Фонд № 387

И. С. Шмелев                                  Шмелев,

Картон № 8                                     Иван Сергеевич

Ед. хран. № 21

Чужой кровиʺ]

ʺЧужая кровьʺ — рассказ

                                               1918

                                   а) Ранняя редакция, без начала. 1918 апр.

                                   Машинопись с авторской правкой.                    11лл.

                                   Подпись: ʺИв. Шмелевʺ.

                                   б) Ранняя редакция, без конца.

                                   Машинопись с авторской правкой                     8лл.

                                   в) Поздняя редакция, без начала.

                                   Машинопись                                                           5лл.

                                   г) Поздняя редакция, разрозненные листы.

                                   Автограф и машинопись                                      8лл.

 

                        Два листа рукописи ʺгʺ разорваны пополам.

            Кольцо <Альманах>

            Изд. ʺКольцоʺ м. 1922 г. кн 1.

                                   стр. 9—24.

 

Общее количество

листов

33л.

 

а) Ранняя  редакция, без начала 11 листов.

 

III

 

Второй годъ кончался, какъ работалъ Иванъ на нѣмца. Въ работу давно вложился[1], говорилъ чужой рѣчью, и уже сажали его нѣмцы съ собой обѣдать. И[2] всегда спрашивала нѣмка:

— А руки вымыли[3] всѣ[4]? — и[5] смотрѣла Ивану на руки.

Иванъ напѣвалъ[6] нѣмецкія пѣсенки, исправно[7] ругался и ходилъ въ кирку —послушать музыку[8]. Даже одинъ ѣздилъ иногда[9] въ городъ: довѣрялся нѣмецъ[10]. Зналъ Иванъ, что говорятъ такъ[11] въ Грюнвальдѣ:

— Русскій солдатъ[12] Иванъ — парень–золото, парень–сила!

Самъ герр Браунъ спрашивалъ у него совѣта. Зналъ Иванъ и печное дѣло, и кирпичную кладку, и хорошо тесалъ топоромъ. Сказалъ нѣмецъ къ концу второго года:

— Кончится война, на родину уѣдешь?[13]

— Уѣду, — сказалъ Иванъ. — Мать сильно[14] скучаетъ… сестра Даша. Скуча<ю> по дому. У насъ хлѣбъ вкуснѣй вашего.

Получилъ какъ–то ржаныхъ сухарей съ родины[15]. Писала ему каракулями Даша:… «очинь живетца плоха, не знаю какъ безъ васъ[16] дорогой братецъ, посылаетъ маменька вамъ сухарей ничево нѣтути...» Пошумѣлъ сухариками Иванъ, засмѣялся, еще пошумѣлъ. Защипало въ носу… Нагнулся къ сухарикамъ въ ящичкѣ, потянулъ духъ, — и вспомнилось въ сухаряхъ многое. Не скоро заснулъ въ ту ночь: томилось сердце, какъ никогда[17]. А на утро показалъ нѣмцу сухарики на ладони.

— Вотъ какой нашъ[18] хлѣбъ, хер Браунъ!

Похрустѣлъ нѣмецъ, пожевалъ кисло, поморщилъ[19] носъ[20]. Не понравились ему сухари, кислые[21]. Сказалъ: что[22] надо посыпать тминомъ.

— У насъ посыпаютъ солью! — хмуро сказалъ Иванъ. — Хлѣбъ–соль.

Чаще стала встрѣчаться ему Тереза, въ незамѣтныхъ мѣстахъ перекидывалась словечками. Разъ въ хмельникѣ, осенью, насыпалъ ей Иванъ полный фартукъ хмельныхъ бубенчиковъ, — просила на припарки[23] фрау Виндэ. Шутли-

// л. 1.

во поцѣловалъ Иванъ холодные пальчики Тереза[24], а она дала ему изъ фартука кисточку и сказала:

— Носите всегда съ собой. Это вамъ на счастье.

Онъ сунулъ кисточку къ кисетъ съ табакомъ и скурилъ незамѣтно.

Нагналъ какъ–то ее Иванъ по дорогѣ въ городъ. Было это въ концѣ апрѣля. Уже распускались маргаритки, а жаворонки звенѣли, какъ подъ Тулой. И начинали пахнуть березы. Иванъ нашелъ кустикъ розовыхъ маргаритокъ у дороги, и остановилъ сѣрую кобылу. Остановила свою пѣганку и Тереза. Иванъ сорвалъ маргаритки и отдалъ. Тереза кивнула ему и сказала:

— Вы не русскій, Iоганнъ. Вы совсѣмъ нашъ.

— Нѣтъ, я не вашъ… — сказалъ ей Иванъ, помахивая по ногѣ хлыстикомъ и отглаживая пѣгую кобылку. — Жаворонки поютъ… И у насъ есть жаворонки. Много у васъ узналъ, а не вашъ…

— А у васъ есть… щеглы?

— Сколько угодно. Орловскіе щеглы самые пѣвкіе… — сказалъ онъ, забывъ, что[25] она не знаетъ. А она сказала:

— Оставайтесь совсѣмъ, Iоганнъ… Отецъ съ радостью возьметъ васъ. Сдѣлаетесь нѣмцемъ… это вѣдь можно.

— Теперь меня всякій возьметъ. А что мнѣ тутъ? Дома женюсь, налажу свое хозяйство.

— Какой вы смѣшной! — воскликнула Тереза, хлопая его по рукѣ маргаритками. — У насъ много дѣвушекъ… которыя пойдутъ за васъ. Только надо… свое хозяйство. У васъ тамъ есть капиталъ, на родинѣ?

— А тамъ за меня пойдутъ и не спросятъ капитала, — сказалъ Иванъ, покручивая усы. — Я самъ — деньги! Вчера сказалъ[26] самъ хер Браунъ…

Зналъ онъ, что нравится Терезѣ. Зналъ, что и она ему по сердцу, только строга, не какъ Тильда, съ которой у него были хорошія минуты. И еще зналъ отъ Тильды, что Браунъ и Виндэ, отецъ Терезы, давно рѣшили, что младшій сынъ Генрихъ, что воюетъ во Франціи, послѣ войны поженятся. И сказалъ прямо:

// л. 2.

— Ты мнѣ по душѣ[27]… славная дѣвушка[28]. А быть тебѣ за Генрихомъ, знаю ваши порядки.

Она вдругъ залилась кровью и[29] опустила глаза. Подумала и сказала тихо:

— А если… е г о[30] убьютъ?!..

ʺВонъ что–о! — удивлся Иванъ. — Значитъ, — все дѣло за капиталомъ!ʺ

Помѣшали ихъ разговору: нагналъ ихъ горбатый Морицъ на велосипедѣ. Испугалась Тереза и погнала кобылку, а Иванъ тронулъ шагомъ. И всю дорогу думалъ, какія чудныя эти нѣмки: то скромницы, а то такое скажутъ… самой послѣдней дѣвкѣ не придетъ въ голову[31]. Но молодое тѣло Терезы и ея кроткіе, овечьи, глаза, теперь совсѣмъ[32] синіе, по веснѣ, сильно его манили. Такой еще[33] не было въ его деревнѣ. А почему бы и не остаться. Работы, правда, за четверыхъ…[34]

Вечеромъ онъ поймалъ Терезу за ригой, въ хмельникѣ[35]. Пришла слушать, какъ поетъ–чокаетъ черный дроздъ, подвѣшенный Брауномъ на высокой вѣхѣ. Иванъ взялъ ея руку, сдавилъ и сказалъ твердо:

[36] Вотъ что. Поѣдешь[37] со мной на родину, въ Россію… женимся[38]!

И крѣпко обнялъ. Дроздъ рѣзко свистѣлъ надъ ними. Она прильнула къ Ивану и сказала тихо:

— Генрихъ сегодня[39] прислалъ письмо, ѣдетъ въ побывку…

— Ну, такъ… — началъ было Иванъ, ища губы, но она вырвалась, сильно толкнувъ его, и ушла въ испугѣ.

Онъ постоялъ, посматривая на дрозда. Стоялъ и свисталъ ему. Дроздъ тоже смотрѣлъ на него сверху и тоже свисталъ.

Когда воротился Иванъ изъ хмельника, крикнула ему Тильда:

— Иванъ, пойдемъ въ ригу! Ты поможешь мнѣ[40] снять мѣшки[41]

И когда[42] Иванъ вошелъ слѣдомъ[43] за ней въ темную уже ригу, Тильда[44] цѣпко схватила его плечи и затрясла, какъ бѣшеная. Иванъ не узналъ ее: она вся[45] дрожала и шептала хрипло:

— Ты… неблагодарный! Я знаю все[46]

Иванъ обнялъ ее и сказалъ въ ухо:

// л. 3.

— Всѣ вы, бабы, изъ одного тѣста! Выпьемъ–ка за здоровье твоего Фрица, — можетъ быть[47] убъютъ и[48] скоро?..

Она рванулась отъ него, какъ шальная, и крикнула жаркимъ шопотомъ[49]:

— Тьфу–тьфу! не смѣй говорить![50]

— Вотъ чуднàя, — сказалъ, крѣпко захватывая ее, Иванъ. — А сама любишься?! Да не упрямься[51]… Вотъ[52] вы[53] какія… не какъ наши. У насъ баба если обманываетъ мужа, такъ не молится за него, а вретъ и вретъ, сколько влѣзетъ. А вы[54] все[55] по закону… Да не упрямься… [56]Ты послушай[57]… дроздъ–то какъ заливается…

Ушла Тильда: шелъ, посапывая за своимъ дроздомъ старый Браунъ — снять на ночь.

 

IV[58]

 

Наступилъ май — третій разъ[59] май нѣмецкаго плѣна. Уже два раза пріѣзжалъ на побывку Фрицъ. Два раза пріѣзжалъ Генрихъ. И всякій разъ Браунъ рѣзалъ по поросенку. По двѣ недѣли ѣли они доотвалу и выпивали[60] очень много[61] пива; варилилъ[62] его сынъ Браунъ изъ укрытаго отъ описи ячменя[63]. Большіе были запасы хлѣба у Брауна, держалъ онъ ихъ въ подпольѣ сарая.

Въ этотъ май макъ[a] случилось, что пріѣхали оба сына разомъ — на одну недѣлю. Опять зарѣзали поросенка и двухъ гусей, хоть и жалѣла нѣмка. Да важное было дѣло: произвести Генриха въ какой–то[64] высокій чинъ — фендрика, и Браунъ рѣшилъ[65] устроить помолвку его съ Терезой. Да и подходила, будто,[66] къ концу война говорили, что русскіе просятъ мира. Шли праздники по деревнѣ, и чуть ли не ежедневно[67] выкидывали флагъ на въѣздѣ.

На помолвку пріѣхали родные — и изъ Грюнвальда / эти пришли пѣшкомъ/ и изъ Вербина, и ʺизъ–за горыʺ. Все тяжелые нѣмцы, и расплывшіяся[68] нѣмки и много[69] дѣвушекъ въ бѣлыхъ кофточкахъ, съ цвѣтными бархатными[70] ленточками[71] въ косахъ. Генрихъ ходилъ въ расшитомъ шнурами мундирчикѣ, съ новой саблей. Пріѣхалъ на звонкомъ шарабанѣ Терезинъ дѣдушка изъ далекихъ мѣстъ, какъ яйцо лысый, въ зеленомъ кафтанѣ съ перламутровыми большими[72] пуго-

// л. 4.

вицами,[73] привезъ въ подарокъ перламутровую шкатулку и пару кроликовъ.

Съ утра играли на скрипкахъ, подъ бѣлой[74] сиренью — горбатый Морицъ и мальчикъ[75] изъ аптеки. Танцовали на узкой[76] площадкѣ садика, гдѣ уже зацвѣтали выхоженные Катринхенъ махровые левкои. Фрицъ танцовалъ вальсъ и польку съ пышно разодѣтой Тильдой — въ красное[77] платье, съ розовымъ бантомъ сзади. Генрихъ — съ тихонькой, какъ овечка[78], Терезой. Совсѣмъ не было парней, пришелъ только[79] Клюпфъ, пьяный солдатъ, но плясать не хотѣлъ, а стучалъ по дереву кулакомъ и грозился:

— Изъ французовъ красное вино пускалъ, изъ англичанъ портеръ черный!

Большой[80] острякъ[81] былъ Клюпфъ–пьяница, шорный мастеръ, всѣ страшно[82] хохотали[83] на его рѣчи, а старые нѣмцы стучали палками въ землю.

Какъ разъ было воскресенье, къ[84] вечеру[85]. Иванъ стоялъ[86] во дворѣ у сарая и[87] слушалъ[88].[89] Раскатисто хохотала Тильда. Она выпила много пива и все приставала къ своему Фрицу:

— Ты отяжелѣлъ Фрицъ… не пей такъ много, мой пѣтушокъ! Давай станцуемъ…

— ʺИзъ быка ремней нарѣжу — поясъ крѣпче[90] подтяну!ʺ — кричалъ[91] Клюпфъ солдатскую свою пѣсню и плясалъ[92] по дерну. Вытолкала его Катринхенъ изъ сада.

Грустно было Ивану въ этотъ день съ самаго утра. Сердилъ его и бантъ Тильды, и ея зычный хохотъ, и то, что вся бѣленькая Тереза сидитъ съ Генрихомъ и подпѣваетъ пѣсенкѣ[93] Клюпфа. Въ этотъ веселый вечеръ черный дроздъ висѣлъ на сараѣ и свисталъ особенно[94] лихо–безпокойно[95]. И[96] прислушиваясь[97] къ нему[98], и къ голосамъ нѣмцевъ, Иванъ[99] особенно остро чувствовалъ, что онъ здѣсь чужой… Взяли его работу, все взяли, что онъ[100] охотно давалъ[101]. А сегодня утромъ Браунъ второй разъ спросилъ, не останется ли онъ и совсѣмъ въ Грюнвальдѣ. А на праздникъ не пригласили и даже не поднесли пива. Взяла, что было нужно, и эта красивая корова–Тильда, а теперь пристаетъ къ своему рыжему усачу и бантъ нацѣпила. И эта Тереза[102]… смотритъ овцой, а своего не упуститъ. Нечего съ ней и церемонничать. Уѣдетъ этотъ — позвать[103] ее[104] въ хмельникъ, — пусть попразднуетъ свой дѣвичникъ. Злость брала, когда слышалъ Иванъ, какъ говорятъ про русскихъ. Радуются, что

// л. 5.

теперь ʺсъ ними покончено[105]ʺ.

Сидѣлъ Иванъ на колодѣ, у точильной плитки, и въ раздумьи позванивалъ уцѣлѣвшимъ рублемъ о камень. Прислушивался дроздъ къ тонкому звону, тихо насвистывая. ʺСкоро и въ Россію… теперь скоро…ʺ Вспомнилъ, что надо поить коровъ. Придется Тильдѣ снять свою красоту, подоткнуть подолъ да звонить по ведрамъ. Вотъ взять да и при всѣхъ и обнять… вот<ъ> бу–детъ! Даже засмѣялся громко. Поднялъ голову на шаги и увидалъ приглядывавшагося къ нему пьянаго Клюпфа. Смотрѣлъ Клюпфъ, какъ онъ звякалъ рублемъ.

— Гей! — поманилъ его нѣмецъ.

— Гей! — поманилъ и его Иванъ.

— Покажи–ка, камрадъ! — опять поманилъ нѣмецъ.

— Не покажи–ка! — передразнилъ Иванъ, спряталъ въ карманъ рубль и закурилъ сигаретку.

Нѣмецъ топнулъ ногой и показалъ кулакъ.

— Свинья!

— Свнья[106]! — повторилъ Иванъ.

Но тутъ подошлти[b] самъ Браунъ и Фрицъ и ухватили Клюпфа. Тотъ все дергался и шумѣлъ, что обругалъ его этотъ русскій кабанъ. Уговорилъ его нѣмецъ плюнуть, сказалъ: хорошій Иванъ работникъ, совсѣмъ и непохожъ на русскихъ. Задѣло Ивана, и онъ крикнулъ:

— Нѣтъ, врешь, хер Браунъ! Былъ русскій  и теперь русскій, а не кабанъ, не нѣмецъ!

Тутъ всѣ загалдѣли и застучали палками. Но Браунъ унялъ компанію и сказалъ:

— Будемъ, пріятели, праздникъ праздновать. Выпили мы всѣ немножко…

— Уложу его на лопатки! — закричалъ Клюпфъ, засучивая рукавъ.

— Гут–гут! — закричали нѣмцы. — Выходи, Иванъ… онъ тебя положитъ на лопатки!! Хох–хох!

Стало всѣмъ весело, закричали Клюпфу: хо–хох!!

// л. 6.

Тутъ Иванъ увидалъ, что  смѣется Тильда, играютъ у нее зубы, а Тереза выглядываетъ изъ–за спины жениха, какъ ждетъ. [107] крикнулъ всердцахъ:

— Покажу имъ[108] кузькину мать!

Ударило ему въ голову кровью[109], заходило передъ[110] глазами[111]. Засучился и онъ и крикнулъ по–русски: — ставься!

Выбрали судей для порядка. Попалъ въ судьи Генрихъ и два старика, бывалые. Сѣли на колоду. Разсѣялись гости на длинной скамейкѣ. Ударилъ Терезинъ дѣдушка въ ладоши, понюхалъ табаку, — начинай!

Клюпфъ былъ пониже Ивана, но шире въ плечахъ, грузнѣй. Налетѣлъ,[112] обхватилъ[113] Ивана подъ поясницу,[114] давилъ подъ себя[115]. А Иванъ поднялся на цыпочки и валился[116] на нѣмца. И какъ ни давилъ его нѣмецъ, какъ ни вертѣлъ — не оторвалъ отъ земли. Выпустилъ и сказалъ — пива много выпилъ! Иванъ вызывалъ бороться, но не дали судьи, закричали, что съ пьянымъ не трудно справиться. Тогда Фрицъ крикнулъ:

— Я не пьяный! Иванъ, давай на мѣшкахъ попробуемъ[117], кто сильнѣй?

Лежали во дворѣ мѣшки съ парниковой землей: надо было везти ихъ въ усадьбу[118] мельника[119]. Взвалилъ себѣ Фрицъ мѣшокъ, велѣлъ Ивану наложить еще сверху. Иванъ наложилъ[120]. Прошелъ Фрицъ съ мѣшками черезъ весь дворъ, чуть[121] погнулся. Скинулъ мѣшки, велѣлъ Ивану носить. Прошелъ Иванъ, не погнувшись, вокругъ двора, крикнулъ:

— Третій наваливай!

Тяжелые были мѣшки, пуда по три[122] съ лишкомъ. Прошелъ Иванъ съ тремя мѣшками,[123] погнулся.[124] Крикнулъ опять[125]:

— Наваливай!

Стали нѣмцы кричать — довольно,[126] видимъ, что не слабѣй Фрица!

— Нава–ливай! — крикнулъ[127] подъ мѣшками Иванъ, увидавъ глаза[128] Тильды[129] и бѣленькую Терезу: изъ–за чей–то спины пугливо высматривала она.

Навалилъ Фрицъ еще[130] мѣшокъ на присѣвшаго на корточки[131] Ивана — гора–горой, вотъ–вотъ повалятся. Поднялись нѣмцы съ лавки, вытянулись. Натужился Иванъ во всѣ жилы, выпрямилъ подрагивающія колѣни, сталъ сизый. Ступилъ мимо нѣмцевъ, увидалъ выпученными глазами Тильду… и вдругъ

// л. 7.

гакнуло у него[132] въ груди, и потемнѣло въ глазахъ[133]. И вотъ, когда темная волна хлынула въ него, и оборвалось сердце, — на одинъ мигъ услыхалъ Иванъ, что призываетъ[134] его чей–то жалующійся[135] родимый голосъ: Ва–ня!

 

V

 

Онъ очнулся на зеленой травѣ. Надъ нимъ уже темнѣло небо съ яснѣвшими звѣздами. Лежали мѣшки сбоку. Тильда и еще дѣвушка въ бѣлой кофточкѣ растирали ему виски спиртомъ. Толпились нѣмцы, и Браунъ кричалъ:

— Глупая игра! Можно потерять человѣка…

Фрицъ смѣялся:

— Что, Гансъ… земля всѣхъ накроетъ! Ну, подымайся, выпьемъ пива.

— Бѣдняга… — повторяла Тильда, давая нюхать спиртъ въ кружевномъ платочкѣ.

— Вставай, Ефанъ. — говорилъ Браунъ. — Ничего.[136]

И хоть силился Иванъ — не могъ подняться: будто оторвало ноги.

— Вставай, русскій медвѣдь! — кричалъ весело Клюпфъ. — Ты сильнѣй всѣхъ, хох! Вставай, выпьемъ[137] брудершафтъ! Хох!!

Подняли Ивана и посадили на колоду. Принесла ему Тильда стаканъ молока — выпей[138], Iоганнъ! И вдругъ хлестнула изъ Ивана кровь[139] кривой струйкой, брызнула въ молоко и на бѣлую руку Тильды. Визгнули дѣвушки въ бѣлыхъ кофточкахъ. А Тильда отдернула руку съ розовымъ молокомъ и растерянно шептала трясущимися губами:

— Кровь… кровь…

— Что съ тобой[140]?.. — сказалъ[141] Фрицъ, хватая стаканъ. — Не видала[142] чужой кр<о>ви?.. Вымой руки!

— Боже мой! — крикнула старая нѣмка. — Онъ можетъ умереть. Тильда! время доить коровъ… восемь часовъ!

Кукушка прокуковала восемь. Браунъ послалъ горбатаго Морица на велосипедѣ къ аптекарю Герьеру. Тильда побѣжала снимать платье. Гости пошли допивать пиво и обсуждать событіе[143]. А Фрицъ повелъ Ивана въ сарай, на койку, и говорилъ:

// л. 8.

— Не знаешь ты мѣры, вотъ и теряешь[144] силу. Мы только шутили, а ты[145] по–настоящему. У васъ, русскихъ, все такъ, на пустое… безъ порядка[146].

— Плевать… — бормоталъ слабо Иванъ по–русски. — Съ досады… плевать..<.>

Герьеръ прописалъ микстуру черезъ полчаса по ложкѣ. А ночью опять пошла кровь и залила всю[147] рубаху. Томила жажда, и никого[148] не было, кто бы подалъ воды. Иванъ бредилъ, хваталъ воздухъ губами и видѣлъ опять, какъ и въ Августовскихъ лѣсахъ когда–то, высокіе воза съ сѣномъ, и призывалъ Дашу. И не слыхалъ, какъ прокуковала пять разъ кукушка, пришелъ къ нему Браунъ, крякалъ и качалъ головой.

— И–фанъ! Потерять такого работника… Ифанъ!

Какъ зола сѣрый, неподвижно лежалъ Иванъ, стиснувъ зубы. Онъ слышалъ, что зоветъ его нѣмецъ, — окапывать картошку надо! — и не открывалъ глазъ. Рукой шевельнулъ силы нѣтъ, — какая ужъ тутъ картошка…

— Ифанъ… — просилъ нѣмецъ. — Поѣшь свинины и выпей пива…

— Бу–дя… — слабо проговорилъ[149] Иванъ по–русски. — Не плоше вашего… все могу… бу–дя…

Словно бредилъ, отвѣчая на какія–то свои мысли. Совѣтовалъ нѣмецъ натереться муравейнымъ спиртомъ, говорилъ, что повезетъ въ больницу и сейчасъ запрягутъ лошадь. Пришли Фрицъ и Генрихъ, и горбатый Морицъ, и Людикъ, и Катеринхенъ. Заглядывала черезъ дверь будничная Тильда. Иванъ приподнялъ вѣки и сказалъ едва[150] слышно:

— Везите… не встану… чую…

Никто не понялъ: говорилъ онъ на чужомъ языкѣ, на своемъ, медвѣжемъ. Увидалъ Тильду, и поднялось вчерашнее. ʺЖалѣютъ, что надорвался, а вчера и не пригласили.ʺ Себя не винилъ: заставили нѣмцы показать силу.[151]

Повезъ его въ больницу самъ Браунъ. Когда подсажвали въ плетушку, Тильда стояла на колодѣ, чтобы лучше видѣть. Встрѣтился съ ней Иванъ глазами и усмѣхнулся: видишь, какой… не то что тогда… И сказалъ въ мысляхъ: ʺ

— Законная, а сука!

// л. 9.

Оглянулъ хорошо слаженный дворъ нѣмца, поглядѣлъ жадно на крѣпкую, изъ дикаго камня, стройку, на телокъ, которыхъ выгоняла Лизхенъ, на вышитыя занавѣски въ окнахъ, на красныя сережки фуксій, на густыя зеленыя гряды огорода, къ саду. Подумалъ: ʺперетащить бы въ Скворцовку!ʺ Но сказалъ ему голосъ: нѣтъ, на пустякѣ[152] сорвался… ушла сила[153].

Сгорбился и привалился къ нѣмцу. Когда проѣзжали мимо голубого домика Виндэ, Иванъ поглядѣлъ на садикъ, — тамъ не было праздничной Терезы. Прощай. Прощай, синеглазая, ласковая… не наша. А захотѣла бы…[154]ʺ И опять сказалъ голосъ: ʺвсе бы справилъ… на пустякѣ сорвался!ʺ И вспомнилъ, какъ сказалъ вчера пьяный Клюпфъ: ты сильнѣй всѣхъ, Иванъ!

Накатило досадой, и сказалъ нѣмцу:

— сильный я… могу все… не плюнешь! А невѣстка твоя — сука… а глядитъ чисто икона… Всѣ на одну колодку… хо–зяева… плевать!

— Я–я… — дакнулъ, не понимая, нѣмецъ. — Богъ дастъ, выздоровѣешь, опять будемъ работать.

— Поработалъ… будя…

Нашарилъ въ карманѣ рубль, отдалъ нѣмцу. Сказалъ:

— Отымутъ тамъ… перешлите на родину… память, у нѣмцевъ былъ. Прошу васъ, хер Браунъ. За мою работу.

— Сейчасъ нельзя, — хмуро сказалъ Браунъ и поглядѣлъ Ивану въ глаза. — А послѣ войны… знайте, Iоганнъ, я перешлю самъ. Я понимаю… вещи съ родины… У меня записанъ въ книжкѣ вашъ адресъ.

Вынулъ сафьяновый кошелекъ и спряталъ. Закурилъ свѣжую сигарку.

 

————————

 

Вечеромъ, когда собрались къ ужину, старикъ Браунъ сказалъ:

— Потеряли добраго Ивана. Два доктора сказали, будто лопнуло что–то у сердца и тутъ, въ груди. Тамъ пробила пуля. И кто его тогда разсердилъ?! Это ты, Фрицъ. И пьяница Клюпфъ. Они, русскіе, не знаютъ умѣренности! Онъ больше, чѣмъ хорошо, работалъ намъ. Шестьдесятъ лѣтъ живу, а такого

// л. 10.

не знаю. Надо просить опять. Говорятъ, новыхъ прислали въ городъ на работы. Надо было его задорить!

— Я знаю, — сказала Тильда. — Хотѣлъ передъ дѣвушками похвастаться. Онъ всегда за дѣвушками ухаживать. А на меня такъ глядѣлъ…

— Что?! — сказалъ строго Фрицъ.

— За кого ты меня считаешь?! — возмущенно крикнула Тильда.

— Налей–ка мнѣ[155]  пива… — лѣниво протянулъ онъ кружку.

Тильда налиила[c] ему и себѣ пива[156], посмотрѣла въ глаза и длительно[157] чокнулась. Любовно смотрѣла на нихъ старая нѣмка. Кукушка прокуковала десять.

Въ этотъ часъ, неподалеку отъ двора Брауна, въ чистой палатѣ грюнвальдскаго медицинскаго пункта умеръ Иванъ. Голенастый, похожій на слегу,[158] докторъ установилъ смерть и отмѣтилъ въ своей тетрадкѣ:

ʺРусскій плѣнный, гвардейскій солдатъ Иванъ Грачовъ, 26 л. N реестра 24717, умеръ въ 16 ч. 16 м. 16 сего мая — отъ изліянія крови въ легкія /легочный ударъ/. Заявлена причина — поднятіе чрезмѣрной тяжести на споръ.[159] Причина способствовавшая — боевое раненіе въ грудъ /сквозное/<.> Выдающійся экземпляръ славянскаго типа. Надо измѣрить всесторонне. Сообщить г. профессору Кледекъ /этнографу въ Берлинѣ/ʺ<.>

Записавъ показаніе фельдшерицы, докторъ приказалъ перенести трупъ въ прозекторскую — для вскрытія.

 

Апрѣль 1912 г.[160]

// л. 11.

б) Ранняя редакция, без конца           8лл.

НОВЫЕ ГЛАЗА[161]

 

/Разсказъ/

 

I

 

Крестьянинъ[162] Иванъ Грачовъ, изъ–подъ Тулы[163], раненый въ грудь навылетъ, попалъ въ плѣнъ[164] къ нѣмцамъ. Случилось[165] это во[166] время[167] жаркихъ боевъ[168] въ августовскихъ лѣсахъ, по осени. Рыжебородый[169], съ выпученными[170] глазами, нѣмецъ[171] поднялъ было надъ нимъ[172] страшный прикладъ ружья, хрипло выругался[173] и пробѣжалъ дальше[174], а[175] юркій, какъ обезьянка,[176] черномазый санитаръ далъ глотнуть изъ фляжки чего–то крѣпкаго… Дальше Иванъ ничего не помнилъ.

Очнулся онъ къ ночи въ большомъ сараѣ, на сѣнѣ. Здѣсь лежало много такихъ, какъ онъ, сѣрыхъ, въ крови, земляковъ. Было больно, когда промывали рану, и онъ опять потерялъ сознаніе. И вотъ, когда онъ почувствовалъ, что падаетъ[177] сердце,[178] темнѣетъ въ глазахъ, и тошнитъ,[179] представилось ему вдругъ, что покачнулся подъ нимъ высокій возъ съ сѣномъ, на плотинѣ, у господскаго пруда, лѣтнимъ вечеромъ, а сестра Даша позвала жалобно — Ва–а–ня! Часто потомъ вспоминался ему этотъ качнувшійся возъ и дашинъ голосъ.

Въ госпиталѣ пролежалъ онъ два мѣсяца. Рана заживала быстро, и чѣмъ крѣпче чувствовалъ онъ себя, больнѣй вспоминалъ о своей деревнѣ. Скучал<ъ> по своимъ. Скучалъ и по хлѣбѣ, тепломъ, душистомъ, ʺсвоемъʺ хлѣбѣ. Это горячій хлѣбъ–каравай, который, бывало, вынимала мать изъ печи и перекидывала любовно съ руки на руку, часто ему снился. Въ госпиталѣ давали хлѣбъ сѣрый, похожій на[180] пастилу, — по тонкому ломтику. Говорили, что пекуть его изъ картофельной кожуры съ чѣмъ–то.

Плохого въ госпиталѣ Иванъ не видалъ. Выучили его тамъ клеить коробки, и вязать чулокъ[181]. Сказала имъ нѣмкасестра по–русски[182]:

— Надо всѣ работаль.

А къ веснѣ, спросивъ, чѣмъ занимался на родинѣ, отправили Ивана съ другими по желѣзной дорогѣ ʺза лѣса куда–тоʺ, въ маленькій городокъ. Въ этомъ городкѣ, словно только что[183] вымытомъ, съ прямыми, выложенными кирпичомъ уличками, выдали Ивана подъ росписку[184] старому нѣмцу, крестьянину–бауру — въ работу.

Случилось[185] это свѣжимъ мартовскимъ утромъ. Человѣкъ сто плѣнныхъ солдатъ, въ рванныхъ шинеляхъ и растрепанныхъ сапогахъ, выстроилина[d] обсаженной липами и ровной, какъ полъ, площадкѣ, и нѣмецкій унтеръ–усачъ, на кост<ы>-

// л. 12.

13 апр. 1918 г.

Послѣдній день

….День ото дня разсыпаясь,

Съ фронта домой добредетъ

И, боевымъ прозываясь,

Въ область преданій уйдетъ…

 

Изъ пѣсенъ войны.

I

Дивизіонъ умеръ. Послѣднюю недѣлю лѣниво–безтолково[186] совершалось[187] его ʺпогребеніеʺ. Такъ именно и думалъ теперь[188] Сушкинъ, подпоручикъ[189] когда–то, теперь просто — командуюшій[190] батарейнымъ взводомъ. И  не его это мысль была — погребеніе: нервный,[191] сумрачный послѣдніе дни[192] фейерверкеръ–наводчикъ[193] Лаврухинъ, когда увози были[194] поданы[195] передки на батарею[196], чтобы отвезти первыя два орудія — а въ резервъ[197], стоя[198] на орудійномъ[199] блиндажѣ, окрестивъ руки,[200] сказалъ[201] черезъ головы[202] возившихся[203] внизу ѣздовыхъ[204]:

— Погребеніе нашихъ ʺангличанокъʺ…

Когда оголодавшія[205] шестерки потянули орудія, встряхивая ихъ на неров<но>стяхъ и выкручиваясь среди полузанесенныхъ[206] снѣжкомъ воронокъ отъ разрывовъ[207], Лаврухинъ проводилъ ихъ до замерзшаго Стохода, до шаткаго[208] мостика, и вернувшись въ блиндажъ, опять повторилъ Сушкину[209]:

— Похороняемся. А поминать–то?..

Взялъ карабинъ и пошелъ стрѣлять[210] воробьевъ — коту Гришкѣ. Сушкинъ сидѣлъ у чугунной[211] печуркѣ, устало[212] глядя на[213] въ жаркій огонъ соснячка.

— Собираемся, Загидулинъ… — сказалъ онъ вѣстовому–татарину. — Завтра послѣдній день. Сегодня заберутъ остальное. /вечеромъ/

— Собираемся[214], Загидулинъ[215]… — сказалъ онъ вѣстовому–татарину[216]. — Завтра[217] послѣдній дѣнь. Сегодня заберутъ остальное. /вечеромъ/[218]

— Собираемся[219]… — въ тонъ повторилъ Загидула. — Пора[220].

Сталъ было складывать походню кровать, но сейчасъ же и бросилъ:

— А, дура… ночь сплять[e] нада.[221]

Да, пора. На батарея[f] оставался[222] только отрядъ телефонистовъ[223] связи[224]. Изъ орудійной прислуги осталось всего[225] семь человѣкъ. Сейчасъ они увязываютъ свое добро. Дав<но> Да, пора:[226] Пѣхота уже[227] давно ушла. Теперь[228] въ[229] окопахъ, впереди,[230] за рощей, — развѣ[231] только бродячія собаки, роющіяся въ тряпкахъ и вылизывающія поржавѣвшія[232] кинутые котелки.

Вечеромъ[233], когда красное[234] шаръ солнца засквозилъ въ соснячкѣ[235], къ германскимъ[236] окопамъ, подали передки за послѣдними ʺангличанкамиʺ. Когда снимали четвертое орудіе, Сушкину стало нехорошо. На вопросъ чейто[g][237] голос<ъ>

 

//л. 12об.

ляхъ, крикнулъ смѣшно[238]: — шмирна–а! Каждому написалъ нѣмецъ на груди мѣломъ нумера по порядку. Иванъ былъ парень рослый и пришелся съ праваго фланга, какъ и въ ротѣ. Написалъ ему нѣмецъ — 5. Сосѣдъ Ивана, черноусый хохолъ Дудка[239], сказалъ тихо, ругнувшись:

— Мовъ собакъ заномеровалы… э!

Пришли нѣмецкіе мужики въ курткахъ, все больше старые, важные, съ тру<б>ками и сигарами, въ крѣпкихъ сапогахъ, съ хлыстами и сучкастыми палками. У каждаго было по билетику. Съ ними пришелъ старенькій кривой офицеръ и началъ кричать по–своему, а мужики качали головами и твердили:

— Я–я! гут! я–я! гут!

Иванъ зналъ уже, что это они поддакиваютъ и говорятъ — хорошо!

Потомъ кривой прочиталъ бумагу, а мужики стали подписываться на ней у столика. А плѣнные стояли въ строю и ждали, какъ на парадѣ. Надъ ними кричали въ черныхъ липахъ грачи, будто смѣялись. Кривой что–то крякнул<ъ> и мужики стали походить — смотрѣть, кто достался. И только Иванъ подумалъ — кидали жеребій! — какъ къ нему подошелъ низенькій, коренастый нѣмецъ, въ сѣрой тяжелой курткѣ и въ заячьей шапкѣ, съ сигаркой въ толсты<хъ> губахъ, въ круглой сѣдой бородкѣ, похожій на Михайлу Степаныча, повара изъ усадьбы, гдѣ Иванъ жилъ до войны въ работникахъ. Нѣмецъ подошелъ вплотную, ткнулъ толстымъ пальцемъ въ животъ и крикнулъ:

— Гай! — словно на лошадь. Уже послѣ Иванъ узналъ, что это значитъ — иди<.>

Но тогда не понялъ, и только смотрѣлъ нѣмцу въ глаза, какъ начальству<.> Нѣмецъ поманилъ пальцемъ. Это понялъ Иванъ и пошелъ за нѣмцемъ, въ эту минуту особенно горько почувствовавъ неволю. Подумалъ съ болью: ʺповели, какъ собаку!ʺ Такъ и пошли улицами: нѣмецъ впереди, Иванъ сзади.

Нѣмецъ шелъ вперевалку, какъ ходятъ тучные люди, раскачиваясь на короткихъ ножкахъ, а Иванъ шагалъ въ полшага, поглядывая на широкій задъ и красный затылокъ въ складкахъ. Все было ему непріятно въ нѣмцѣ: и задъ, какъ у курдючнаго барана, и суховатая палка, и заплатка на шапкѣ. Встрѣтился  взводъ солдатъ, отбивашихъ[h]  ногу подъ барабанъ, и Иванъ вспомнилъ о своей ротѣ: <ʺ> бьется гдѣ–то съ этими… Эхъ, лучше бы съ ней, свой хлѣб<ъ> ѣстьʺ… Никто въ городкѣ не обращалъ на Ивана вниманія: всѣ знали, что этотъ сѣрый, оборванный, съ выглядывающими изъ сапогъ пальцами, худой, высокій и сѣроглазый, въ затертомъ картузѣ, — русскій плѣнный солдатъ. Такихъ мало! Разъ только встрѣтившаяся старуха съ сумочкой спросила о чемъ–то нѣмца, нѣмецъ покрякалъ что–то, а старуха зажевала губами. Показалось Ивану, что старуха его жалѣетъ, и вспомнилъ о матери: ʺи платочка–то не купилъ ни разу!<ʺ> И Позвалъ сердцемъ: ʺмаменька!ʺ Оглянулся. Старуха все смотрѣла и жевала губами.

// л. 13.

— ʺбратьʺ?[240] — онъ[241] мотнулъ головой[242] и смотрѣлъ, какъ кованые колеса съ хрустомъ перерѣзали тонкую слегу сосновую и знакомое жерло метнуло розовый отблескъ солнца и потянулаось, кланяяся на кочкахъ. Изъ этого орудія Сушкинъ въ послѣдній разъ билъ по окопамъ и разбилъ пулеметное гнѣздо[243].

— Прощайте[244], господинъ поручикъ![245]

Лаврухинъ[246] Уходилъ Лаврухинъ съ остальными номерами. Онъ[247] былъ[248] въ сб<о>рѣ[249], туго подтянутъ, выбритъ, будто выше ростомъ и худѣе.[250] За спиной[251] короткій карабинъ, ко забранный имъ напамять. На боку револьверъ ноганъ. На плечахъ[252] правомъ плечѣ половина срѣзаннаго[253] погона; но[254] серебряный кре<стъ> на новой ленточкѣ[255] — словно собрался[256] къ смотру.

Сушкинъ[257] крѣпко пожалъ и дважды молчаливо[258] потрясъ шершавую широкую руку, протянуьую[i] лодочкой[259],[260] поглядѣлъ въ сѣрые, остро смотрѣвшіе на него и будто новыя и что–то говорящія[261] глаза Лаврухина, въ выбритый четыреуго<ль>ный подбородокъ съ ямкой, въ туго закрученные рыжіе усы[262]. И[263] сказалъ[264] только[265]:

— Прощайте, Лаврухинъ… счастливо…

И тутъ оба[266] круто повернулись въ стороны[267]. Сушкинъ смотрѣлъ[268] къ нѣмецкимъ окопамъ, черезъ красный соснякъ, къ солнцу[269]. И слышалъ, какъ бѣгло заскрипѣлъ снѣжокъ под ногами.

— Господинъ поручикъ! — услыхалъ Сушкинъ.[270]

Сушкинъ[271] обернулся. Черная кобыла ʺАзаліяʺ, въ красномъ огнѣ[272] солнца показывавшая всѣ изъяны худой груди и общелкнутаго[273] ребристаго[274] боковъ, топталась передъ нимъ[275], закинувъ тонкую[276] шею. Лаврухинъ поправлялъ папаху.

— Что, Лаврухинъ?

— Послѣдніе снимочки… нашей[277] батареи… ужъ[278] не забудьте дослать!

Сдѣлалъ подъ козырекъ[279], какъ бывало[280] прежде[281]. Сушкинъ особенно четко отдалъ принялъ и[282] отдалъ честь и сказалъ уже вслѣдъ, играющимъ подковами<:>

— Непремѣнно! Счастливо!

И,[283] посмотрѣлъ на солнце, уже скрывающееся и[284] въ пустую дыру орудійнаго блиндажа съ голымъ помостомъ,[285] сказалъ тихо[286]:

— Ну,[287] вотъ…[288]

Когда стало темнѣть, онъ вошелъ въ землянку и показалъ въ телефонъ<:>

— Съ утра снимается. Пріѣдутъ[289] двуколки, снимаемъ аппараты[290]. И сталъ собирать[291] имущество[292]. ʺГришкаʺ спалъ на кровати, въ ногахъ[293], какъ всегда къ ночи. ʺКуда его–то?<ʺ> — подумалъ Сушкинъ[294]. И въ головѣ родился прыгающі<й> мотивъ изъ оперетки[295]:

ʺКа–кой вы эле–гантный… Какой ка–ка… какой пи–пи[296]… какой пика–нтный!ʺ Онъ посмотрѣлъ на вывернувшаго бѣлую грудку сладко спавш<а>го Гришку и съ болѣзнееной[j] тоскливымъ чувствоомъ[k][297] вспомнилъ, какъ въ сен<->

// л. 13об.

Пришли на край городка. На постояломъ дворѣ, залитомъ асфальтомъ, у длиннаго эмалированнаго водопойнаго корыта на рельсахъ[298], стояли рядками крѣпкія, ладныя двуколки съ широкими плетушками, подъ черный и желтый лакъ. Сытыя лошади, больше старыя, стояли на цѣпной привязи. Было все чисто, въ порядкѣ, какъ на смотру; какъ на конскомъ заводѣ у Прошкина, — показалось Ивану. Ни сѣнинки ни разсыпаннаго овса. Изъ конца въ конецъ, по коновязи, бѣгалъ парнишка съ желѣнымъ[l] совкомъ и метелочкой и подбиралъ свѣжій навозъ. Стало даже смѣшно Ивану: ну, и нѣмцы! даже и постоемъ не пахнетъ! И еще больше удивился Иванъ, примѣтивъ, что никого кромѣ парнишки и не было во дворѣ: одинъ справляется!

Ни слова не говоря, нѣмецъ отщелкнулъ цѣпь, показалъ Ивану — садись, — и выѣхалъ на рыжей, мохноногой кобылѣ съ куцымъ хвостомъ и подстриженной гривой. У воротъ отдалъ парнишкѣ какой–то билетикъ, выдравъ его изъ книжечки, парнишка сунулъ его въ сумочку и козырнулъ. Нѣмецъ тоже. Все дѣлалось быстро безъ гомона. И покатили по гладкому, какъ плита, шоссе<.>

Куда ни глядѣлъ Иванъ — всюду разметались поля–огороды, огражденные проволокой на столбушкахъ, прямыя канавки, обсаженныя деревцами, домики подъ желѣзомъ и черепицей. И всюду, гдѣ жилье человѣка, — сады. Иногда показывала свой шпиль–крестъ высокая, иглообразная церковь–кирка, сл<о>вно изъ обожженной глины. Катили навстрѣчу двуколки и шаробаны съ пожилыми мужиками или дѣвушками въ шляпахъ и капорахъ, пышными, щекастыми и глазастыми. Кричали хозяину Ивана:

— Гут–морген! герр Браунъ!

Эта Тереза, щекастая, румяная дѣвка, въ сѣрыхъ перчаткахъ и синемъ капорѣ, туго подтянутая подъ грудью цвѣтнымъ кушачкомъ по синей кофтѣ, чуть пріостановила сизую кобылку и кивнула Ивану и оглянулась. Посмотрѣлъ и Иванъ и заныло у него сердце: чудесная была дѣвка! Вспомнилъ сестру Дашутку. Одѣнь ее такъ да выправь — не удала бы нѣмкѣ. И еще подумалъ: образованія у насъ нѣтъ! Поглядѣть на прибранныя поля, койгдѣ[m] уже зеленѣвшія побѣгомъ озимей, на чистыя березовыя рощицы — что сады, и стало ему скучно по родинѣ<.>

ʺЭхъ, у насъ бы это!ʺ

Верстъ семь проѣхали. У неширокой рѣчки, съ мельницей–игрушкой на канавкѣ и бѣлыми голубями, чинно отдыхавшими на столбушкѣ–голубяткѣ, выкрашенной въ голубое, нѣмецъ остановилъ лошадь, вынулъ изъ бумажника книжку–тетрадку съ печатными буквами въ два столбца, поискалъ въ ней

// л. 14.

А эта[299] вотъ, къ уборной[300], отъ восьмидюймоваго… Въ ней до певаго[n][301] заморозка держалъ[302] наводчикъ Хохуля[303] подъ сѣткой на колышкахъ, дикій утиный выводокъ. Украли у него[304]… И вспомнилось Сушкину[305] плаксивое круглое лицо Хохули, какъ[306] онъ приходилъ[307] жаловаться[308], что у него украли[309] ʺсамую[310] радостьʺ.

За Хохулей[311] вспомнились[312] номера[313] взвода[314]. И[315] всѣ[316], кого и вспоминалъ Сушкинъ,[317] были народъ славный.

Онъ[318] такъ[319] и сказалъ, подвигаясь къ[o] на батарею опустошенную[320]:

Славные[321]…. Да![322]

И остановился.[323] Впереди, саженяхъ въ двадцати торчали четыре чорныхъ[324] трубы солдатскихъ[325] землянокъ. Они не дымили, какъ обычно[326]. За ними, влѣво[327] уходилъ смѣшанный[328] опустошенный снарядами[329] лѣсокъ. Темными кучами[330] чер[p] пушился черный дубнякъ. Стояли[331], какъ на порубкахъ, сиротливо одинокія[332] тощія сосенки; и сверкая[333] въ лунѣ бѣлыми[334] вихрами расщепокъ, и[335] тамъ и тамъ виднѣлись надбитыя деревья — ʺлюдиʺ. Такъ сказалъ какъ–то Лутохинъ, когда закапывали ʺупокойничковъʺ[336] — неразорвавшіеся германскіе[337] снаряды:

— Прямо, какъ ʺЛюдиʺ.

Его не поняли, и[338] онъ[339] оъяснилъ.

— А вотъ по церковному говорится[340]: како, люди, мыслете…

И всѣмъ показалось очень вѣрнымъ[341]: люди! Побитыя деревья…[342] Сушкин<ъ> оглядывался — кругомъ.[343] куда[344] ни глядѣть — было эти побитыя деревья, воронки, холмики взрывомъ[345], — опустошеніе. И никогда какъ теперь не предсталялось такъ ясно: какое разрушеніе[346]. Больше году на одномъ мѣстѣ! И было странно, какъ они жили[347] въ[348] смерти[349], въ[350] среди этихъ[351] могилъ. И о смерти не думалось. А вотъ[352] теперь стало думаться, когда не[353] такъ тихо. Теперь только по утрамъ, если вѣтеръ, доноситъ отъ нѣмцевъ барабанную дробь ученья: брра–ла, баба бобъ![354] брра–ла[355] ба–ба бобва!

Сушкинъ обошелъ солдатскіе[356] землянки. на полдорогѣ, между ними и бывшей батареей[357] стояла[358] высокая сосна,[359] подъ ней воронка. Тутъ ʺсъѣлоʺ <ʺ>шинель Хохулиʺ, повѣшенную на сукъ[360]: остался одинъ воротъ. Да, не везло Хохулѣ.[361] А онъ былъ радъ[362], что не остался тогда почистить,[363] отошелъ кормить у своихъ[364] утенковъ. Нѣтъ, везло.[365] Да и всѣмъ везло. Не везло нѣмцамъ — подумалъ Сушкинъ[366]. — На е[q] подбили ни одной англичанки[367], и даже шес<т>идюймовый уп[r] подкатился подъ самое[368] дуло четвертаго орудія и не разорвался[369]. Теперь мирно[370] спитъ, зарытый. А теперь повезло… Теперь они[371] могутъ спать спокойно: не разворотять ихъ окопы и[372] блиндажи, какъ въ іюнѣ.

А вотъ и[373] полянка со столикомъ, гдѣ чайничали и писали дивизіонную поэму… И когда увидалъ Сушкинъ[374] столикъ съ снѣжнымъ пирожкомъ во всю кр<ы>шку, у него затомилось сердце[375]. И отозвалось знакомымъ[376] напѣвомъ[377]:

// л. 14об.

 

пальцемъ  и сказалъ нетвердо:

— Какъ тебя свать? А–а… Иванъ! Iоганнъ… Гансъ! Я–я! Гут… — Потомъ опять поискалъ пальцемъ и сказалъ: — Пиво, Иванъ! Майне Зенэ, — показалъ онъ пальцемъ — два, — сина война! Францезик! Сольдатъ! Каршдетъ нѣмецъ пить пиво. Мотнулъ головой и сказалъ, коверкая, чтобы было понятнѣй нѣмцу:

— Я–я! каряшо! Мой пива желаетъ.

Нѣмецъ ощерился, показалъ крупные желтые зубы и закрякалъ: карашо! Въ придорожномъ трактирчикѣ, на синей вывѣскѣ котораго былъ нарисованъ заяцъ съ колбаской въ зубахъ и бочонокъ обвѣшанный кружками, нѣмецъ съѣлъ кусокъ соленой рыбы, отдѣливъ чуточку Ивану, и выпилъ три кружки пива. Ивану пива не предложилъ. Поискалъ въ книжечкѣ и сказалъ весело:

—Рапотать ната… карашо! Гут! Карашо! Сольдатъ Иванъ!

— Ладно, — хмуро сказалъ Иванъ. — А пиво не даешь, лѣшій?

Не понялъ нѣмецъ. Купилъ трубочнаго табаку четверку, въ зеленой бумажкѣ, будто мыла кусокъ, поднесъ Ивану къ носу и сказалъ опять:

— Рапотать… карашо! Табакъ! — но не далъ, а сунулъ въ карманъ.

Ихъ нагнали у рѣчки еще три двуколки. Въ каждой сидѣло по нѣмцу и по солдату: везли въ работу. Солдаты были знакомы по госпиталю. Одинъ крикнулъ Ивану:

— Покажутъ они намъ кузькину мать!

Покатили. И снова, куда не глядѣлъ Иванъ, видѣлъ и не вѣрилъ глазамъ. Все было налажено, чисто и аккуратно.  Берега ручейковъ укрѣплены плетнемъ въ цементѣ или подпорными стѣнками изъ камня. Веселыя мельницы шемѣли на плотинкахъ, какъ вымытыя. Пестрыя лодочки рядками стояли у пристаней. Встрѣчавшіеся ребятишки — ихъ было мало — были чисто одѣты, а не въ отцовскихъ картузахъ и не въ материнскихъ кофтахъ; не ковыряли въ носу, не бѣжали за лошадьми, выпрашивая копеечку. Передъ красивой школой на луговинкѣ, съ огромными окнами, мальчики и дѣвочки маршировали подъ барабанъ и занимались гимнастикой, пѣли хоромъ по нотамъ, копали гряды. На крылечкѣ стоялъ учитель съ тростью и крикливо распоряжался какъ генералъ. Одѣты были всѣ чисто, въ курточкахъ и въ короткихъ штана<хъ> съ голыми ногами, несмотря на свѣжее утро. Смотрѣлъ Иванъ — гдѣ же знакомыя избы съ гнилыми крышами, съ окошками, обложенными навозомъ? Все  было какъ въ усадьбѣ скворцовскаго барина, подъ Тулой: кирпичныя риги, желѣзныя или черепитцатая крыши, съ написаннымъ на нихъ голомъ[s] постройки изъ подобранныхъ цвѣтныхъ черепицъ. Чудеса! Сверкали въ садикахъ серебряные шары, торчали на бесѣдкахъ пестрыя палки–флаг–штоки; балконы были затянуты еще не распустившимся виноградомъ. ʺА у насъ–то!ʺ — подумалъ

// л. 15.

тябрѣ[378] обѣдали батарейной семьей, Гришка держалъ сѣро–бѣлыя[379] лапки на столикѣ[380], а Петровъ[381] прапорщикъ Петровъ пѣлъ ему комплименты. И въ эту минуту[382] передавали команду: батарея къ бою![383] Гришку[384] тогда[385] отдавили лапу.

Перебирая ящикъ съ[386] книгами[387], Сушкинъ[388] увидѣлъ и другого кота, вздремнувшаго за ящикомъ,[389] къ печкѣ, тостую[t] Акулину Поликарповну. Ну, и ее придется оставить. Нѣтъ, сдадимъ въ деревнѣ по дорогѣ, куда–нибудь.[390]

Пришелъ старшій телефонистъ,[391] долговязый Дидулинъ и принесъ сообщені<е,> что сейчасъ[392] на ружейной гранаткѣ перебросили нѣмцы на самый[393] постъ пачку листоковъ.

— Вотъ, прочтите! — сказалъ, ухмыляясь, телефонистъ. — Цѣлая сотня.[394]

Сушкинъ[395] взялъ листъ и прочиталъ на немъ крупно[396] набранное печатно[397]:

ʺСчастливаго[398] пути!ʺ

Сушкинъ передалъ листъ Дидулину, сказавъ:[399]

— Оставьте себѣ на память.[400]

— Это не по нашему адресу, господинъ взводный… — сказалъ телефонистъ. Мы–то на мѣстѣ и всегда были[401]. А которые…[402] по адресу… ищи ихъ! Артиллерія была на высотѣ задачи! Недаромъ нѣмцы называли насъ англичанами! Наши ʺангличанкиʺ работали знаменито[403]!

— И телефонисты славно работали… — сказалъ Сушкинъ[404]. — Да[405], это не по нашему адресу. Бросьте въ печку.

Вспыхнуло ярко[406] въ печкѣ, испуганный свѣтомъ Гришка проснулся[407] и принялся[408] умываться.

Сушкинъ досталъ[409] изъ ящика томикъ[410] Толстого Воскресеніе и передалъ[411] Дидулину:

— Вы любите читать, Дидулинъ[412]. Вотъ возьмите — Воскресеніе.

— Въ такомъ случаѣ[413] позвольте васъ угостить[414], господинъ поручикъ, нѣмецкой сигаркой. Обмѣняли вчера на фунтъ мыла.[415]

Дидулинъ ушелъ. Сушкинъ[416] закурилъ съ жадностью[417]: ему хотѣлось курить, а не было. А сигары крѣпкія.[418] Хорошо было бы выпить рому… Но не было рому.[419]

Закуривъ и сдѣлавъ глубокую затяжку[420], Сушкинъ[421] вышелъ на воздухъ[422]. Была[423] луна. Стояла уже высоко[424]. Сверкалъ снѣгъ голубойватый[u][425] съ синими пятнами[426] воронокъ. Въ мѣшаномъ[427] лѣскѣ, за землянками, двигались тѣни — нач<и>налъ[428] шумѣть[429] вѣтеръ. Мяукала кошка — оставленная[430], должно быть[431]: много и осталось[432] въ пустыхъ землянкахъ — питаться[433] мышами[434]. Сушкинъ[435] прошелъ дорожкою ʺсмертиʺ, той[436] кривой тропкой, по которой больше году ходилъ[437] изъ блиндажа на батарею. А счастливая дорожка![438] Кругомъ и рядомъ[439] изрыто вс<е,> яма на ямѣ, а дорожка[440] не тронута[441]. Только задѣло ее чуть–чуть[442] у командирскаго блиндажа, 9 іюля, когда убило командирскую лошадь — ʺАструʺ.

// л. 15об.

Иванъ, а нѣмецъ, словно угадалъ его думу, и спросилъ, подмигивая:

— Гут, а? Каршо?

— Гут! — сказалъ Иванъ и передразнилъ: — Каршо! И табаку не далъ!

Нѣмецъ выплюнулъ, наконецъ, вертѣвшійся у него въ толстыхъ губахъ съ самаго утра малюсенькій теперь кончикъ сигарки и постучалъ себѣ по лбу пальцемъ съ серебрянымъ перстнемъ: отъ ума, молъ, все!

Наконецъ, въѣхали въ поселокъ, въ красивыя ворота–арку, съ высокимъ флаъ–штокомъ на ней — для флаговъ въ праздники, съ будочкой сторожа, съ запоромъ, въ видѣ шлагбаума, и нѣмецъ сказалъ:

— Хир! /здѣсь/ Грюнвальдъ!

Показалъ пальцемъ въ бѣлую доску на столбикѣ, гдѣ черными жирными буквами было написано — Грюнвальдъ. Иванъ понялъ, что такъ зовется эта деревня.

 

II

— Иванъ! сольдатъ!! — будилъ нѣмецъ, лупилъ дубинкой по двери каменна<го> сарая. — Бумм! бумм!! — На рапота! на–та!

И слышалъ Иванъ[443], какъ въ бѣломъ хозяйскомъ домѣ часовая[444] кукушка[445] выхрипывала пять разъ. Вылѣзалъ изъ сарая, продиралъ глаза, а солнышко только–только показывалось изъ–за горки, гдѣ стояла чужая, скучная церковка — кирка. А за ней мельница–вѣтрянка[446] уже вертѣла рѣзныя крылья. И[447] нѣмецъ, словно и сна ему не было[448], уже уминалъ въ плетушку вороха нартроченнаго[v][449] соломорѣзкой[450] корма[451] скотинѣ[452]. И[453] горбатый Морицъ, какъ піявка тощі<й> уже садился на велосипедъ — ѣхалъ[454] въ какой–то городокъ Вербинъ — за утрен<н>ими газетами для Грюнвальда. Ну, и піявка горбатая! Сотню[455] газетъ привозилъ[456] черезъ два часа и набивалъ деньгу! ʺВотъ[457] безсонныя черти!ʺ — думал<ъ>[458] Иванъ, умываясь[459] подъ краномъ водопровода. — Хорошо — воду провели, а[460] бы и по[461] воду[462] запрягли[463]. Эхъ, мыло у нихъ негодящее, одна пыль![464]

Расчесывался, поглядывая на солнышко, а старая нѣмка[465] уже возилась со свиньями, наводя палкой порядокъ, и покашивалась на Ивана, что долго чешется.

— Иванъ! соль–датъ!! — кричала она визгливо. — Кух–кух!! водя!

— Закухала![466] — отзывался Иванъ, уже[467] зная, что коровамъ надо воды[468] давать[469]: шесть коровъ было[470] у нѣмца, стояли всегда по стойламъ.

И что за непонятная сторона! Здѣсь будто и солнце вставало раньше, и галки подымались чуть свѣтъ. Не затихая[471] бѣжали поѣзда[472], пронзительно свистя на рѣчкѣ,[473] у переѣзда, — тысячи поѣздовъ![474] не то что подъ–Тулой: проѣдетъ[475] другой–третій[476], а тамъ[477] опять тишина, хоть заваливайся спать[478] на рельсы. И что за народъ! Послѣ обѣда и не вздремнуть[479], и[480] шмыжутъ, какъ…

// л. 16.

 

— Васька![481] — сказалъ онъ тихо. — Что, умираешь…?

 Голосъ его дошелъ до сознанія клячи.[482] Она[483] потянула голову, пошевеливая ноздрями, разжала и бѣлыя зубы жутко блеснули подъ луной[484]. Сушкинъ[485] протянулъ руку въ перчаткѣ. Губы ее нашли, зубы разжевались и прихватили кончики пальцевъ и не сжались — не было силъ сжаться[486].

— Вася[487]! — повторилъ Сушкинъ[488]. — Скоро кончишь… скоро[489]… Погляд<и,> — шепнулъ онъ, чувствуя жуть оторопь, отъ закрытыхъ глазъ[490].

[491]Провелъ перчаткой по вѣкамъ, лаская[492]. И теплота ли руки, или его же воля передалась лошади — она потянула въ пол–глаза вѣки и посмотрѣла. Двѣ маленькія тусклыя луны выглянули на Сушкина[493] изъ темныхъ щелей[494], но онъ увидалъ больше. Онъ отскочилъ въ сторону и пошелъ ускоряя шагъ, повторяя[495]:

— Ужасно… ужасно… — чуть не плача отъ страшной обиды за жизнь, которая можетъ такъ мучить. Около Отойдя[496] остановился[497]. Поляна была далек<о>, но[498] лошадь была видна[499]. Она стояла все такъ же и[500] такъ же головой въ соснячокъ.

— Какая пустота[501]! — сказалъ Сушкинъ[502] съ болью въ побитыя верхушки. — Боже, какая тоска![503]

Онъ[504] еще побродилъ безцѣльно по лѣса[505] вокругъ батареи. Сигара[506] потухла, и спичекъ не было. Пошелъ къ блиндажу. У самаго[507] входа его испугало четвероногое,[508] чорное. Онъ отскочилъ, крикнувъ:

— Пошелъ!

Но[509] это[510] былъ Загидула. Онъ разогнулся на корточкахъ и тряхнулъ чемоданомъ о снѣгъ[511]:

— Чиво? Чимаданъ на снѣгъ[512] вибивалъ!

— Испугалъ ты меня, Загидула. Давай, что ли, чай пить…

— Давай чай пить… — повторилъ Загидула. — Я скипитилъ ужъ. Рома т<е>лефохваниста приносила[513]

— Да что ты, брратъ!! — крикнулъ Сушкинъ[514], охватилъ Загидулу и потрясъ за плечи. — И Кутимъ![515]

 

III

 

Семь[w] Восемь часовъ вечера показали[516] часы, а Сушкинъ[517] думалъ, что уже скоро[518] полночь[519]. Самъ другъ съ татариномъ выпилъ онъ чаю съ ромомъ, выпили и по чашечкѣ чистаго[520] рому, стало легче. Еще оставалось[521] сигарки. Акулина Поликарповна терлась у ногъ. Гришка уже[522] спалъ прочно. Эхъ, скотики! — подумалъ Сушкинъ[523]. Лисенокъ былъ — сбѣжалъ[524]. Барсика отравили газы. Барсика было жаль: съ Серпуха везли его, были подъ Молодечко, перекинулись въ Румынію — Барсикъ всегда былъ своимъ, кускомъ[525] родины.

// л. 16об.

чортъ хъ знаетъ!

Молодуха–невѣстка, Тильда, грудастая[526], съ розами во всѣ щеки[527], круглоглазая, какъ овца, носится[528] по двору, подоткнувъ подолъ — такъ и играютъ копыта–пятки. Давно отдоила[529] коровъ, слила молоко въ ведерныя[530] бидоны[531], съ запорами, младшая[532] дѣвка, Лизхенъ, съ косичками–хвостиками, уже катитъ ихъ[533] въ телѣжкѣ–тачкѣ въ общественную сливню, неподалеку[534]. Старшая дѣвка[535] Катрихенъ, уже собрала плѣтушку клубники ранней — для ʺнароднаго магазинаʺ, гдѣ дожидаются[536] дроги, чтобы везти въ Вербинъ, на рынокъ. А къ вечеру ужъ и деньги у нѣмца звенятъ въ карманахъ[537]! На–родъ! И уже[538] стучитъ–звякаетъ Катеринхенъ[539] цапкой, выпалываетъ въ огородѣ гряды[540]. Самый маленькій,[541] пятлѣтній[542] Людикъ, внучонокъ[543] таскаетъ изъ сарая запасенный съ осени листъ и подваливаетъ тремъ[544] козамъ, что привязаны у кола — пасутся[545].

Первыя недѣли[546] Иванъ ходилъ, какъ въ[547] угарѣ[548]: все надо помнить,[549] а понит<ь> надо было сто дѣлъ[550]. Хозяйство у нѣмца было неоглядно. И[551] земли[552], какъ[553] будто совсѣмъ[554] немного, десятинъ восемь, по–ихнему моргеновъ тридцать съ чѣмъ–то, а наворочено на нихъ столько, что не уложишь[555] и въ[556] пятьдесятъ десятинъ. Скажи Ивану объ этомъ раньше — не повѣрилъ бы ни за что. Шес<ть> коровъ было у нѣмца да три телки, да пять лошадей. Десятка четыре куръ, гусей стадо. Восемнадцать штукъ[557] поросятъ въ хлѣвѣ, да овецъ два десятка, да[558] птицы[559] всякой особенной, индюшекъ, цесарокъ — не назовешь! Жили на чердакѣ кролики — съ сотню, ѣли ихъ нѣмцы сильно[560], а не могли переѣсть: множились[561] кролики, какъ мухи. Ходила за ними Лизхенъ. Попробовалъ Иванъ[562] кроличьяно[x] мяса — сладкое. У горбатаго Морица было сто дѣлъ: нырялъ со своимъ горбомъ тутъ и тамъ[563],[564] больше съ телятами да[565] по огороду,[566] копался съ утра до вечера: на полдесятины былъ огородъ[567]. А къ вечеру опять катилъ по деревнѣ на велосипедѣ, скрипѣлъ[568] пронзительно, — во всѣхъ дворахъ было слышно[569]:

— Нахрик! нахрик!!

Слышалъ его скрипъ[570] Иванъ на картофельномъ полѣ, за полверсты [571]зналъ, — что везетъ[572] вечернія новости–газету: по–ихнему — нахрик.

— Поросенокъ горбатый! Чисто на[573] шилѣ всѣ, какъ только ноги таскаютъ!

Самъ нѣмецъ затыкалъ всѣ дырья, указывалъ своей суковатой палкой, давалъ наряды. Какъ изъ земли являлся, — тутъ не остановишься.[574] А по вечерамъ[575], послѣ ужина, принимался[576] подводить итоги. Бралъ длинную книгу, надѣвалъ очки и все что–то[577] записывалъ и записывалъ[578] изъ бумажекъ. Да и[579] жадный[580] былъ нѣмецъ: ходилъ еще на службу куда–то, по четвергамъ и вторникамъ, къ вечеру, въ какое–то свое[581] общество, которое называлось[582] — Ферейн и тамъ[583] что–то дѣлалъ. Сказалъ какъ–то[584] Ивану:

— Рапота сэпѣ и… всэмъ! Польза! всэмъ!

// л. 17.

 

Намъ[585] родной дивизонъ[y] Носитъ смерти шевронъ…[586]

Да, смерти… — сказалъ вслухъ Сушкинъ и вздрогнулъ. Что–то[587] глухо[588] ткнуло раза три[589] совсѣмъ близко. Онъ[z]  Этотъ глухой звукъ, какъ похожі<й> на стукъ морознаго комка въ пустую крышку испугалъ, и отозвался въ душѣ тоскливой жутью.[590] Сушкинъ[591] прошелъ нѣсколько шаговъ[592], путаясь въ проволокѣ старыхъ окоповъ[593] — когда–то здѣсь были нѣмцы! — и[594] пройдя подъ ʺлюдиʺ увидалъ на полянѣ, въ[595] у соснячка… лошадь. Да, лошадь! — и сказалъ вздохнувъ. Было непріятно.[596] Онъ любилъ лошадей[597] страстно, зналъ въ них<ъ> толкъ[598], но теперь любилъ подойти, похлопать по шеѣ, оглядить[aa] чистую ше<ю.>[599] Теперь встрѣчи съ лошадью были почти страшны[600]. Теперь это были живые мертвецы, брошенныя за умирать, околѣвающіе съ голоду лошади обозовъ. Онѣ часто послѣднее время[601] приходили къ стоянкамъ людскимъ[602], на батари[bb][603]. Стояли часами[604], уставивъ[605] поникшую[cc][606] головы[607]  въ землю[608], на копыта[609], равнодушныя, плохо слышащіе,[610] съ нависшими[611] тяжелыми вѣками, которыя какзалось[dd] у[ee] уже не было силъ поднять[612]. [613]Приходили умирать къ людямъ. Ихъ иногда[614] пристрѣливали изъ жалосьти[ff]. Вчера Лутохинъ убилъ[615] одну на могилахъ гвардейскихъ егерей. Она подошла къ крестамъ за разбитымъ заборчикамъ[gg], должно быть разсчитывая, не здѣсь ли люди, которые ее покормятъ[616]. И осталась стоять. Стояла два дня — видѣлъ Лутохинъ —[617] и къ концу второго, измучив<ъ>, пристрѣлилъ.

Сушкинъ[hh]  охватила оторопь: больно смотрѣть.[618] На дняхъ[619] онъ у мостика[620] встрѣтилъ бродячую[621] лошадь, хорошихъ статей когда–то, теперь съ загноившимся[622] копытомъ. Это былъ[ii] тѣнь лошади.[623] Она потянула къ нему голову съ нависающими каменными[624] вѣками и онъ увидалъ въ чуточную[625] щель — засыпающій[626] равнодушный[627] взглядъ. Этотъ мертвый взглядъ — лучш<е> бы его не видѣть.[628] Моеът[jj] быть впечалителенъ былъ Сушкинъ, задергалъ нервы этими мѣсацами[629], но только для него этотъ взглядъ тамъ[630] слишкомъ много больного[631].

Но[632] уйти онъ не могъ[633]. Черезъ силу, борясь и все же приближаясь, подошелъ онъ вышелъ[634] онъ на небольшую полянку[635]. Здѣсь было совсѣмъ свѣтло. Лошадь стояла къ нему[636] задомъ. Онъ разглядѣлъ[637] отсвѣчивающіе на лунѣ острые[638] углы черныхъ бедеръ, какъ у тощей коровы, темныя пятна провалинъ. Хвастъ[kk] былъ подтянутъ къ ногамъ. Спина подалась ухабомъ[639] и острымъ гребнемъ выставилась[640] ходка. Это была не вороная, а пѣг чернопѣгая,[641] с<ъ> бѣлыми[642] пятнами на бокахъ и къ пахамъ[643] — словно закиданная мокрымъ[644] снѣгомъ<.> Ходячій скелетъ лошади, съ втянутымъ въ ребра брюхомъ.[645]

Сушкинъ[646] свистнулъ.[647] Лошадь не шевелилась[648]. Она все такъ же[649] стояла, протянувъ голову[650] въ соснячокъ. Только правое ухо чуть поднялось и опало. Сушкинъ,[651] словно[652] это было необходимо, зашелъ въ соснякъ и[653] посмотрѣ<лъ> cъ головы. И на лбу было бѣлое пятнышко, подъ чрной[ll][654] чолкой. И тѣ же опухшія[655] надвинувшіяся[656] вѣки.

// л. 17об.

Уже долго спустя узналъ[657] Иванъ хорошо, какое это общество[658] — для всѣхъ все дѣлаетъ: выдаетъ деньги подъ молоко, яйца, картошку, ягоды, — подо все. Само[659] покупаетъ и продаетъ. Само всѣмъ торгуетъ.

— Штейнъ–берг! — сказалъ[660] нѣмецъ и подошелъ: — Камена гора! Крафт! сила!! Ми всэ! Умки!

И показалъ кулакъ въ волосахъ.[661]

— Что говорить! — сказалъ ему[662] Иванъ. — Нѣмецъ обезьяну выдумалъ!

И хоть смѣялся, а не уважить нѣмцамъ не могъ: умные![663]

Два раза въ недѣлю[664] уходилъ нѣмецъ на деревню, въ общественный ресторанъ[665]–пивную, въ какой–то клубъ[666]. Сходились[667] туда всѣ ʺбаурыʺ, тянули пиво глоточками, а больше курили и читали  газеты–новости[668] накрик.ʺ Кто гдѣ,[669] сидя[670] у палисадника, подъ кустомъ распускавшагося[671] жасмина, Иванъ слышалъ[672], какъ въ клубѣ–пивной кричали[673] басистые[674] голоса[675]: хох! хох!! и крѣпко[676] стучали въ полъ палками. Зналъ Иванъ, что это телеграммы[677] приносили новыя вѣсти о побѣдахъ[678], а завтра подымутъ флагъ на флаг-штокъ[679], у въѣзда<.>

Многое было смутно и непонятно, но понемногу Иванъ сталъ разбираться.[680] Да,[681] всѣ[682] работали, какъ хорошо[683] налаженная машина. Да[684] и[685] машинъ было много всякихъ. Своихъ[686] у нѣмца было[687], правда, немного[688]: ʺвертѣлкаʺ — отбиват<ь>[689] масло, соломорѣзка, и легонькая[690] косилка и сѣлка[691], а молотилку и жнейку[692] бралъ нѣмецъ на часы[693] въ обществѣ[694] Ферейнѣ. Радовали глаза[695] Ивана исправныя[696] телѣги,[697] плуги и бороны[698], сытыя, хоть и старыя лошади, — молодыя ушли на войну —[699] коровы съ такими молочными жилами, что не найти, пожалуй, такихъ[700] и въ скворцовской усадьбѣ: давали больше двухъ ведеръ[701]! Все было сыто[702], крѣпко, налажено. Все было на учетѣ. Даже сколько у него кочней капусты, сколько вѣхъ хмеля,[703] сколько[704] на грядкѣ рѣпокъ — все[705] зналъ нѣмецъ, все было у него въ книжкѣ. Сколько у нѣмки куры несли яицъ по недѣлямъ — все было извѣстно нѣмцу.[706] Перышки по двору собиралъ Людикъ и пряталъ[707] въ мѣшокъ, подъ лавочку. Посмѣялся[708] Иванъ: нѣмцу на эти перышки, а нѣмецъ покачалъ головой и показалъ въ книжкѣ. И разобралъ Иванъ нѣмецкую запись — 37. Глаза раздвинулъ. Набралъ Людикъ за годъ оброшеннаго пера на два рубля на наши деньги! И еще было:[709] понесъ[710] какъ–то Иванъ ворохъ рѣзки коровамъ, а нѣмка уцѣпилась и не пустила[711]: свѣшай! Потомъ попривыкъ Иванъ, зналъ, сколько надо каждой коровѣ корма.[712]

Боялся, что[713] морить будутъ, скупые нѣмцы. Но и тутъ ошибся[714]. Ничего кормили.

[715]Передъ работой давали Ивану[716] кружку житнаго кофе съ молокомъ[717] и вареной[718] картошки[719] — ровно три штуки, кусочекъ[720] свиного сальца[721] съ палецъ и вареныхъ бобовъ. Непривычно было — потомъ понравилось[722]. Въ обѣдъ давали опять[723] бобовъ, мятой картошки со шварками и немного[724] овсяной[725] похлебки[726]. А вечеромъ ѣли только[727] вареную полбу съ льнянымъ масломъ. Въ праздники кроши<ла>

//л. 18.

Ахъ,[728] какъ нехорошо… нехорошо[729]… — повторялась[730] эти слова[731], но разбираться въ этомъ, что было нехорошо, не было силъ[732]. Все равно — будетъ тоже. Скверно, что одному пришлось приканчивать батарею: кто[733] двое въ командировкѣ, сдаютъ матеріальную часть… Лубокъ заболѣлъ.

— Спать можна… — отозвался Загидула, зѣвая[734].

— Можно[735], ложись, Загидула…

ʺВотъ[736] и[737] татарина жаль… [738] всего жаль[739]… Запищалъ телефонъ — все еще происходитъ[740] повѣрка, еще дорабатываетъ машина[741]. Сушкинъ[742] соединился съ связью, сказалъ — завтра двуколки подадутъ[743], снимать связь завтра[744]. Запищалъ телефонъ. Говорилъ команди<ръ> управленіе[mm] дивизіона. Ко[nn] Полковник Славскій шутливо спрашивалъ, не пощекотать ли нѣмцевъ: что–то ужъ очень тихо. Не унываетъ полковникъ!

Но не хотѣлось портить полковнику настроеніе: съ надрыву говоритъ полковникъ. Дѣтище умираетъ вѣдь — ему–то куда больнѣй.

И Сушкинъ сказалъ:

— Помните, господинъ полковникъ... августовскую[oo] бой? Такъ вотъ… О чемъ думаю?! А думаю вотъ… почему не разорвался шестидюймовый, а легъ смрнехонько[pp] подъ четвердымъ[qq] орудіемъ!

….Если бы я сталъ, поручикъ, вспоминать о всѣхъ тѣхъ, которые разрывались и не разрывались передъ моимъ носомъ<.> Но тутъ вбѣжалъ Заги[745]

— Гаспадинъ паручикъ… пагляди чиво[746]… Машка[747] пришелъ[748]!

Сушкинъ что–то отвѣтилъ полковнику и вышелъ. Онъ уже зналъ, что такое Машка. У солдатскихъ  землянокъ[749] стояла въ лунѣ[750] лошадь съ бѣлыми пятнами, давешняя. Не шевелилась. Зачѣмъ она5/?/[rr]![751] Онъ воротился, взялъ кусокъ[752] хлѣба и опшелъ[ss] къ лошади. Она и[753] не шелохнулась. Какъ давеча, стояла зад[tt] лицомъ[754] на вѣтеръ у  фаса землянки, уткнувшись мордой в<ъ> снѣжокъ Сушкинъ поднесъ ей хлѣба. Она потянула поздрями и захватила[755] губами, но[756] не было силы[757] подобрать[758]: подержала, хотѣла перехватить зубами и кусокъ выпалъ.

— Стрѣляй, гаспадинъ поручикъ нада[759]… нихарашо!

— Уведи куда–нибудь… — сказалъ ЗСушкинъ[uu][760]. — Ради Бога[761] уведи…

— НН[vv]–ай–яй! — замахалъ Загидула и завылъ горломъ. Лошадь качнулась и рухнула.

Загидулинъ старательно[762] прыгалъ вокругъ, дергалъ и тянулъ[763] за хвостъ. Но кляча только[764] приподымала[765] голову отъ снѣга и, словно старалась поня<ть> зачѣмъ ее тянутъ, и опять роняла голову[766].

Здѣсь и опадетъ. Ну, не все ли равно.[767]

— Стрѣлять надо! — рѣшительно сказалъ Загидула.

— Оставь… пусть сама… уснетъ сама[768].

//л. 18об.

 

нѣмка соленую свинину въ гороховую похлебку[769]. Ѣлъ Иванъ во дворѣ, на столикѣ[770], нѣмцы въ садикѣ, подъ окномъ, — отдѣльно[771]. Приносила Ивану[772] Лизхенъ и[773] говорила что–то[774] писклявое[775] — не то ʺздравствуйʺ, не то — ʺкушайʺ[776]. Иванъ говорилъ ей по–ихнему[777] — ʺшонданкʺ! — спасибо! Она убѣгала, хихикая, чудачки[778]!

Работы было немало — и по двору, и по полю. Да не по одному полю, а по пяти. Было у нѣмца[779] поле гороху, ржаное, овсяное[780], клеверное съ викой,[781] было поле кормовой свеклы, картофельное и еще какое–то — не понять. Картошку[782] копали[783] два раза въ лѣто — необыкновенная какая–то картошка[784]. А свекла была такая, что взялъ три–четыре штуки въ корзину[785] и благодари Бога, что не положили[786] пятой. Смѣялись надъ Иваномъ, когда онъ дивился,[787] разинувъ ротъ. Хлопалъ его по плечу нѣмецъ, тянулся[788], чтобы достать, щерилъ зубы[789] и говорилъ[790]: культур! Потомъ и Иванъ говорилъ про нѣмца[791]:

— У него на все слово одно — куль–тур! Что говорить — мужикъ, а образованіе–культура.

Мѣсяцъ за[792] мѣсяцемъ[793], приглядѣлся Иванъ, приладился. Сталъ понимать по–ихнему, говорить. Смѣялись, а потомъ[794] попривыкли. Справилъ[795] Иванъ себѣ[796] башмаки съ гвоздями, куртку и синюю кэпку — ходилъ нѣмецъ въ общественную лавку[797] Ферейнъ, самъ выбралъ и велѣлъ записать на себя[798]. Выдалъ Ивану жалованья остатокъ. И когда въ праздничный день[799] вырядился Иванъ въ нѣмецкое платье, закурилъ сигаретку и пошелъ по деревнѣ съ товарищемъ Серегой, фабричнымъ изъ города Подольска,[800] невзрачнымъ парнемъ, все еще носившемъ солдатскую фуражку, — смотрѣли на него нѣмки изъ палисадниковъ<,>[801] а часто встрѣчавшаяся[802] щекастая Тереза, что встрѣтилась Ивану когда–то,[803] кивнула ему головкой. Сказалъ ей Иванъ, молодцовато козыряя:

— Морген–таг[804]! — фрелинъ!

— Морген–таг! — конфузливо, едва слышно сказала[805] Тереза и оглянулась на синій[806] домикъ въ зеленомъ виноградѣ.

И[807] каждое[808] воскресенье прогуливался Иванъ по Грюнвальду, играя хлыстикомъ — купилъ себѣ хлыстикъ, хоть и разсердился нѣмецъ за пустую трату — и все поглядывалъ на завѣтный домикъ. И всякій разъ[809] видѣлъ подвитую и причесанную[810] Терезу, въ розовой[811] кофточкѣ, пышногрудую,[812] и румяную, вязавшу<ю> длинный[813] чулокъ. Раскланивался, козыряя, а она уже[814] пугливо[815] кивала ему, и все[816] оглядывалась[817] на домикъ. Раза два она[818] забѣгала за недѣлю къ нѣмцу,[819] и Катеринхэнъ, выбирая вечеръ, когда приходили съ поля и топталась[820] подполь<ѣ>[821], куда Иванъ сваливалъ мѣшки съ[822] картофелемъ[823]. Совѣтовалась о томъ, о другомъ. А Иванъ, показывая силу,[824] игралъ мѣшками, захватывая по два на шею[825] и[826] кричалъ[827] нѣмцу: нох, герр Браун! еще! давай!![828]

Взваливалъ по три мѣшка и вывертомъ, легко и ловко, скидывалъ ихъ въ[829]

// л. 19.

Но[830] какъ она могла добрести? — подумалъ онъ тревожно. — Къ людямъ хочетъ[831]… чтобы не[832] одной… А людей нѣтъ. Вонъ они, — ʺлюдиʺ![833] — усмѣхнулся онъ на бѣлые вихроръ[ww] расчепа, какъ разъ напротивъ.

Онъ[834] вошелъ[835] въ землянку.[836] Не сидѣлось. Выпилъ чашку[837] рома, захотѣлъ курить и рѣшилъ пройти къ телефонистамъ, неподалеку: можетъ быть продадутъ табаку. Крѣпко[838] морозило. Вѣтеръ дулъ рѣзко и въ побитомъ лѣсу позванивало и свистѣло. Проходя мимо лошади,[839] остановился. Она тяжело дышала, напружая и[840] втягивая страшно ребры[841] кожу подъ ребра. Сопѣла.

Пошелъ знакомой дорогой къ наблюдательному пункту. Зашелъ къ телефонистамъ. Они уже спали. Топилась печь. Взялъ пару папиросъ у Дидулина, который подъ лампочкой сидѣлъ и читалъ Воскресенье.

— Возбуждаетъ интересъ насчетъ моральнаго состоянія! — сказалъ Дидулинъ показывая на книгу кокарандашомъ[xx]. и[yy] Сушкинъ замѣтилъ[842], что телефонистъ записываетъ[843] изъ книги или свои[844] мысли въ свою ʺпурмемуаръʺ.

— Что же[845] вы записали, не секретъ? — спросилъ Сушкинъ[846], и Дидулинъ съ готовностью прочиталъ изъ книжки:

— …ʺя вѣрю, что человѣкъ можетъ подняться даже послѣ самаго страшнаго паденіяʺ, если въ немъ не погибла совѣсть, то–есть главный контроль душ<и.>

— А если въ немъ еще и не зарождался этотъ контроль и еще не родилась душа? — спросилъ Сушкинъ.

— Этого не должно быть…

— Но бываетъ… — сказалъ Сушкинъ, передавая Дидулину взглядомъ многое[847].

— Когда душа еще очень маленькая и легкая. Звѣриная…[848]

— Нѣтъ, не могу повѣрить! — сказалъ Дидулинъ. — Всегда отрыгнется ростокъ.

Сушкинъ[849] вышелъ. Отрыгнется ростокъ! Онъ зашагалъ къ наблюдательному пункту, ясно не думая, а желая именно[850] — проститься. Не разъ видалъ смерть тамъ.[851] Въ лощинѣ, гдѣ тянулся лѣсной прогалъ, какъ и всегда, когда ходилъ по этой дорогѣ, онъ отчетливо увидалъ косой отполированный срѣзъ дубоваго пня. Срѣзъ былъ довольно высокій и напоминалъ аналой. Отсвѣчивалъ на лунѣ. У самой дороги Сушкинъ пріостановился  поглядѣлъ на красиво и глубоко выжженный крестъ, напоминающій знакъ военнвнны[zz] георгій — нѣмецкій желѣзный крестъ. Могила теперь сливалась съ снѣжной равниной. Тутъ похороненъ былъ нѣмецкій герой[852], кавалеръ желѣзнаго креста, Рудо[853] Адольфъ ЭйхЭ[aaa]. И ттлько[bbb] теперь пришло Сушкину въ голову, чт<о> не даромъ о н и похоронили его подъ дубовымъ пнемъ и выжгли на срѣзѣ. ЭйхЭ[ccc]! Дубъ! И желѣзный крестъ. И дубъ, и желѣзо, и крестъ, и человѣкъ–нѣмецъ! Дано крѣпко. Прощай, Эйхэ! — сказалъ Сушкинъ, смотря на крест<ъ.> Ле[ddd] Легъ не даромъ!

// л. 19об.

валъ онъ, что онъ имъ чужой. Взяли его работу, все, что онъ могъ давать просилъ его Браунъ и совсѣмъ остаться въ работникахъ. А на праздникъ и не позвали, даже не поднесли пива. Взяла, что было ей нудно[eee], и эта корова–Тильда, а теперь пристаетъ къ своему рыжему усачу, бантъ нацѣпила для удовольствія. И эта Тереза, овцой глядитъ, а что ей надо — не упустить<.> Нечего съ нимъ церемониться. Уѣдетъ этотъ пѣтухъ расшитый — подумалъ онъ про Генриха–гусара, — заманю ее въ хмѣльникъ… Пусть и со мной попразднуетъ. Умѣютъ нѣцы взять, что имъ нужно. Знаю ихъ теперь хлрошо[fff].

Разобрала его злость. Радуются, что Россія сдаваться стала. И стало еще обиднѣй — за своихъ. Что, хуже другихъ, что ли? Вотъ же, цѣнютъ… не хуже любого нѣмца!

Онъ пошелъ, подъ веселые крики иъ садика, накачать коровамъ воды въ водопойки. Скоро будутъ доить: придется Тильдѣ снять свою красоту, подоткнуть подолъ да звонить по ведрамъ. Вотъ взять да и при всѣхъ и обнять… Вотъ бу–детъ! Даже засмѣялся вслухъ. Вышелъ в дворъ и увидалъ пьянаго нѣмца–солдата.

— Гей! — поманилъ его нѣмецъ.

— Гей! — поманилъ его, осердясь, Иванъ.

— Поди сюда! — повторилъ нѣмецъ.

— Поди сюда! — повторилъ Иванъ, закуривая сигаретку.

Нѣмецъ топнулъ ногой и потрясъ кулакомъ.

— Свинья!

— Самъ свинья! — крикнулъ Иванъ.

Но тутъ прибѣжалъ старикъ Браунъ, Фрицъ и Генрихъ. Схватила[ggg] нѣмца, но тотъ дергался  шумѣлъ, кричалъ, что его оскорбилъ этотъ русскій кабанъ. Уговорилъ его нѣмецъ плюнуть. Сказалъ: хорошій Иванъ работникъ, полезный въ домѣ, совсѣмъ не похожъ на русскихъ. Увидалъ, Иванъ, что улыбается Тильда, что Тереза хоронится за спиной жениха, плюнулъ въ кулакъ и крикнулъ:

— Нѣтъ, врешь! я былъ русскій и теперь русскій, а не кабанъ, не нѣмец<ъ.>

Опять всѣ загалдѣли, застучали палками. Унялъ Браунъ компанію, сказал<ъ:>

— Будемъ праздникъ праздновать. Выпили мы всѣ немножко.

— Я его положу на лопатки! — крикнулъ нѣмецъ–солдатъ, засучивая рукава.

— Гут! гут!! — закричали нѣмцы. — Выходи, Иванъ! Онъ тебя положитъ на лопатки!!

И всѣмъ стало весело. Закричали нѣмцу — хох! хох!!

Иванъ посмотрѣлъ на Тильду. Она смѣялась, чуть показывая языкъ. Тереза выглядывала изъ–за жениха съ любопытствомъ. А тутъ какъ разъ проходилъ Серега, плѣнный съ товарищемъ, и крикнулъ по–русски:

— Покажи ему кузькну мать!

// л. 20.

Ударило Ивана въ голову, заходило въ глазахъ красное. Засучилъ и онъ рукава, крикнулъ по–русски:

— Ставься!

Выбрали судей борьбы, какъ надо. Попалъ въ судьи Генрихъ и два старика, бывалые. Сѣли на колоду. Разсѣлись гости на принесенныхъ скамейкахъ. Ударилъ дѣдушка Терезинъ въ ладоши — начинай!

Нѣмецъ–солдатъ былъ чуть пониже Ивана, но шире въ плечахъ, грузнѣй. Хоть и порядкомъ выпилъ, но храбрости у него прибыло. Орломъ налетѣлъ на Ивана, не далъ опомниться. Охватилъ поясницу и приподнялъ — вотъ броситъ. А Иванъ и не пошевельнулся: поднялся на цыпочки и навалился на нѣмца. И какъ ни тискалъ, какъ ни вертѣлъ его нѣмецъ, — не оторвалъ отъ земли. Пьянъ былъ сильно, не одолѣлъ. Выпустилъ изъ рукъ и сказалъ<:>

— пива много выпилъ! Иванъ сказалъ:

— Ну, теперь я попробую.

Но ему не дали нѣмцы, закричали, что съ пьянымъ не трудно справиться.

— Я не пьяный! — закричалъ Фрицъ. — Иванъ, будемъ бороться!

Начали давить другъ дружку, съ общаго одобренія. Опять ничего: не отодралъ Фрицъ Ивана отъ земли. Улучилъ секунду Иванъ, пригнулся и подкинулъ головой Фрица, подъ брюхо ударилъ. Растянулся Фрицъ, да не на лопатки, а Иванъ опоздалъ прижать. Тогда предложилъ нѣмецъ Фрицъ подымать тяжести. Лежали неподалеку мѣшки съ землей парниковой: надобно везти ихъ завтра въ усадьбу мельника. Взвалилъ Фрицъ себѣ одинъ мѣшокъ, велѣлъ Ивану наложить еще сверху. Наложилъ Иванъ. Прошелъ нѣмец<ъ> съ двумя мѣшками, чуть погнулся. Сбросилъ мѣшки, велѣлъ Ивану носить. Пробѣжалъ Иванъ съ двумя мѣшками два раза вокругъ двора, крикнулъ:

— Третій наваливай!

Большіе были мѣшки, пуда по три слишкомъ. Пробѣжалъ Иванъ съ тремя мѣшками, крикнулъ:

— Наваливай!!

Стали нѣмцы останавливать — довольно, видимъ, что силы много!

— Наваливай, коли такъ! — съ азартомъ крикнулъ Иванъ, поймавъ насмѣшлив<ые> глаза Тильды. Опять Тереза съ любопытствомъ выглядывала изъ–за чьей–то спины.

Навалилъ Фрицъ четвертый мѣшокъ на присѣвшаго на корточки Ивана: гора–горой. Поднялись нѣмцы съ лавки. Потянулся Иванъ, закинувъ руки назадъ, выпрямилъ колѣни, крякнулъ. Прошелъ мимо нѣмцевъ, выпучивъ глаза съ лица сталъ сизый. Увидалъ, что шепчетъ что–то Тильда… и вдругъ гакнуло въ груди что–то и потемнѣло въ глазахъ. И вотъ, когда красная волна хлынула въ него и упало сердце, — на одинъ мигъ представилось е<м>у,

// л. 21.

что зоветъ его чей–то знакомый голосъ: Ва–а–ня!

Онъ очнулся на зеленой травѣ, надъ нимъ было уже темнѣвшее небо съ проступавшими звѣздами.  Лежали мѣшки сбоку. Тильда и еще дѣвушка растирали ему виски спиртомъ. Галдѣли нѣмцы и Браунъ кричалъ:

— Плохая игра! Потерять человѣка! Глупая игра!

Фрицъ смѣялся:

— Что, Гансъ… земля всѣхъ накроетъ! Ну, вставай, выпьемъ пива.

— Бѣдный Гансъ… — говорила ласковая Тильда, давая нюхать спиртъ въ кружевномъ платочкѣ. — Фрицъ, дай ему пива выпить… Бѣдняжка…

И Тереза смотрѣла, нагибаясь, смотрѣла пугливо, держась за руку своего Генриха.

— Вставай, Иванъ! — говорилъ Браунъ. — Ничего.

И хоть старался подняться Иванъ — не могъ: будто отнялись ноги.

— Не могу… — выговорилъ онъ съ трудомъ. — Ослабъ.

— Вставай, русскій медвѣдь! — весело кричалъ пьяный нѣмецъ–солдатъ. — Ты сильный, сильнѣй всѣхъ! Хох! Самый сильный! Хох! Вставай! Выптемъ[hhh] на брудершафтъ!

Подняли <н>ѣмцы Ивана, посадили на колоду. Принесла ему Тильда стаканъ молока — выпей, Иванъ! И тутъ хлынула у Ивана изъ горла кровь кривой струйкой, выбрызнула въ стаканъ съ молокомъ и на бѣлую руку Тильды. Крикнули дѣвушки въ бѣлыхъ кофточкахъ, завизжали. А Тильда стояла, отставив<ъ> окрашенную круку[iii] съ стаканомъ розоватаго молока.

— О, Боже мой! — крикнула старая нѣмка. — Онъ умретъ! Тильда, надо докткоровъ[jjj]… восемь часовъ.

А старикъ Браунъ приложивъ полотенце ко рту Ивана распорядился:

— Морицъ, садись на велосипедъ и попроси къ намъ г. Герьера. Онъ намъ поможетъ.

Кукушка прокуковала всемь разъ. Тильда побѣжала снимать платье. Гости стали допивать свое пиво и обсуждать событіе. А Ивана Фрицъ повелъ въ сарай, на койку. Велъ и говорилъ:

— Вы, русскіе, не знаете порядка и мѣры. И вотъ потерялъ ты силу. Мы шутили, а ты такъ… по настоящему. Такъ все у васъ, на пустое.

— Плевать!  — сказалъ ему по–русски Иванъ. — Съ досады… плевать…

Герьеръ, аптекарь, явился на велосипедѣ, осмотрѣлъ Ивана и прописалъ микстуру, по ложкѣ черезъ полчаса. Ночью опять пошла кровь и залила всю рубаху. Никого возлѣ не было. Мучила жажда, и не было, кто бы пода<лъ> воды. Иванъ лежалъ неподвижно, въ бреду, видѣлъ опять воза съ сѣномъ и звалх Дашу. И не слыхалъ, какъ ровно въ пять часовъ, когда закуковала кукушка, пришелъ къ нему Браунъ, постоялъ, покрякалъ и покачалъ

// л. 22.

головой, повторяя:

— Это ужасное несчастье… Потерять такого работника… Иванъ!

А Иванъ, бѣлый, какъ мѣлъ, недвижно лежалъ, стиснувъ губы. Слышалъ, что зоветъ его нѣмецъ на работу — окапывать картошку надо, — и не открывалъ глазъ. Пошевелить рукой силъ нѣтъ, какая ужъ тутъ картошка!

— Иванъ, — говорилъ нѣмецъ. — Ты поѣшь свинины и выпей пива…

— Бу–дя… — слабо сказалъ Иванъ по–русски. — Знаю, что все могу… не плоше вашего… бу–дя…

Говорилъ, словно бредилъ, словно отвѣчалъ на какія–то свои мысли. Но нѣмецъ не уходилъ. Говорилъ, что надо натереться муравейнымъ спиртомъ, что надо поѣхать въ больницу, что сейчасъ запрягутъ лошадь. И Фрицъ пришелъ, и Генрихъ. И Тереза съ Тильдой заглядывали черезъ дверь. Иванъ открылъ, наконецъ, глаза и сказалъ:

— Везите совсѣмъ… не встану, чую…

Но они не поняли: говорилъ онъ на трудномъ языкѣ, своемъ, медвѣжьемъ. Онъ увидалъ Тильду и сказалъ:

— Блудить умѣла, а все законная… сука!

Опять поднялась въ немъ злость, какъ вчера: и чужой, и всѣ только пол<ь>зуются, а не пригласили, а теперь жалѣютъ, что надорвался. А себя не винилъ: нѣмцы заставили, надо было показать силу.

Повезъ его въ больницу самъ Браунъ. Когда подсаживали его въ плетушку, Тильда стояла на колодѣ, чтобы лучше видѣть. Встрѣтился съ ней Иван<ъ> глазами и усмѣхнулся: видишь, какой теперь… не то, что тогда… Тильда опустила глаза и позвала Фрица:

— Поѣдемъ окапывать картофель!

Оглянулъ Иванъ ладный дворъ, гдѣ немало положилъ силъ, поглядѣл<ъ> жаднымъ, хозяйскимъ, глазомъ на крѣпкую стройку, на телокъ, которыхъ погоняла Лизхенъ, на сытые зады лошадей подъ желѣзнымъ навѣсомъ, на вышитыя занавѣски въ окнахъ, на густыя зеленыя гряды огорода за садомъ. Подумалъ: ʺперетащить бы къ себѣ, въ Сосновку… знаю теперь, какъ надо… сдѣлаю.ʺ Но сейчасъ же сказалъ ему внутренній голосъ: нѣтъ! Ушла сила за пустяки! на пустякѣ сорвался!

И сгорбился въ плетушкѣ, привалился къ нѣмцу. Когда проѣзжали мимо голубого домика Виндэ, поглядѣлъ въ палисадникъ, — не было тамъ праздничной Терезы. Да, понедѣльникъ сегодня. Прощай! Погорячился, а то бы<>

И стало досадно, что достанется она мальчишкѣ, не затащить ее въ хмельникъ. Прощай, синеглазая, ласковая, блудливая! не наша… А захотѣла бы — и капиталъ былъ бы, справили бы себѣ хозяйство и здѣсь, и тамъ.

И опять[854]: справили бы, если бы была сила. На пус<->

//л. 23.

тяки кинулъ. Но вспомнилъ, какъ пьяный нѣмецъ сказалъ — ты сильнѣй всѣхъ, Иванъ! — и подбодрился. Сказалъ вслухъ:

— Сильнѣй и могу все, нѣмецъ… не плюнешь въ глаза! А невѣстка–то твоя — сука! — сказалъ онъ Брауну. — А глядитъ чисто икона. Всѣ– то вы на одну колодку. Только что мастаки хозяйничать. Плевать!

— Я–я! — дакнулъ, не понявъ, нѣмецъ. — Богъ дастъ… — добавилъ онъ по–нѣмецки, — выздоровѣешь, работать будемъ.

— Поработалъ — бу–дя! — только и сказалъ Иванъ.

———————

Вечеромъ, когда собрались ужинать, старикъ Браунъ сказалъ:

— Да, потеряли Ивана. Оба доктора сказали — лопнуло у сердца что–то и въ легкихъ. Гдѣ прошла пуля. И кто его тогда разсердилъ?.. Это все ты, Фрицъ, спорилъ… Да и тотъ, пьяница Клюмпъ. А они, русскіе, не знаютъ мѣры… И какой работникъ! Шестьдесятъ лѣтъ живу, а такого не знаю. Надо просить опять… новые присланы, говорятъ. И надо было его задорить!

— А я знаю… — сказала Тильда. — Онъ хотѣлъ похвастать передъ дѣвушками<.> Онъ и на меня все заглядывалъ, стала даже бояться…

— Да?! — сказалъ строго Фрицъ. — Зналъ бы я..!

— Но развѣ посмѣлъ бы онъ…! — возмущенно крикнула Тильда. — За кого ты меня считаешь?!

— Налей–ка пива… — протянулъ онъ Тильдѣ эмалированную кружку и сказалъ глазами.

Тильда налила пива ему и себѣ и чокнулась. Старая нѣмка смотрѣла на нихъ любовно. Кукушка прокуковала девять. Какъ разъ въ этотъ часъ неподалеку отъ двора Брауна, въ чистой палатѣ грюнвальдскаго медицинскаго пункта умеръ отъ кровоизліянія Иванъ. Вызванный докторъ установилъ смерть и отвѣтилъ[kkk] въ своей тетрадкѣ ʺрусскій плѣнный, Иванъ Крачовъ, 26 лѣтъ, №24917 реестра, умеръ въ 9 ч
17 м сего 16 мая — отъ повторнаго кровоизліянія легочнаго. Очевидная причина — поднятіе чрезмѣрной тяжести на споръ; причина способствовавшая — боевое раненіе. Замѣчательный экземпляръ. Надо измѣрить всесторонне.ʺ Записавъ кратко докторъ велѣлъ перенести трупъ въ прозекторскую — для вскрытія.

// л. 24.

Эта Тереза, пышная девка–вишня, в серых, по локоть перчатках, в синем колпачке–шляпке, подтянутая под грудь лаковым ремешком по зеленой куртке, приостановила пегую кобылу и бойко оглянула Ивана. Оглянул и ее Иван: ʺв белых воротничках, ишь ты!ʺ Оглянулся: уже и девка! Поглядел на прибранные огороды–поля, зеленевшіе озимю: да, порядок!

У речушки, с мельничкой и белыми голубями на столбушке, немец остановил лошадь. На голубой вывеске был намалеван заяц с колбаской в зубах и пузатый бочонок, а под ним крỳжки в пене[855]

// л. 25.

ЧУЖАЯ КРОВЬ[856]

/разсказъ/

 

I

 

Гвардейскій солдатъ Иванъ Грачовъ, раненый въ грудь навылетъ, попалъ къ нѣмцамъ. Случилось это въ Августовскихъ лѣсахъ, въ жаркомъ бою,[857] по осени. Блѣдный[858], съ выпученными безумными глазами, германецъ, безъ каски[859], занесъ было страшный[860] прикладъ[861] ружья[862], хрипло крикнулъ[863] и пробѣжалъ мимо, а[864] маленькій, черномазый[865] санитаръ[866] присѣлъ на корточки[867] далъ глотнуть чего–то изъ фляжки… Дальше[868] Иванъ не помнилъ.

Очнулся онъ къ ночи, въ большомъ сараѣ, на сѣнѣ.[869] Здѣсь лежало[870] много такихъ, какъ онъ; сѣрыхъ, въ крови, земляковъ. Кто–то кричалъ: ма–а–тушки!.. и щелкалъ зубами. Было очень больно и холодно,[871] когда[872] стали промывать рану, и Иванъ опять потерялъ сознаніе. И вотъ, когда онъ почувствовалъ[873], что замираетъ сердце и темнѣетъ въ глазахъ, представилось ему, что качнулся поъ нимъ высокій возъ съ сѣномъ, на плотинѣ, у господскаго пруда, и сетра Даша позвала жалостливо — Ва–а–ня![874]

Часто потомъ вспоминался ему этотъ качнувшійся возъ и жалѣющій дашинъ голосъ.

Въ госпиталѣ онъ пролежалъ[875] два мѣсяца. Рана заживала, и чѣмъ сильнѣй чувствовалъ онъ себя[876], сильнѣй скучалъ по своимъ. Скучалъ и по хлѣбу, духовитому, тульскому,[877] ʺсвоемуʺ хлѣбу. Этотъ горячій хлѣбъ–каравай, чтὸ, бывало, вынимала изъ печи мать и перекидывала[878] любовно съ руки на руку, чуть пошлепывая[879], даже во снѣ снился. Здѣсь давали хлѣбъ темный, похожій на замазку, — по ломтику.

 Плохого чего[880] въ госпиталѣ Иванъ не видалъ. Выучили его тамъ для чего–то[881] клеить коробки. Сказала имъ[882] сестра–нѣмка:

— Ната все рапоталь!

А къ веснѣ, спросивъ, чѣмъ занимался на родинѣ, отправили Ивана[883] съ другими по желѣзной дорогѣ ʺза лѣса куда–тоʺ; въ маленькій городокъ. Въ этомъ городкѣ, словно промытомъ, съ прямыми, въ кирпичикахъ, уличками, передали Ивана старому нѣмцу–крестьянину[884], ʺбауруʺ, — въ работу.

Было это мартовскимъ свѣжимъ[885] утромъ. Въ рваныхъ шинеляхъ и растрепанныхъ сапогахъ, плѣнныхъ выстроили на ровной, какъ полъ[886], площадкѣ, подъ голыми еще[887] липами, и нѣмецкій унтеръ[888], на костыляхъ, смѣшно крикнулъ:

// л. 26.

II

 

— И–фань! сольдатъ[889]! — будилъ[890] нѣмецъ[891], лупилъ дубинкой по двери каменнаго[892] сарая[893]. — Бумм! бумм! — Рапота на–та!

И всякий разъ Иванъ слышалъ, какъ[894] въ бѣломъ хозяйскомъ домѣ кукушка въ часахъ выхрипывала пять разъ. Вылѣзалъ изъ сарая, продиралъ глаза, а солнышко только–только показалось изъ–за горки, гдѣ стояла чужая, скучная церковка — ʺкиркаʺ. А за ней мельница уже вертѣла рѣзныя крылья. Нѣмецъ, словно и сна ему нѣтъ, закативъ рукава синей блузы, поблескивая розовой плѣшью, уже уминалъ въ плетушку вороха изъ–подъ соломорѣзки — кормить коровъ. Третій нѣмцевъ сынишка, горбатый Морицъ, какъ піявка тощій, уже садился на велосипедъ — катилъ въ какой–то городокъ Вербинъ, за утренними газетами для Грюнвальда. Ну, и піявка горбатая! Кипу газетъ приволакивалъ черезъ два часа и набивалъ деньгу! ʺНу, безсонные черти!ʺ — говорилъ Иванъ, фыркая подъ краномъ водопровода. — ʺХорошо, что воду провели, а то бы и за водой гоняли!ʺ

Расчесывался, поглядывая на солнышко, а старая нѣмка, похожая на корчагу, уже возилась со свиньями, наводя палкой порядокъ, и покашивалась на Ивана, что долго чешется.

— Ифанъ–сольдатъ! — кричала она визгливо. — Кух–кух… водя!

— Закухала, кухала! — отзывался Иванъ, зная, что надо воды коровамъ: шесть было коровъ у нѣмца, стояли всегда по стойламъ.

И что за непонятная сторона! Здѣсь будто и солнце вставало раньше.

// л. 27.

ры, на бесѣдкахъ торчали полосатыя палки — флаг–штоки; тераски сбоку[895] были опутаны еще не одѣвшимся въ листья виноградомъ.

ʺД–да… — подумалъ Иванъ, — наладено чисто, не какъ у насъ,ʺ — а нѣмецъ, будто угадалъ его думы, щелкнулъ языкомъ и сказалъ, пощурясь, словно ему въ глаза попало, черезъ сигарку:

— А? карьшо? гут?

— Гут! — сказалъ Иванъ и передразнилъ: — Каршо! А табаку–то[896] не далъ!

Нѣмецъ выплюнулъ, наконецъ,[897] вертѣвшійся у него въ толстыхъ губахъ съ самаго утра малюсенькій теперь кончикъ[898] сигарки и постучалъ себя въ лобъ потный пальцемъ[899] съ серебрянымъ перстнемъ: отъ ума, молъ, все!

Наконецъ, въѣхали въ поселокъ, черезъ[900] ворота–арку, съ флаг–штокомъ на ней — для флаговъ въ праздник, съ будочкой сторожа, съ затворомъ, въ видѣ шлагбаума, и[901] нѣмецъ[902] сказалъ:

— Грюнвальдъ!

И показалъ пальцемъ на бѣлую доску на столбикѣ, съ черными жирными буквами. Иванъ понялъ, что такъ зовется эта деревня.

Первое время Иванъ ходилъ, какъ съ угара: сто дѣлъ надо было помнить. Земли у нѣмца было, будто, немного, десятинъ восемь, по–ихнему моргеновъ тридцать съ чѣмъ–то, а наворочено — и на пятьдесятъ десятинъ достанетъ. Было поле гороху, овсяное, ржаное, клеверное съ викой, ячменное; было поле кормовой свеклы, картофельное и еще какое–то — не поймешь. Картошка урожалась дава раза въ лѣто. А свекла была такая, что взялъ къ десятку и благодари Бога — полна корзина. Смѣялись над Иваномъ — ходитъ, разинувъ ротъ. Хлопалъ его по плечу нѣмецъ, тянулся на цыпочкахъ, чтобы достать, щерился и хрипѣлъ: культур! Отвѣчалъ, посмѣиваясь, Иванъ:

— Знаю, что образованные.

Четыре талки[lll] росли у нѣмца на особомъ корму, пять лошадей своего подбора, въ хозяина — съ рыжиной, сѣрыя. Восемнадцать поросятъ наливались въ хлѣвѣ, у хмельника; дымилъ для нихъ и коровъ врытый въ землю, подъ дерюгами, чанъ съ пивной бардой. Куръ за полсотни[903], стадо гусей, овецъ два десятка да гдѣ–то, у какого–то Терезина дѣдушки, на горахъ — съ сотню. Птицы всякой особенной — индюшекъ, цесарокъ, — не назовешь. Жили по чердакамъ[904] кролики — сотни двѣ; начесывали съ нихъ нѣмцы пуды шерсти, ѣли ихъ[905] шибко, а не могли переѣсть: плодились кролики, какъ мухи. Ходила за ними Лизхенъ, а рѣзалъ горбатый Морицъ: не любилъ рѣзать Иванъ, — верещатъ[906]. Попробовалъ[907] кроличьяго мяса — сладкое[908]. У горбатаго было сто дѣлъ: нырялъ со своимъ горбомъ съ зари до зари, все больше по огороду да въ хмельникѣ. А къ вечеру опять катилъ по деревнѣ на велосипедѣ, визжалъ пронзительно[909]:

// л. 28.

— Нахрик! нахрик!!

Слышалъ Иванъ на[910] картофельномъ полѣ, зналъ, — мчитъ вечернія новости — газету: по–ихнему — нахрик.

Самъ нѣмецъ затыкалъ всѣ дырья, катался на короткихъ ногахъ съ дубинкой, свѣтилъ розовой плѣшью, давалъ наряды. А поужинавъ, подводилъ счетъ–итоги. Бралъ долгую книгу, надѣвалъ очки и записывалъ изъ бумажекъ. И жадный же былъ нѣмецъ: ходилъ еще на службу куда–то, по четвергамъ и вторникамъ, къ вечеру, въ какое–то[911] общество[912] — Ферейнъ, — что–то дѣлалъ.

Объяснялъ Ивану:

— Ферейнъ! О–о! Эт–та польса… сэпэ[913] и всэ! О–о! Ферейнъ!

Узналъ потомъ Иванъ про это общество: для всѣхъ все дѣлаетъ — и покупаетъ и продаетъ, какъ налаживалось и у нихъ, въ Скворцовкѣ.

— О–о! — говорилъ нѣмецъ.[914] — Каменна гора! крафт! си–ла! Ми всэ умни! Ми всэ вотъ такъ… и на война!

И тресъ кулачищемъ[915] въ веснушкахъ.

— Понятно… — отзывался Иванъ. — Нѣмецъ обезъяну выдумалъ.

По праздникамъ уходилъ нѣмецъ на деревню, въ какой–то[916] клубъ–пивную. Собирались туда всѣ ʺбаурыʺ, тянули пиво глоточками[917], дымили сигарами и трубками и читали ʺизвѣстія–нахрикʺ. Сидя у палисадника, под кустомъ распускавшагося сладкаго[918] жасмина, слышалъ Иванъ, какъ въ клубѣ–пивной[919] рычало басистое — хох! хох!! — и стучали въ полъ палками. Зналъ Иванъ, что празднуютъ нѣмцы новую побѣду, а завтра обязательно выкинуть флагъ у въѣзда.

Всѣ работали, какъ налаженная машина. И машинъ было много всякихъ. Была у нѣмца ʺвертѣлкаʺ для молока, соломорѣзка, косилка, а молотилку бралъ нѣмецъ въ Ферейнѣ своемъ[920]. Радовали Ивана телѣги и слуги, сытыя, хоть и старыя лошади, коровы съ такими молочными жилами, что не лучше были и въ скворцовской усадьбѣ. Все было крѣпко, налажено. Сколько на грѣдкѣ[mmm]  рѣпокъ — и то зналъ нѣмецъ. Перышки по двору собиралъ Людикъ въ мѣшокъ, подъ лавочку. Подивился Иванъ: на три марки набралъ мальчишка палаго пера за годъ. Понесъ какъ–то Иванъ ворохъ рѣзки коровамъ, а нѣмка уцѣпилась: свѣшай!

Думалъ, — морить будутъ. Нѣтъ, ничего кормили. Передъ работой давали кружку житнаго кофе и три штуки картофеля, ломтикъ свиного сала, не больше пальца.[921]  Въ обѣдъ вареныхъ бобовъ, мятой картошки[922] со шкаврками и овсянки. А[923] вечеромъ ѣли вареную полбу съ льнянымъ масломъ[924]. Въ праздникъ крошила нѣмка соленую свинину въ гороховый супъ[925]. Ѣлъ Иванъ во дворѣ, нѣмцы въ домѣ. Приносила Лизхенъ, говорила пискляво — ʺдрастуйʺ. Иванъ говорилъ — ʺшонданкъʺ,[926] — спасибо. Она убѣгала, прыская въ ладошку.

// л. 29.

Мѣсяцъ отъ мѣсяцу приглядѣлся Иванъ, приладился. Сталъ понимать по–ихнему, говорилъ[927]. Смѣялись, а тамъ привыкли. Справилъ себѣ Иванъ крѣпкіе башмаки съ[928] гвоздями[929], куртку и синюю кэпку: ходилъ нѣмецъ въ Ферейнъ, самъ выбралъ. Выдалъ Ивану жалованья остатокъ. И когда въ праздникъ вырядился Иванъ въ нѣмецкое платье, закурилъ сигаретку и пошелъ по деревнѣ съ товарищемъ Серегой, невзрачнымъ парнемъ, все еще носившимъ солдатскую фуражку, — смотрѣли на него нѣмки изъ садиковъ,[930] часто встрѣчавшаяся ему щекастая Тереза, краснѣя, кивнула ему головкой. Сказалъ ей Иванъ, молодцевато козыряя:

— Гутен–таг, фрелинъ!

— Гутен–таг, майн хер! — конфузясь, тихо[931] отвѣтила Тереза,[932] оглянулась на голубой домикъ въ зеленомъ[933] виноградѣ.

Каждое воскресенье прогуливался Иванъ по Грюнвальду, играя хлыстикомъ,[934] — купилъ хлыстикъ, хоть и разсердился нѣмецъ за пустую трату, — и все поглядывалъ на завѣтный домикъ. И часто видѣлъ причесанную Терезу въ розовой или бѣлой кофточкѣ, пышноволосую, рыжехонькую и румяную,[935] съ вязаньемъ въ рукахъ[936]. Раскланивался, козыряя, а она пугливо–любопытно[937] кивала ему, воровато[938] оглядываясь на домикъ. Раза два[939] на[940] недѣлѣ забѣгала она къ Катеринхенъ, выбирая вечеръ, когда приходили съ поля, и торчала у закромовъ, куда Иванъ сваливалъ картофель. Высокій,[941] загорѣвшій[942] до мѣди, съ раскрытымъ воротомъ тѣсной ему[943] блузы, Иванъ показывалъ[944] передъ ней силу, игралъ мѣшками, захватывая на шею по два. Кричалъ нѣмцу: ʺнох, хер Браунъ! еще!ʺ — и швырялъ ихъ[945], какъ надоѣду, — плечомъ. Посвистывалъ. Дивился нѣмецъ: что за охота швыряться силой! А старая нѣмка показывала глазами улыбающейся всегда, бѣлозубой Тильдѣ и шептала. Понималъ Иванъ шопотъ: говорила нѣмка, что русскій не слабѣе Фрица, мужа Тильды. Смѣялся въ усы — видѣлъ не разъ, какъ смотрѣла на него Тильда, закусывая полныя губыі[nnn]–вишни, а разъ даже смущенные задержалась въ хлѣву, словно ждала чего–то. Не посмѣлъ Иванъ: ужъ очень нарядная была Тильда, — а были будни, — надѣла розовую кофту съ кружевной вставкой и короткую юбку — всѣ[946] ноги видно. Часто потомъ вспоминалъ тотъ вечеръ, розоватые полные локти и думалъ: дуракъ!

Вскорѣ пріѣхалъ на побывку къ женѣ унтеръ–офицеръ Фрицъ, круглоголовый крѣпышъ съ стеклянными голубыми глазами, черный отъ французскаго солнца. Забѣгали и зашумѣли всѣ[947] въ домѣ, зажгли въ садикѣ бумажные фонари. Запыхавшаяся, растерянная Тильда, въ пунцовой, съ вырѣзомъ[948], кофтѣ и[949] въ той же короткой юбкѣ, весело кликнула Ивана и наказала, посмѣиваясь глазами, сходясь въ лавку и принести самаго крѣпкаго портеру бутылку и фаршированнаго перцу. И опять подумалъ Иванъ: ду–ракъ!

// л. 30.

[950]колки–плетушки[951], подъ черный и желтый лакъ; сытыя лошади чокали по асфальту, на привязи. Все[952] было[953] чисто, какъ на смотру, какъ на конскомъ заводѣ Прошина: ни сѣнинки. Вдоль коновязи[954] ходилъ[955] парнишка съ совкомъ и метелочкой подбирать навозъ. Смѣшно стало[956] Ивану: и постомеъ даже не пахнетъ! ну…! И только одинъ парнишка![957]

Нѣмецъ отщелкнулъ цѣпь, метнулъ Ивану — садись, и выѣхалъ на[958] рыжей крутой кобылѣ, съ куцымъ хвостомъ и[959] стриженой гривкой[960]. Въ воротахъ далъ парнишкѣ талончикъ, оторвавъ книжкѣ; парнишка положилъ его въ сумочку и козырнулъ, шакнувъ ножкой. Нѣмецъ кивнулъ[961] и[962] выѣхалъ[963] на ровное, какъ плита, шоссе.

Куда ни глядѣлъ Иванъ — всюду были поля, огражденныя[964] проволокой, канавки, обсаженныя деревьми, домики подъ желѣзомъ и черепицей, въ садахъ. Иногда показывала шпиль–крестъ высокая церковь–кирка, будто изъ обожженной глины. Встрѣчались двуколки и шарабаны, больше съ дѣвушками въ капорахъ–колпачкахъ,[965] румяными[966] и[967] щекастыми — веселыми[968]. Онѣ[969] кричали хозяину Ивана[970]:

— Гут–морген[971], герр Браунъ![972]

Нѣмецъ хрипѣлъ, не выпуская сигарки, уже знакомое Ивану привѣтствіе— съ добрымъ утромъ:

— Гут–морген[973], Тереза!

Эта Тереза румяная пышная[974] дѣвка, въ сѣрыхъ перчаткахъ и синемъ ка-

// л. 31.

 

порѣ[975], затянутая[976] подъ грудью[977] лакированнымъ ремешкомъ по зеленой курткѣ, чуть[978] пріостановила пѣгую кобылку и оглянула бойко[979] Ивана. Оглянулъ и ее Иванъ:[980] въ бѣломъ воротничкѣ! Защемило на сердцѣ, и[981] оглянулся[982]: чудесная была[983] дѣвка! Вспомнилъ сестру Дашу[984], подумалъ: ʺвъ воротнички одѣнется — не хуже будетъ.ʺ Поглядѣлъ на прибранные огороды–поля, уже зеленѣвшія озимью, на чистыя, съ родными березками, рощицы — чтὸ сады: да[985], порядокъ!

У[986] неширокой[987] рѣчки[988], съ маленькой[989] мельницей[990] на канавкѣ и бѣлыми голубями на столбушкѣ–голубятнѣ, нѣмецъ остановилъ лошадь. Съ боку дороги стоялъ длинный, въ семь оконъ, каменный домъ, подъ черепитчатой крышей, на которой[991] синими черепицами было красиво[992] выложено: 1910. На голубой вывѣскѣ былъ нарисованъ заяцъ съ колбаской въ зубахъ и бочонокъ, обвѣшанный крỳжками. Нѣмецъ прищелкнулъ лошадь на цѣпочку къ коновязи[993] рельсу и мотнулъ Ивану — пойдемъ! ʺПивомъ бы угостилъ, што ль, для знакомства,ʺ — подумалъ Иванъ смѣшкомъ и показалъ нѣмцу единственный у него, уцѣлѣвшій въ походѣ рубль серебряный[994], который ни за что не хотѣлъ отдать нѣмцамъ, берегъ: свой, русскій. Часто позвякивалъ имъ о камушекъ, загадывалъ: ворочусь, на первой же станціи русской[995] чего ни на есть куплю на весь.. рубль ситниковъ.ʺ Нѣмецъ подержалъ рубль, прикинулъ на рукѣ, вынулъ кошелекъ[ooo] накладной кошелечекъ кувшинчикомъ, изъ сафьяну, и показалъ Ивану

// л. 32.

 

 

 

 

 



[a] опечатка. Следует читать: «такъ».

[b] опечатка. Следует читать: «подошли».

[c] опечатка. Следует читать: «налила».

[d] Следует читать: «выстроили на».

[e] опечатка. Следует читать: «спать».

[f] опечатка. Следует читать: «батареѣ».

[g] опечатка. Следует читать: «чей–то».

[h] опечатка. Следует читать: «отбивавшихъ».

[i] опечатка. Следует читать: «протянутую».

[j] опечатка. Следует читать: «болѣзненной».

[k] опечатка. Следует читать: «чувствомъ».

 

[l] опечатка. Следует читать: «желѣзнымъ».

[m] опечатка. Следует читать: «кой–гдѣ».

 

[n] опечатка. Следует читать: «перваго».

[o] Вариант Шмелева.

[p] Начало варианта Шмелева.

[q] опечатка. Следует читать: «Не».

[r] опечатка.

[s] опечатка. Следует читать: «годомъ».

[t] опечатка. Следует читать: «толстую».

[u] опечатка. Следует читать: «голубоватый».

 

[v] опечатка. Следует читать: «настроченнаго».

 

[w] Вариант Шмелева.

[x] опечатка. Следует читать: «кроличьяго».

 

[y] опечатка. Следует читать: «дивизіонъ».

[z] Вариант Шмелева.

[aa] опечатка. Следует читать: «оглядѣть».

[bb] опечатка. Следует читать: «батареи».

[cc] опечатка. Следует читать: «поникшія».

[dd] опечатка. Следует читать: «казалось».

[ee] опечатка.

[ff] опечатка. Следует читать: «жалости».

[gg] опечатка. Следует читать: «заборчикомъ».

[hh] опечатка. Следует читать: «Сушкина».

[ii] опечатка. Следует читать: «была».

[jj] опечатка. Следует читать: «Можетъ».

[kk] опечатка. Следует читать: «Хвостъ».

 

[ll] опечатка. Следует читать: «черной».

 

[mm] опечатка. Следует читать: «управленія».

[nn] Вариант Шмелева.

[oo] опечатка. Следует читать: «августовскій».

[pp] опечатка. Следует читать: «смирнехонько».

[qq] опечатка. Следует читать: «четвертымъ».

[rr] опечатка.

[ss] опечатка. Следует читать: «пошелъ».

[tt] Начало варианта Шмелева.

[uu] опечатка. Следует читать: «Сушкинъ».

[vv] опечатка. Следует читать: «Ну».

 

[ww] опечатка. Следует читать: «вихоръ».

[xx] опечатка. Следует читать: «карандашомъ».

[yy] опечатка. Следует читать: «И».

[zz] опечатка. Следует читать: «военныхъ».

[aaa] опечатка. Следует читать: «Эйхэ».

[bbb] опечатка. Следует читать: «только».

[ccc] опечатка. Следует читать: «Эйхэ».

[ddd] опечатка.

[eee] опечатка. Следует читать: «нужно».

[fff] опечатка. Следует читать: «хорошо».

[ggg] опечатка. Следует читать: «Схватили».

[hhh] опечатка. Следует читать: «Выпьемъ».

[iii] опечатка. Следует читать: «руку».

[jjj] опечатка. Следует читать: «докторовъ».

 

[kkk] опечатка. Следует читать: «отмѣтилъ».

 

[lll] опечатка. Следует читать: «телки».

[mmm] опечатка. Следует читать: «грядкѣ».

[nnn] опечатка. Следует читать: «губы».

 

[ooo] Вариант Шмелева.



[1] «давно вложился» зачеркнуто, вставлено «вжился».

[2] «И» зачеркнуто, вставлено «Только».

[3] «вымыли» исправлено на «вымылъ».

[4] «всѣ» зачеркнуто, вставлено «Иванъ».

[5] Вставлено «строго».

[6] «Иванъ напѣвалъ» исправлено на «Пѣлъ Иванъ».

[7] «исправно» зачеркнуто, вставлено «ловко».

[8] «музыку» зачеркнуто.

[9] «иногда» зачеркнуто.

[10] «: довѣрялся нѣмецъ» зачеркнуто.

[11] «такъ» зачеркнуто, вставлено «про него».

[12] «солдатъ» зачеркнуто.

[13] «уѣдешь?» зачеркнуто, вставлено «не ѣзди».

[14] «сильно» зачеркнуто, вставлено и зачеркнуто «больно».

[15] «родины» зачеркнуто, вставлено «дому».

[16] «не знаю какъ безъ васъ» зачеркнуто.

[17] «томилось сердце, какъ никогда» зачеркнуто.

[18] Вставлено «–то».

[19] «поморщилъ» исправлено на «поморщился».

[20] «носъ» зачеркнуто.

[21] «кислые» исправлено на «кисло».

[22] «что» зачеркнуто.

[23] Вставлено «для».

[24] В слове «Тереза» буква «а» исправлена на «ы».

[25] Вставлено «по–русски».

[26] «Вчера сказалъ» исправлено на «сказалъ вчера». Вставлено и зачеркнуто «Только».

[27] «Ты мнѣ по душѣ» исправлено на «По душѣ ты мнѣ».

[28] «славная дѣвушка» зачеркнуто.

[29] «и» зачеркнуто, вставлена запятая.

[30] «е г о» подчеркнуто.

[31] «самой послѣдней дѣвкѣ не придетъ въ голову» зачеркнуто.

[32] «совсѣмъ» зачеркнуто.

[33] «еще» зачеркнуто.

[34] «А почему бы и не остаться. Работы, правда, за четверыхъ…» зачеркнуто.

[35] «за ригой, въ хмельникѣ» исправлено на «въ хмельникѣ, за ригой».

[36] Вставлено «А».

[37] «Поѣдешь» исправлено на «Поѣдемъ».

[38] «женимся» исправлено на «поженимся».

[39] «сегодня» зачеркнуто.

[40] «Ты поможешь мнѣ» зачеркнуто, вставлено «Мѣшки».

[41] «мѣшки» зачеркнуто, вставлено «надо».

[42] «И когда» зачеркнуто.

[43] «слѣдомъ» зачеркнуто.

[44] «Тильда» зачеркнуто, вставлено «она».

[45] «и затрясла, какъ бѣшеная. Иванъ не узналъ ее: она вся» зачеркнуто.

[46] «знаю все» исправлено на «все знаю».

[47] «быть» зачеркнуто.

[48] «и» зачеркнуто.

[49] «, и крикнула жаркимъ шопотомъ» зачеркнуто.

[50] Вставлено «Такъ!.. глупо!».

[51] «упрямься» зачеркнуто, вставлено «коряжься».

[52] «Вотъ» исправлено на «Вонъ».

[53] Вставлено «нѣм<ки>».

[54] «не какъ наши. У насъ баба если обманываетъ мужа, такъ не молится за него, а вретъ и вретъ, сколько влѣзетъ. А вы» зачеркнуто.

[55] Вставлено «у васъ».

[56] Вставлено «Да».

[57] «послушай» исправлено на «слушай».

[58] Сверху вставлено «Кат. 4».

[59] «разъ» зачеркнуто.

[60] Вставлено «по бочонку».

[61] «много» зачеркнуто.

[62] «варилилъ» исправлено на «варилъ».

[63] «изъ укрытаго отъ описи ячменя» зачеркнуто.

[64] «какой–то» зачеркнуто.

[65] «Браунъ рѣшилъ» исправлено на «рѣшилъ Браунъ».

[66] «будто,» зачеркнуто.

[67] «и чуть ли не ежедневно» зачеркнуто.

[68] «и расплывшіяся» зачеркнуто, вставлено и зачеркнуто «широкие». Вставлено «<нрзб.>».

[69] Вставлено «толстыхъ».

[70] «бархатными» исправлено на «бархатками».

[71] «ленточками» зачеркнуто.

[72] «перламутровыми большими»  зачеркнуто, вставлено «жестяными».

[73] Вставлено «съ блюдце».

[74] «бѣлой» зачеркнуто.

[75] «мальчикъ» зачеркнуто, вставлено «парень».

[76] «узкой» зачеркнуто, вставлено «тѣсной».

[77] «красное» зачеркнуто, вставлено «ситцевое бѣлое».

[78] «овечка» исправлено на «овца».

[79] Вставлено «пьяный».

[80] «Большой» зачеркнуто.

[81] В слове «острякъ» буква «о» исправлена на заглавную.

[82] «страшно» зачеркнуто.

[83] «хохотали» исправлено на  «гоготали».

[84] «къ» зачеркнуто.

[85] «вечеру» исправлено на «вечеръ».

[86] «стоялъ» зачеркнуто, вставлено «сидѣлъ».

[87] «и» зачеркнуто.

[88] В слове «слушалъ» буква «с» исправлена на заглавную.

[89] Точка исправлена на «, какъ».

[90] «поясъ крѣпче» исправлено на «крѣпче поясъ».

[91] «кричалъ» зачеркнуто, вставлено «выл<ъ>».

[92] «плясалъ» зачеркнуто, вставлено топтался».

[93] «пѣсенкѣ» исправлено на «пѣсенкамъ».

[94] «особенно» зачеркнуто.

[95] «лихо–безпокойно» исправлено на «безпокойно–лихо».

[96] «И» зачеркнуто.

[97] В слове «прислушиваясь» буква «п» исправлена на заглавную.

[98] Вставлено «Ив<анъ>».

[99] «Иванъ» зачеркнуто, вставлено «и».

[100] «онъ» зачеркнуто.

[101] «охотно давалъ» исправлено на «давалъ охотно».

[102] «эта Тереза» исправлено на «Тереза эта».

[103] «позвать» исправлено на «позову».

[104] «ее» зачеркнуто.

[105] «покончено» исправлено на «кончено».

[106] В слове «Свнья» вставлена буква «и».

[107] Вставлено «Тутъ».

[108] «имъ» исправлено на «вамъ».

[109] «кровью» зачеркнуто.

[110] «передъ» зачеркнуто, вставлено «въ».

[111] «глазами» исправлено на «глазахъ». Вставлено «кругами».

[112] «Налетѣлъ» зачеркнуто.

[113] «обхватилъ» исправлено на «захватилъ».

[114] Вставлено «сталъ».

[115] «давилъ подъ себя» исправлено на «подъ себя давить».

[116] «валился» исправлено на «навалился».

[117] «попробуемъ» исправлено на «пробовать».

[118] Вставлено «къ».

[119] «мельника» исправлено на «мельнику».

[120] «Иванъ наложилъ» исправлено на «наложилъ Иванъ».

[121] «чуть» исправлено на «не».

[122] «три» зачеркнуто, вставлено «четыре».

[123] Вставлено «не».

[124] Вставлено «Опять».

[125] «опять» зачеркнуто, вставлено «Фрицъ».

[126] Запятая исправлена на восклицательный знак.

[127] «крикнулъ» исправлено на «хрипнулъ».

[128] «глаза» зачеркнуто.

[129] «Тильды» исправлено на «Тильду».

[130] «еще» зачеркнуто, вставлено «четвертый».

[131] «на корточки» зачеркнуто.

[132] «него» зачеркнуто, вставлено «Ивана».

[133] «и потемнѣло въ глазахъ» зачеркнуто.

[134] «что призываетъ» зачеркнуто, вставлено «— зоветъ».

[135] «жалующійся» зачеркнуто.

[136] Точка исправлена на запятую. Вставлено «пройдетъ».

[137] Вставлено «на».

[138] «выпей» исправлено на «пей».

[139] «кровь» исправлено на кровью. Вставлена запятая.

[140] «съ тобой» зачеркнуто, вставлено «такое».

[141] «сказалъ» зачеркнуто, вставлено «крикнулъ на нее».

[142] Вставлено «что ли».

[143] «и обсуждать событіе» зачеркнуто.

[144] «теряешь» зачеркнуто, вставлено «потерялъ».

[145] Вставлено «принялъ».

[146] «порядка» зачеркнуто, вставлено «разума».

[147] «всю» зачеркнуто.

[148] «никого» зачеркнуто.

[149] «проговорилъ» исправлено на «выговорилъ».

[150] «едва» зачеркнуто, вставлено «чуть».

[151] «Себя не винилъ: заставили нѣмцы показать силу.» зачеркнуто.

[152] «на пустякѣ» зачеркнуто.

[153] «ушла сила» зачеркнуто, вставлено «пропала сила».

[154] «А захотѣла бы…» зачеркнуто.

[155] «мнѣ» зачеркнуто.

[156] «пива» зачеркнуто.

[157] «длительно» зачеркнуто.

[158] «похожій на слегу,» зачеркнуто.

[159] Вставлен знак абзаца.

[160] Справа подпись «Ив. Шмелевъ».

[161] «НОВЫЕ ГЛАЗА» зачеркнуто, вставлено «Чужая <нрзб.>». «<нрзб.>» зачеркнуто, вставлено «кровь».

[162] «Крестьянинъ» зачеркнуто.

[163] «изъ–подъ Тулы» зачеркнуто.

[164] «въ плѣнъ» зачеркнуто.

[165] «Случилось» подчеркнуто волнистой линией и зачеркнуто, вставлено и зачеркнуто «было».

[166] «во» исправлено на «въ».

[167] «время» зачеркнуто.

[168] «жаркихъ боевъ» исправлено на «жаркомъ бою».

[169] «Рыжебородый» зачеркнуто, вставлено «Рыжый».

[170] «выпученныйми» подчеркнуто волнистой линией и зачеркнуто. Вставлено и зачеркнуто «бѣшеными». Вставлено «безумными».

[171] «нѣмецъ» подчеркнуто влнистой линией и зачеркнуто, вставлено и зачеркнуто «германецъ».

[172] «было надъ нимъ» зачеркнуто. «было» подчеркнуто волнистой линией.

[173] «выругался» зачеркнуто, вставлено «крикнулъ».

[174] «дальше» зачеркнуто, вставлено «мимо».

[175] «а» зачеркнуто.

[176] «юркій, какъ обезьянка,» зачеркнуто, вставлено «маленькій».

[177] «падаетъ» зачеркнуто, вставлено «замираетъ».

[178] Запятая зачеркнута, вставлено «и».

[179] «и тошнитъ,» зачеркнуто.

[180] Вставлено «прѣсную».

[181] «и вязать чулокъ» зачеркнуто.

[182] «по–русски» зачеркнуто.

[183] «только что» зачеркнуто, вставлено «про».

[184] «подъ росписку» зачеркнуто.

[185] «Случилось» зачеркнуто, вставлено «Было».

[186] «Послѣднюю недѣлю лѣниво–безтолково» зачеркнуто.

[187] В слове «совершалось» буква «с» исправлена на заглавную.

[188] «именно и думалъ теперь» зачеркнуто, вставлено «<нрзб.>».

[189] В слове «подпоручикъ» «под» зачеркнуто.

[190] «теперь просто — командуюшій» зачеркнуто.

[191] «нервный,» зачеркнуто.

[192] «послѣдніе дни» зачеркнуто, вставлено «сталъ».

[193] «наводчикъ» зачеркнуто.

[194] «увози были» зачеркнуто.

[195] «поданы» исправлено на «подали».

[196] «передки на батарею» зачеркнуто.

[197] «а въ резервъ» зачеркнуто.