, кропивкой… Онюта, да-кося мнѣ кропивку-то!..

Вижу обвисшiя отъ жары орѣшины, воткнутыя надо мной отъ солнца, и за ними - слѣпящiй блескъ. Солнце прямо надъ головой, палитъ. У самаго моего лица - крупныя бѣлыя ромашки въ травѣ, синiе колокольчики и - радость такая! - листики земляники съ зародышками ягодъ. Я вскакиваю въ телѣжкѣ, хватаю траву и начинаю тереть лицо.

И теперь вижу все.

Весело, зелено, чудесно! И луга, и поля, и лѣсъ.  Онъ еще далеко отсюда, угрюмый, темный. Называютъ его - боры. Въ этихъ борахъ - Угодникъ, и тамъ - медвѣди. Близко сѣрѣется деревня, словно дрожитъ на воздухѣ. Такъ бываетъ въ жары, отъ пара. Сiяетъ-дрожитъ надъ ней бѣлая, какъ изъ снѣга, колокольня, съ блистающимъ золотымъ крестомъ. Это и есть Мытищи.  Воздухъ - густой, горячiй, совсѣмъ медовый, съ согрѣвшихся на лугахъ цвѣтовъ. Слышно жужжанье пчелокъ.

Мы стоимъ на лужку, у рѣчки. Вся она въ колкомъ блескѣ изъ серебра, и чудится мнѣ на струйкахъ - играютъ-сверкаютъ крестики. Я кричу:

- Крестики, крестики на водѣ!..

И всѣ говорятъ на рѣчку:

- А и вправду… съ солнышка крестики играютъ словно!

Рѣчка кажется мнѣ святой. И кругомъ все - святое.

Богомольцы лежатъ у воды, крестятся, пьютъ изъ рѣчки пригоршнями, мочатъ сухiя корочки. Бѣдный народъ все больше: въ сермягахъ, въ кафтанишкахъ, есть даже въ полушубкахъ, съ заплатками, - захватила жара въ дорогѣ, - въ лаптяхъ и въ чуняхъ, есть и совсѣмъ босые. Перематываютъ онучи, чинятся, спятъ въ лопухахъ у моста, настегиваютъ крапивой ноги, чтобы пошли ходчей. На мосту сидятъ съ деревянными чашками убогiе и причитаютъ:

- Благодѣ-тели.. ми-лостивцы, подайте святую милостинку… убогому-безногому… родителевъ-сродниковъ… для-ради Угодника, во-тѣлоздравiе, во-душиспасенiе…

Анюта говоритъ, что видѣла страшеннаго убогаго, который утюгами загребалъ ползъ на кожѣ, безъ ногъ вовсе, когда я спалъ. И поющихъ слѣпцовъ видали. Мнѣ горько, что я не видѣлъ, но Горкинъ утѣшаетъ, - всего увидимъ у Троицы, со всей Росеи туда сползаются. Говорятъ - вонъ тамъ какой болѣзный!

На низенькой телѣжкѣ, на дощатыхъ каткахъ-колескахъ, лежитъ подъ дерюжиной паренекъ, ни рукой, ни ногой не можетъ. Везутъ его старуха съ дѣвчонкой изъ-подъ Орла. Горкинъ кладетъ на дерюжину пятакъ и проситъ старуху показать - душу пожалобить. Старуха велитъ дѣвчонкѣ поднять дерюжку. Подымаются съ гуломъ мухи и опять садятся сосать у глазъ. Отъ больного ужасный запахъ.  Дѣвчонка вѣткой сгоняетъ мухъ. Мнѣ дѣлается страшно, но Горкинъ велитъ смотрѣть.

- Отъ горя не отворачивайся… грѣхъ это!

Въ ногахъ у меня звенитъ, такъ бы и убѣжалъ, а глядѣть хочется. Лицо у парня костлявое, какъ у мертвеца, все черное, мутные глаза гноятся. Онъ все щурится и моргаетъ, силится прогнать мухъ, но мухи не слетаютъ. Стонетъ тихо и шепчетъ засохшими губами - “Дунька… помочи-и…” Дѣвчонка вытираетъ ему ротъ мокрой тряпкой, на которой присохли мухи.  Руки у него тонкiя, лежатъ, какъ плети. Въ одной вложенъ деревянный крестикъ, изъ лучинокъ. Я смотрю на крестикъ, и хочется мнѣ заплакать почему-то. На холщевой рубахѣ парня лежатъ копѣйки. Ѳедя кладетъ ему гривенничекъ на грудь и крестится. Парень глядитъ на  Ѳедю жалобно такъ, какъ-будто думаетъ, какой Ѳедя здоровый и красивый, а онъ вотъ и рукой не можетъ. Ѳедя глядитъ тоже жалобно, жалѣетъ парня. Старуха разсказываетъ такъ жалостно, все трясетъ головой, и тычетъ въ глаза чернымъ, костлявымъ кулачкомъ, по которому сбѣгаютъ слезы:

- Ужъ такая бѣда лихая съ нами… Сѣно, кормилецъ, везъ, да заспалъ на возу-то… на колдобинѣ упалъ съ воза, съ того и попритчилось, кормилецъ… третiй годъ вотъ все сохнетъ и сохнетъ. А хорошiй-то былъ какой, бѣ-э-лый да румяный… табѣ не хуже!

Мы смотримъ на Ѳедю и на парня. Два мѣсяца везутъ, самъ запросился къ Угоднику, во снѣ видалъ. Можно бы по чугункѣ, телушку бы продали, Господь съ ней, да потрудиться надо.

- И все-то во сняхъ видитъ… - жалостно говоритъ старуха, - все говоритъ-говоритъ: “все-то я на ногахъ бѣгаю да сѣно на возъ кидаю!”

Горкинъ въ утѣшенiе говоритъ, что по вѣрѣ и дается, а у Господа нѣтъ конца милосердiю. Спрашиваетъ, какъ имя: просвирку вынетъ за здравiе.

- Михайлой звать-то, - радостно говоритъ старушка, - Мишенькой зовемъ.

- Выходитъ - тезка мнѣ. Ну, Миша, молись - встанешь! - говоритъ Горкинъ какъ-то особенно, кричитъ словно, будто ему извѣстно, что парень встанетъ.

Около насъ толпятся богомольцы, шопотомъ говорятъ:

- Этотъ вотъ старичокъ сказалъ, ужъ ему известно… обязательно, говоритъ, встанетъ на ноги… ему извѣстно!

Горкинъ отмахивается отъ нихъ и строго говоритъ, что Богу только извѣстно, а намъ, грѣшнымъ, вѣровать только надо и молиться[12]. Но за нимъ ходятъ неотступно и слушаютъ-ждутъ, не скажетъ ли имъ еще чего, - “такой-то ласковый старичокъ, все знаетъ!”

Ѳедя тащитъ ведерко съ рѣчки - поить “Кривую”. Она долго сосетъ - не оторвется, а въ нее овода впиваются, прямо въ глазъ, - только помаргиваетъ - сосетъ. Видно, какъ у ней раздуваются бока, и на нихъ вздрагиваютъ жилы. Я кричу - вижу на шеѣ кровь:

- Кровь изъ не идетъ, жила лопнула!..

Алой струйкой, густой, растекается на шеѣ у “Кривой” кровь. Антипушка стираетъ лопушкомъ и сердится:

- А, сте-рва какая, прокусилъ, гадъ!.. Вонъ, и еще… гляди, какъ искровянили-то лошадку оводишки… а она пьетъ и пьетъ, не чуетъ!..

Говорятъ - это ничего, въ такую жарынь пользительно, лошадка-то больно сытая, - “имъ и сладко” А “Кривая” все пьетъ и пьетъ, другое ведерко проситъ. Антипушка говоритъ, что такъ не пила давно, - пользительная вода тутъ, стало быть. И всѣ мы пьемъ, тоже изъ ведерка. Вода ключевая, сладкая: Яуза тутъ родится, отъ родниковъ, съ-подъ горокъ.  И Горкинъ хвалитъ: прямо, чисто съ гвоздей вода, ржавчиной отзываетъ, съ пузыриками даже, - вѣрно, черезъ желѣзо бьетъ. А въ Москвѣ Яуза черная да вонючая, не подойдешь, - потому и зовется - Яуза-Гряуза! И начинаетъ громко разсказывать, будто изъ священнаго читаетъ, а всѣ богомольцы слушаютъ. И подводчики съ моста слушаютъ, - кипы везутъ на фабрику, и прiостановились.

- Такъ и человѣкъ. Родится дитё чистое, хорошее, ангельская душка. А потомъ и обгрязнится, черная станетъ да вонючая, до смрада. У Бога все хорошее, все-то новенькое, да чистенькое, какъ те досточка строгана… а сами себя поганимъ! Всякая душа, ну… какъ цвѣтикъ полевой-духовитый. Ну, она, понятно, и чуетъ - поганая она стала, - и тошно ей. Вотъ и потянетъ ее въ баньку духовную, во глагольную, какъ въ Писанiяхъ писано: “въ баню водную, во глагольную”! Потому и идемъ къ Преподобному - пообмыться, обчиститься, совлечься отъ грязи-вони[13]

Всѣ вздыхаютъ и говорятъ:

- Вѣрно говоришь, отецъ… охъ, вѣрно!

А Горкинъ еще изъ священнаго говоритъ, и мнѣ кажется, что его считаютъ за батюшку: въ бѣломъ казакинчикѣ онъ, будто въ подрясникѣ, - и такъ мнѣ прiятно это. Просятъ и просятъ:

- Еще поговори чего, батюшка… слушать-то тебя хорошо, разумно!..

На берегу, въ сторонкѣ, сидятъ двое, въ ситцевыхъ рубахахъ, пьютъ изъ бутылки и закусываютъ зеленымъ лукомъ. Это, я знаю, плохiе люди. Когда мы глядѣли парня, они кричали:

- Онъ вотъ водочки вечеркомъ хватитъ на пятаки-то ваши… сразу исцѣлится, раздѣлаетъ комаря… такихъ тутъ много!

Горкинъ плюнулъ на нихъ и крикнулъ, что нехорошо такъ охальничать, тутъ горе человѣческое.  А они все смѣялись. И вотъ, когда онъ говорилъ изъ священнаго, про душу, они опять стали насмѣхаться:

- Ври-ври, сѣдая крыса! Чисть ее-душу кирпичомъ съ водочкой, чище твоей лысины заблеститъ!

Такъ всѣ и ахнули. А подводчики кричатъ съ моста:

- Кнутьями ихъ, чертей! такiе вотъ намедни у насъ две кипы товару срѣзали!..

А тѣ смѣются. Горкинъ ихъ укоряетъ, что нельзя надъ душой охальничать. И Ѳедя даже за Горкина заступился, - а онъ всегда очень скромный. Горкинъ его зоветъ - “красна дѣвица ты прямо!” И онъ даже укорять сталъ:

- Нехорошо такъ! не наводите на грѣхъ!..

А они ему -

- Молчи, монахъ! въ триковыхъ штанахъ!..

Ну, что съ такихъ взять: охальники!

Одинъ божественный старичокъ, съ длинными волосами, мочитъ ноги въ рѣчкѣ и разсказываетъ, какiя язвы у него на ногахъ были, черви до кости проточили, а онъ лѣтось помылъ тутъ ноги съ молитвой, и все-то затянуло, - одни рубцы. Мы смотримъ на его коричневыя ноги: вѣрно, одни рубцы.

- А напередъ я изъ купели у Троицы мочилъ, а тутъ доправилось. Будете у Преподобнаго, отъ Златого Креста съ молитвою испейте. И ты, мать, болящаго сына изъ-подъ Креста помой, съ вѣрой! - говоритъ онъ старушкѣ, которая тоже слушаетъ. - Преподобный кладезь тотъ копалъ, гдѣ Успенскiй соборъ, - и выбило струю, подъ небо! Опосля ее крестомъ накрыли.  Такъ она скрозь тотъ крестъ проѣлась, прышетъ во всѣ концы, - чудо-расчудо.

Всѣ мы радостно крестимся, а тѣ охальники и кричатъ:

- Надуваютъ дураковъ! Водопроводъ-напоръ это, намъ все, сресалямъ, видно… дураки степные!

Старичокъ имъ прямо:

- Самъ ты водопроводъ-напоръ!

И всѣ мы имъ грозимся и посошками машемъ:

- Не охальничайте! вѣру не шатайте, шатущiе!..

И Горкинъ сказалъ, - пусть хоть и распроводо-проводъ, а черезъ крестъ идетъ… и водопроводъ отъ Бога! А одинъ изъ охальниковъ допилъ бутылку, набулькалъ въ нее изъ рѣчки, и на насъ - плёскъ изъ горлышка, крестъ-накрестъ!

- Вотъ вамъ мое кропило! исцѣляйся отъ меня по пятаку съ рыла!..

Такъ всѣ и ахнули. Горкинъ кричитъ -

- Анаѳема вамъ, охальники!…

И всѣ богомольцы подняли посошки. И тутъ Ѳедя - пиджакъ долой, плюнулъ въ кулаки, да какъ ахнетъ обоихъ въ рѣчку, - пятки мелькнули только. А тѣ вынырнули по грудь и давай насъ всякими-то словами!.. Анюта спряталась въ лопухи, и я перепугался, а подъводчики на мосту кричатъ:

- Ку-най ихъ, ку-най!…

Ѳедя, какъ былъ, въ лаковыхъ сапогахъ, - къ нимъ въ рѣчку, и давай ихъ за волосы трепать и окунать. А мы всѣ смотрѣли и крестились. Горкинъ молитъ его -

- Ѳедя, не утопи… смирись!…

А онъ, прямо, съ плачемъ кричитъ, что не можетъ дозволить Бога поносить, и все ихъ окуналъ и по головѣ стукалъ. Тогда тѣ стали молить - отпустить душу на покоянiе. И всѣ богомольцы принялись отъ радости бить посошками по водѣ, а одна старушка упала въ рѣчку, за мѣшокъ ужъ ее поймали - вытащили. А  Ѳедя выскочилъ изъ воды, весь блѣдный, - и въ лопухи. Я смотрю - стягиваетъ съ себя сапоги и брюки и выходитъ въ розовыхъ панталонахъ. И всѣ его хвалили. А тѣ, охальники, выбрались на лужокъ и стали грозить, что сейчасъ прiятелей позовутъ, мытищинцевъ, и всѣхъ насъ перебьютъ ножами. Тутъ подводчики кинулись за ними, догнали на лужку, и давай стегать кунтьями. А когда кончили, подошли къ Горкину и говорятъ:

- Мы ихъ дюже попарили, будутъ помнить. Ихъ бы воротяжкой надоть, чѣмъ вотъ воза прикручиваемъ!.. Басловите насъ, батюшка.

Горкинъ замахалъ руками, сталъ говорить, что онъ несподобленъ, а самый простой плотникъ и грѣшникъ. Но они не повѣрили ему и сказали:

- Это ты для простоты укрываешься, а мы знаемъ.

Телѣжка выѣзжаетъ на дорогу. Ѳедя несетъ сапоги за ушки, останавливается у больного парня, кладетъ ему въ ноги сапоги и говоритъ:

- Пусть носитъ за меня, когда исцѣлится.

Всѣ ахаютъ, говорятъ, что это ужъ указанiе ему такое, и парень безпремѣнно исцѣлится, потому что сапоги эти не простые, а лаковые, не меньше, какъ четвертной билетъ, - а не пожалѣлъ! Старуха плачетъ и крестится на Ѳедю, причитаетъ:

- Родимы ты мой, касатикъ-милостивецъ… хорошую невѣсту Господь те пошлетъ:..

А онъ начинаетъ всѣхъ одѣлять баранками, и всѣмъ кланяется, и говоритъ смиренно:

- Простите меня, горѣшнаго… самый я грѣшный.

И многiе тутъ плакали отъ радости, и я заплакалъ. Ищемъ Домну Панферовну, а она храпитъ въ лопухахъ, - такъ ничего и не видала. Горкинъ ей еще попенялъ:

- Здоровà ты спать, Панферовна… такъ и царство небесное проспишь. А тутъ какiя чудеса-то были!..

Очень она жалѣла, всѣхъ чудесовъ-то не видала.

 

__________

 

Идемъ по тропкамъ къ Мытищамъ. Я гляжу на Ѳедины ноги, какiя онѣ бѣлыя, и думаю, какъ же онъ теперь безъ сапогъ-то будетъ. И Горкинъ говоритъ:

- Такъ, Ѳедя, и пойдешь босой, въ розовыхъ? И что это съ тобой дѣется? То щеголемъ разрядился, а то… Будто и не подходитъ такъ… въ тройкѣ - и босой! Люди засмѣютъ. Ты бы ужъ попригляднѣй какъ…

- Я теперь, Михайла Панкратычъ, ужъ все скажу… - говоритъ Ѳедя, опустивъ глаза. - Лаковые сапоги я нарочно взялъ - добивать, а новую тройку - тридцать рублей стоила! - дотрепать. Не нужно мнѣ красивое одѣянiе и всякiя радости. А тутъ и вышло мнѣ указанiе. Пришлось стаскивать сапоги, а какъ увидалъ болящаго, меня въ сердце толкнуло: Отдай ему! И я отдалъ, развязался съ сапогами. Могу простые купить, а то и тройку продамъ для нищихъ или отдамъ кому. Я съ тѣмъ, Михайла Панкратычъ, и пошелъ, чтобы не ворочаться. Давно надумалъ въ монастырѣ остаться, какъ еще Саня Юрцовъ въ послушники поступилъ…

И вдругъ подпрыгнулъ - на сосновую шишечку попалъ, отъ непривычки. Горкинъ разахался:

- Въ монасты-ырь..?! Да какъ же такъ… да меня твой старикъ загрызетъ теперь… ты, скажетъ, смутилъ его!

- Да нѣтъ, я ему письмо напишу, все скажу. По солдатчинѣ льготный я, и у папаши Митя еще остается… да, можетъ, еще и не примутъ, чего загадывать.

- Да Саня-то заика природный, а ты парень больно кудрявъ-красовитъ, - говоритъ Домна Панферовна, - на соблазнъ только, въ монахи-то! Ну, возьмутъ тебя въ пѣвчiе, и будутъ на тебя глаза пялить… нашу-то сестру взять.

- И горячъ ты, Ѳедя, подивился я нонче на тебя… - говоритъ Горкинъ. - Охъ, подумай-подумай, дѣло это не легкое, въ монастырь!..

Ѳедя идетъ задумчиво, на свои ноги смотритъ. Пыльныя  онѣ стали, и Ѳедя уже не прежнiй будто, а словно его обидѣли, наказали, - затрапезное на него надѣли.

- Благословлюсь у старца Варнавы, ужъ какъ онъ скажетъ. А то, можетъ, въ глухiя мѣста уйду, къ валаамскимъ старцамъ…

Онъ сворачиваетъ въ канавку у дороги и зоветъ насъ съ Анютой:

- Глядите, милые… земляничка-то божiя, первенькая!

Мы подбѣгаемъ къ нему, и онъ даетъ намъ по вѣточкѣ земляничекъ, красныхъ, розовыхъ, и еще неспѣлыхъ - зеленовато-бѣлыхъ. Мы встряхиваемъ ихъ тихо, любуемся, какъ онѣ шуршатъ, будто позваниваютъ, не можемъ налюбоваться, и жалко съѣсть. Какъ онѣ необыкновенно пахнутъ! Ѳедя шурхаетъ по травѣ, босой, и все собираетъ, собираетъ, и даетъ намъ. У насъ уже по пукетику*, всѣхъ цвѣтовъ, ягодки такъ дрожатъ… Пахнетъ такъ сладко, свѣже, - радостнымъ богомольемъ пахнетъ, сосенками, смолой… И до сего дня помню радостныя тѣ ягодки, на солнцѣ, - душистые огоньки, живые.

Мы далеко отстали, догоняемъ. Ѳедя бѣжитъ, подкидываетъ пятки, совсѣмъ какъ мы. Кричитъ весело Горкину:

- Михайла Панкратычъ… гостинчику! первая земляничка божья!..

И начинаетъ одѣлять всѣхъ, по вѣточкѣ, словно раздаетъ свѣчки въ церкви. Антипушка беретъ вѣточку, радуется, нюхаетъ ягодки и ласково говоритъ Ѳедѣ:

- Ахъ, ты, душевный человѣкъ какой… простота ты. Такому въ мiру плохо, тебя всякiй дуракъ обманетъ. Видать, такъ ужъ тебѣ назначено, въ монахи спасаться, за насъ Богу молиться. Чистое ты дитё вотъ.

Горкинъ невеселъ что-то, и всѣмъ намъ грустно, словно Ѳедя ушелъ отъ насъ.

 

_________

 

А вотъ и Мытищи, тянетъ дымкомъ, навозомъ. По дорогѣ навозъ валяется: возятъ въ поля, на паръ. По деревнѣ дымки синѣютъ. Анюта кричитъ:

- Ма-тушки… самоварчики-то золотенькiе по улицѣ, какъ тумбочки!..

Далеко по деревнѣ, по сторонамъ дороги, передъ каждымъ, какъ-будто, домомъ, стоятъ самоварчики на солнцѣ, играютъ блескомъ, н надъ каждымъ дымокъ синѣетъ. И далеко такъ видно - по обѣ стороны - синiе столбики дымковъ.

- Ну, какъ тутъ чайку не попить!.. - говоритъ Горкинъ весело. - ужъ больно парадно принимаютъ… самоварчики-то стоятъ, будто солдатики. Домна Пнферовна, какъ скажешь? Попьемъ, что ли, а?.. А ужъ серчать не будемъ.

- Ты у насъ голова-то… а закусить самая пора… будто пирогами пахнетъ..?

- Самая пора чайку попить - закусить… - говоритъ и Антипушка. - Ахъ, благодать Господня… денекъ-то Господь послалъ!..

И ужъ выходятъ навстрѣчу бабы, умильными голосками зазываютъ:

- Чайку-то, родимые, попейте… пристали, чай?..

- А у меня въ садочкѣ, въ малинничкѣ-то!..

- Родимые, ко мнѣ, ко мнѣ!.. лѣтошнiй годъ у меня пивали… и смородинка для васъ поспѣла, и..

- Изъ луженаго-то моего, сударики, попейте… у меня и медокъ нагдышнiй, и хлѣбца тепленькаго откушайте, только изъ печи вынула!..

И еще, и еще бабы, и старухи, и дѣвочки, и степенные мужики. Одинъ мужикъ говоритъ увѣренно, будто ужъ мы и порядились:

- Въ сараѣ у меня поотдохнете, попимши-то… жара спадетъ. Квасу со льду, огурцовъ, капустки, всего по постному дѣлу есть. Чай на лужку наладимъ, на усадьбѣ, для апекиту… отъ духу задохнешься! Заворачивайте безъ разговору.

- Домъ хорошiй, и мужикъ прiятный… и квасокъ есть, на что ужъ лучше…- говоритъ Горкинъ весело. - Да ты не Соломяткинъ ли будешь, будто кирпичъ намъ важивалъ?

- Какъ же не Соломяткинъ! - вскрикиваетъ мужикъ. - Споконъ вѣку все Соломяткинъ. Я и Василь-Василича знаю, и тебя узналъ. Ну, заворачивайте безъ разговору.

- Какъ Господь-то наводитъ! - вскрикиваетъ и Горкинъ. - Мужикъ хорошiй, и квасъ у него хозяйственный. Вонъ и садикъ, смородинки пощипите, - говоритъ намъ съ Анютой, - онъ дозволитъ. Да какъ же тебя не помнить… царю родня! Во, куда мы попали, какъ разъ насупротивъ Карцовихи самой, домъ вонъ двуяросный, цѣлъ все…

- А пощипите, зарозовела смородинка, - говоритъ мужикъ. - Вѣрно, что сродни, будто, Лександрѣ Миколаевичу… - смѣется онъ, - братьё, выходитъ.

- Какъ - братьё?! - съ удивленiемъ говоритъ Антипушка; и я не вѣрю, и всѣ не вѣрятъ.

- А вотъ такъ, братьё! Вводи лошадку безъ разговору.

Мужикъ распахиваетъ ворота, откуда валитъ навозный духъ. И мѣшается съ нимъ медовый, съ задовъ деревни, съ лужковъ горячихъ, и духовито горькiй, церковный будто, - отъ самоварчиковъ, съ пылкихъ сосновыхъ шишекъ.

- Ахъ, хорошо въ деревнѣ!.. - воздыхаетъ Антипушка, потягивая въ себя теплый навозный духъ. - Жить бы да жить… Нѣтъ, поѣду въ деревню помирать.

Пока отпрягаютъ “Кривую” и ставятъ подъ ветлы въ тѣнь, мы лежимъ на прохладной травкѣ-муравкѣ и смотримъ въ небо, на которомъ заснули рѣдкiя облачка. Молчимъ, устали. Начинаетъ клонить ко сну…

- А ну-ка, кваску, порадуемъ Москву!.. - вскрикиваетъ мужикъ надъ нами, и слышно, какъ пахнетъ квасомъ.

Въ рукѣ у мужика запотѣвшiй каменный кувшинъ, квасный; въ другой - деревянный ковшъ.

- Этимъ кваскомъ матушка-покойница царевича поила… хвалилъ-то какъ!

Пѣнится квасъ въ ковшѣ, сладко шипятъ пузырики, - и кажется все мнѣ сказкой.

 

__________

 


                                                                  

НА СВЯТОЙ ДОРОГѢ

 

- Хорошъ квасокъ, а проклаждаться нечего, - торопитъ Горкинъ, - закусимъ да и съ Богомъ. Пушкино пройдемъ, въ Братовщинѣ ночуемъ. Сколько до Братовщины считаете?

- Поспѣете, - рыгаетъ мужикъ въ кувшинѣ. - Шибаетъ-то какъ сердито! Черносливину припущаю. На цвѣточки пойдемте, на усадьбу. Пни тамъ у меня, не хуже кресловъ.

Идемъ по стёжкѣ, въ жаркомъ, медовомъ духѣ. Гудятъ пчелы. Горитъ за плетнемъ красными огоньками смородина. Въ солнечной полосѣ подъ елкой, гдѣ чернѣютъ грибами ульи, поблескиваютъ пчелы. Антипушка радуется - сѣнцо-то, одинъ цвѣтокъ! Ромашка, кашка, бубенчики… Горкинъ показываетъ: морковникъ, купырники, свербика, бѣлоголовничекъ. Мужикъ ерошитъ траву ногой - гуще каши! Идемъ въ холодокъ, къ сараю, гдѣ сѣрѣютъ большiе пни.

- Французы на нихъ сидѣли! - говоритъ мужикъ. - А сосна, можетъ, и самого Преподобного видала.

Дымитъ самоваръ на травкѣ. Антипушка съ Горкинымъ дѣлаютъ мурцовку: мнутъ толокушкой въ чашкѣ зеленый лукъ, кладутъ кислой капусты, рѣдьки, крошатъ хлѣба, поливаютъ коноплянымъ масломъ и заливаютъ квасомъ. Острый запахъ мурцовки мѣшается съ запахомъ цвѣтовъ. Ѣдимъ щербатыми ложками, а Ѳедя грызетъ сухарикъ.

- Молодецъ-то чего же не хлебаетъ? - спрашиваетъ мужикъ.

Говоримъ - въ монахи собирается, постится. Начинаетъ хлебать и Ѳедя.

- То-то, гляжу, чу-дной! Спинжакъ хорошiй, а въ гульчикахъ, и босой… а ноги бѣлы. Въ мо-нахи, - а битюга повалитъ.

Горкинъ говоритъ: какъ кому на роду написано, такими-то и стоитъ земля. Мужикъ вздыхаетъ: у Бога всего много. Ѳедя проситъ, нѣтъ ли сапогъ поплоше, а то смѣются. Идетъ за сарай и выходитъ въ брюкахъ, почесываетъ ноги: должно быть, крапивой обстрекался. Мужикъ говоритъ, что сапоги найдутся.

Пьемъ чай на травѣ, въ цвѣтахъ. Пчелки валятся въ кипятокъ - столько ихъ! Отъ сарая длинѣе тѣнь. Домну Панферовну разморило, да и всѣмъ дремлется, - не хочется и смородинки пощипать. Мужикъ говоритъ, что съ квасу это.

- Съ квасу моего ноги снутъ. Старуха моя въ Москву къ дочкѣ поѣхала, а то бы она васъ “мартовскимъ” попотчевала бы… въ ледку у ней засѣченъ. Давеча ты сказалъ - богато живу… - говоритъ мужикъ Горкину. - Бога не погнѣвлю: есть чего пожевать, на чемъ полежать. Сыны въ Питерѣ, при дворцахъ, какъ гвардiю отслужили, живутъ хорошо. Хлѣба даромъ и я не ѣмъ. А богомольцевъ не изъ корысти принимаю, а нельзя обижать Угодника. Споконъ вѣковъ, отъ родителей. Дорога наша святая, по ней и цари къ Преподобному ходили. Въ давни времена мы солому заготовляли подъ царей, cъ того и Соломяткины. У насъ и Сбитневы есть, и Пироговы. Мной, можетъ, и покончится, а законъ додержу. Кака корысть! Зимой, метель на дворѣ, на печь давно пора, а тутъ старушку божiю принесло, клюшкой стучитъ въ окошко - “пустите, кормильцы, заночевать!”. Иди. Святое дѣло, отъ старины. Можетъ, Господь заплатитъ.

Говоритъ онъ важно, бороду все поглаживаетъ. Борода у него широкая. Лицомъ строгiй, а глаза добрые. И такой чистый, въ бѣлой рубахѣ съ крапинкой. Горкинъ спрашиваетъ, какъ это онъ - “царевъ братъ”?

- Дѣло это знаменитое. Сама Авдотья Гавриловна Карцова разсказывала, домъ-то ее насупротивъ, въ два яруса. Такъ началось. Какъ господа изъ Москвы убѣгали на Ярославль, тутъ у насъ гону было…! Вотъ одна царская генеральша, вродѣ прынцеса, и поломайся. Карета ее, значитъ. Напротивъ  дома Карцовыхъ, оба колеса. Дуняшѣ тогда семнадцатый годъ шелъ, а ужъ ребеночка кормила. Ну, помогала генеральшѣ вылѣзь изъ кареты. Та ее сразу и полюбила, и пристала у нихъ, пока карету починяли. Писаная красавица была Дуняша, изъ изборовъ изборъ! А у генеральшиной дочки со страхòвъ молоко пропало, дитё кричитъ. Дуняша и стань его кормить, молошная была. Высокая была, и все расположенiе ее было могущественное, троихъ выкормитъ. Генеральша и упросила ее съ собой, мужу капиталъ выдала. Прихватила своего и поѣхала съ царской генеральшей. Воротилась черезъ годъ, въ лисьей шубѣ, и повадка у ней ужъ благородная набилась. Съ матушкой моей подружки были. Я въ шишнадцатомъ родился, а у матушки отъ горячки молоко сгорѣло… Дуняша и стала меня кормить со своимъ, въ молокѣ была. Я ее такъ и звалъ - мама Дуня. А въ восемнадцатомъ годѣ и случилось… Губернаторъ съ казаками прискакалъ, и въ бумагѣ приказъ отъ царской генеральши - съ молокомъ ли Дуня Карцова? А она двѣ недѣли только родила. Прямо ее въ Москву на досмотръ помчали. А тамъ ужъ царская генеральша ждетъ. Обласкала ее, обдарила… А царь тогда Лександра Первый былъ, а у него братъ, Миколай Павлычъ. Вотъ у Миколай-то Павлыча сынъ родился, а что ужъ тамъ - не знаю, а только кормилку надо достовѣрную, искать по всему царству-государству. Царская генеральша и похвалилась: достану такую… изъ изборовъ изборъ. Значитъ, на какой она высотѣ-то была, генеральша! Доктора ее обглядѣли во всѣхъ статьяхъ - говорятъ: лучше нельзя и требовать. И помчала ее та генеральша съ дитей ее въ каретѣ мѣховой-золотой, съ зеркальками… съ энтими вотъ, на запяткахъ-то… помчала стрѣлой безъ передыху, какъ птицы, и кругомъ казаки съ пиками… Въ два дни въ Питеръ къ самому дворцу примчали. А Дуняша дрожитъ, Богу молитъ, какъ бы чего не вышло. Дитѣ ее кормилку взяли… Ну, она тайкомъ его кормила, ее генеральша подъ секретомъ по какой-то лѣстницѣ съ винтомъ вываживала. Сперва въ баню, промыли-прочесали, духами душили, одѣли въ золото – въ серебро, въ каменья, кокошникъ огромадный… Какъ показали ее всей царской фамилiи – ша-башъ, изъ изборовъ изборъ! Самъ Миколай Павлычъ ее по щекѣ поласкалъ, сказалъ: “какъ Расея наша! корми Сашу моего, чтобы здоровый былъ”. А царевичъ крикомъ кричитъ, своего требуетъ: молочка хочу! Какъ его припустили ко груди-то… къ нашей, сталоть, мы-ти-щинской-деревенской, ша-башъ! Не оторвешь, что хошь. Сперва-то она дрожала съ перепугу, а тамъ обошлась. Три генеральши въ шестеро глазъ глядѣли, какъ она дитё кормила, а царская генеральша надъ ними главная. А цѣловать - ни-ни! - “А я - говоритъ - наклонюсь, будто грудь выправить, и приложусь!” Сама мнѣ сказывала. Какъ херувинчикъ былъ, весь-то въ кружевкахъ. И кормъ ей шелъ отборный, и питье самое сладкое. И при ней служанки – на все. Вотъ и выкормила намъ Лександру Миколаевича, онъ всѣхъ крестьянъ-то и ослободилъ. Молочко-то… оно свое сказало! Задарили ее, понятно, наслѣдники большую торговлю въ Москвѣ имѣютъ. Царевичъ, какъ къ Троицѣ поѣдетъ, - къ ней заѣзжалъ. Разъ и захотись пить ему, жарко было. Она ему – мигъ! - “Я тебя, батюшка, кваскомъ попотчую, у моей подружки больно хорошъ”. А матушка моя квасъ творила… - всѣмъ квасамъ квасъ! И послала къ матушкѣ. Погнала меня матушка, побѣгъ я съ кувшиномъ черезъ улицу, а одинъ генералъ, съ бачками, у меня и выхвати кувшинъ-то! А царевичъ и увидь въ окошко, и велѣлъ ему допустить меня съ квасомъ. Она-то ужъ ему сказала, что я тоже ее выкормышъ. А ужъ я парень былъ, повыше его. Дошелъ къ нему съ квасомъ, онъ меня по плечу: “богатырь ты!” - сказалъ. Выпилъ стаканчикъ, похвалилъ нашъ квасокъ. И смѣется: - “братецъ мнѣ выходишь?”  Я заробѣлъ, молчу. Велѣлъ выдать мнѣ рубль серебра, крестовикъ. А генералы весь у меня кувшинъ роспили и цыгарками заугощали. Во-какимъ я васъ квасом-то угостилъ! А какъ ей помирать, въ сорокъ пятомъ годѣ было… за годъ, что ль, заѣхалъ къ кормилкѣ своей, а она ему на розстаняхъ и передала башмачки и шапочку, въ какихъ его крестили. Припрятано у ней было. И покрестила его, чуяла, значитъ, свою кончину. Хоронили съ архереемъ, съ пѣвчими, въ облаченiяхъ-разоблаченiяхъ… У насъ и похоронёна, памятникъ богатый, съ золотыми словами, - “лежитъ погребёно тѣло… Московской губернiи крестьянки Авдокеи Гавриловны Карцовой… души праведныя упокояются”…

 Слушаю я – и кажется все мнѣ сказкой.

Горкинъ утираетъ глаза платочкомъ. Пора и трогаться.

- Каки Мытищи-то, - говоритъ онъ растроганно, - и на святой дорогѣ! Утѣшилъ ты насъ. Будешь кирпичъ возить – заходи чайку попить.

Соломяткинъ даетъ мнѣ съ Анютой по пучочку смородины. Отдаетъ Өедѣ за цѣлковый старые сапоги, жесткiе, надѣть больно. Өедя говоритъ – потерплю. За угощенiе Соломяткинъ не беретъ и велитъ поклончикъ Василь-Василичу. Провожаетъ къ дорогѣ, показываетъ на домъ царской кормилицы, пустой теперь, а хвалитъ нашу телѣжку: никто нонче такой не сдѣлаетъ! Горкинъ велитъ Өедѣ записать – просвирку вынуть за упокой рабы божiей Евдокеи и за здравiе Антропа. Соломяткинъ благодаритъ и желаетъ намъ часъ добрый.

 

________

 

Солнце начинаетъ клониться, но еще жжетъ. Темные боры придвинулись къ дорогѣ частой еловой порослью. Пышитъ смолистымъ жаромъ. По убитымъ, горячимъ тропкамъ движутся богомольцы – одни и тѣ же. Горкинъ похрамываетъ, говоритъ – квасъ это на ноги садится, и зачѣмъ-то трясетъ ногой. На полянкѣ, въ елкахъ, онъ присѣдаетъ и говоритъ тревожно: “что-то у меня съ ногой неладно?” Велитъ Өедѣ стащить сапогъ. Нога у него синяя, жилы вздулись. Онъ валится и тяжело вздыхаетъ. Мы жалостливо стоимъ надъ нимъ. Антипушка говоритъ – не иначе, надо его въ телѣжку. Горкинъ отмахиваетъ – хоть ползкомъ, а доберется, по обѣщанiю. Антипушка говоритъ – кровь бы ему пустить, въ Пушкинѣ бабку найдемъ, либо коновала. Горкинъ охаетъ: “не сподобляетъ Господь… за грѣхъ мой!” Мечется головой по игламъ, жарко ему, должно быть. А отъ ельника - какъ изъ печи. И все стонетъ:

- За ква-асъ… на сухарикахъ обѣщался потрудиться, а мурцовки захотѣлъ, для мамо-ну… квасомъ Господь покаралъ…

Домна Панферовна кричитъ:

 - Кровь у тебя замкнуло, по жилѣ вижу! Какую еще тамъ ба-бку… сейчасъ ему кровь спущу!..

И начинаетъ ногтемъ строгать по жилѣ и разминать. Горкинъ стонетъ, а она на него кричитъ:

- Что-о?… храбрился, а вотъ и пригодилась Панферовна! Ничего-о, я тебя сразу подыму, только дайся!

И вынимаетъ изъ саквояжа мозольный ножикъ и тряпочку. Горкинъ стонетъ:

- Цырюльникъ… Иванъ Захарычъ… безъ рѣзу пользовалъ… пiявки, Домнушка, приставлялъ…

- Ну, иди къ своему цырюльнику, безъ рѣ-зу!.. Ты меня слушай… я тебѣ сейчасъ черную кровь спущу, дурную… а то жила лопнетъ!..

Горкинъ все не дается, охаетъ:

- Ой, погоди… ослабну, не дойду… не дамся нипочемъ, ослабну…

Домна Панферовна машетъ на него ножикомъ и кричитъ, что ни за что помретъ, а она это дѣло знаетъ, - чикнетъ только разокъ! Горкинъ крестится, глядитъ на меня и проситъ:

- Маслицемъ святымъ… потрите изъ пузыречка, отъ Пантелеймона… самъ Ерастъ-Ерастычъ безъ рѣзу растиралъ…

А это докторъ нашъ. Домна Панферовна кричитъ - “ну, я не виновата, коли помрешь!” - беретъ пузырекъ и начинаетъ тереть по жилѣ. Я припадаю къ Горкину и начинаю плакать. Онъ меня гладитъ и говоритъ:

- А Господь-то… воля Господня… помолись за меня, косатикъ.

Я пробую молиться, а самъ смотрю, какъ третъ и строгаетъ ногтемъ Домна Панферовна, вся въ поту. Кричитъ на Өедю, который все крестится на елки:

- Ты, моле-льщикъ… лапы-то у тебя… три тужей!

Өедя третъ изо всей-то мочи, словно баранки крутитъ. Горкинъ постанываетъ и шепчетъ:

- У-ухъ… маленько поотпустило… у-ухъ… много легше… жилато*… словно на мѣсто встала… маслице-то какъ… роботаетъ… Пантелемонъ-то… батюшка… что дѣлаетъ…

Всѣ мы рады. Смотримъ – нога краснѣетъ. Домна Панферовна говоритъ:

- Кровь опять въ свое мѣсто побѣгла… ногу-то бы задрать повыше.

Стаскиваютъ мѣшки и подпираютъ ногу. Я убѣгаю въ елки и плачу-плачу, уже отъ радости. Гляжу – и Анюта въ елкахъ, реветъ и шепчетъ:

- По-мретъ старикъ… не дойдемъ до Троицы… не увидимъ!..

Я кричу ей, что Горкинъ ужъ водитъ пальцами, и нога красная, настоящая. Бѣгу къ Горкину, а слезы такъ и текутъ, не могу унять. Онъ поглаживаетъ меня, говоритъ:

- Напугался, милокъ..? Богъ дастъ, ничего… дойдемъ къ Угоднику.

Мнѣ дѣлается стыдно: будто и оттого я плачу, что не дойдемъ.

А кругомъ уже много богомольцевъ, и всѣ жалѣютъ:

- Старичокъ-то лежитъ, никакъ отходитъ?..

Кто-то кладетъ на Горкина копѣйку; кто-то совѣтуетъ:

- Ликъ-то, ликъ-то ему закрыть бы… легше отойдетъ-то!

Горкинъ беретъ копѣечку, цѣлуетъ ее и шепчетъ:

- Господня лепта… сподобилъ Господь принять… въ гробъ съ собой скажу положить…

Шепчутся-крестятся:

- Гро-ба проситъ… душенька-то ужъ чу-етъ…

Антипушка плбется, машетъ на нихъ:

- Чего вы каркаете, живого человѣка хороните?!

Горкинъ крестится и начинаетъ приподыматься. Гудятъ-ахаютъ:

- Гляди-ты, возсталъ старикъ-то!..

Горкинъ уже сидитъ, подпирается кулаками сзади, - повеселѣлъ.

- Жгетъ маленько, а боли такой нѣтъ… и пальцами владаю… - говоритъ онъ, и я съ радостью вижу, какъ кланяется у него большой палецъ. - Отдохну маленько – и пойдемъ. До Братовщины нонѣ не дойти, въ Пушкинѣ заночуемъ ужъ.

- Сядь на телѣжку, Го-ркинъ!.. - упрашиваю я, - я грѣхъ на себя возьму!

То, что сейчасъ случилось, - вздохи, въ которыхъ боль, тревожно ищущiй слабый взглядъ, испуганныя лица, Өедя, крестящiйся на елки, копѣечка на груди… - все залегло во мнѣ острой тоской, тревогой. И эти слова  - “отходитъ… ликъ-то ему закрыть бы…” Я держу его крѣпко за руку. Онъ спрашиваетъ меня:

- Ну, чего дрожишь, а? жалко меня стало, а?..

И сухая, горячай рука его жметъ мою.

 

__________

 

Солнце невысоко надъ лѣсомъ, жара спадаетъ. Вонъ ужъ и Пушкино. Надо перейти Учу и подняться: Горкинъ хочетъ заночевать у знакомого старика, на той сторонѣ села. Өедя поддерживаетъ его  и самъ хромаетъ, - намяли сапоги ногу. Переходимъ Учу по смоляному мосту. Въ оврагѣ засвѣжѣло, пахнетъ смолой, сухимъ нагрѣвомъ, еловымъ, прянымъ. Стадо вошло въ деревню, носятся табунками  овцы, стоитъ золотая пыль. Избы багряно золотятся. Ласково зазываютъ бабы:

 - Чай, устали, родимые, ночуйте . .  свѣжаго сѣнца постелимъ, ни клопика, ни мушки !.. Ночуйте, право..?

Знакомый старикъ – когда-то у насъ работалъ – встрѣчаетъ съ самоваромъ. Намъ уже не до чаю. Өедя съ Антипушкой устраиваютъ “Кривую” подъ навѣсомъ и уходятъ въ сарай на сѣно. Домна Панферовна съ Анютой ложатся на лѣтней половинѣ, а Горкину потеплѣй надо. Въ избѣ жарко: сегодня пекли хлѣбы. Старикъ говоритъ:

- На полу ужъ лягте, на сѣнничкѣ. Кровать у меня богатая, да бѣда… клопа сила, никакъ не отобьешься. А тутъ, какъ въ раю вамъ будетъ.

Онъ приноситъ бутылочку томленыхъ муравейковъ и совѣтуетъ растереть, потомъ заворачиваетъ въ сырое полотенце и  кутаетъ крѣпко войлокомъ. Остро пахнетъ отъ муравьевъ, даже глаза деретъ. Горкинъ благодаритъ:

- Вотъ спасибо тебѣ, Домнушка, заботушка ты наша. Прости ужъ за утрешнее.

Она ласково говоритъ:

- Ну, чего ужъ… всѣ-то мы кипятки.

Старикъ затепливаетъ лампадку, покрехтываетъ. Говоритъ:

- Вотъ и у меня тоже, кровь запираетъ. Только муравейками и спасаюсь. Завтра, гляди, и хромать не будешь.

Они еще долго говорятъ о всякихъ дѣлахъ. За окошками еще свѣтло, отъ зари. Шумятъ мухи по потолку, чернымъ-то-черно отъ мухъ.

 

________

 

Я просыпаюсь отъ жгучей боли, тѣло мое горитъ. Кусаютъ мухи? Въ зеленоватомъ свѣтѣ отъ лампадки я вижу Горкина: онъ стоитъ на колѣняхъ, въ розовой рубахѣ, и молится.  Я плачу и говорю ему:

- Го-ркинъ… мухи меня кусаютъ, бо-льно…

- Спи, косатикъ, - отвѣчаетъ онъ шопотомъ, - каки тамъ мухи, спятъ давно.

- Да нѣтъ, кусаютъ!

- Не мухи… это те, должно, клопики кусаютъ. Изба-то зимняя. Съ потолка, никакъ, валятся, ничего не подѣлаешь. А ты себѣ спи – и ничего, заспишь. Ай къ Панферовнѣ те снести, а? Не хочешь… Ну, и спи съ Господомъ.

Но я не могу заснуть. А онъ все молится.

- Не спишь все… Ну, иди ко мнѣ, поддевочкой укрою. Согрѣешься – и заснешь. Съ головкой укрою, клопики и не подберутся. А что, испугался за меня давеча, а? А ногѣ-то моей совсѣмъ легше, согрѣлась съ муравейковъ. Ну, что… не кусаютъ клопики?

- Нѣтъ. Ножки только кусаютъ.

- А ты подожмись, они и не подберутся. А-ахъ, Господи… прости меня, грѣшнаго… - зѣваетъ онъ.

Я начинаю думать – какiе же у него грѣхи? Онъ прижимаетъ меня къ себѣ, шепчетъ какую-то молитву.

- Горкинъ, - спрашиваю я шопотомъ, - какiе у тебя грѣхи? Грѣхъ, ты говорилъ… когда у тебя нога надулась..?

- Грѣхъ-то мой… Есть одинъ грѣхъ, - шепчетъ онъ мнѣ подъ одѣяломъ, - его всѣ знаютъ, и по закону отбылъ, а… Съ батюшкой Варнавой хочу на-духу поговорить, пооблегчиться. И въ судѣ судили, и въ монастрырѣ два мѣсяца на покаянiи былъ. Ну, скажу тебѣ. Младенецъ ты, душенька твоя чистая… Ну, роботали мы на стройкѣ, семь лѣтъ скоро. Гриша у меня подъ рукою былъ, годовъ пятнадцати, хорошiй такой. Его отецъ мнѣ препоручилъ, въ люди вывесть. А онъ, сказать тебѣ, высоты боялся. А какой плотникъ, кто высоты боится! Я его и прiучалъ: ходи смѣлѣй, не бось! Разъ понесъ онъ дощонку на втрой ярусокъ - и сталъ: “боюсь, говоритъ, дяденька, упаду… глаза не глядятъ!” А я его, сталоть, постращалъ: “какой ты, дурачокъ, плотникъ будешь, такой высоты боишься? Полѣзай!” Онъ ступанулъ – да и упади съ подмостьевъ! Три аршинчика съ пядью всей и высоты-то было. Да  на кирпичи попалъ, ногу сломалъ. Да, главно дѣло, грудью объ кирпичи-то… кровью сталъ плевать, черезъ годокъ и померъ. Вотъ мой грѣхъ-то какой. Отцу-матери его пятерку на мѣсяцъ посылаю, да пашенька красненькую даютъ. Живутъ хорошо. И простили они меня, сами на суду за меня просили. Ну, церковное покаянiе мнѣ вышло, а то самъ судъ простилъ. А покаянiе для совѣсти, такъ[14]. А все что-то во мнѣ, томится. Какъ гдѣ услышу, Гришей кого покличутъ, - у меня сердце и похолодаетъ. Будто я его самъ убилъ… А? ну, чего душенька твоя чуетъ, а?.. - спрашиваетъ онъ ласково и прижимаетъ меня сильнѣй.

У меня слезы въ горлѣ. Я обнимаю его и едва шепчу:

- Нѣтъ, ты не убилъ… Го-ркинъ, милый… ты добра ему хотѣлъ…

Я прижимаюсь къ нему и плачу, плачу. Усталость ли отъ волненiй дня, жалко ли стало Горкина, - не знаю. Неужели Богъ не проститъ его, и онъ не попадетъ въ рай, гдѣ души праведныхъ упокояются? Онъ зажигаетъ огарокъ, вытираетъ рубахой мои слезы, даетъ водицы.

- Спи съ Господомъ, завтра рано вставать. Хочешь, къ Антипушкѣ снесу, на сѣно? - спрашиваетъ онъ тревожно.

Я не хочу къ Антипушкѣ.

 

________

 

Въ избѣ бѣлѣетъ; перекликаются пѣтухи. Играетъ рожокъ, мычатъ коровы, щелкаетъ крѣпко кнутъ. Подъ окномъ говоритъ Антипушка - “пора бы и самоварчикъ ставить”. Горкинъ спитъ на спинѣ, спокойно дышитъ. На желтоватой его груди, черезъ раскрывшуюся рубаху видно, какъ поднимается и опускается отъ дыханiя мѣдный, потемнѣвшiй крестикъ. Я тихо подымаюсь и подхожу къ окошку, по которому бьются съ жужжанiемъ мухи. Антипушка моетъ “Кривую” и третъ суконкой, какъ и въ Москвѣ. По той и по нашейй сторонѣ уже бредутъ раннiе богомольцы, по холодку. Такъ тихо, что и черезъ закрытое окошко слышно, какъ  шлепаютъ и шуршатъ ихъ лапти. На зеленоватомъ небѣ – тонкiя снѣжныя полоски утреннихъ облачковъ. На моихъ глазахъ онѣ начинаютъ розовѣть и золотиться – и пропадать. Старикъ, не видя меня, пальцемъ стучитъ въ окошко и кричитъ сипло – “эй, Панкратычъ, вставай!”

- Наказалъ будить, какъ скотину погонятъ, - говоритъ онъ Антипушкѣ, зѣвая. - Зябнется по зарѣ-то… а, гляди, опять нонче жарко будетъ.

Меня начинаетъ клонить ко сну. Я хочу полежать еще, оборачиваюсь и вижу: Горкинъ сидитъ подъ лоскутнымъ одѣяломъ и улыбается, какъ всегда.

- Ахъ, ты, ранняя пташка… - весело говоритъ онъ. - А нога-то моя совсѣмъ хороша стала. Ну-ко, открой окошечко.

Я открываю – и красная искра солнца изъ-за избы напротивъ ударяетъ въ мои глаза.

 

_________

 


 

У КРЕСТА

 

Я сижу на завалинкѣ и смотрю – какая красивая деревня!

Соломенныя крыши и березы – розово-золотистыя, и розовыя куры ходятъ, и розоватое облачко катится по дорогѣ за телѣгой. Раннее солнце кажется праздничнымъ, словно на Свѣтлый День. Идетъ мужикъ съ вилами, рычитъ: - “ай закинуть купца на крышу?” - хочетъ меня пырнуть. Антипушка не даетъ: -“къ Преподобному мы, нельзя”. Мужикъ говоритъ - а-а-а… - глядитъ на нашу телѣжку и улыбается, - “занятная-то какая!” Садится съ нами и угощаетъ подсолнушками

- Та-а-къ… къ Преподобному идете… та-акъ.

Мнѣ нравится и мужикъ, и глиняный рукомойникъ на крылечкѣ, стукнувшiй меня по лбу, когда я умывался, и занавоженный дворъ, и запахъ, и колесо колодца, и все, что здѣсь. Я думаю – вотъ немножко бы здѣсь пожить.

Поджидаемъ Горкина, ему растираютъ ногу. Нога совсѣмъ хорошая у него, ни сининки, но домна Панферовна хочетъ загнать кровь дальше, а то воротится. Прямо – чудо съ его ногой. На масляницѣ тоже нога зашлась, за докторомъ посылали, и пiявки черную кровь сосали, а больше недѣли провалялся. А тутъ – призрѣлъ Господь ради святой дороги, будто рукой сняло. Въ благодаренiе, Горкинъ только кипяточку выпилъ съ сухарикомъ, а чай отложилъ до отговѣнья, если Господь сподобитъ. И мы тоже отказались, изъ уваженiя: какъ-то неловко пить. Да и какiе теперь чаи! Приготовляться надо, святыя мѣста пойдутъ. Братовщину пройдемъ – пять верстъ, половина пути до Троицы. А за Талицами – пещерки, гдѣ разбойники станъ держали, а потомъ просвѣтилось мѣсто. А тамъ – Хотьково, родители Преподобнаго тамъ, подъ спудомъ. А тамъ и гора Поклонная, называется – “у Креста”. Въ ясный день Троицу оттуда видно: стоитъ надъ борами колокольня, какъ розовая свѣча пасхальная, и на ней огонечекъ – крестикъ. И Антипушка говоритъ – надо ужъ потерпѣть, какiе ужъ тутъ чаи. Въ египетской-то пустынѣ - Өедя сказывалъ - старцы и воды никогда не пьютъ, а только росинки лижутъ.

Приходитъ Өедя, говоритъ, - церковь ходилъ глядѣть и тамъ шиповнику наломалъ, и даетъ намъ съ Анютой по кустику: “будто отъ плащаницы пахнетъ, священными ароматами!” Видалъ лохматаго старика, и на немъ желѣзная цѣпь, собачья, а на цѣпи замки замкнуты, идетъ – гремитъ; а подъ мышкой у него кирпичъ. Можетъ, святой-юродивый, для плоти постраданiя. Мужикъ говоритъ, что всякiе тутъ проходятъ, есть и святые, попадаются. Одинъ въ трактирѣ разувался, себя показывалъ, - на страшныхъ гвоздяхъ ходитъ, для постраданiя, ноги въ кровь. Ну, давали ему изъ благочестiя, а онъ трактирщика и обокралъ, ночевамши. Антипушка и говоритъ про Өедю:

- Тоже спасается, ноги набилъ и не разувается.

Мужикъ и спрашиваетъ Өедю, чего это у него на глазу, кровь никакъ? Антипушка поднялъ съ него картузъ, а въ картузѣ-то шиповникъ, натуго! И на лбу исцарапано. Өедя застыдился и сталъ говорить, что для ароматовъ наклалъ да забылъ. А это онъ нарочно. Разсказывалъ намъ вчера, какъ святой на колючкахъ молился, чтобы не спать. Мужикъ и говоритъ: ”ишь ты, какой безчувственный!” Я сую вѣточку подъ картузикъ и жму до боли. Пробуетъ и Анюта тоже. Мужикъ смѣется и говоритъ:

- Пойдемте навозъ возить, будетъ вамъ тѣла постраданiе!

Мы всѣ смѣемся, и Өедя тоже.

 

_________

 

Куда ни гляди – все рожь, - нынче хлѣба богатые, рожь высокая, ничего-то за ней не видно. Өедя сажаетъ меня на плечи, и за свѣтло