И С Т О Р I Я

Л Ю Б О В Н А Я


I

        

Была весна,  шестнадцатая в моей жизни, но для меня это  была первая  весна:  прежнiя  всѣ смѣшались. Голубое  сiянье  въ небѣ,  за голыми еще тополями  сада,  сыплющееся  сверканье капель,  бульканье  въ  обледенѣлыхъ  ямкахъ,  золотистыя лужи на дворе  съ плещущимися утками,  первая травка у забора,  на которую  смотришь-смотришь,  проталинка въ саду,  радующая   н о в ы м ъ  – черной землей и крестиками  куриныхъ лапокъ, – осл–пительное  блистанье стеколъ  и трепетанье  «зайчиковъ»,   радостный перезвонъ на Пасхѣ,  красные-синiе  шары,  тукающiеся  другъ о дружку на вѣтеркѣ,  сквозь  тонкую  кожицу которыхъ  видятся  красныя и синiя  деревья и множество  солнцъ  пылающихъ… – все  смѣшалось  въ чудесном и  звонкомъ  блескѣ. 

А въ  эту весну все, какъ-будто,  остановилось и  дало на себя  глядѣть, и сама  весна  заглянула въ  мои глаза. И я увидалъ и почувствовалъ  всю ее, будто она моя,  для меня  одного такая.  Для меня – голубыя и золотыя лужи,  и плещется в нихъ весна; и  сквозистый снѣжокъ  въ саду,  разсыпающiйся  на крупки,  въ бисеръ; и ласкающiй  нѣжный голосъ,  отъ котораго  замираетъ  сердце,  призывающiй  кошечку  въ голубомъ  бантикѣ,  отлучившуюся  въ нашъ  садикъ; и свѣтлая кофточка на галереѣ,  волнующая своимъ  мельканьем, и воздухъ,  необыкновенно  легкiй,  съ теплом и холодочкомъ.  Я впервые почувствовалъ – вот весна,  и куда-то она зоветъ,  и въ ней чудесное  для меня, и я – живу.  

Необыкновенно  свѣжи во мнѣ  запахи  той весны – распускавшихся  тополей,  почек черной смородины,  взрытой  земли на клумбахъ и золотистыхъ  душковъ въ тонкой  стеклянной  уточкѣ,  пахнувшихъ  монпансье,  которые  я украдкой,  трепетно подарилъ  на Пасхѣ нашей красивой  Пашѣ. Вѣтерокъ отъ ея  накрахмаленнаго платья,  бѣлаго съ незабудками,  и удивительно свѣжiй запахъ,  который приносила она съ собою въ комнаты со двора, – будто запахъ  сырыхъ орѣховъ и крымскихъ яблоковъ, – крѣпко живутъ во мнѣ. Помню весеннiй воздухъ,  вливавшiйся  вечерами въ окна,  жумчужный  ободокъ мѣсяца,  зацѣпившiйся въ тополяхъ,  небо, зеленовато-голубое, и звѣзды,  такiя  ясныя,  мерцающiя  счастьемъ.  Помню  тревожное  ожиданiе  чего-то,  неизъяснимо  радостнаго,  и непонятную  грусть, тоску…  

На  ослѣпительно  бѣломъ  подоконникѣ  золотая полоска  солнца. За  раскрытымъ окномъ – первые,  яркiе  листочки  на тополяхъ, остренькiе и сочные.  Въ комнату  мягко  вѣетъ  свѣжей,  душистой  горечью. На  раскрытой  книгѣ Тургенева – яркое радужное пятно отъ  хрустальнаго стакана съ туго  насованными  подснѣжниками,  густыми, синими.  Праздничное  сiянье  льется  отъ этого  радостнаго   пятна,  отъ  хрусталя и подснѣжниковъ,  и отъ  этихъ  двухъ словъ  на книгѣ, такихъ  для меня  живыхъ и  чудесно-новыхъ. 

Я только что прочиталъ  «Первую Любовь».   

Послѣ чудеснаго  Жюля Верна,  Эмара  и романовъ  Загоскина,  начало  показалось  неинтереснымъ, и,  не поспорь  мои сестры – ком читать,  и не скажи лохматый  библiотекарь,  прищуривъ  глазъ, – «ага,  ужъ  про «первую  любовь» хотите?», – я бы на  первой страницѣ  бросил и  взялся бы  за «Скалу  Чаекъ».  Но эти  два обстоятельства и удивительно нѣжный голосъ,  призывавшiй  недавно кошечку,  такъ меня  растревожили, что  я дочиталъ  до флигелька  противъ Нескучного, – въ нашихъ  мѣстахъ какъ разъ! – до  высокой и  стройной дѣвушки въ розовомъ платьѣ  съ полосками,  какъ  она щелкала  хлопунцами  по лбу  кавалеровъ,  стоявшихъ  передъ нею на колѣняхъ, – и тутъ  меня  подхватило  и унесло… 

Дочитавъ  до конца  безъ передышки, я  какъ  оглушенный  ходилъ по нашему  садику и  словно искалъ  чего-то.  Было невыносимо скучно и ужасно  чего-то  стыдно.  Садикъ,  который я такъ  любилъ,  показался мнѣ жалкимъ-жалкимъ,  съ драными  яблоньками и прутиками  малины,  съ кучками сора и  навоза,  по которымъ  бродили  куры. Какая  бѣдность!  Если  бы поглядѣла  Зинаида… 

Тамъ,  гдѣ я только  что побывалъ,  тянулся старинный,  вѣковой паркъ  съ благородными  липами и  кленами,  какъ в Нескучномъ,  сверкали  оранжереи  съ ароматными  персиками  и шпанской  вишней,  прогуливались  изящные  молодые люди  съ тросточками,  и почтенный лакей въ  перчаткахъ  важно разносил кушанья. И   о н а,  неуловимо  прекрасная,  легкая,  какъ  зефиръ,  увлекала своей  улыбкой… 

Я смотрѣлъ на  сѣрые сараи и навѣсы съ рыжими  крышами,  съ убранными  до зимы  санями,  на разбитые ящики и бочки в углу  двора,  на свою  измызганную  гимназическую  курточку,  и мнѣ было до слезъ  противно.  Какая  сѣрость!  На мостовой,  за садомъ,  старикъ-разнощикъ  кричалъ  любимое – «и-ехъ-и  грушки-дульки  варе-ны!.. – и отъ  осипшаго его крика  было еще противнѣй. Грушки-дульки!  Хотѣ–лось совсѣмъ  другого,  чего-то  необыкновннаго,  праздничнаго, какъ  т а м ъ, – чего-то  новаго. 

Лучезарная  Зинаида  была со мной,  выступала изъ  прошлого  сладкой  грезой. Это она  дремала  въ зеленоватой  водѣ,  за стеклами,  въ чемъ-то  большомъ  хрустальномъ, въ бриллiантовой  чешуѣ, въ огняхъ,  привлекала  жемчужными  руками,  воздыхала атласной  грудью,  небывалая  рыба-женщина, «чудо моря»,  на которую  мы смотрѣли  гдѣ-то. Это она блистала,  летала подъ  крышей  цирка,  звенѣла  хрустальнымъ платьемъ,  посылала  воздушные поцѣлуи – мнѣ.  Выпархивала  въ театрѣ  феей,  скользила на носочкахъ,  дрожала ножкой,  тянулась прекрасными руками. Теперь –  выглядывала изъ-за  забора  въ садикъ,  мелькнула  въ сумеркахъ  свѣтлой тѣнью,  нѣжно манила  кошечку – «Мика, Мика!» – бѣлѣлась  на галереѣ  кофточкой.  

Милая!.. – призывал я въ мечтахъ  кого-то.  

За  обѣдомъ я думалъ  о старенькомъ лакеѣ  во фракѣ и перчаткахъ,  который несъ  т а м ъ  тарелку  съ  хребтомъ  селедки, и мнѣ  казалось  невѣроятнымъ,  чтобы  чудесная  Зинаида  эту селедку  ѣла. Это ея мать, конечно,  похожая на молдаванку,  обгладывала селедку,  и ей подавали  крылышко  цыпленка и  розанчики съ вареньемъ. Я оглядывалъ столъ и думалъ,  что ей не понравилось бы у насъ,  показалось бы грязно,  грубо; что Паша,  хоть и ркасива,  все же не такъ прилична,  какъ почтенный лакей  въ  перчаткахъ, и квасъ, конечно, у   н и х ъ  не ставятъ,  а ланинскую  воду. Вышитая бисеромъ  картина – «Свадьба  Петра Великаго»,  въ золотой  рамѣ,  пожалуй  бы ей понравилась,  но страшный диванъ въ передней  и надоѣвшiя  фуксiи  на окнахъ – ужасно неблагородно.  А ящикъ  съ зеленымъ лукомъ  на подоконникѣ – ужасъ, ужасъ! Если бы  Зинаида  увидала,  презрительно бы  швырнула  – лавочники!  

Я старался себѣ  представить,  какое у ней  лицо?  Княжна,  красавица…  Тонкое,  восковое, гордое?  И оно  выступало благородно-гордымъ,  чуть-чуть высокомѣрнымъ,  какъ у Марiи  Вечера,  съ полумѣсяцемъ  въ волосахъ,  которую я видѣлъ  недавно  въ «Нивѣ»; то  плутовато-милымъ,  как у Паши,  но только гораздо благороднѣй;  то – загадочно-интереснымъ,  неуловимымъ,  как у сосѣдки съ удивительно  нѣжнымъ  голосомъ. 

За обѣдомъ я  ѣлъ  разсѣянно. Мать сказала: 

– Чего ты все  мухъ  считаешь? 

– Заучился очень,  екзаменты все учутъ… – вмѣшалась  Паша. 

Меня  ужаснуло  ея неблагородство,  и я отвѣтил: 

– Во-первыхъ, «екзаменты» не  у-чутъ,  а сдаютъ!  И…  пора бы научиться  по-человѣчески!..  

– Какiе  человѣки,  подумаешь! – сгрубила Паша и стукнула мнѣ тарелкой. 

Всѣ  глупо засмѣялись, и это меня  озлило. Я сказалъ – голова болитъ! –  вышелъ изъ-за стола,  ушелъ  въ свою  комнату и  бухнулся  головой въ подушку.  Хотѣлось плакать. 

«Боже,  какая у насъ  грубость!» – повторялъ я  въ тоскѣ,  вспоминая,  какъ  было  т а м ъ. – «Мухъ  считаешь», «екзаменты»… Вѣдь есть же  люди,  совсѣмъ  другiе…  тонкiе,  благородные,  нѣжные… а у насъ  только  гадости! Тамъ прислугѣ говорятъ – вы,  лакей не вмѣшивается въ  разговоръ,  приноситъ на серебряномъ  блюдѣ  визитную карточку… – «Прикажете  принять?» – «Проси въ гостиную!» – Какая  деликатность! Если бы  совсѣмъ одному,  на необитаемомъ  островѣ  гдѣ-нибудь…  чтобы только  одна  благородная природа,  дыханiе  безбрежнаго  океана… и…»  

И опять выступила Зинаида. Не совсѣмъ  т а,  а похожая  на нее,  собранная  во мнѣ  сосвсюду,  нѣжная,  как мечта,  прекрасная… 

Гдѣ-то она была,  гдѣ-то ждала меня. 

… Будто мы в океанѣ,  на кораблѣ.  О н а  гордо стоитъ  на палубѣ,  не замѣчая меня. Она высока, стройна.  Тонкiя,  благородныя  черты  сообщаютъ  ея  лицу  что-то  небесно-ангельское.  На ней  голубое  платье и широкая  легкая «сомбреро»,  изъ золотой  соломки.  Легкiй,  но свѣжiй  бризъ  шаловливо  играетъ  ея пышными  локонами  пепельнаго оттѣнка,  красиво  обрамляющими  ея наивно-дѣвственное лицо,  на которомъ  еще  ни одна  жизненная  невзгода  не проложила  своего  удручающаго слѣда. Я одѣтъ,  какъ  охотникъ  прерiй,  со своимъ  неразлучнымъ  карабиномъ,  въ низко  надвинутой  широкополой  шляпѣ,  какiя  обыкновенно  носятъ  мексиканцы.  Возлѣ   н е я  увиваются  нарядные  кавалеры  съ тросточками. Небесная  синева  чиста,  как глаза младенца,  и необозримый океанъ  покойно и ровно  дышитъ.  Но барометръ  давно упал.  Капитанъ, старый морской  бродяга,  опускаетъ на  мое плечо грубую свою руку. – «Что скажешь,  старина?» – показываетъ онъ  бровью  на едва  различимое  пятнышко  на горизонтѣ, и его  открытое  честное  лицо  выражаетъ  суровую озабоченность. – «Господамъ  придется  потанцовать!» – лаконически  отзываюсь я,  окидывая  презоѣнiемъ  увивающихся кавалеровъ съ тросточками. – «Ты правъ,  дружище…» – сурово говоритъ капитанъ, и по его  обвѣтренному, просоленному  океанами лицу  пробѣгаетъ  тревожной тѣнью. – «Но ты  со мной. Само Провидѣнiе…» – и его  голосъ дрогнулъ. – «Предчувствiе   не обманываетъ  меня: это  п о с л ѣ д н i й  рейсъ!..  Нѣтъ,  дружище…  твои  утѣшенiя  напрасны.  Или ты не  знаешь  стараго  бродягу  Джима?..  Но эта  прекрасная  сеньорита…» –  показалъ он взглядомъ  къ тому  мѣсту  подъ  тентомъ,  рикуда  доносился  безмятежный  смѣхъ  молодой дѣвушки, шаловливо  игравшей вѣтромъ, – «поручена  мнѣ балгороднымъ  графомъ д’Алонзо, изъ  Буэносъ-Айреса,  стариннымъ  другомъ  нашей семьи. Пусть всѣ погибнутъ,  но…» – и на его глаза  навернулась  предательская слеза. – «Поручаю ее тебе,  дружище.  Поклянись  же священной памятью твоей матери,  а моей  молочной сестры,  доставить  ее  цѣлой и невредимой  къ  ея благородному  отцу и  сказать,  что послѣднимъ  предсмертнымъ  вздохомъ  стараго  Джима…  был прощальный привѣтъ  друзьямъ!»  Я безъ  словъ  крѣпко  пожимаю  честную  руку морского  волка,  и непокорныя  слезы  закипаютъ  въ моихъ глазахъ. – «Теперь я спокоенъ!» – съ облегченiемъ  шепчетъ  капитанъ,  направляясь  къ своему мостику,  но по его  торопливымъ шагамъ  я вижу,  как он взволнованъ. Пятнышко  на горизонтѣ  уже превратилось  въ тучу,  вѣтеръ  крѣпчаетъ,  начинаетъ  свистѣть  въ снастяхъ,  налетаетъ  порывами  и переходитъ въ  бурю.  Налетѣвшимъ  внезапно  шкваломъ  швыпяетъ  корабль,  как щепку.  Подкравшаяся  чудовищная волна  смываетъ  кавалеровъ съ тросточками,  и рухнувшею  на моихъ  глазахъ  гротъ-мачтой увлекаетъ  капитана  въ бушующую  бездну. – «Тонем!  Идемъ  ко дну!!..» – дикими голосами  ревутъ матросы и рубятъ  «концы» на шлюпкахъ. О н а,  съ развѣвающимися  дивными волосами,  простираетъ  съ нѣмою  мольбою  руки. Но она  неописуемо прекрасна. Я подхожу  спокойно  и говорю: – «Сеньорита, перед  вами  другъ! Само  Провидѣнiе…» – и волненiе  прерываетъ  мои слова. – «Ахъ,  это вы?!...» – восклицаетъ она  съ мольбою, и ея глаза,  наполненные слезами,  дѣлаютъ  ее еще прекраснѣй,  похожей на существо изъ другого мiра! – «Вы не  ошиблись,  сеньорита…  передъ вами тот самый незнакомецъ,  который уже однажды, когда бандиты дона Санто-д’Аррогацо,  этого презрѣннаго негодяя… Но не стоитъ  говорить объ  этомъ. Мужайтесь! Само Провидѣнiе…» 

– Блинчиковъ-то покушайте... – услыхалъ я знакомый  шопотъ. 

Это – Паша.  Она сунула на кровать  тарелку и убѣжала,  перебила мои мечты. 

Безъ особаго удовольствiя  я поѣлъ блинчиковъ. Навалившаяся тоска  не проходила.  Я принялся опять  перечитывать  «Первую Любовь», но меня послали  въ  библiотеку  мѣнять книги. Сестра сказала: 

– Спроси  продолженiе  Тургенева,  два тома. 

 Мнѣ показалось,  что будетъ   п р о д о л ж е н i е,  и я весело  побѣжалъ  въ библiотеку. Съ «Первой  Любовью» я уже не хотѣлъ  разстаться  и вмѣсто  нея  понесъ  еще  нечитанную  «Скалу Чаекъ». 

Стыдясь  посмотрѣть  въ глаза, я спросилъ у лохматаго: 

– Пожалуйста,  продолженiе  Тургенева…  два тома! 

Лохматый  понюхалъ книги,  ткнувшись  очками  въ каждую,  взглянулъ  на меня  насмѣшливо, – показалось мнѣ, – и,  напѣвая  подъ носъ – «прродолженiе…  прродолженiе!» – отмѣтил и выдалъ книги. 

– Не задерживайте,  всѣ  спрашиваютъ «Первую Любовь»! – сказалъ  онъ строго  изъ-подъ  волосъ,  и показалось, что онъ  посмѣивается. 

Я спустился  въ Александровскiй  Садъ,  присѣлъ на лавочку и сталъ  отыскивать «продолженiе».  Но продолженiя  не было. 

На обратномъ пути я зашелъ,  какъ всегда, въ часовню и прижался  ко всѣмъ  иконамъ, «чтобы  все было хорошо». И тутъ  была мысль  о Зинаидѣ. Старичокъ  въ скуфейкѣ  потрепалъ  меня  по плечу: 

– Пошлетъ тебѣ  Угодникъ-Батюшка  за твое рвенiе!            

Я такъ растрогался,  что положилъ  на тарелочку  копѣйку, и у меня  не хватило  на верхушку конки.  Дорогой я сокрушенно думалъ,  что Богъ,  пожалуй,  накажетъ за такiя мысли.  Вотъ  и иду пѣшкомъ, – можетъ быть,  въ наказанiе? И стало  жутко:  не провалиться бы на  экзаменахъ! 

Дома я взялся опять за книгу. Дочитавъ, как  Володя  прыгнулъ  съ высокой оранжереи къ  е я  ногамъ, и какъ она  осыпала  его поцѣлуями,  я почувствовалъ  такое волненiе,  что заструились буквы,  и страшно забилось сердце. Я  испугался,  что сейчасъ будетъ  разрывъ  сердца,  как у нашего булочника  подъ  Пасху, и сталъ креститься,  призывая  Великомученицу  Варвару.  «Можетъ быть, это  предупрежденiе,  за дурныя мысли?  Господи,  отпусти  мнѣ грѣхи мои!»  Мнѣ стало легче.  Я помочилъ  лобъ  квасомъ  и пошелъ  прохладиться въ садикъ. 

Я обѣжалъ  его раза три,  но мысли меня не  оставили. «Милая!...» – гвоорилъ я въ небо,  лаская словомъ.  И то,  что вчера  случилось,  казалось теперь  чудеснымъ. 

Вчера я ходилъ  по садику,  разбивалъ  каблуками  ледъ.  Самая-то  послѣдняя  полоска, и вотъ –  весна. На сараѣ сидѣлъ нашъ  «Рыжiй»,  кошачью весну правилъ,  как говорила Паша. И вдругъ я услышалъ возгласъ: «Боже мой,  они раздерутъ Мику! Ми-ка, Мика!»  Отъ этого я вздрогнулъ.  Это былъ  нѣжный голосъ,  небесный голосъ! Онъ  потянулся къ  сердцу,  и сердце мое  заколотилось.  – «Ради Бога,  молодой человѣкъ…  пугните оттуда  Мику…  забѣгите сзади и  пугните!»  Я вертѣлъ головой и ничего не  видѣлъ.  Какая Мика? Откуда голосъ!? – «Ахъ!..»  услыхалъ я капризный шопотъ, – «какой  вы… право! Да она  же на столбикѣ, въ голубомъ бантикѣ!  Ну,  кошечка!»  И я,  наконецъ-то, понялъ:  кричали  отъ сосѣдей,  за заборомъ. 

«Рыжiй»  уже поднялся  и шелъ по крышѣ.  На  бесѣдкѣ,  разинувъ пасть,  горбился  и водилъ  хвостомъ  незнакомый  мнѣ  черный котъ,  встрепанный и  колючiй,  злобный.  А между ними,  на столбушкѣ забора,  вылизывала  грудку Мика,  въ голубомъ  бантикѣ.  Я сразу сообразилъ – въ чемъ дѣло.  Я выбѣжалъ изъ сада,  пугнулъ со стороны  двора Мику,  запустилъ  въ черного  кота  картечью и заработалъ «браво»! – Мика, Микочка…  глупышка! Или,  Мика!.. Пожалуйста,  еще пугните!»… Мика  еще сидѣла  на заборѣ,  откуда  разливался голосъ. Я наскокомъ пугнулъ ее, и она  пропала за заборомъ. – «О, какъ  же я вамъ  благодарна,  молодой человѣкъ!» – услыхалъ я  ласкающiй,  нѣжный голосъ. – «Вы  сберегли  мнѣ Мику, мою  радость! Она  еще совершенная  дѣвочка,  а эти коты ужасны…  Они бы ее  разодрали! Ахъ, какъ  я вамъ  благодарна,  милый!  Намъ  мѣшаетъ заборъ, а то,  кажется,  я бы васъ  расцѣловала! Ахъ,  ты, глу-пенокъ ты  этакiй,  Микушка!».  И я слышалъ,  какъ  цѣловали Мику. – «Спасибо и…  до свиданья!» – услыхалъ я  сочный,  прелестный голосъ,  словно меня  самого  поцѣловали. Я что-то  пробормоталъ,  не помню.  Когда я прильнулъ  къ забору,  было поздно:  мелькнула  синяя  юбка,  и застучали  каблучки  на галереѣ.  А въ ушахъ  ласково играло – «до свиданья!» 

Это показалось теперь чудеснымъ. 

Щелястый  заборъ къ сосѣдямъ  представлялся совсѣмъ – какъ  т а м ъ.  И казалось,  что тутъ судьба,  что у насъ  такой же заборъ,  и флигелекъ за бортомъ,  и появляется иногда  о н а.  Чудилось  радостно и жутко, что если  сейчасъ  взгляну, – увижу  стройную  дѣвушку, и вотъ –  н а ч и н а е т с я… 

И въ  томительномъ  ожиданiй и страхѣ я  прикладывался  къ щелямъ  въ  заборѣ. 

Тамъ  былъ дворикъ  одного  вихрастаго,  страннаго человѣка.  Вихрастый  съ утра  до вечера  громыхалъ  опорками   по двору,  гоняясь за пѣтухомъ съ метелкой, и кричалъ  на жильцовъ  за беспорядки.  Иногда ему отзывалась  с галереи  новая жиличка,  толстуха въ  борожавкахъ,  что онѣ самыя  благородныя и выносятъ  помои всегда въ  необходимое мѣсто, «а не середь  двора,  прости Господи!» Вихрастый расшаркивался съ  метелкой,  возя опорками,  прижималъ руку  къ  сердцу и увѣрялъ,  что это не  къ нимъ  относится,  а къ этимъ  свиньямъ-бахромщикамъ,  съ нижняго этажа.  Гришка недавно  назвалъ его –  «дуракъ истошный»,  и послѣднее время я съ интересомъ  къ нему  приглядывался. А после одного  разговора  даже  возненавидѣлъ. 

Еще до Микки,  только что прiѣхали жильцы, я удивился,  какимъ тоненькимъ голоскомъ  заговорилъ вдругъ вихрастый. 

– Я  ихъ, будьте покойны,  ужъ допеку! –  услыхалъ я дурацкiй голосъ.  Вихрастый стоялъ  подъ галереей,  какъ генералъ,  и яростно потрясалъ  метелкой.  Толстуха смотрѣла съ галереи. – Свиньи необразованныя! Воздухъ  такой роскошный…  самый весеннiй  климатъ,  прiятно  на волѣ чайку попить…  и портятъ всякими нечистотами!  Ну, скажите пожалуйста?!.. 

– да какъ  же можно!  Самая ги-гiена начинается…. – поддакивала ему толстуха. 

– А льютъ и льютъ!  А у благородныхъ людей и поомевъ не можетъ быть!...   

– Какiе у насъ  помои... Дочка у меня образованная,  доктора бываютъ…  самые умные разговоры  всегда у насъ… 

– Да я же… Ради Бога,  не принимайте  же  на  н а ш ъ   счетъ…  умоляю васъ!... –  расшаркивался вихрастый,  возя опорками. – Всѣ мы,  как благородные люди,  и примите извиняющiй поклонъ за непрiятность, и…  если вашей барышнѣ  какое безпокойство, и за платой не погонюсь,  сгоню свиней!  Моя мечта…  въ моемъ  домѣ,  чтобы только благородные,  какая семья! А передъ  женской  красотой я всегда преклоняюсь.  Имѣйте въ виду…  я человѣкъ  рѣшительный! 

 Меня возмутила  его дерзость. Говорить такъ о барышнѣ!..  Дуракъ истошный! 

Фамилiя его была Карихъ, и я  одно время  думалъ,  что это нѣмецъ,  пока этот Карихъ не сдернулъ меня съ забора. Но это случилось раньше.  Онъ  такъ меня дернулъ за ногу,  что полетѣлъ вмѣстѣ съ сапогомъ, и такъ ругался,  что я сразу понялъ, какой онъ нѣмецъ.  

На карихиномъ  дворѣ жила  о н а,  еще до «Первой Любви» и до исторiи  съ кошечкой привлекавшая мои взгляды роскошными каштановыми  волосами,  распущенными по всей спинѣ,  и вязаной  бѣлой кофточкой, чудесно ее  обтягивавшей.  Лицо же ея  оставалось для меня неуловимымъ. Но кофточка…  Кофточку я давно примѣтилъ.  Такiя кофточки  назывались  у насъ – «жерсей»,  и это таиственное  словечко  меня почему-то  волновало.  Такую  же кофточку  купила  себѣ на Пасху  Паша,  только синенькую  съ полосками, – «синенькое-то къ блондинкѣ  лучше!» – и я  изъ-за двери видѣлъ,  какъ она вертѣлась  передъ зеркаломъ  въ залѣ,  обтягивала  бока и все хихикала: 

– Ба-тюшки,  груди-то  какъ видать…  ма-тушки, страмъ  глядѣть!..    

Она увидала,  что я подглядываю, – а въ домѣ  никого  не было, – и стала  вертѣться  пуще и охарашиваться, какъ глупая. 

– А что,  хорошенькая я стала, правда?.. Блондиночка  какая!.. – сказала она, вертясь, и выпятилась, какъ  пьяная.  

Я смутился и убѣжалъ,  а Паша запрыгала и засмѣялась. Она мнѣ очень понравилась, но было  чего-то стыдно. 

Дворникъ Гришка,  открывшiй мнѣ много въ  жизни, сказалъ какъ-то,  что это «все для приману любви,  особенныя  штуковинки…  шибко их бабы любятъ,  чтобы всѣ  потрохи  выказывать». 

Была у   н е й   еще вишневая  бархатная шапочка, как у студентовъ въ «Фаустѣ»,  съ бантикомъ на бочку,  т придавала ей такой разудалый видъ, что мнѣ  иногда казалось,  будто это  хорошенькiй  ряженый  мальчишка.  

Въ тотъ  вечеръ «Первой Дюбви» я долго слонялся  у забора,  гдѣ  лежала  еще стеклянная полоска снѣга, но уже зеленѣлъ крыхжовникъ,  И Гришка  справился,  не потерялъ ли я пятака  для игры объ  стѣнку.  Я сказалъ, что потерялъ гривенникъ,  и онъ поискалъ со мною.  Самое это мѣсто  казалось мнѣ  необыкновеннымъ.  Здѣсь говорила   о н а   со мной! «О, какъ я  благодарна вамъ,  молодой человѣкъ!» – сладко дрожало  въ моей  душѣ.  Какой голосъ,  манящiй лаской!  Неужели она  красавица?  Мнѣ казалось по голосу,  что она истинная красавица,  что у ней  синiе-синiе  глаза,  ровный ротикъ и благородное  выраженiе  лица аристократки.  Какъ она удивительно сказала: «ахъ, какой вы… право!».  Капризно-гордо. Я досадовалъ,  что не разглядѣлъ ее.  Показалъ  свою невоспитанность и дикость.  Она подумаетъ – какой же неразвитой мальчишка! Но,  должно быть, я ей понравился,  она удивительно сказала: «намъ мѣшаетъ заборъ,  а то бы я васъ  расцѣловала!»  Надо бы мнѣ сказать: «позвольте представиться…  вашъ  сосѣдъ…  мнѣ такъ прiятно  оказать вамъ  эту маленькую  услугу,  и я счастливъ…»  Всегда начинается с пустяковъ,  и эта кошечка, прямо,  случай…  Расцѣловать! Я  бы долженъ  сказать на это:  «О, я счастливъ,  что слышу васъ…  этот музыкальный голосъ!»  Ну,  чтобы она сказала на  комплиментъ? Сразу  бы поняла,  что нравится.  А теперь  и не познакомишься… 

Мнѣ было и очень грустно,  что никогда  не случится  со мной  чего-то необыкновеннаго, о чемъ я даже  боялся  думать,  что радостно замирало сердце: а вдругъ, случится?..  Но что же  могло случиться?!  Боялся себѣ  представить:  такъ это было жутко,  чудесно-жутко! Но какое  у ней  лицо?  похожа  она на Зинаиду? Но какое лицо у Зинаиды? Не могъ предстваить.  Прелестное,  нѣжное лицо…  Я восторженно  рисовалъ себѣ,  какъ она склоняется  надо мной  и осыпаетъ  безумными поцѣлуями,  какъ въ «Первой  Любви» съ  Володей,  и замиралъ отъ  счастья.  Съ какимъ  бы восторгомъ  бросился бы и я съ самой высокой  оранжереи къ ея ногамъ! Но  у насъ  не было оранжереи,  а съ сарая – совсѣмъ не то,  ужасное безобразiе,  и какiе-то ящики и бочки…  и еще  этотъ дурацкiй  Карихъ  въ своихъ опоркахъ.  Все казалось такимъ противнымъ,  что было стыдно и хотѣлось плакать.  Такъ,  бывало,  вернешься  изъ театра  послѣ  волшебного  балета,  а заспанная кухарка  сердито суетъ  тарелку  съ остатками  поросенка съ кашей:

– Нате, вотъ, доѣдайте…  а лапша прокисла. 

Я прождалъ у  забора до темноты,  но она  такъ и не появилась.   

           


II

 

Что-то веселое  мнѣ приснилось… 

Я смѣялся еще въ просонкахъ,  лицомъ въ подушку, – такъ меня разбирало,  до щекотки. 

Проснулся – и тутъ  же вспомнилъ:  н о в о е   у меня,  какая-то  большая радость! Она дрожала  во мнѣ  восторгомъ,  сiяла въ глазахъ – утромъ. 

Колокола звонили.  Н о в ы е   колокола звонили! 

Я увидалъ голубое утро на изразцахъ,  совсѣмъ другое,  чѣмъ было вчера и раньше, – новый какой-то  отблескъ,  живой и свѣжiй, – вспомнилъ,  что печку  топить уже не будутъ,  что вчера  выставили рамы, а сегодня весна и воскресенье, – и радость моя  стала еще больше.  

Я смотрѣлъ на чудесный отблескъ и радостно-затаенно думалъ,  какъ ходилъ вчера  по нашему садику,  гдѣ уже  пропала послѣдняя полоска  снѣга,  и начинала  показываться травка,  и въ  томленiи,  радостномъ и  жуткомъ,  сторожилъ у щелей  въ заборѣ. 

Но   е е  ли во снѣ я видѣлъ? 

Я зажмурилъ глаза отъ блеска. О н а   тянулась  ко мнѣ  изъ утра. Она – близко,  за нашимъ садомъ.  Какое  счастье,  что она такъ близко,  что сейчасъ я ее  увижу… – и случится  необычайно-радостное,  должно случиться! Я смотрѣлъ  съ восхищенiемъ  на образъ,  на розовый вѣночекъ,  на сахарное яичко  подъ лампадкой,  и молитвенно говорилъ  глазами,  что такъ  хорошо  на свѣтѣ,  благодарилъ  за открывшееся  мнѣ  н о в о е,  за то,  что пришал  весна,  что солнечное такое утро и на окошкѣ  стоятъ  подснѣжники.  

Кто же  поставилъ ихъ?.. 

Я смотрѣлъ  на подснѣжники  и вспоминалъ  въ восторгѣ: 

«Голубенькiй,  читый

«Подснѣжникъ-цвѣтокъ,

«А подлѣ – сквозистый,

«Послѣднiй  снѣжокъ… 

Какая  отъ нихъ нѣжность,  свѣжесть! Весною  пахнутъ,  снѣжкомъ и вѣтромъ.  Синiе  они, отъ неба. 

Постукиваетъ  щеткой Паша,  мететъ у моей  двери. Не Паща ли принесла  подснѣжники?.. 

– Паша,  который часъ?  

– Во-семь било! – словно  издалека поетъ Паша, – такой у  нея  сегодня пѣвучiй  голосъ. 

– Паша…  кто поставилъ  къ мнѣ подснѣжники?.. 

Прiятно переговариваться за дверью.  Можно представить, что тамъ не Паша,  а совсѣмъ другая,  только у ней  Пашинъ голосъ. 

Я жду, но  она все постукиваетъ щеткой. 

– Ну что пристали?.. Сами прибѣжали! – смѣется Паша. 

«Она, она», – дмуаю я, счастливый.  Стараюсь вспомнить ея лицо,  но оно почему-то  ускользаетъ.  «Она же  на Богородицу похожа!» –  стараюсь  представить я.  Вспоминаю  ея розовыя  губки,  ямочку на  кругломъ подбородкѣ,  скромное, милое  лицо,  когда она  о чем-то думаетъ или  шьетъ, и «незабудковые  глаза», – такъ я писалъ  в ъ стишкахъ.  Вспоминаю  свои стишки,  сочиненные вчера  только.  Они не  первые у меня, но «Старая мельница» совсѣмъ  другое, – мертвое  описанiе и тоска:  

Какъ тихо,  мрачно  здѣсь,

На мельницѣ  забытой! 

Нѣтъ прежняго здѣсь шума,

Нѣтъ заботъ, 

Ничто не борется здѣсь съ тишиной великой,

Здѣсь  не живетъ никто десятый годъ… 

Когда я прочелъ  «Русалку», – и написалось. Я прочиталъ  Женькѣ,  и онъ сказалъ,  что никуда не годится и пахнетъ Пушкинымъ.  Но эти стихи, «про глазки»,  совсѣмъ другiе:  

О,  незабудковые глазки!

Въ васъ  столько нѣжности и ласки! 

А  губки – розовый  арбузъ! 

Тебѣ,  прекрасная изъ Музъ!

Мнѣ нравится, но –  четыре  восклицательныхъ  знака!  Но это потому,  что восторгъ!  Восклицательный знакъ  употребляется  для выраженiя удивленiя,  восхищенiя,  призыва…  Женькѣ  не покажу.  Стихи прекрасны. Кому  я написалъ ихъ? Пашѣ или… е й?  Вышли они легко. Можно еще  и Пащѣ, и   е й, и всѣмъ.  Напишу  про «Утро»,  про «Ожиданiе»… 

А щетка постукиваетъ  дальше. 

– Паша,  да поди же сюда!.. 

Мнѣ хочется  ей  продекламировать,  но стыдно. Что-то она подумаетъ?  Я читалъ ей изъ Лермонтова «Маскарадъ».  Она сказала, что  очень много людей, и всѣ поютъ.  Она не понимаетъ,  но нчень любитъ.  Говоритъ – «слушать  весело»!  А мои  сразу угадаетъ,  про кого… 

– Ау-у…! – отзывается звонко  Паша  и подбѣгаетъ  на-цыпочкахъ. – Ну,  чего?  То сердитесь,  что вхожу безъ спросу,  а то зовете?  Ну, что еще?..  

Она шушукается,  боится,  что ее  услышатъ. Это меня волнуетъ и мнѣ прiятно.  Если застанутъ,  что дѣвушка входитъ  къ молодому человѣку въ комнату,  когда еще онъ въ постели,  могутъ подумать  в с е! Конечно,  она  боится. 

– Да некогда  же мнѣ… – шепчетъ она  нетерпѣливо,  поскипывая ручкой двери.  

– Вотъ  что…  Ты,  пожалуйста, не входи. Кто поставилъ подснѣжники?.. 

– А,  баловники…  время мнѣ съ вами!..  Сенька Поповъ принесъ!  

«Она, она. Это она за «уточку»!.. 

Я подарилъ ей  душки на Пасхѣ,  въ тонкой стеклянной уточкѣ,  сунулъ стыдливо  въ руку и убѣжалъ. А вечеромъ  Паша столкнулась  со мною въ коридорѣ, неловко сунула свою руку въ мою и скапзала серьезнымъ  шопотомъ: «ну,  давайте…  Христосъ Воскресе!»  И протянула губы.  Мы поцѣловаись наскоро,  будто по дѣлу это.  И лицо у Паши было совсѣмъ  другое,  серьезное,  какъ въ церкви.  Цѣлуясь,  я соышалъ, как апхнетъ  отъ нея  «уточкой». А въ рукѣ у меня  оказалось  голубенькое  граненое яичко, – лежитъ  въ троицкомъ  сундучкѣ,  гдѣ рѣдкости.  Если смотрѣть въ него,  все представляется  праздничнымъ  и другимъ, и Паша – въ  незабудковой  кофточкѣ. 

Дверь  отворяется  по  щелку, и видно  свѣжее розовое  лицо, съ русыми бровками,  и свѣтлыя взбитыя  кудряшки. 

– да вставайте,  девятый часъ. Открыть окошечко?..  – ласково шепчетъ Паша,  оглядываясь зачѣмъ-то  на коридоръ. – Теплынь  сегодня!.. 

– Нѣтъ, уходи… – говорю я въ  смущенiи,  подъ одѣяломъ. 

– Ну,  какъ  хотите.         

Она притворяетъ дверь. Позвать и прочесть стишки?  Нѣтъ,  стыдно. Но она принесла  подснѣжники, а я ей  могу – стихи.  Они уже переписаны,  лежатъ на столѣ. Позвать и сказать: «это  для тебя я,  ты принесла  подснѣжники»…  А она  вдругъ покажетъ?!... Значитъ,  она  входила,  когда  я спалъ?  Не  раскрылся ли я во снѣ?  А если она влюбилась?  Прошлымъ лѣтомъ  она попросила у меня карточку,  гдѣ я снятъ одинъ, въ лѣсу,  на поваленной  березѣ. – «Да у тебя же есть,  всѣ мы сняты!» – сказал я ей. – «А вы  почему одну меня  сняли на карточку, на альбомъ?» – спросила она лукаво. – «Я тоже  хочу одного васъ.  Уйду отъ васъ – буду вспоминать».  Если мы влюбимся,  что  тогда?... ей только семнадцать   лѣтъ, и всѣ называютъ ее  дѣвчонкой.  Осенью мнѣ шестнадцать.  Недавно она принесла мнѣ блинчиковъ, а сегодня подснѣжники…  Если бы я не нравился,  почему она  такъ ко мнѣ..?  Цвѣты же подносятъ,  когда любятъ… 

И я счастливъ,  что Паша  такая  милая,  умная,  красивая,  что она принесла подснѣжники. 

Радостное  поетъ во мнѣ, – радостное и   н о в о е. 

За очень свѣтлымъ окномъ,  будто совсѣмъ безъ стеколъ,  шумѣло   н о в ы м ъ – первымъ весеннимъ  шумомъ. Такого – я никогда не  слышалъ.  Живое звенѣло въ немъ,  полное  силъ живое.  Такое призывно-радостное,  бодрящее,  что было щекотно сердцу. Я замоталъ ногами и сталъ похлопывать  по ушамъ,  какъ въ дѣтствѣ. Заквакало,  затрещало,  и все выходило – «здравствуй»!  Съ дребезгомъ  мчалась  конка, лихо трезвонили къ обѣднѣ,  стучали  по-новому  пролетки.  Прыгали  голоса и стуки. Даже  старьевщикъ-скука  дудѣлъ  о сапогахъ и мѣхѣ  какъ-будто  совсѣмъ  другое, – «не  надо  старья, у  всѣхъ обновки!». Даже метелка  Гришки  шуршала  куда  шустрѣе,  словно  дразнилась съ пыью, – «ну-кась – ну-кась – ну-кась», – выходило.  Покатывались  подъ  навѣсомъ  куры,  бойко  отстукивалъ  колодецъ,  рѣзались  подъзаборомъ въ бабки,  весело  хлопало  коврами и,  вскрикивая,  чихалъ кто-то,  а Гришка  считалъ  и нукалъ: 

– А ну-ка,  разокъ… ну-ка…? 

Онъ мететъ  подъ моимъ  окошкомъ,  тычетъ  метлой  въ кухаркѣ:  

Здравствуй,  Катенька-шельмовка,

Я принесъ  тебѣ  обновку,

Черны-бархатны  сапожки,

Бриллiянтовы  сережки,

Мы поѣдемъ  въ машкарадъ, 

Мы  надѣнемъ  припарадъ.!..  

Я распахнулъ  окошко, – и меня закружило  шумомъ,  пахнуло  тепломъ и холодочкомъ,  чѣмъ-то  неуловимо  тонкимъ,  что бываетъ  всегда весною, –  весной только.  Как-будто – снѣгомъ… – таился  еще онъ  гдѣ-то –  дыханiемъ деревьевъ,  почекъ,  и первой,  чудесной,  травкой,  зеленой прѣснотцою, – откуда-то  доносило струйки. Пахло и  дворикомъ  весеннимъ – теплѣвшей  пылью,  сѣнцомъ и  дегтемъ. Въ тополѣ  расклеились  почки,  текли  смолою.  Первые, свѣтлые,  листочки  совались  копьецами,  лѣпились  въ пачкахъ,  хотѣли  распускаться.  Я  высунулся въ тополь, и меня  затопила  свѣжесть,  теплынь и зелень,  и воробьиный  щебетъ, и блескъ, и солнце.  Я потянулъ  за вѣтку…  Она  подалась  такъ мягко, – и въ  комнатѣ  все  зазеленѣло и стало  новымъ. Нѣжные,  клейкiе листочки  свѣтились  солнцемъ,  сверкали изумрудно. Я любовался  ими,  ловилъ губами. Губы мои  и щеки  заклеились,  залились сокомъ.  Пустилъ на волю, – и все  закачалось въ блескѣ,  рдостно  закивало  копьецами. 

Я увидалъ все это – такого  еще никогда  не видѣлъ! – и весь  задрожалъ  отъ счастья. 

Я радостно  умылся – водой  какъ пахло! – и сталъ  утираться у окошка. 

Галерея  звенѣла  солнцемъ,  кололо глаза  со стеколъ. Крыши, съ танцующими  голубками,  ворковали. Сiяла  пролетка у колодца,  сверкала  голубая струйка.  Голорукiй  длолдный кучеръ  брызгалъ  на пашу  тряпкой,  отряхивая  юбку,  бойко кричала изъ-подъ  локтя. Я смотрѣлъ  на ея  крахмальную  оборку,  на пляшущую  ногу, и меня  сладко-стыдливо  волновало. Гришка  подкрадывался  сзади,  но Паша  увидала. Кучеръ тряхнулъ  кудрями: 

– Не подходи,  бьетъ задомъ!.. 

Мальчишки сидѣли  въ холодочкѣ,  кусали  ситный. Пузырись  на нихъ новыя  рубахи. 

Я взглянулъ  на подснѣжники въ стаканѣ и поцѣловалъ  ихъ  синюю  густую  свѣжесть. 

Далекое,  радостное  утро!.. 

           


III. 

 

Въ это утро я собирался  съ Женькой  на Воробьевы  Горы. 

Первая весенняя прогулка! Снаряженная  сумка поджидала еще съ поста. Мы хотѣли исслѣдовать овраги,  ночевать подъ открытымъ небомъ, у костерка. Женька  натолокъ  даже «пеммикана»,  говяжьего порошка, «безъ чего  не  бываетъ  экспедицiй».  Я добылъ листового  табаку – «бетеля». 

Но въ  это утро  желанная прогулка  потускнѣла.  Хотѣлось рассказать  Женькѣ,  и было стыдно. Но про книгу  рассказать  необходимо: что-то  теперь онъ скажетъ?!  Неужели опять  все то же, – «сердечная  дребедень!» – и сплюнетъ?  

Я съ нѣжностью посмотрѣлъ на книгу. Она  лежала на подоконникѣ, какъ вчера,  раскрытая на заглавiи.  Атласная бѣлая бумага  казалась разноцвѣтной.  Радужное пятно отъ солнца,  черезъ стаканъ, съ отсвѣтами  подснѣжниковъ,  сiяло на четкихъ буквахъ.  Я колыхнулъ стаканчикъ,  и радужно заиграли  буквы,  забились зайчики.  Было  удивительно красиво. 

Неужели  и «Первая Любовь»  не тронетъ?! –  раздумывалъ я о Женькѣ. – Вѣдь тутъ  показана  самая идеальная любовь,  святое-святыхъ любви! Только  стальныя души  и каменныя сердца…  Отчасти онъ правъ,  конечно… нельзя отдаваться любви безумно,  предаваться изнѣживающимъ  наслажденiямъ,  какъ  Ганнибалъ въ Италiи..  но надо же различать, если   о н а   идеально влечетъ къ себе!  Вѣдь даже князь  Греминъ,  суровый  полководецъ,  весь изувеченный въ бояхъ, и тотъ страстно  полюбилъ  Татьяну и поетъ «Любви всѣ  возрасты покорны, ея порывы благотворны!»  Благотворны! А Женька  увѣряетъ,  что любовь – чепуха и дребедень!...  

Любви Женька не признавалъ и на женщинъ смотрѣлъ  съ презрѣнiемъ. «Бабье въ жизни  мужчины» – говорилъ онъ рѣшительно, – «какъ  пушечное ядро  на ногѣ у каторжника! Если  хочешь совершить  подвиги,  не поддавайся чарамъ! Яркiй примѣръ – Самсонъ!  Я читалъ въ одной рѣдкой книгѣ… гм!...  что къ Наполеону  передъ рѣшительнымъ сраженiемъ  подъ Аустерлицемъ привели такую красавицу-нѣмку,  что даже старые маршалы  почувствовали разслабленiе силъ, и былъ моментъ,  когда Наполеонъ  задумался  глубоко и…  хотѣлъ поставить  на карту все  свое героическое прошлое,  настоящее и будущее! Но…  его Генiй  шепнулъ ему: «сырое мясо!». – «Обыскать  ея тряпки и  вывести  за черту  лагеря!» – крикнулъ  Наполеонъ. И грянулъ бой.  Послѣ побѣды  Наполеонъ  съѣлъ двѣ порцiи  бифштекса и сказалъ маршаламъ: «Не  правда ли, друзья мои,  что это прожаренное мясо  не такъ опасно для  славы и желудка,  как сырое?»  Никто ничего не понялъ,  и только потомъ  уже догадались!». 

Помню,  на меня этотъ рассказъ  подѣйствовалъ.  Женька предлагалъ поклясться,  что мы отныне  никогда не предадимся  изнѣживающимъ наслажденiямъ,  какъ Ганнибалъ въ Италiи,  а примемъ за образецъ  желѣзный характеръ Цезаря. – «Но  вѣдь Цезаря называли…  ты  знаешь какъ!» – смущенно  возражалъ я. – «Да,  называли «мужемъ  чужихъ женъ»! Знаю.  Но это объясняется  ухищренiями враговъ!» – «Но его еще называли… «старый развратникъ»! – «Можетъ быть,  къ старости онъ и развратился и потому утратилъ славу  и любовь народа! А я знаю.. гм!..  изъ одной книги, что Цезарь ненавидѣлъ  жещинъ,  и съ нимъ дѣлались корчи, и онъ страшно  скрипѣлъ  зубами,  если приходилось  встрѣчаться съ женщиной».  И, подражая  великимъ полководцамъ,  Женька  боялся встрѣчаться съ дамами. Когда попадались  навстрѣчу гимназистки,  онъ задиралъ голову,  подымалъ плечи и переходилъ на другую сторону мостовой, – прямо,  какъ палка. 

Это былъ мой закадычный другъ,  года на полтора  постарше.  Онъ уже пробовалъ говорить баскомъ,  вжимая и раздувая шею,  старался шагать  «полковникомъ» и насточиво мялъ  резину,  вырабатывая  «мертвую хватку»  въ пальцахъ. Я гордился его  желѣзной силой и независимостью въ  семьѣ.  Жутко было слушать,  какъ онъ  говорилъ при матери: 

– Изъ гимназии  выгонятъ?.. Плевать. Махну въ матросы! 

А когда мрачныя мысли начинали его давить, онъ встряхивался ретиво и вскрикивалъ, изъ «Капитана  Геттераса»: 

– «А компасъ показывалъ на  Сѣверъ!» 

Чтобы закалить ьѣло  и прiучиться къ жизни, полной опасностей и лишенiй,  онъ пилъ  изъ загнившихъ лужъ,  сплевывая по-боцмански, ѣлъ на прогулкахъ  какiе-то «питатльные корни» и глоталъ  пескарей  живьемъ. 

– Мало ли что случится! –  говорилъ онъ  мечтательно. – Дослужусь до полковника,  попаду  въ военную экспедицiю, въ Корею куда-нибудь…  придется всего  хлебнуть! Были  великiе путешественники, и еще будутъ!..  Надо готовиться. 

Правда, онъ сталъ полковникомъ.  Былъ и въ Кореѣ, и на горахъ Карпатскихъ,  и пилъ изъ щагнившихъ лужъ. И много  хлебнулъ – всего… 

Онъ уже  «разговаривалъ» съ учителями.  Латинисту переводилъ  съ усмѣшкой – «Цезарь выстроилъ  на холмѣ  три когорты…  ветеринаровъ!» – Историку начиналъ про  обесчещенную  Лукрецiю  съ развалочкой: «Жила-была одна молодая жена  одного мужа,  по прозванiю  Лук-рецiя,  соблазнившая своей красотой одного  легкомысленнаго юношу…». А при  оппечителѣ разсказывалъ, какъ «Пифiя  садилась на  разсѣлину, и изъ  нея  выходили  одуряющiе  пары». Хрипѣвшаго отъ удушья старичка-попечителя увели  подъ-руки,  а неморгнувшаго Женьку  посадили на воскресенье. 

Словомъ,  онъ былъ для меня авторитетомъ. 

Прошлой осенью  мы заключили съ нимъ  «союзъ крови». 

Мы сидѣли на нашей рябинѣ и дружно  читали «Донъ-Кихота». Не помню, что насъ растрогало.  Было что-то  въ осеннемъ  саду  темнѣвшемъ,  въ небѣ  ли тихомъ,  звѣздномъ,  или въ нашей  душѣ притихшей: мы почувствовали  любовь другъ къ другу,  потребность ласки.  Онъ обнялъ меня за шею, а я его. 

– Тонька, – сказалъ  онъ мнѣ, – ты славный парень! У тебя  домъ, а у меня ни-черта,  но ты простяга.  Потому и вожусь съ тобой. И если когда-нибудь  проживешься въ пухъ и прахъ,  разсчитывай на меня смѣло, я раздѣлю съ тобой  послѣднюю корку хлеба! А если  случится мнѣ напасть  на золотыя розсыпи,  когда предприму  экспедицiю…  твоя половина  обезпечена.  Вотъ моя рука, я не бросаю  слова на вѣтеръ! 

И на его глазахъ показались слезы. Навернулись и на моихъ. Я сказалъ: 

– Для меня  богатство  на послѣднемъ планѣ,  какъ для  Дон-Кихота. Мой домъ  всегда для тебя. Располагай мною, какъ… Вотъ,  на васъ  смотрятъ звѣзды, и я… 

У меня захватило духъ. Вздохнулъ  и Женька и сдѣлалъ – гм!...  Въ волненiи,  онъ всегда такъ дѣлалъ,  какъ всегда  дѣлаютъ полковники. 

– Дай руку… – сказалъ онъ  глухо. 

Онъ сдавилъ «мертвой хваткой», какъ всегда пожимаютъ англичане,  и произнесъ торжественно: 

– Другъ,  предлагаю тебѣ «союзъ крови»!  Такъ всегда поступаютъ  грендандскiе  эскимосы,  самый симпатичный народъ на свѣтѣ,  ведущiй борьбу  съ ледяными объятiями  жизни и смерти! 

Онъ сказалъ удивительно  искренно,  хотя я и уловилъ  нѣкоторую  рисовку. 

– Такъ было у  Норденшильда,  у Франклина, у…  и у другихъ. Тогда – навѣки! 

Мы спустились съ рябины и заключили союзъ  навѣки.  Онъ царапнулъ  себя моимъ перочиннымъх ножомъ  повыше кисти и далъ мнѣ  лизнуть крови. Въ сумеркахъ  она зачернѣлась струйкой. То же и я продѣлалъ. 

– Мѣнять  ножи! 

И отдалъ свой перламутровый. 

– «Мои олени –  твои олени, моя жена – твоя  жена,  мой огонь – твой огонь,  моя жизнь – твоя жизнь!» 

То же сказалъ и я. 

– Теперь – потремся носами! 

Мы потерлись носами,  какъ всегда дѣлаютъ  гренландскiе  эскимосы,  самый симпатичный народъ  на свѣтѣ, и пожали  другъ другу руки. 

Чудесный это былъ вечеръ подъ рябиной,  въ осеннемъ саду,  при звѣздахъ.  Пахло сухими листьями тополей,  острой осенней горечью,  растерзанными подсолнухами – последнею красотою сада,  размятою  горькой рябинкой, которую мы жевали,  осеннимъ  холодочкомъ.  Но въ сердцѣ было  тепло и сладко.  Чудесное было  впереди –  вся жизнь. Такая же голубая даль,  какъ небо  надъ  нашимъ садомъ. 

И вотъ, въ  то утро я ждалъ его. 

 


IV. 

Онъ заявился франтомъ. Шинелька его  была все та же,  выгорѣвшая, и въ пятнахъ,  накинута на одно плечо,  но крахмальный воротничокъ, недавно столь презираемый,  подпиралъ его оттопыренные уши, а на фуражкѣ,  съ примятыми  бочками,  сiяли начищенные лавры,  съ выломанными буковками – для  шику. Отъ воротничка,  должно быть,  онъ показался мнѣ еще  длинѣе и худѣе,  остренькая черная  головка – чеще чернѣе,  а вихры еще въ большемъ безпорядкѣ.  Совсѣмъ недавно онъ  считалъ  лучшими духами въ мiрѣ  запахъ порохового дыма и смоляныхъ канатовъ, – я добавлялъ къ нимъ дымокъ бивуачного костра и соленую свѣжесть океана, – а сегодня  онъ надушился какими-то  кислыми духами, – сестра  плеснула! – «ландышевымъ одеколономъ», напоминавшимъ  уксусъ. 

– «Здоро-во, милый другъ…  здоро-во,  ме-э-льникъ!..»  – выкрикнулъ онъ съ порога, и я сразу почувствовалъ,  что у него что-то радостное. 

Недавно мы видѣли  «Русалку», и  Женька сталъ величать меня «мельникомъ»,  когда былъ въ духѣ. А въ это утро он,  прямо, сiялъ отъ счастья,  и вѣяло отъ него  отвагой.  Пропѣвъ  «мельника»,  онъ  сунулся  въ окошко,  потянулъ  и ноздрями и губами и потащилъ  вѣтки  въ комнату. 

«На-таша, ангел мой,

«Как  счастливъ я-а-а-а…! 

Онъ дергалъ вѣтки,  словно звонилъ  на колокольнѣ,  задѣлъ и свалилъ подснѣжники. 

– Что это ты такой.?... – удивился я его рѣзвости, –  денегъ дали? 

– Такъ,  хорошее настроенiе.. – улыбнулся чему-то  онъ, и  его остренькое лицо стало глупымъ. – А ты все  зубришь… – увидалъ онъ книгу и  заглянулъ. – А,  «Первая Любовь»… Знаю, чепуха!  

Я только хотѣлъ  спросить,  почему онъ  такой парадный,  мы же идемъ  на «Воробьевку», но его восклицанiе  потрясло меня. 

– Какъ,  чепуха?!  По-моему, это… прелесть! Я,  прямо… влюбился въ героиню!.. 

– Никакой и героини нѣтъ, а…  размазано,  больше ничего!  – презрительно сказалъ  Женька,  отталкивая  книгу. – Терпѣть не могу  сантиментальностей!  

– Но   о н а   же страдала..  отъ любви!?... – растерявшись,  пробовалъ я  отстаивать. – Ты  нарочно…? 

– Чушь.  Почитай-ка про  физiологiю, узнаешь! – сказалъ онъ  басомъ, напруживая горло.  

Я былъ обескураженъ. А онъ бухнулся на кровать,  закинулъ ноги и сталъ  насвистывать. 

– А на «Воробьевку» как же?.. Мы же условились… – говорилъ я растерянно,  чувствуя,  что случилось что-то. 

– Сегодня не придется.  Разныя  обстоятельства… 

– Какiя  обстоятельства? 

– Домашнiя… 

Меня кольнуло. Я хотѣлъ упрекнуть его, но онъ перебилъ меня. 

– На любовь, братъ, надо смотрѣть проще. Какъ вдумаешься хладнокровно,  съ точки зренiя…  физiологiи... – съ важностью сказалъ онъ,  словно читалъ по книжкѣ, – просто…  физическая потребность! Мужчина… гм!...  – продолжалъ онъ басомъ,  разглядывая  Пржевальского  на стѣнѣ, – чувствуя  приливъ… гм…  физической потребности,  б е р т ъ   женщину, как добычу! Это  совершенно просто. И съ   н е й  бы не  такъ надо, какъ размазано у Тургенев атвоего, а…  иди  навстрѣчу физическому влеченiю!.. 

Когда онъ сказалъ – «беретъ женщину» и «физическая потребность»,  по мнѣ  пробѣжало искрой, и я смутился. 

– Но…  почему съ  н е й  не такъ  бы надо?... – спрашивалъ я  растерянно, избѣгая  глядѣть  въ глаза. – Какъ  же надо?.. я тебя не понимаю. У героя  такая  чистая,  возвышенная любовь…  къ женщинѣ… – съ  усилiемъ  выговорилъ я это, зазвучавшее   н о в ы м ъ  слово,  и сердце мое  заликовало, – къ прекрасной Зинаидѣ 

– «Во-звышенная»! – передразнилъ Женька. – Сама навязывалась, а этотъ  слюнтяй  Володька не сумѣлъ ее  взять подъ-жабры! Вонъ,  Македоновъ-шестиклассникъ, влюбился – сразу и овладѣлъ. Теперь и   ж и в е т ъ  съ шикарной дамой, съ бельфамъ! Такъ и съ   н е й  бы. Если бы со мной было… 

Зинаида  свѣтилась передо мной, но сладость   г р ѣ х а   манила. Мнѣ было жутко,  и подмывало слушать. 

– Но это же идеальная любовь! И тутъ… поэзiя! – съ восхищенiемъ спорилъ я. – О н а, въ своей  ослѣпительной  красотѣ  ж е н щ и н ы… – выговорилъ я смущенно, чувствуя, что грѣшу, – была для него  какъ небо, какъ…  богиня, какъ идеалъ?!. 

Я смотрѣлъ  въ изумрудные  листочки, и   н о в о е –  открывшееся мнѣ счастье – переполняло душу. Милая! – отзывалось въ сердцѣ. 

– Хо-о!.. – засмѣялся Женька  какимъ-то  безстыжимъ смѣхомъ, – да  о н а  самая настоящая  Гете-ра!  сколько хочешь!.. Сама  лѣзетъ – и хватай подъ-жабры!  – сдѣлалъ онъ пальцами, словно  помялъ резину. – Подарилъ бы ей тамъ  душковъ,  прокатилъ бы  на лихачѣ,  въ Сокольники… а онъ  со стѣны прыгнулъ,  дуракъ!  Отецъ его  понималъ,  въ чемъ штука,  хлыстомъ  ошпарилъ!  Съ женщинами надо всегда рѣшительно!.. 

И онъ  затянулъ  пѣсенку  про «Аннету»:  

«Рразъ Аннета,

«Безъ  корсета,

«Вышла въ  залу,

«Неодѣта…  

Я не узналъ Женьку! У него  даже голосъ  измѣнился,  сталъ каким-то  разслабленнымъ  и наглымъ, и манеры стали нахальныя,  словно его испортили. 

– Женька!.. – кинулся я къ нему, – услышатъ!! Это же…  Мы же  дали слово не оскверняться   т а к и м и   мыслями,  грязными  разговорами..!  Помнишь, какъ  у Сергiя-Троицы  съ старцемъ  Варнавой  говорили!.. 

– Въ каждомъ  индивидуумѣ  должна происходить  ломка… убѣжденiй! Пргрессъ  идетъ впередъ. Въ послѣднее  время  я много  узналъ изъ споровъ съ очень  развитыми людьми! Къ намъ, къ сестрамъ,  приходятъ студенты-медики и даже приватъ-доцентъ!  Споримъ…  Есть идеализмъ и реализмъ! И есть  двѣ дороги, – жизнь  со всѣми… гм…  страстями и наслажденiями, и монастырь!  Я выбираю дорогу наслажденiй и борьбы  за право  на счастье,  чтобы всѣ страсти  и потребности… находили  полное  удовлетворенiе  естественнымъ путемъ!.. – сказалъ онъ  безстыжимъ тономъ,  распирая кровать ногами. – Быть жертвой  женскихъ  капризовъ недостойно  мужчины!  Иначе онъ будетъ  влачить жалкое  состоянiе  раба и…  не совершить  подвиговъ!  

– А знаешь, и я бы прыгнулъ къ   е я   ногамъ! – вырвалось у меня въ восторгѣ, и закололо въ носу отъ счастья. 

О н а,  чистая и прекрасная,  представилась мнѣ  такъ ярко,  склонилась  ко мнѣ такъ нѣжно… И я закричалъ на Женьку: 

– Ты оскорбляешь идеалы! Женщина – это… божество!  

И видѣнное во снѣ сегодня,  чего я совсѣмъ не помнилъ, – какъ-будто,  мелькнуло мнѣ. 

– Да,  я непремѣнно  бы прыгнулъ къ ногамъ  е я!  Пусть  я сломалъ  бы ногу, но…  чувство  выше ноги!.. 

– Ты ужъ  блоха извѣстная! – сказалъ Женька и  сплюнулъ уголкомъ рта,  какъ всегда дѣлаютъ  бандиты,  и всталъ съ кровати. – «И-эхъ,  да на послѣднюю да на пятер-рку…  наймемъ съ ми-лай  ло-ша-де-эй!...» – затянулъ онъ разнузданно и вытащилъ  розовую коробочку – съ «Голубкой»… – Не  трусь, я въ окошко  буду…  Все чепуха. Почитай-ка  физiологiю… Лью-иса!.. – сказалъ онъ,  разставивъ ноги и выпуская  въ  ноздри  густыми струями дымъ,  какъ всегда дѣлаютъ матросы. – Въ сущности,  любовь происходитъ  отъ раздраженiя… нервовъ,  факт!  Доказано на лягушкѣ!  Поговори  съ медиками… Напримѣръ,  Базаровъ у Тургенева…  такой же  взглядъ. У насъ спорили, я согласенъ съ медиками, а не съ сестрами. Только приватъ-доцентъ  колебался. Доказано, что если мышамъ давать только воду,  онѣ могутъ жить, а любви и потомства у нихъ не будетъ! Фактъ!.. Даже и поэзiя  прямо смотритъ.  Декамерона  какъ-нибудь  притащу…  тогда увидишь!.. 

– Ахъ,  гости у васъ!.. – хихикнула въ дверь Паша и убѣжала. 

Должно быть,  хотѣла  убирать комнату. На Женьку она всегда смѣялась, а онъ напускалъ суровость. Такъ и теперь случилось: Женька насупилъ брови. 

– Недурна  дѣвчонка!  Только не совѣтую тебѣ, рано. Лучше занимайся гимнастикой. Впрочемъ,  она для тебя…  богиня, не опасно. 

Мнѣ стало стыдно,  что я написалъ стишки, и я сказалъ,  стараясь  прикрыть  смущенiе: 

– Да,  я признаю только  идеальную любовь! 

– А если она  вдругъ сама  придетъ  къ тебѣ ночью,  съ распущенными волосами?.. 

– Какъ  же она…  можетъ ко мнѣ  притти?! – изумился я искренно, и тутъ же вспомнилъ, – «а она вѣдь  ко мнѣ входила,  когда принесла подснѣжники!». – неужели сама  женщина…  можетъ  притти  къ  мужчинѣ?!  Это же неприлично… – ужаснулся я,  сознавая,  какъ мнѣ прiятно,  что Паша ко мнѣ  входила. 

– Это бываетъ часто, потому что…  физi-оло-гiя! – сказалъ Женька  увѣренно. – Когда  мужчина  нравится  женщинѣ… Со мной разъ было,  когда гостилъ  на дачѣ у Соколова… гм!..  Тамъ была одна дама…  очень эффектная… 

– Да?!... – задохнулся я отъ волненiя, – что же  было?.. 

– Что… Понятно, палъ!.. – небрежно отвѣтилъ  онъ, отводя глаза. 

– Ты…  палъ?! – ужаснулся я, чувствуя  жгучее  любопытство  услышать   в с е. – Но ты  же мнѣ  не разсказывалъ… Неужели ты…?  

– Объ   э т о м ъ   не говорятъ. Лучше заниматься гимнастикой.            

Онъ продѣлалъ нѣсколько  упражненiй. 

– Кровь приливаетъ,  отливаетъ… Въ «Гигiенѣ  для молодыхъ людей»  про все есть. Я тебѣ  притащу. 

– Но почему же  о н а, по-твоему,  гетера?  Она же терзалась отъ любви, а гетеры…  только для услады  пировъ! – продолжалъ я волнующiй  разговоръ. 

– Знаешь  ты  гетеръ! – усмѣхнулся Женька. – Вотъ тебѣ  Клеопатра…  или Аспазiя.. За одну ночь  наслажденiй онѣ  требовали платы..  жизнью! – сказалъ  онъ мрачно  и пообѣщалъ  притащить, «про гетеръ»,  особенную  рѣдкую книгу, – Македоновъ сейчасъ читаетъ! 

– И ты…  уже палъ?! – пробовалъ я дознаться.

– Не  стоитъ… – уклончиво  сказалъ онъ, – это  одна  изъ рискованныхъ страницъ  моей  жизни. Я  находился  на краю пропасти!..

– Но, Женька… Но мы же заключили… 

– О на   уже умерла.. – сказалъ  онъ глухо. – Не будемъ  тревожить  воспоминанiя. 

Мы помолчали,  въ трескучемъ  щебетѣ  воробьевъ. 

– Значитъ,  не пойдемъ  на «Воробьевку»? 

– Сегодня  не придется… – озабоченно  сказалъ  онъ, и его тощее,  угловатое  лицо стало  строгимъ, какъ на геометрiи у доски. – Свиданье  у меня, съ одной  особой… 

– У тебя  свиданье?! – воскликнулъ я. 

– Ну да…  съ одной особой!  Что же  тутъ удивительнаго?!.. 

Въ его  тонѣ  слышалось  торжество, и меня  уколола  ревность. 

– Съ какой… особой? – спросилъ я его  съ укоромъ. 

– Разумѣется, съ   ж е н щ и н о й! 

– Съ…  ж е н щ и н о й?! – повторилъ я  звучное  это слово, какое-то странно-новое. – У тебя… съ  ж е н щ и н о й…?! 

Это слово  звучало  во мнѣ  соблазномъ,  нѣжностью Зинаиды, лаской. Вспомнилось – «Мика, Мика!..» – «ахъ, какъ  бы я васъ  расцѣловала, ми-лый!» 

– Ну,  можетъ быть, я влюбился… – нерѣшительно  выговорилъ Женька,  словно  и его смутило, и его  тонкiй  и длинный носъ, – признаковъ  мужества, по его словамъ, – вытянулся еще больше. 

– Ты  врешь,  Женька?.. – недовѣрчиво  сказалъ я. 

– Что-же, по твоему… не могу я влюбиться? 

– Ты…  влюбился?! – воскликнулъ я,  только сейчасъ  замѣтивъ,  что его  хохолокъ въ помадѣ, и стало  ясно,  что Женька,  дѣйствительно,  влюбился. 

И меня  охватило  радостью,  родившеюся  во мнѣ  сегодня: да вѣдь и я влюбился! Эта радость  сiяла въ  синемъ  небѣ,  на подоконникѣ, въ хрусталѣ,  на весеннихъ  подснѣжникахъ, въ радужномъ  озаренiи  на книгѣ. Звенѣла  во мнѣ:  в л ю б и л с я!.. 

– Въ кого… Женька?.. 

– Ты ее  не знаешь… – мечтательно  сказалъ  онъ въ окно. – Скоро  притащу  карточку, увидишь! 

– Но какъ  же теперь…  что же  ты будешь  дѣлать?.. 

– Что  дѣлать… – какъ-будто  смутился Женька, – ухаживать! Будемъ  прогуливаться,  сближаться…  какъ всегда дѣлается! Сперва – общiе разговоры,  чтобы узнать другъ друга, а потомъ… какъ-то  получится!  Жениться, понятно, я не буду,  связывать себя! Македоновъ говоритъ – смѣлѣй!  Написалъ письмо. Съ женщинами  надо рѣшительно… 

И онъ взглянулъ на меня, словно икалъ поддержки. 

– Женька, милый… – предостерегъ я его, – а если  изъ гимназiи выгонятъ? Помнишь, въ прошломъ  году… 

Я напомнилъ про пятиклассника Смрнова, какъ мать одной гимназистки показала инспектору записку, и Смирнова посадили на воскресенье. Но Смирновъ былъ  любимчикъ, а Женьку выгонятъ! 

– Плевать, въ юнкерское уѣду. М о я  не гимназистка, и я брюнетъ. Брюнеты всегда  раньше… 

– О н а… не гимназистка?! Кто же  о н а?..

– О н а… акушерка! – сказалъ онъ важно.

– Акушерка?! – воскликнулъ я.

Это меня страшно поразило: акушерка! У насъ была знакомая акушерка, стриженая, вертлявая старушка съ саквояжемъ, пропахнувшая насквозь карболкой. Она закидывала ногу за ногу, сосала тонкi папироски и все чесалась, и у насъ въ домѣ говорили, что всѣ эти акушерки – «сущiя-то оторвы».

– Ну да, акушерка… – нерѣшительно сказалъ Женька, – а что?

– Но… онѣ же, по  т а к и м ъ  дѣламъ! – объяснилъ я въ смущенiи, представляя старушку, – и воняютъ всегда карболкой!.. 

– Ну что ты понимаешь! –  сказалъ Женька презрительно. – М о я, во-первыхъ, самая настоящая бельфамъ и пахнетъ ландышами! Роскошная ж-женщина… – проговорилъ онъ безстыжимъ тономъ и потянулся въ нѣгѣ, и мнѣ мелькнуло, что онъ хочетъ предаться изнѣживающимъ наслажденiямъ, как Ганнибалъ въ Италiи. – Прямо, моя мечта!.. 

– Значитъ,  о н а… красивая? – разспрашивалъ я смущенно, уже завидуя.

– Краса-вица, какъ античная Венера… всѣ формы, поражающiе  глаза,  дивные волосы… самая настоящая бельфамъ! Разъ уже провожалъ! Поговорили, вообще… о развитiи..! Очень интересовалась моимъ развитiемъ, совѣтовала прочитать  этого… какъ его?.. – Шпильгагена! Взялъ вчера «Одинъ въ полѣ не воинъ», – чушь. Скажу, что читалъ. 

– Хорошо, но какъ же ты такъ… Какъ же вы познакомились? Вѣдь стыдно какъ-то… 

– Чепуха. Сначала переглядывались, потомъ проводилъ отъ всенощной до крыльца и прямо отрекомендовался: «позвольте съ вами познакомиться!» Вотъ и все. 

– Такъ, сразу?! А   о н а..? 

– Сразу обернулась и… Женщины любятъ, когда рѣшительно. Немножко  удивилась… «Ахъ, это вы? Какъ вы меня испугали!» Вотъ  ей-богу! И засмѣялась… Поражающiе  глаза! 

– Такъ просто, сразу?! – не вѣрилъ я. 

– Съ акушерками всегда легко себя чувствуешь! – хвастливо говорилъ Женька, примасливая хохолъ и вытирая руку о колѣнку. – Македоновъ говоритъ… всѣ акушерки очень легко смотрятъ на физiологическiя сношения, для нихъ естественно!  Прошлись  къ Нескучному, поговорили про Шпильгагена… Оказалось ужасно развитая, массу читала. 

– О н а… очень молодая? – спрашивалъ я, не вѣря.

– Двадцать лѣтъ такъ… Недавно только  акушерскiе курсы кончила. Ужъ не дѣвица, видно! 

– Почему видно? 

– Сразу видно! По глазамъ. Сразу дала  понять, глазами. 

– Какъ, глазами?!... – выпытывалъ я смущенно.

– Да это же сразу видно! Если движенiя  т а к i я…. Ну, какъ бельфамъ, и формы… Безъ ошибки  могу узнать.

– А какъ же у васъ… дальше?

– Дальше… увлекать надо! Попросилъ карточку и локонъ, обѣщала притащить. Синеватое  пенснэ носитъ, для красоты! 

– Неужели и локонъ даже, такъ сразу?! Этого не бываетъ никогда, чтобы сразу… 

– Зависитъ, какъ приступить! Надо знать психологiю. Женщины любятъ, когда настойчиво! Наполеонъ всегда говорилъ: «идешь къ женщинѣ – бери  хлыстъ и розу!»

– Но ты же самъ говорилъ, что Наполеон относился съ презрѣнiемъ?.. 

– Это-то и выходитъ – презрѣнiе! Смотрѣлъ, какъ на… красивое мясо! Хлыстъ!.. И я ей прямо: «влюбленъ безумно и хочу  вашъ локонъ!» Сразу и пошло. Пожалъ руку – даже  затрясла. 

– Ты   е й… неужели по-англiйски?!... – поразился я. 

– Понятно, мертвой хваткой! Вотъ такъ… 

Онъ такъ  мнѣ стиснулъ, что я зашипѣлъ отъ  боли.

– Такъ и просiяла! Женщины любятъ в мужчинѣ силу. И сказала: «Боже, какой вы сильный!» Ясно, физiологiя… А когда попросилъ локонъ... – чудесные  волосы, какъ шелкъ!.. – такъ  взглянула необыкновенно…! – Сказала – «Боже, какой же вы романистъ!» 

– Такого слова нѣтъ «романистъ!» Романистъ? 

– Отлично помню, что «романистъ!»  Романистъ – это который  романы пишетъ, а… 

– Надо сказать – романтикъ! А не романистъ!.. Не понимаю,  какое у ней развитiе, если… романистъ!..?.. 

– А – гимна-зистъ?!  Можно как угодно… Главное, замѣчательно  красива, и всѣ движенiя…  Здорово въ нее врѣзался!.. Македоновъ говоритъ… пожалуй, клюнетъ! Пожалуй, можетъ начаться… с в я з ь?.. – шопотомъ  сказалъ Женька,  вытаращивъ глаза, и  меня охватило жутью.

– Значитъ,  ты будешь, Женька... семейной жизнью, съ  н е й?.. – спросилъ я его, жалѣя и стараясь себѣ представить, какъ это можетъ выйти. – Переѣдешь къ   н е й? Мать, пожалуй, не согласится… 

– Не семейная жизнь, а, просто… с в я з ь! – посмотрѣлъ онъ на потолокъ растерянно, и мнѣ показалось, что онъ боится. – Немножко жутковато, какъ это можетъ получиться… А Македошка говоритъ – пустяки! Главное, не робѣй! Ну… все равно. Ничего не подѣлаешь… 

Онъ прошелся по комнатѣ, въ волненiи потирая  руки, задумчиво  посмотрѣлъ въ окно, на воробьевъ, прыгавшихъ и оравшихъ въ тополѣ, и, что-то рѣшивъ, сказалъ: 

– «А компасъ показывалъ на Сѣверъ!» 

Взглянулъ на истертые  серебряные часики съ ключикомъ, отъ отца, – и тревожно сказалъ: пора! Я понялъ, что у него свиданье, и сердце мое заныло ревностью.

– Теперь ты, пожалуй… и заходить не будешь! – сказал я въ тополь, удерживая губы. 

– Нѣтъ, почему же… – сказалъ онъ неопредѣленно, разглядывая себя въ зеркальцѣ, – все-таки буду заходить… 

Онъ такъ  раздувалъ шею, выпячивая кадыкъ, и такъ втискивалъ въ плечи голову, что набѣжали  подъ щеки складки и лицо стало – «как у полковника». Бросивъ  разсѣянно-небрежно, – «ну, какъ, ничего морда?» – онъ даже не простился, а сказал только, что вечеркомъ, можетъ быть,  забѣжитъ. 


V. 

Эта исторiя меня страшно  взволновала. 

Еще совсѣмъ неавно Женька  доказывалъ, что если хочешь сдѣлаться  знаменитымъ, – великимъ путешественникомъ или полководцемъ, – надо вести  самый что ни на есть суровый образъ жизни и отнюдь не связываться съ бабьемъ, а то – пропало! И приводилъ въ примѣрх Александра Македонскаго, Наполеона и Тараса Бульбу,  которые никогда не предавались «изнѣживающимъ наслажденiямъ» и сохранили великую силу духа. У запорожцевъ ни одна женщина не смѣла переступить за черту лагеря, а то – смерть! Александръ Македонскiй умерх даже бездѣтнымъ, и на вопросъ – кому же царство? – сурово сказалъ: «достойнѣйшему»! Подражая героямъ, Женьк аизбѣгалъ  даже разговоровъ съ дамами и принималъ неприступный видъ. И вотъ – влюбился! 

Очевидно,  о н а  необыкновенная красавица, если даже желѣзный  Женька не устоялъ. 

И   о н а  рисовалась мнѣ похожей на Зинаиду въ «Первой Любви», – стройная, высокая, въ черной  шелковой амазонкѣ, съ хлыстикомъ, съ благороднымъ, тонкимъ  лицомъ горделивой красавицы, одно мановенiе руки которой дѣлаетъ  всевозможнымъ. То являлась таинственно очаровательной сосѣдкой, съ каштановыми  волосами и ласкающее-нѣжнымъ  голосомъ, отъ котораго замирало сердце. То – Венерой, съ роскошными формами, отъ которыхъ пахнетъ  ландышами. Я вспоминалъ  «акушерку», и это меня смущало. Вспоминалъ, что «всѣ акушерки – какъ гетеры», и мнѣ становилось  страшно: погубить  его любовь! Я не разъ слышалъ, какъ «погубила  его любовь!» – и зналъ  примѣры. Максимка-лавочникъ, съ нашего  двора,  спутался съ арфисткой изъ трактира Бакастова,  потерялъ голову и пропалъ. Я эту  арфистку  видѣлъ. Ее  увозили  на извозчикѣ, простоволосую, въ красной шали, а на подножкахъ стояли  городовой и дворникъ. Арфистка Гашка  дрыгала  ногами  въ голубыхъ чулкахъ, озиралась  глазищами и проклинала всѣхъ  подлецовъ, хватая  дворника за свистокъ, а на порогѣ  закрытой лавки  сидѣлъ Максимка и умолялъ  похоронить  его на высокой горѣ въ цвѣтахъ. Всѣ кругомъ  хохотали, только  Гришка одинъ  сочувствовалъ: 

– Не плачь, гармонистомъ будешь! Вытрезвится въ части, будете пѣсни играть ходить! А съ мясникомъ она не уйдетъ, жена-тый! 

– Н-нѣтъ, прошла геройская жизнь! – рыдалъ Максимка, стуча  кулакомъ въ порогъ. – Пряники ѣли сладкiе… привыкла  она къ роскошной жизни! Шабашъ!.. Погребите  меня съ ней вмѣстѣ… на высокой горѣ, въ цвѣтахъ!  

«И вы меня туда заройте,

«Игдѣ я часто  пи-и-ировалъ!..

– У Бакастова не зароешь! – смѣялись люди.

А на утро  нашли Максимку на сараѣ, на сахарной бечевкѣ. 

– пропалъ черезъ любовь! – сказалъ мнѣ Гришка. – Не дай Богъ съ язвой  съ такой связаться. Вредная, дьяволъ, троихъ купцовъ заиграла! 

Это воспоминанiе усилило мои опасенiя за Женьку: погибнетъ черезъ любовь!

Я размышлялъ объ этомъ, когда Паша  пришла убирать комнату. Приходъ ея очень меня встревожилъ. Я изъ-подъ  локтя слѣдилъ за ней, какъ  она изгибалась, выметая  подъ стульями, ловко переставляя ноги. Она уже  прiодѣлась и стала  интереснѣй. Отъ  разгорѣвшагося  съ работы лица ея,  отъ гофренаго  нагрудничка, отъ русой  ея головки съ голубымъ бантикомъ и отъ высокихъ черныхъ чулокъ изъ-подъ  прихваченной  пажемъ юбки шло на меня  ласкающее,  радостное  очарованiе. Я смущенно  слѣдилъ за ней, и лаской  во мнѣ звучало   н о в о е   слово «жен-щина». «Жен-щина… жен-щина…» – словно  ласкалъ я Пашу, черныя  ея ножки въ прюнелевыхъ боткахъ,  пышныя  складки фартука, свѣтлыя  бойкiя  кудряшки. И новое это слово дѣлало Пашу – н о в о й. Будутъ бранить за фартукъ – съ утра одѣлась: въ «головѣ  мальчишки!» А у ней благородный  профиль. «Что-то  въ ней благородное!» – говорили сестры. «Это у деревенскихъ часто, отъ  крѣпостного права». 

Мои взгляды  словно передавались Пашѣ: она иногда  оглядывалась, переставляя вещи. Меня смущало, и хотѣлось, чтобы она  заговорила. Я смотрѣлъ  на подснѣжники и думалъ: стишки ей надо!.. 

О, незабудковые глазки! 

Въ васъ столько нѣжности и ласки! 

Скажу, что за подснѣжники это я! Поэты  всегда подносятъ и пишутъ – «К ъ   н е й»… Или только  таинственную  букву и звѣздочки? «Тебѣ, прекрасная изъ Музъ!». Если ее одѣть  въ тунику и обвить  цвѣтами, она будетъ  похожа на богиню  весны Флору». 

Я вспоминалъ – «физiологическiя отношенiя», «беретъ женщину, какъ добычу», – смотрѣлъ на Пашу, и мысли  дразнили меня соблазномъ. А вдругъ, она придетъ ночью, съ распущенными волосами? Я стыдливо  закрылся  локтемъ. «Господи, я грѣшу! Кто  смотритъ на женщину  съ вожделѣнiемъ, уже прелюбодѣйствуетъ съ ней  въ сердцѣ своемъ! Я прелюбодѣйствую… Но я же  слабый, грѣшный… Но для чего же тогда.. красивыя женщины? Мнѣ  уже скоро шестнадцать… Почему же грѣшно? На Страстной  спрашивалъ меня батюшка  про дурныя мысли, не заглядываюсь  ли я на женскiй полъ.  Я смутился и сказалъ – не знаю. Батюшка посовѣтовалъ читать чаще – «Ослаби, остави, прости, Боже, прегрѣшенiя…» Но Паша, вѣдь,  не лукавый, и не  соблазняетъ меня, она принесла подснѣжники... просто, мнѣ съ ней прiятно! Такая  радость, какъ отъ цвѣтовъ. Греки  любили красоту, и Христосъ любовался лилiями[1]. Паша – какъ лилiя! «Ты, лилiя полей… Ты – полевой цвѣтокъ…». Полей, полей…? «Скорѣй, вина налей!...» Я схватилъ  перышко и записалъ. Руки дрожали. Я напишу стихи, много стиховъ!..  «Я уронилъ платокъ… Ты подняла такъ нѣжно… Взглянула на меня… небрежно?!». И такъ легко выходить! «Ты мнѣ даешь намекъ… что полевой цвѣтокъ… увянетъ  подъ косой жестокой… И буду горевать… о дѣвѣ синеокой!». Я написалъ неожиданно  дивные  стихи! Паша, какъ Муза, посѣтила меня… И она этого не знаетъ!.. 

Мнѣ стало трудно дышать отъ счастья.  Передъ глазами  лежала книга, раскрытая  на заглавiи – «Первая Лбовь». Радужное  пятно пропало, солнце  ушло за крышу. Я посмотрѣлъ на подснѣжники, на Пашу. Она возилась, выметала  изъ-подъ стола. Отъ нея  пахло «уточкой» или душистымъ мыльцемъ. Ей подарили  розовыя  яички, съ ребрышками, душистыя. Я косился  на ея виляющую юбку,  пристегнутую пажемъ, на бойкiя  ноги, ловко переступавшiя. Мнѣ стало  трудно дышать, и въ ногахъ побѣжали  иглы.

– Ну, пускайте, читатели… – сказала Паша, цѣпляя  меня  щеткой. – Разсѣлись не у мѣста!         

Я уткнулся въ книгу, будто ничего не слышу, напружилъ ногу. Она подергала…

– Да ну-же, пускайте, всамдѣлѣ, некогда… А то сдерну!.. 

Щетка меня  дразнила. Въ головѣ сладко  замутилось.

– Попробуй, сдерни!.. 

– А вотъ и сдерну! – сказала она  задорно, цѣпляя  ногу. – Ишь, голенастые  какiе… Да ну, пускайте!  

Я взглянулъ на нее  задорно, увидалъ  точки ея  зрачковъ, остро  въ меня смотрѣвшiя, близкiя  розовыя губы, похожiя на цвѣтокъ-бутончикъ,  темную  родинку на шеѣ... Губы ея смѣялись, глаза смѣялись… 

Она подергала ногу, и я подергалъ. Мы смотрѣли въ глаза другъ другу, и   ч т о-т о  у насъ было… И щетка была живая – сама Паша. Я схватилъ щетку и потянулъ, и мы  принялись  возиться. Она ловко вертѣла  щеткой, выкручивая изъ рукъ и упорно  смотря въ глаза, и толкнула меня колѣнкой. Я почувствовалъ ея ногу, и меня  обожгло  огнемъ. Я перехватилъ за кисти и сталъ тянуть. Разгорѣвшееся ея лицо приблизилось, и я чуть не поцѣловалъ ее. Губы ея кривились, глаза смѣялисьююю Вдругъ она  строго зашептала: 

– Оставьте… услышатъ, возимся… Нехорошо, оставьте…  

Отъ ея шопота мнѣ стало прiятно-жутко, будто мы знаемъ  ч т о-т о, только  одни  мы знаемъ, чего другiе не могутъ  знать. 

Я отнялъ руки.

– Сама  начала  возиться…! – сказалъ я, задыхаясь. 

Она запыхалась тоже, измяла  фартукъ. Глаза ея  блестѣли.

– Рано вамъ возиться!... – сказала она насмѣшливо, стукая  подъ столомъ и выглядывая  плутовато  изъ0подъ локтя. 

– Почему это, Ра - но?...

– Потому! Усы  не выросли…

Я не смогъ  ничего отвѣтить. 

– Смотрите, не скажите! – погрозилась она отъ двери, разглаживая фартукъ. – Всю измяли, баловники..

Меня  охватила  радость, что она  такъ сказала, что у насъ съ ней  ч т о-т о, чего другiе  не могутъ знать.

Она ушла, а я долго  ходилъ по комнатѣ, вспоминая ея лицо и руки, и открытые  пажемъ ноги.

Паша –  ж е н щ и н а… и у меня съ ней –  ч т о-т о… Неужели мы съ ней влюбились?!  Она принесла подснѣжники… 

Я сталъ разбирать  каракули.

Какъ же дальше?.. Боже, какъ это хорошо!... «Ты  мнѣ  даешь намекъ… Что  полевой цвѣтокъ.. Увянетъ подъ косой  жестокой! И буду  горевать о дѣвѣ  синеокой!» Конецъ, больше ничего! Все. Но почему – увянетъ  подъ косой? Очень понятно, потому что…

Въ восторгѣ, я засновалъ по комнатѣ.

«Синеокая дѣва… ты, Паша! Ты дѣва, но ты – жен-щина, чудная жен-щина! Ты придешь  ко мнѣ и скажешь,  стыдливо  прошепчешь: «я – твоя»!. 

У меня  замутилось въ головѣ. Я наклонился  къ подснѣжникамъ и поцѣловалъ ихъ свѣжесть. Пахли они  такъ нѣжно,  тонко,  какъ-будто хлебомъ. Я увидалъ – «Первая Любовь»! И страстно  поцѣловалъ страницу – Зинаиду. Въ голубомъ  платьѣ, стройная, съ алыми  свѣжими  губами, какъ у Паши, она улыбалась мнѣ.

Ми-лая! – зашепталъ я страстно, сжимая пальцы, – приди ко мнѣ… покажись мнѣ, какая ты!?...

Я зажмурилъ глаза отъ боли. И увидалъ   е е, создалъ воображенiемъ.  Увидалъ – и забылъ сечасъ же. 


VI.

А  Паша уже на дворѣ, звала: 

– Да Григорiй!.. И куда его шутъ унесъ?.. 

– Въ трактиръ съ землякомъ пошелъ… – сазалъ отъ сарая кучеръ. – Хочешь  подсолнушковъ, угощу? 

Черезъ тополь мн– было видно. Въ начищенныхъ сапогахъ съ наборомъ, въ черной тройкѣ на синей шерстяной рубахѣ и въ картузѣ блиномъ, сидѣлъ въ холодочкѣ кучеръ и грызъ подсолнушки, клевалъ въ горсть. Паша  подошла и зачерпнула, а онъ опустилъ горсть  въ ноги и защемилъ ей руку.

– Во, птичка-то  на сѣмечки попалась!.. 

– Да ну тебя, пусти... хозяева увидятъ! – запищала  она, смѣясь. 

Мнѣ стало непрiятно, что она и съ кучеромъ смѣется, – и какъ онъ смѣетъ! – и ясказалъ про себя – болванъ! 

Она сбила съ него картузъ и вырвалась.

– У, демонъ страшный, – крикнула она со смѣхомъ уже съ параднаго, – свою заведи и тискай!

– Въ деревнѣ свою забылъ, далече... – лѣниво  отзывался кучеръ, грызя подсолнушки.

Молодчина, Паша! – подумалъ я.

Зашла шарманка. Два голоса – дѣвчонка и мальчишка – крикливо затянули: 

«Кого-то нѣтъ, ко-го-то  жа-аль…

«Къ кому-то сердце рвется въ да-аль…!

Я высунулся въ окошко, слушалъ. Въ утреннемъ свѣжемъ воздухѣ было прiятно слушать. Весь дворъ сбѣжался. Явилась Паша. Поднялся кучеръ. Слушалъ и грызъ подсолнушки. Въ клѣткѣ, на ящикѣ, птички вытаскивали билетики – на счастье. Читалъ конторщикъ, совсѣмъ мальчишка, въ шляпѣ, при галстухѣ шнурочкомъ, съ голубыми  шариками, въ манишкѣ. Читалъ и смѣялся съ Пашей. Вырвалъ даже  у ней билетикъ! Я не  утерпѣлъ и вышелъ. Загаженные снѣгирь и клестъ таскали  носиками билетики. 

– А ну-ка, чего вамъ  вынется? – сказала  задорно Паша. 

– Глупости, поощрять суевѣрiя! – сказалъ я.

– Собственно, конечно-съ… – сказалъ конторщикъ, – шутки ради, для смѣху  только, а не изъ соображенiя! 

Онъ былъ прыщавый, – «больной и ерникъ», – рассказывалъ мнѣ Гришка. Несло отъ него  помадой.

– Ну-у, ужасно антересно, чего вамъ выйдетъ! – юлила Паша. 

– Судьба играетъ человѣкомъ! – засмѣялся  конторщикъ. – Прасковьѣ Мироновнѣ вышло  очень  деликатно.

– Будто  всѣ мнѣ  станутъ завидовать, вышло! – юлила Паша. – Черезъ высокое  положенiе! Ну, а вамъ чего?.. 

Меня очень тронуло, что она думаетъ обо мнѣ. Я далъ семитку. Снѣгирь  тыкался  долго носомъ, выдернулъ, наконецъ. Вынулся розовый  билетикъ.

– И мнѣ розовый, ба-тюшки! – заплясала Паша. – А вамъ чего  насказано? Мнѣ  87 годовъ жить! Да путемъ  никто не  прочитаетъ… Хоть бы  вы меня грамотѣ поучили… «по-человѣчески»!

Она смѣялась, а у меня играло сердце. Я вспомнилъ – «екзаменты все учутъ»! какая же она умная!  

Я взялъ у ней розовый билетикъ, чувствуя радостное  волненiе, что – «у насъ съ ней  ч т о-т о», что касаюсь ея руки, и прочиталъ, какъ старшiй, а она, усмѣхаясь, слушала. Было въ родѣ того, что – «вамъ шибко  покровительствуетъ  щастливая  планида «Венера», и «козни  враговъ «конечно, это кучеръ  и негодяй-конторщикъ!)  минуютъ васъ, вы въ  скоромъ времени получите желаемое  отъ любимой  вами  особы (какъ это вѣрно!), но не  возгордитесь вашимъ  высокимъ положенiемъ! Всѣ  будутъ  завидовать вамъ въ щастьи…»  

– Вотъ какъ хорошо насказано! – обрадовалась Паша и вырвала у меня билетикъ. – Можетъ, замужъ  за князя  выду! 

– Съ шурумъ-бурумъ-то  ходитъ! – сказалъ  конторщикъ.

– По-шелъ ты, съ шурумъ-бурумъ! – толкнула  его Паша. – Не хочу  татарина, а желаю  барина! 

И она подмигнула мнѣ: 

– А чего вамъ выходить? 

Отъ ея пѣсенки и отъ того, какъ она подмигнула мнѣ, я почувствовалъ, что краснѣю, сказалъ – «послѣ» и побѣжалъ къ себѣ. И сейчасъ же понялъ, что я влюбленъ, что и она, должно быть, въ меня  влюбилась, и мнѣ  безъ нея скучно. Хотѣлось, чтобы  Паша пошла за мной, и я бы прочиталъ  ей, одной, но стыдно было сказать, а она  почему-то не догадалась. 

Я раскрылъ розовый билетикъ – такой же достался Пашѣ, а были всякiе! – и прочиталъ съ волненьемъ: «Меркуръ-планида благовалитъ къ вамъ. Ваши  пылкiя чувства раздѣляетъ близкая вамъ особа, но укротите страсть вашу, чтобы не  доставить огорченiя прекрасному  существу, которое  вами интересуется. Не превозноситесь успѣхами, дабы  измѣнчивая  Фартуна  не отвернулась отъ васъ…» 

Я перечитывалъ кривыя строчки, вдумываясь  въ судьбу.

«Близкая вамъ особа…» – Паша? Раздѣляетъ мои  пылкiя  чувства! Да, я… люблю ее, люблю! – повторялъ я молитвенно. – И она  принесла  подснѣжники. Ясно, она влюблена  въ меня, раздѣляетъ  мои чувства, заигрывала со мной и сейчасъ такъ смотрѣла! «Хочу  за барина»! «Можетъ быть, за князя выйду!» За образованнаго?! Но почему же – «старайтесь укротить  страсть вашу, чтобы не причинить  огорченiя прекрасному существу, которое вами  интересуется»? Кто же  это прекрасное существо, которое мною интересуется? Неужели это – о н а? –  подумалъ я про  сосѣдку съ роскошными волосами и чуднымъ  голосомъ. – Если – о н а?.. Вчера он* выглядывала съ галереи къ садику… Если  это  о н а… Господи!..   

На дворѣ все еще галдѣли. Я посмотрѣлъ въ окошко. Высокiй кучеръ стоялъ въ толпѣ  скорняковъ и сапожниковъ и махалъ  синимъ билетикомъ. Паша  подпрыгивала, стараясь  у него  вырвать. Прыгали  съ ней мальчишки. Мнѣ стало  непрiятно, что она рядомъ съ кучеромъ. Онъ, должно быть, ее дразнилъ:  мотнетъ передъ носомъ и подниметъ. «Болванъ!» – шепталъ я, отъ… ревности? Противны  были его черные, жирные усы, толстое  бурое лицо и широкiй крутой  картузъ. Противно было, что къ нему забѣгала  въ конюшню Манька, уличная дѣвка изъ трактира, которую дразнили всѣ – «Манька, на пузо  глянь-ка!»  Противно было, что кучеръ  былъ очень  сильный, – могъ поднимать  пролетку. Женщины  любятъ в мужчинѣ  силу! – «Если  бы его лягнула  лошадь!» – злорадно  подумалъ я. – «И чего  къ нему Пашка лѣзетъ?» А она  такъ вотъ и вертѣлась! Тутъ же вертѣлся  и конторщикъ.

Кучеръ мазнулъ  Пашу  бумажкой по носу и далъ конторщику:

– Начисто  вали все! Чего присказано?.. 

Я не могъ разслышать, но, должно  быть, было смѣшное что-то: всѣ  вдругъ загоготали, а Паша запрыгала  бѣсенкомъ.

– Сразу  четыре жены будетъ!.. – донесся ея  визгливый голосъ.

Она хлопала  кучеру  въ ладоши подъ самыми усами, – вела  себя  просто неприлично! Кучеръ  долго отмахивался, крутилъ головой и, наконецъ, плюнулъ: 

– Пускайте, жарко!  

Расталкивая, он больно ущипнулъ Пашу, – такъ она завизжала!  

Ахъ, негодяй! – возмутился я. – И она… развращенная  дѣвчонка! И я посвятилъ стихи! Мнѣ  стало стыдно. Прекрасная изъ Музъ! Возится съ кучеромъ, какъ Манька!.. «Ты мнѣ даешь намекъ… Что плевой Цвѣтокъ… Увянетъ подъ косой жестокой.. И буду горевать… О дѣвѣ синеокой?..» Ни-когда! Никогда не буду горевать!.. И не о ней это вовсе, а вообще… объ идеалѣ!

Мысли летѣли роемъ.

… Если разбить идеалъ, я напишу эпитафiю, вотъ и всё. Мнѣ никого не надо. Мiръ великъ, уйду въ дикую  пустыню, зароюсь въ книги, какъ старый Фаустъ. И вотъ, на склонѣ дней нежданно постучится гостья! Въ плащѣ, въ сандалiяхъ… «Ты меня искалъ... и я пришла!» Дрожащими руками я подвигаю обруюокъ дерева: – «Вотъ вамъ кресно, отдохните…» Она снимаетъ капюшонъ, и… Боже! – О н а!.. Я простираю руки – и умираю. «Поздно, но я счастливъ… я красоту увидѣлъ неземную! Дайте вашу руку… и прощайте!..»

Шарманка пустилась дальше. Скоро я услышалъ, какъ на карихиномъ дворѣ запѣли:

«Кого-то нѣтъ, ко-го-то жа-аль…»

Я легъ на подоконникъ и, выворачивая шею, сталъ смотрѣлъ, не видно ли  е я  на галереѣ. Но какъ я ни тянулся, и галереи не видно было. Можетъ быть, спустится къ шарманкѣ? А можетъ быть ушла къ обѣднѣ? Выбѣжали бахромщицы, но появился съ метелкой Карихъ и погналъ шарманщика со двора.

– У меня тебѣ не трактиръ, а приличный домъ! – закричалъ онъ, какъ бѣшеный. – Порядочные люди спятъ, а тутъ содомъ подымаютъ! Вонъ!!. Собаку заведу на васъ,  окаянныхъ!..

Я понялъ, что  о н а  еще спитъ, что Карихъ такъ говоритъ – про «барышню». И вдругъ я услышалъ   е я  голосъ, какъ музыка:

– Ну что вы, право… Степанъ Кондратьичъ! Это же такъ  прiятно, на свѣжемъ воздухѣ… Я ужасно люблю шарманку!..

Я весь  высунулся въ окошко, схватился за сучокъ тополя, но увидалъ только отблескъ стеколъ. Бѣлѣлось что-то.

– Пустая музыка-съ. Самая дикая, орутъ очень, паршивцы! – раскланивался Карихъ. – На рояляхъ когда возьмутся, это такъ. А тутъ побоялся, что васъ  обезпокоятъ… поздно вы вчера  вернулись!.. 

– Боже, какой вы милый! – пропѣла она дивно. – Правда, вчера я немножко загуляла.

И я услыхалъ   е я  удаляющiйся напѣвъ, нѣжный-нѣжный, какъ звуки флейты: 

«Кого-то нѣ-этъ… ко-го-то жа-аль…»

Дверь на галереѣ захлопнулась. Карихъ, опершись на метлу, смотрѣлъ подъ крышу, а я на Кариха. И въ сердцѣ звенѣло грустью:

«Къ кому-то сердце рвется въ даль..!

 


VII

Въ дальнемъ дворѣ тягуче  вела шарманка, и доносило пѣсню. И вдругъ, меня охватило  дрожью, даже зазвенѣло въ пальцахъ. Въ груди  сдавило, чуть я не задохнулся отъ… восторга? Что со мной сдѣлала шарманка! Вдругъ захотѣлось мнѣ  илить   е й  свою любовь, высказать свои чувства…

Я рѣшилъ  написать стихами.

Вчерашнiе мнѣ не нравились. «О, незабудковые глазки!» Это же  написалъ я Пашѣ… Она недостойна ихъ, пусть ей напишетъ кучеръ или этотъ дуракъ конторщикъ! Они только  и умѣютъ, что «черная галка, чистая  полянка» да «когда я былъ слободный мальчикъ». И потомъ… у Паши  глаза, какъ незабудки,  а   у   н е я? ... Я не зналъ – какiе. Божественные, небесные? Ея мелодичный голосъ, похожiй на звуки арфы, – «ахъ, Ми-ка… она еще со-всѣмъ дѣ-вочка..!» – и какъ она  царственно говорила Кариху – «Боже, какой вы милый!» – пропѣла  будто, и таинственная  ея неуловимость, – я не могъ разсмотреть ее! – дѣлали  ее для меня  полной тайны и неземного  очарованiя. Она  таилась  въ чудесной  дымкѣ, какъ  дивная Зинаида, лицо которой – неземная красавица! – было для  меня неуловимо. Это я  долженъ  высказать, какъ  сладкую муку сердца! И я  рѣшился.

Я написалъ нѣсколько листковъ, но стихи все не получались. Вышло всего двѣ строчки: 

Неуловимая, какъ тайна,

Ты улетаешь отъ меня… 

Рифму на – «тайна» я такъ  и не могу найти. Я зналъ, что бываетъ «пафосъ», когда  посѣщаетъ Муза, и тогда только записывай! Вотъ, какъ сегодня, Пашѣ: – «Ты – лилiя  полей… Ты – полевой  цвѣтокъ… Скорѣй, вина налей!..» Какая сила! И вотъ, улетѣла Муза. Она капризна. «Господи, помоги  создать!» – шепталъ я, кусая ручку. «Тайна…? М-айна, л-айна, с-айна, к-айна… все чепуха выходитъ!» Если  бы можно было сказать – «та-и-на», тогда можно бы – «Каина»! «Не любишь  меня, какъ Каина!» 

Пришлось бросить, хотя  первая строчка мнѣ очень нравилась. 

Таинственная незнакомка,

Ты улетаешь отъ меня!

«Улетаешь отъ меня!...» Ужасно! Представлялась летящая  ворона… «Ускользаешь»? Лѣзъ въ глаза полотеръ, мальчишка на мерзлыхъ лужахъ, – казалось совсѣмъ противнымъ. Надо что-то воздушное… И на «незнакомку» не удавалась рифма. Котомку – если?...

Возьму я посохъ и котомку,

Пойду отыскивать тебя!

И мнѣ представился старичокъ, идущiй на богомолье къ Троицѣ, – совсѣмъ никакой   поэзiи! Да и «отыскивать» – очень грубо!  Молотокъ отыскивать можно, въ словарѣ слово, а…  е е?! Я напрягалъ все воображенiе, проглядывалъ стихи въ хрестоматiи, даже Пушкина у сестреъ досталъ… Прочиталъ «Буря мглою небо кроетъ». Я даже  оглянулся: можетъ быть Пушкинъ  видитъ, его душа, какъ какой-то  стриженый гимназистъ…  Я закрылъ книгу съ трепетомъ. «Прости, великiй Пушкинъ!» – прошепталъ я молитвенно, – «я не… э т о, а только  хочу  учиться, благоговѣть… Ты видишь ме сердце!  Осѣни  меня твоей свѣтлой  улыбкой Генiя!» А въ  сердцѣ пѣло: 

«Спой мнѣ пѣсню, какъ синица

«Тихо за моремъ жила,

«Спой мнѣ пѣсню, какъ дѣвица

«За водой по утру шла! 

Я называлъ себя  дуракомъ, тупицей, – и чуть  не плакалъ. Лермонтовъ съ четырехъ лѣтъ началъ писать  стихи… или – Некрасовъ?.. А мнѣ осенью уже шестнадцать, и – не могу!  Сочиненiя хорошо пишу, за «Лѣтнее  утро» получилъ 5  съ двумя плюсами, а Федь-Владимiрычъ  сказалъ даже – «ну, молодчинища!»         

И вдругъ – пошло: 

Неуловима, какъ зарница,

Игрива, какъ лѣсная птица,

Пропой мнѣ, чудная дѣвица…

Нѣтъ! Я чувствовалъ, что у меня  остается  только – «царица», «пѣвица» и «синица».. Можно еще – «кошница»… Пугало и – ца-ца-ца… – Я  напрягся, – и вотъ, пошло:  

Неуловима, какъ зарница,

Игрива, какъ лѣсной  ручей,

Скажи мнѣ, чудная пѣвица…

Не давалось мнѣ – на «ручей». Я перебралъ – лучей, бичей, ночей, рѣчей, мелькало – печей и кирпичей… «Лучей», – было бы хорошо, но трудно связать по смыслу. Мнѣ хотѣлось шикнуть «лучами», манила картина «свѣта»… И я таки отыскалъ: 

Скажи мнѣ, чудная пѣвица,

Царевна солнечныхъ лучей!

Но что же должна сказать? Стихи вышли бы длинные, а у меня не хватало силъ. Но зачѣмъ же   е й  – говорить? Скажи! – это мольба поэта: скажи! ахъ, скажи!.. Когда  мужчина  умоляетъ женщину – «скажи»! – всякая  догадается  – о чемъ. Значитъ, теперь  только маленькое изложенiе и заключенiе. Вступленiе готово. 

 Я въ восторгѣ ходилъ по комнатѣ и напѣвалъ. Какiе  удивительныя стихи! Это меня  сильно подбодрило, я почувствовалъ вдохновенiе, и, помаравъ немножко, написалъ «изложенiе»: 

Тебѣ стихи я  посвящаю,

Плоды мучительныхъ ночей!

Люблю! и страстно обѣщаю

Принять укоръ твоихъ очей!.. 

Я мучительно представлялъ себѣ, какъ   о н а  съ горделивымъ  презрѣнiемъ и укоромъ отвергаетъ мою любовь, но я готовъ  спокойно встрѣтить даже укоръ очей ея, – это выходило  очень тонко! – встрѣтить любовью, – дотого я ее люблю! Пусть  отвергнетъ, пусть «дарить  меня презрѣнiемъ холоднымъ» или «улыбкой  состраданья», но я готовъ  нести  любовь  до гроба! Я изложилъ вес это,  по-моему,  очень сильно, даже  всплакнулъ отъ счастья, что такiе  хорошiе стихи и такiе большiе  стихи, а я написалъ такъ скоро, – и что  безумно  люблю   е е.

Подъ конецъ я блеснулъ всей силой: 

Скажи мнѣ – нѣтъ! – и я исчезну,

Погасну въ мракѣ дней  моихъ!

Скажи мнѣ – да! И – «бросься въ бездну»! –

Умру, какъ рабъ, у ногъ твоихъ! 

Хотѣлось кому-нибудь  прочитать, поразить этими  стихами, но я боялся, что выдамъ  тайну. Если  у насъ узнаютъ, будетъ  такой скандалъ!.. Скажутъ – «нечего  пустяками заниматься, лучше бы вотъ  къ экзаменамъ готовился!» Женькѣ читать  не стоитъ: Стиховъ онъ совсѣмъ не любитъ, скажетъ еще – сантиментальная  чепуха! – и, пожалуй, начнетъ  выпытывать, кто –  о н а? А если узнаетъ про сосѣдку – начнетъ ухаживать. Самъ  же сказалъ сегодня, что выбралъ  дорогу  наслажденiй! На женщину  смотритъ, какъ на добычу. Примется  развращать и, вообще, можетъ  оказать  самое  тлетворное  влiянiе.

«Если прочесть ихъ Пашѣ?..» Но меня  уколола  гордость. Нѣтъ, можетъ хохотать съ кучеромъ! Что-нибудь одно: пошлость – или восторгъ поэта! Лучше я  буду одинокъ, никѣмъ  непонятъ, но я не отдамъ  на смѣхъ  толпѣ  холодной  своихъ  мечтанiй! Пусть я – погасну  въ мракѣ дней  моихъ, но…

Вдругъ прибѣжала Паша и затараторила: 

– Ну что, что вамъ вышло? Обѣщали почитать… 

Она была еще лучше, чѣмъ давеча. Кудряшки ея разсыпались, губы вспухли и растрепались, горѣли жаромъ, словно хотѣли пить,  голубой бантикъ съѣхалъ. Совсѣмъ забывшись, оан подхватила платье и подтянула чулокъ, – я слышалъ, какъ щелкнула  подвязка – и, какъ ни въ чемъ ни бывало, торопила: 

– Скорѣй только, а то на столъ накрывать надо… Чего у васъ написано?.. 

Я сразу не могъ опомниться. Она дотого  мнѣ нравилась, что я только смотрѣлъ и мямлилъ. Черная ея колѣнка, съ бѣлой полоской тѣла и розовой подвязкой, и теребившiя  фартукъ  руки мѣшали думать. Я чувствовалъ,  что влюбленъ безумно…

– Я думаю, что тебѣ вовсе не интересно…

– Страшно, страшно  антиресно! – торопила она и прыгала. – да вѣдь  сами обѣщали?.. Ну, какой вы…

– Тебѣ интереснѣй   т а м ъ… – показалъ я въ окошко, – смѣяться  съ кучерами, съ конторщиками!!.

Она не поняла, как-будто: такъ  на меня взглянула! И вдругъ – глаза  ея засмѣялись свѣтло, словно  она  проснулась. 

– А вы, что же…? – начала  она и не сказала. – Миленькiе, почитайте… Съ вами  антереснѣй… вы мнѣ про «Золотую рыбку» читали! Ну, что вамъ досталось?..

Она схватила  мою руку, потянула… Я отдернулъ – чего-то  испугался. Мнѣ хотѣлось  сказать ей что-то, держать и пожимать руку, сказать, что я такъ  частливъ… Она не отставала. Она  даже  облокотилась  рядомъ, шептала – торопилась: 

– Ну, чего вы такой  стали… А давеча такой  веселый были!.. 

Она мнѣ напомнила  глазами, что между  нами – ч т о-т о. Я взялъ  ея  руку подъ косточки у кисти и прошепталъ:

– Паша!.. 

Она помотала  кистью.

– Ну, что?.. – шепнула  она съ лаской.         

Это было такое счастье! Она  не шепнула даже, она – вздохнула.

– Паша… – повторилъ я.

Она молчала  и тихо  водила  кистью, качая  мою руку.

– Ну, читайте! – сказала она бойко и даже  оттолкнула.

– ну, слушай…

Я прочиталъ  розовый билетикъ. Она сказала: 

– Вотъ какъ  хорошо  вамъ вышло! Сразу  двѣ барышни  антерисуются. Это кто же?..

– Глупости, я ничего не знаю…

– Знаете, знаете.. ужъ не врите! А  чего  все у забора стоите, заглядываете? Все я знаю!.. – засмѣялась  Паша. 

Должно быть, я покраснѣлъ. Она  засмѣялась пуще, запрыгала.

– Вонъ, вонъ, по глазамъ вижу… врете! 

– Ничего ты не видишь… – смутился я. – И если  интересуются, я не знаю. Мнѣ этого  не нужно! А вотъ, послушай… я сочинилъ стихи… самъ!.. 

– А ну, почитайте… Только скорѣй, бѣжать  надо!.. – даже  и не удивилась Паша.

– Вотъ. Это я сочинилъ  для одной особы… самъ! 

– Для какой особы? для  барышни?.. 

– А вотъ послушай… 

Руки мои дрожали. Мнѣ было стыдно и хорошо… и я ничего не помнилъ. Я прочиталъ «Незабудковые Глазки». Когда я кончилъ – «Тебѣ, прекрасная  изъ Музъ!» – и протянулъ  ей бумажку, промолвивъ: «возьми себѣ, на память!» – Паша посмотрѣла во всѣ глаза, – они стали  у ней огромные, – освѣтила меня глазами и растерянно-глупо засмѣялась:

– Вы… про меня это? – Вотъ хорошо, складно какъ, и про губки, и про глазки… А «измусъ» что такое, а?

Я объяснилъ ей, что это богини-красавицы, какъ ангелы. Она, прямо, засiяла.

– Это вы ужъ… такъ? Я ничего, хорошенькая  дѣвчонка, всѣ говорятъ, а… богиня – это грѣшно! Это  нарочно вы, для слова?.. 

– Ну, это только поэты такъ, выражаютъ чувство! – старался я объяснить.

– А у меня, вѣрно… губкт красненькiя, а глазки синенькiе… вотъ хорошо! – восхищалась Паша.

– Только  никому, смотри, не говори! Пусть это  секретъ. Ты спрячь на груди, за это мѣсто… – показалъ я себѣ подъ-ложечкой. – Такъ всегда… И береги на память.

– Значитъ, будто  любовные стишки? – шепнула  она, смѣясь, и вдругъ  посмотрѣла на меня ласково и грустно, словно хотѣла сказать: «шутите вы?...» 

Она отколола нагрудникъ фартука, разстегнула  пуговочку на кофточкѣ и старательно спрятала бумажку.

– Никто и не достаманетъ! – шепнула она, мигая. – Идетъ кто-то…? – Она насторожилась къ коридору. – Нѣтъ… Если застанутъ, скажите… – посмотрѣла она  по комнатѣ, – будто чернилки пролили, а я и прибѣжала… прольемте тогда чернилки?.. 

– Вѣрно, – радостно сказалъ я, счастливый, что теперь у насъ съ Пашей  ч т о-т о. – Я ихъ на полъ?..

– Это это   т о г д а!.. Только смотрите, юбку мнѣ не забрызгайте съ фартучкомъ!.. – прихватила она юбку и опустила, – словно я уже пролил.

Я смущенно скользнулъ  глазами  по стройнымъ  ея ножкамъ.

– Ну, что…? – шепнула она. – Пойду ужъ…

– Погоди… я еще написалъ стихи… – заторопился я, жалѣя, что она уходитъ. – Ты послушай…

– А эгти  кому? 

– А вотъ… послушай.

Я прочиталъ ей съ чувствомъ. У меня  даже  выступили  слезы, когда я читалъ  послѣднее: 

«Умру, какъ рабъ, у ногъ твоихъ!».

– Жалостно-то какъ! – вздохнула  Паша. – И сами  слаживаете?.. 

– Конечно, самъ! Это я сочиняю…

– Для другой  какой барышни? Знаю, знаю!..

– Вовсе нѣтъ, вовсе нѣтъ… – въ замѣшательствѣ  сказалъ я, – это такъ, въ мечтахъ  просто… Будто я… въ кого-то влюбленъ, нарочно… и   о н а  рѣшаетъ мою судьбу! Даже въ бездну готовъ за  н е й! Значитъ, любовь страстная, до гроба… Но все нарочно! 

– А зачѣмъ нарочно, нехорошо! Вы и мнѣ нарочно? 

– Да нѣтъ, тебѣ я… отдалъ, на грудь! 

– Да, на грудь… – заглянула она  у фартучка. – А вѣдь  нельзя  двухъ любить! Ежели  любовь до гроба, то всегда  одинъ  предметъ! А то баловство. Вонъ дѣвчонки на улицѣ всѣхъ любятъ… Это не любовь.

– А ты… только   о д н о г о   любишь? – неожиданно спросилъ я, и мнѣ стало и хорошо, и страшно.

– Ишь, вы чего  знать хочете! – усмѣхнулась она и передернула  фартучекъ. – А вотъ не скажу!.. 

Никого я не любила,

Ни къ кому я не ходила,

–пропѣла она скороговоркой и ловко вильнула  къ двери, – 

Только къ милому хожу,

А къ какому – не скажу! 

И убѣжала, захлопнувъ  дверь. Въ глазахъ у меня осталось, какъ она передернула плечами, и блеснули ея глаза. Новыми показались мнѣ бойкость и  ч т о-т о  въ ней, отъ чего  захлебнулось сердце. «Паша!» – хотѣлъ я крикнуть.  Н о во е  въ ней мелькнуло, съ чѣмъ я проснулся. 

Я мысленно  повторялъ ей вслѣдъ:  

«Паша, красавица, милая… жен-щина! Люблю, люблю!..». 

Легъ на постель и думалъ: 

«М и л ы й… конечно, я! «Только къ милому хожу!»… Она приходитъ къ мнѣ часто… входила утромъ, когда принесла  подснѣжники, потомъ со щеткой, сейчасъ…  качала мою  руку и такъ  хорошо вздохнула, – «ну, что?» И такiе у ней  глаза, съ такою лаской!» 

«А вѣдь нельзя двухъ любить!» Или – можно? Пашу же я люблю? И съ каждымъ часомъ люблю все больше. И Зинаиду бы полюбилъ, стройную, въ розовомъ платьѣ съ полосками  или въ сѣрой, – нѣтъ, лучше въ черной! – шелковой  амазонкѣ, съ благородно-гордымъ лицомъ  красавицы. И, должно быть, могу полюбить  е е, неуловимую, которая сейчасъ пѣла..» 

Съ улицы, черезъ залу, доносился  чокотъ подковъ и громыхающiй дребезгъ конокъ, катившихъ на «Воробьевку». Тамъ теперь  заленѣютъ рощи, шумятъ овраги. Я вспомнилъ Женьку… 

«Пусть, у меня  теперь  с в о е. паша  тоже красавица, и мы влюблены другъ въ друга. Но она не сказала  мнѣ, она только  качала  рук уи такъ смотрѣла!  Любитъ или не любитъ? Она  же должна понять, что я ее воспѣваю, глаза и губки? И ей  прiятно. Нарочно и прибѣжала, чтобы побыть со мной…

Я старался  вызвать ее воображенiемъ, вспоминалъ, какъ  щелкнула подвязкой,  какъ откалывала  нагрудникъ, совала бумажку въ лифчикъ… «Никто не достанетъ!». Вспоминалъ, какъ она возилась.

«Будемъ  любить другъ друга, украдкой  цѣловаться… Т о г о   не надо. Я не могу  жениться, безчестно  ее обманывать…»

Представлялись  жгучiя  картины. Но я боролся. Я обращался  къ Богу: «Помоги и не осуди меня, Господи! Я загрязняю  свою душу… я хочу любить чисто! Только  немного ласки… И зачѣмъ  она такъ красива? Почему же  грѣшно любить?.. А если  мы сильно  влюбимся?...». 

Я видѣлъ, какъ мы вѣнчаемся: 

… Пашу привозятъ въ золотой каретѣ, съ лакеями. Прiехали  кондитеры и офицiанты, всѣ  сбѣжались и шепчутся: «красавица какая, не узнаешь!» Но всѣ  родыне обезкуражены. Злая тетка, которая  вышла  замужъ  за богача, сидитъ въ углу и проводитъ носомъ, будто не видитъ, насъ. Даже  перо на шляпѣ у ней  колючее. Я слышу, какъ она шепчетъ въ сторону: «Читать даже не умѣетъ и говоритъ «екзаменты!» И   о н ъ  женился!» Паша слыитъ, и слезы дрожатъ на ея глазахъ. Я пожимаю ея руку и шепчу – «мужайся, скоро все  кончится!» Послѣ  бала я говорю гостямъ:» Да, я вижу всѣ  ваши чувства,  прощайте, мы уѣзжаемъ, но мы  еще  вернемся… И вы увидите!». Всѣ поражены. Мы  удаляемся в ъглухiя  мѣста Россiи,  живемъ, какъ анахореты, но въ  нашемъ  лѣсномъ домѣ всѣ комнаты  уставлены  до потолка книгами. Черезъ пять лѣтъ,  глухою осенью,  мы появляемся  неожиданно на балу. Я  приказалъ  кондитеру «для свадебъ и баловъ» устроить  роскошный вечеръ  и пригласилъ  всѣхъ  родныхъ и знакомыхъ. Залы блещутъ огнями и цвѣтами. Всѣ съѣхались. Никтоне*  понимаетъ, что такое? И вотъ, заиграли  музыканты тушъ, и я вывожу подъ рук уизъ гостиной – Пашу! Всѣ поражаются красоте и уму ея. Она разговариваетъ по-французски, по-англiйски и даже по-латыни. Всѣ шепчутъ: «какое  чудо!». Она подходитъ къ роялю и поетъ арiю  изъ «Русалки», изъ «Демона», изъ «Фауста». Я читаю  свою  поэму – «Надменнымъ». Всѣ потрясены. Злая тетка прикусываетъ  губы. Я говорю торжественно: «Моя жена – великая артистка! она приглашена  въ Большой Театръ, у ней  волшебное  меццо-сопрано, какъ у Патти и у Коровиной… потомъ поѣдемъ  по Европѣ. Самъ Царь  прiѣдетъ  ее слушать!». Всѣ ахаютъ. Злая тетка плачетъ, обнимаетъ насъ. Несутъ шампанское…

Мнѣ стало  жарко отъ  волненья. Я пошелъ  прохладиться въ залъ. 


VIII.

Въ бѣломъ прохладномъ залѣ мнѣ всегда  дѣлалось  покойно. Вечеромъ заглядывало  сюда солнце, а днемъ  было голубовато-бѣло. Огромный  золотой  образъ «Всѣхъ Праздниковъ»  вызывалъ въ памяти  молитвы. Сда  риносили  Иверскую и Великомученика-Цѣлителя Пантелеймона, здѣсь  славили Христа  на рождество и Пасху. Въ высокомъ  кругломъ  акварiумѣ сонно  ходили  золотыя рыбки, плавали  кругомъ грота, словно  сторожили часовые. Я подолгу  слѣдилъ  за ними:  ходятъ, ходятъ… и на душѣ становилось сонно.  Поглядишь на «Всѣ Праздники», на Распятiе  по середкѣ, – давнiй былъ образъ, старовѣрскiй, – и запоешь-зашепчешь: «Кресту  Твоему  поклоняемся, Владыко…» А  рыбки  ходятъ, а стекла изъ  дома, что напротивъ, наводятъ «зайчики» на обои, на потолокъ. Свѣтлая зала  къ вечеру – св–тъ вечернiй.

И только  вошелъ въ залу, на душѣ стало  строго и покойно. Прохладно бѣлѣлись  стѣны, пустынно смотрѣли  стулья. Ходили  рыбки.

«Кресту  Твоему  поклоняемся, Владыко…» 

Я прошелъ чинно по «Дорожкѣ» и вспомнилъ дѣтство, какъ  красныя  и зеленыя  полоски  уводили меня  к у д а-т о… Далеко-далеко  тянулся коврикъ. Теперь – все видно. 

Черезъ  фуксiи въ красныхъ вѣткахъ и зеленыя  планки  кактусовъ, съ приставленными  къ пупырьямъ сочными алыми цвѣтками, я съ интересомъ  глядѣлъ на улицу. Лѣтнiя  уже конки неслись къ заставѣ, мотая  полосатыми  шторками. Синiе, новые,  извозчики неторпливо  поспѣшали, шикуя вымытыми пролетками. Съ  узелками  валилъ народъ – навѣстить въ городскихъ больницахъ, на «Воробьевку», въ Нескучный  Садъ. Шли, оборачиваясь, мороженщика, видные издалека  по ушатамъ. Опоясанные  пестрыми полотенцами; приземистые грушники  съ лотками  и квасными  бочонками, съ мѣдными  на задахъ тарелочками вѣсовъ за  поясомъ; мальчишки  съ пузатыми стеклянными кувшинами «малиноваго лимонаду», лотки съ апельсинами и «крымскими», рѣшета съ с–рымъ подсолнухомъ, телѣжки съ пряниками-орѣшками,  связки  шаровъ воздушныхъ. Въ лавочкѣ  напротивъ, у Пастухова дома,  брали  печеныя  яйца,  жареную  колбаску, ситничик, – поѣсть  на волѣ. 

Все было весеннее-ново. Но больше всего меня привлекали женщины. Бывало, не замѣчалъ  ихъ вовсе; теперь – отыскивалъ. И шляпки,  и пестрые платочки. Какая – молодая? какая – стройная? какiя у нихъ ноги, юбки?.. кофточки..?  Вотъ – «жерсей»! Черненькая, блондинка… Въ фартукѣ пробѣжала – горничная. Я видѣлъ на шляпкахъ перья, рябину, вишни, сирень и груши. Ѣхали парочки, – влюбленные, мнѣ казалось: у нихъ – т а й н а. Напртивъ, изъ Пастухова дома, глазѣла  изъ окошка «молодая». Она мнѣ нравилась.

И вдругъ, я увидѣлъ Гашку, арфистку-Гашку, въ красно-зеленой  шали. Она катила на лихачѣ, вразвалку, съ высокой арфой. Розовая нога, въ туфелькѣ, моталась. Должно быть, на «Воробьевку» тоже. За ней  прокатили  двѣ гармоньи, блестя  ладами. И вдругъ, я увидѣлъ… Женьку!..

Онъ шелъ по той сторонѣ, шинель внакидку. Онъ лихо  шагалъ, «полковникомъ, поднявъ плечи. Втянувъ  подбородокъ въ грудь, вытягивая ноги  и крѣпко ставя, онъ  надвигался  прямо и съ такимъ видомъ, будто шелъ кому-нибудь «дать въ зубы». Мнѣ даже смѣшно стало: такой у него былъ видъ  вояки. Вѣрно, – подумалъ я, – ловко его прозвали – «аршинъ проглотилъ шагало»! Куда это онъ? въ Нескучный? Должно быть, на свиданье!..

Я слѣдилъ за его удалявшейся  фигурой. Онъ дошелъ  до желѣзной рѣшетки Мѣщанской Богадѣльни, прiостановился и поглядѣлъ въ нашу сторону, словно  поджидалъ кого-то.

«Конечно» – подумалъ я, «Назначено здѣсь свиданье,  поджидаетъ!».

Я сталъ слѣдить за проходившими  барышнями и дамами, но проходили  въ платочкахъ больше. Наконецъ, покзалась очень пышная дама, въ шляпѣ съ зеленой птицей, – самая настоящая  бельфамъ. Но была дотого толста, что казалось  невѣроятнымъ, что въ такую влюбился Женька. Она поравнялась  съ нашимъ  домомъ, и я увидалъ, что это молодая булочница Лавриха. И тутъ  же появился Женька. Онъ шагалъ медленно  и поглядывалъ въ нашу сторону. На  Лавириху и не  взглянулъ. Напротивъ, передъ  пастуховымъ домомъ, онъ прiостановился, почесалъ носъ,  вынулъ часики, посмотрѣлъ… «Ясно, у  н и х ъ   свиданье» – подумалъ я. Шла стройная молодая дама въ зеленомъ  ватерпруфѣ, съ  бѣлой птицей на высокой зеленой  шляпкѣ, съ ней  дѣвчонка. «Неужели  это  о н а?». – тревожно подумалъ я. – «Прямо, красавица! Но  она, вѣдь, замужняя, если  дѣвочка…» Женька  и не взглянулъ на даму, а она была удивительно красива, съ высокомѣрнымъ видомъ, съ манерами  аристократки. Такою могла быть Зинаида!

Я не удержался и замахалъ въ окошко, но Женька смотрѣлъ куда-то. Куда онъ смотритъ? Онъ  дошелъ до рѣшетки Богадѣльни, шаговъ сорокъ, и опять  медленно вернулся. Теперь уже было  совершенно ясно, что у   н и х ъ  здѣсь свиданье. Онъ часто лазилъ  за курточку, мялся и передергивалъ плечами. Я смотрѣлъ  на него и думалъ: – «Былъ желѣзный, презиралъ женщинъ, хотѣлъ прославиться, и вотъ, какъ  лакей, или  какъ нянька  у пансiона, дожидается, когда выйдутъ! Безобразiе! Всегда  былъ гордый, и   о н а   его такъ унизила! Можетъ быть, даже   о н а   смѣется? Акушерки, вѣдь, какъ  гетеры! Максимка повѣсился, а арфистка опять  играетъ! Вотъ, связался…»  

Пробѣжала  вертлявая  портниха съ нашего двора, которая «жила» съ околоточнымъ, какъ говорилъ мнѣ  Гришка, очень нарядная, въ шляпкѣ съ макомъ. Протащился жилистый дурачокъ изъ Мѣщанской Богадѣльни,  по прозванiю – «Гробъ-несутъ!» – зѣвая и озираясь, не несутъ  ли и въ самомъ дѣлѣ? – онъ ужасно боялся гроба. Потомъ вразвалку  прослѣдовалъ дiаконъ отъ Казанской, страшенный голосина, съ огромнымъ   пузомъ,   размахивая  кондитерскимъ  пирогомъ, – должно быть,  на именины. А Женька  чего-то все  топтался. Передъ  нимъ остановился мороженщикъ и прокричалъ – а-тличное Моро-жено!» – приложивъ  руку къ уху. И тутъ  Женька  не обратилъ вниманiя,  хоть и очень  любилъ  мороженое. Старушка-нищенка встала  передъ его носомъ и принялась  кланяться. Женька и не пошевелился даже. Но она  кланялась  такъ долго, что онъ  досталъ кошелекъ,  долго перебиралъ  въ немъ  пальцами, словно у него денегъ невѣсть  сколько, – а больше  двугривеннаго  никогда не было, – и далъ что-то. Нищенка  головой даже закачала: не пуговицу ли далъ-то!

И вдругъ, Женька  шагнулъ на мостовую. Я загнулъ голову, чтобы лучше видѣть.

– Кушать скорѣй  идите… безъ обѣда  хотятъ оставить! – услыхалъ я Пашу.

– Да сейчасъ!.. – сказалъ я нетерпѣливо, слѣдя за Женькой.

– Да сердются же! – приставала Паша. – Это чего  вы… барышень, что ли, все глядите?.. – добавила она потише, и я почувствовалъ, что у меня съ ней  ч т о-т о.

– Можетъ и барышень! – подзадорилъ я. – О н а  пройдетъ, а потомъ я выйду?.. 

– Ска-зывайте… – усмѣхнулась Паша, – это вы  на Пастухову «молодую»  заглядѣлись! Ничего кралечка,  далеко только  цѣловаться!.. 

– Ну, на «молодую»… она мнѣ нравится! – сказалъ я и почувствовалъ  возбужденiе. 

– А, болтушка!.. – тряхнула головой Паша, – оставятъ  вотъ безъ обѣда! 

«А-а, ревнуетъ!» – сладко подумалъ я и побѣжалъ  за нею.

Она  шла полутемнымъ коридоромъ, оглядываясь и смѣясь зубками. Мнѣ захотѣлось  догнать ее и повозиться, какъ было утромъ. Я слышалъ, какъ пахнетъ за ней духами, какъ  монпансье, изъ моей «уточки».

– Паша!.. – позвалъ я нѣжно.

Она  обернулась, усмѣхнулась.

– Ну, что?.. – шепнула она и погрозилась. – Ахъ, какiе  баловники!.. 

Мы входили  въ столовую.

– Обдумывалъ  геометрiю! – сказалъ я важно, на выговоръ. 

– по окнамъ трешься… какая тебѣ  тамъ геометрiя! – сказала приживалка-тетка. – Баклуши бьешь, а екзаменты на  носу..

Опять – екзаменты! 

Я ѣлъ  разсѣянно. Не давалъ мнѣ покоя Женька. Показалось  смѣшно, какъ кланялась  ему нищенка, какъ шагалъ съ пирогомъ  дiаконъ.

– Что  ты все ухмыляешься, какъ  дуракъ? – сказала тетка, стараясь допечь  меня.

– Во-первыхъ, я не дуракъ!..

– Я говорю – ухмыляешься, какъ дурачокъ… – пугливо оглядѣлась  тетка, не забранятся ли. – А такъ-то ты, можетъ, всѣхъ насъ умнѣе… про гимерiю  учишься! 

И засмѣялась  скрипомъ. Ее не поддержали. 

– Видѣлъ о. дiакона! – сказалъ я,  чтобы замять  непрiятный разговоръ. – Большой пирогъ пронесъ, можетъ быть въ три рубля! 

– Ну, такого не бываетъ. За полтора…

– Нѣтъ,  сразу видно, что за три! Высокiй пирогъ…

– Не пирогъ, а куличъ, должно быть… – сказала мать. – За рубль  съ четвертью. Онъ и  намъ  за рубль съ четвертью  приноситъ. Это онъ къ паркетчику Журавлеву шелъ, преподобнаго  Феодора-сикеота нынче… 

– Да развѣ Феодора нонче?! – всполошилась  другая тетка, у которой былъ домъ въ Сущевѣ, – за это  ее сажали  на лучшемъ мѣстѣ. – Батюшки, пирогъ посылать надо Прогуловымъ, зять вѣдь у нихъ  Федоръ Никитычъ! Совсѣмъ забыла… го-рдые  они такiе!..        

– Да, у нихъ  большiе капиталы… – вздохнула  приживалка-тетка. – А только  Варенька-то, говорятъ, мужу куры строитъ…

– Гм… гм!.. – остановила  тревожно мать. – Посылать пирогъ надо..

Я притворился, что не понялъ.

– «Куры строитъ»? Это, что же… курятникъ? –  наивно замѣтилъ я.

И всѣ  захохотали. Я смотрѣлъ на Пашу. Она даже поперхнулась въ фартукъ. Сегодня  она была  совсѣмъ  другая.  Она все на меня  смотрѣла,  подмигивала даже, словно хотѣла сказать  глазами, что у насъ  съ ней  ч т о-т о.  Стоя у двери, она  весело  бѣгала  глазами  и разъ  даже  погрозилась  и показала на нагрудникъ, гдѣ  лежали  мои стишки. Я забылся и застучалъ ногами.

– Ты что  это, въ конюшнѣ?.. – окрикнула   меня мать.   

– Ахъ, я… вспомнились  мнѣ стихи! – вырвалось  у меня нечаянно, – я вчера  сочинилъ стихи! 

– Врешь! – сказала сестра,  чтобы подзадорить.

Я посмотрѣлъ на Пашу. Она заморгала,  отвернулась.

– А скажи, я сейчасъ узнаю, кто написалъ! – сказала сестра, которая «всѣ романы  въ библiотекѣ прочитала».

– А вотъ, вчера сочинилъ…

Выставляются всѣ рамы,

Открываются всѣ храмы,

    То – Христосъ Воскресъ! 

    Къ намъ сошелъ съ небесъ!

– Матушки! – удивилась  тетка, у которой  былъ домъ въ Сущевѣ, – да какъ хорошо-то, какъ молитва! 

– Да онъ у насъ  неглупый, только лѣнтяй… вотъ скоро, пожалуй,  на екзаментахъ провалится… – кольнула меня  наша тетка.

Сестры  смѣялись, но и это  меня  разсердило. Я былъ счастливъ, что Паша смотрѣла на меня изъ  двери, и какъ  смотрѣла! 

– заснула? Давай телятину! – крикнула на нее тетка.

Я посмотрѣлъ на  тетку: «какъ ты смѣешь?!».

– Не  знаешь, кого слушать! – ловко сказала Паша. 

Мнѣ было такъ прiятно, когда Паша  касалась  меня платьемъ, когда я слышалъ, какъ ея  юбка шуршитъ за моимъ  стуломъ. Сеглдня она  была особенно  проворна. 

– Сколько разъ тебѣ повторять… не трепать  парадные  фартуки, когда нѣтъ гостей! – выговорила ей мать. – Выдумала франтить!  Се женихи въ головѣ?..

– да вѣдь праздникъ  сегодня, барыня!.. – обидчиво  отозвалась Паша. – Сама стираю…

– Сама  стираю! И мыла сколько, и фартукъ трется… выдумала франтить! Въ головѣ все мальчишки…

– И вовсе нѣтъ! 

– ты мнѣ не отвѣчай! Знаю, что мальчишки все въ головѣ

Я съ радостью подумалъ – «я у ней въ головѣ!» Мнѣ стало ее жалко: всегда бранятъ! Я смотрѣлъ  на ея лицо, ставшее вдругъ похожимъ  на Богородицу, – и голову она преклонила  набокъ, – и думалъ: если бы  я былъ  хозяинъ, она  всегда бы носила фартучки  съ кружевцами и даже  лучшiе, – голубые, розовые, съ цвѣточками, а на плечѣ  бутоньерку розъ. Я не могъ  удержаться и заступился: 

– А вотъ… въ аристократическихъ домахъ, лакеи  всегда  въ бѣлыхъ  перчаткахъ! Это красиво и благородно.

– А ты  не лѣзь не въ свое  дѣло, молчи и ѣшь! – оборвала мать. – Аристократъ нашелся! У аристократа лакей въ перчаткахъ, а на столъ подать нечего…

– На  брюхѣ-то шелкъ, а въ брюхѣ-то – волкъ! – вмѣшалась тетка. 

– У насъ, въ Сущевѣ,  листократы-графья  живутъ, – на шесть человѣкъ фунтъ людской говядины берутъ, да и то мясникъ не вѣритъ! – сказала другая тетка. – И  лакей рваный ходитъ. А какъ къ столу  подавать – кричатъ:  надѣнь перчатки! 

Всѣ такъ  и закатились.

– Зато у нихъ благородныя  манеры! – заспорилъ я. – У нихъ  визитныя карточки на серебряной  тарелокѣ!.. И все  красиво и благородно.

– Ты-то это откуда знаешь, перецъ! Всѣмъ  дырамъ покрышка! – удивилась  сущевка-тетка. – Правда,  барышни  у нихъ  субтильныя, красивенькiя.. одна  за полковника  выходитъ…  И карточки  на блюдечкѣ подаетъ человѣкъ…

Я вспомнилъ Зинаиду, и сердце  забилось-затомилось. 

– Онѣ далеко отъ васъ? – спросилъ я тетку.

– Сосѣди наши, да домъ заложенъ. Зато каждую  суботу танцы, рояль напрокатъ берутъ. Люди ко всенощной, а они тра-ля-ля!  То забирали у нашего  Зайчикова закуски, а намедни назвали  гостей, а имъ отказъ: ни колбасы, ни мадеры не отпустилъ. Ну,  ланинской  воды ужъ сама старуха выпросила, двѣ бутылки! 

Мнѣ было больно за бѣдность   и х ъ. «Барышни у нихъ красивыя!» Но если красивыя, къ ихъ  ногамъ принесутъ всѣ сокровища! Всѣ миллiонеры будутъ рады, да только ихъ отвергнутъ, скажутъ – «не въ деньгахъ  счастье!» Недавно я смотрѣлъ у Корша «Не въ деньгахъ счастье!» И я сазалъ, видя, что Паша слушаетъ: 

– Русская пословица говоритъ, что «не въ деньгахъ счастье!» Были случаи, что и бѣдная дѣвушка  выходила замужъ… даже за князя! Когда она достойна. А докторъ Устриковъ женился на горничной… изъ Голицынской больницы!.. «Счастье – въ самомъ  себѣ», у насъ  сочиненiе было… 

Опять всѣ захохотали. Я даже разсердился: 

– И онѣ выйдутъ замужъ  за миллiонеровъ! А у Лощенова-мясника какiе  быки громадные и три дома, а сами, мамаша, гвоорили, что уроды очень и въ дѣвкахъ  засядутъ! А смѣяться нечего надъ бѣдными, но благородными!.. 

Опять покатились всѣ, а тетка подавилась телятиной. Всѣ стали бить ее по горбу. Паша такъ старалась, что тетка стала ее ругать:

– Обрадовалась, дура! Кулаки, какъ у хорошего мужика.

Наконецъ,  успокоились и стали  хлебать  миндальный кисель со сливками. Паша смотрѣла на меня отъ двери, держала у сердца руку. Тамъ лежали  мои стишки. Она благодарила меня чудесными синими глазами. Сегодня я будто впервые увидѣлъ ихъ: они  г о в о р и л и   мнѣ! Смотрѣла изъ нихъ  д р у г а я   Паша, тайная, чъ которой у меня   ч т о-т о, которую никто не знаетъ, которая такъ хорошо шептала – «ну… что?» – не обыкновенная Паша, а… же-нщина! Они  были сегодня  синѣй  и больше напоминали мнѣ – круглотою своей и блесокмъ? – «дѣвочку съ синими глазами» въ картинной галереѣ, рядомъ съ нашей гимназiей. Въ эту дѣвочку былъ влюбленъ пятиклассникъ Букинъ и собирался даже ее стащить, и всѣ называли эту картину «Букина дѣвочка». Но живая Паша  была красивѣй. Сенька  Волокитинъ, заходившiй, бывало, къ намъ, – его  прогнали за книгу «Парижскiя  Камелiи», которую  онъ притащилъ разъ сестрамъ, – сказалъ мнѣ какъ-то: «А знаешь, ваша Паша похожа на  одалиску изъ Индiи! У ней  глаза полны  восточной нѣги!» И принесъ мнѣ картинку изъ «Нивы», съ «одалиской». Одалиска мнѣ ноавилась, но была толста и почти голая, а Паша худенькая, и… я ни разу ее не видалъ безъ платья. Сегодня только,  когда она щелкнула подвязкой, я подумалъ, какая она будетъ…

Я вспомнилъ «одалиску» – это все равно, что «гетера!» – и посмотрѣлъ на Пашу. У Паши глаза смѣются и свнркаютъ, а у той  сонные, усталые. И у Паши глаза  что-то хотятъ сказать. И  жалуются, будто… Да, словно  хотятъ сказать:

«Только  вы одинъ, Тоничка, любите меня и всегда  заступаетесь!».   

Мнѣ хотѣлось показать  ей, что я всегда  готовъ заступиться, и ждалъ, когда забранятъ ее. Когда мать сказала, поймавъ у ней пятнышко на груди: 

– Франтиха, а неряха!..

Я не  вытерпѣлъ и сказалъ:

– А вотъ  на пирахъ у римлянъ, рабы надѣвали даже вѣнки изъ розъ на свои головы, чтобы капли пота  не стекали на кушанья… у Иловайскаго есть!..

– Ну и дураки! – сказала тетка.

Намека никто не понялъ, но Паша опять  радостно  на меня взглянула. И я подумалъ: если бы  ей вѣнокъ!..  


IХ.

Когда я пилъ квасъ въ тпередней,  Паша сносила посуду въ кухню. Она осторожно  спускалась  съ лѣстницы, а я перегнулся  черезъ прерила и кинулъ  ей на тарелки  крымское яблоко. Оно упало  въ соусъ изъ-подъ телятины и забрызгало ей лицо и  фартукъ. Она вскрикнула отъ испуга,  увидала,  что это я, и такъ взглянула, что у меня повернулось въ сердцѣ.

– Всю загваздали… баловникъ!.. Что теперь  мнѣ за это будетъ!..

А глаза  ласково  смотрѣли.

– Миленькая, прости!.. – зашепталъ я растерянно, – сюрпризъ я тебѣ хотѣлъ…

– И что  вы только со мной  дѣлаете, – шептала она съ укромъ. – Еще увидятъ… 

– Я тебѣ куплю  новый фартукъ, у меня  есть въ копилкѣ!..

Но она  уже сошла  на кухню. А я убѣжалъ къ себѣ и упалъ на кровать, не зная,  куда мнѣ дѣться. Что-то  со мной творилось. Неужели я такъ  влюбился?!.  Безъ Паши  мнѣ было  нестерпимо. Я только о ней  и думалъ. Вспоминалъ – съ самаго  утра, какъ было. Нѣтъ,  раньше, гораздо раньше! Вечеромъ  сочинилъ стихи. Она принесла  подснѣжники,  думала обо мнѣ. Конечно,  она влюблена въ меня, съ самой Пасхи. Первая потянулась цѣловаться. Нѣтъ,  раньше,  когда  примѣряла  кофточку. Переговаривалась  за дверью, нарочно  стучала  щеткой. Хотѣла  меня  увидѣть, открыть окно. Сама  зацѣпила  за ногу… прибѣжала прочесть  билетикъ! Ревнуетъ даже!  Съ каждымъ часомъ она  милѣе. «А если  придетъ къ тебѣ ночью, съ распущенными волосами?» – вспомнились слова Женьки. Темное, что я зналъ, стояло  во мнѣ  соблазномъ   т а й н ы. Я спомнилъ одинъ случай.  

… Первый весеннiй  день. Слѣпитъ совсюду. Огромная лужа на дворѣ,  плаваютъ  въ ней овсинки,  утиный пухъ. Подъ бревнами у  сарая  почернѣло,  капаетъ съ крышъ, сверкаетъ. Падаютъ хрустальныя сосульки,  звонко стучатъ  о бревна и разлетаются  въ соль и блескъ. На бревнахъ  сидитъ кучеръ,  разставивъ ноги, и что-то смотритъ. Кругомъ скорняки  смѣются, гогочетъ Гришка. Всѣ головы  суются:  что-то  показываетъ кучеръ, прячетъ… Я прохожу  изъ сада. Гришка  загадочно  моргаетъ: 

– Глядите, какого  жучка  поймали! 

Кучеръ и скорняки  смѣются. Гришка что-то  такое держитъ,  ладони у него  корытцемъ.

Я подбѣгаю,  наклоняюсь. Гришка  подноситъ  къ носу, и я вижу, въ грязной  его пригоршни...

– Во,  жучокъ-то!..

Меня оглушаетъ гоготъ.

Коричневая картонка, пятна,  двѣ фигурки… высокiй  клобукъ монаха,  другая – съ распущенными  волосами… Мнѣ стало  тошно,  словно пропало  сердце. Стало  невыразимо  гадко, и я побѣжалъ  по лужѣ. А сзади  гоготали: 

– Во,  жучокъ-то!..

– Онъ еще  етого не  зна-етъ!.. – сказалъ кучеръ. – Только, Тоня,  смотрите не скажите, а то  и вамъ   попухнетъ…

– Пороть будутъ! – смѣялся  Гришка. – Это  только мужское  дѣло…

Я обернулся и увидалъ Пашу. Она выбѣжала  съ коврами, чистить.

– Иди скорѣй! – закричалъ ей Гришка. – Гляди,  мохнатенькаго жучка поймали!..

Крикнуть? Какъ онѣмѣлый, я наблюдалъ  изъ  лужи.

Она съ любопытствомъ подбѣжала.

– А ну, покажьте?..

Гришка поднесъ ей  въ горсти,  подъ самый подбородокъ.

– Тьфу вамъ, охальники!..

Она отскочила, заплевалась.

Тогда эта «грязь грѣха» мутила  меня весь день. Теперь – я томил себя. Паша манила   т а й н о й. Я слышалъ  ея шаги, шелестъ вертлявой  юбки,  притихшiй  шопотъ – «ну… что?».. Ласковые ея  глаза манили.

… И вдругъ, я на ней женюсь? Можно такъ  горячо  влюбиться, какъ докторъ Устриковъ, изъ Голицынской Больницы. Онъ влюбился  въ сидѣлку, въ простую  дѣвушку, у которой  отецъ  извозчикъ, а мать кухарка. Такая была  красавица! Вот и Паша…  А графъ въ Кусковѣ! Это и Паша знаетъ. Когда мы въ Кусковѣ жили… И пѣсню знаетъ: «Вечоръ поздно,  поздно изъ лѣсочку я коровъ  домой гнала… ѣдетъ  баринъ важный, двѣ собачки впереди,  два лакея  позади!..» И онъ въ нее влюбился, страстно женился на ней и сдѣлалъ образованной. Графиней стала. Такъ и я: возьму и женюсь на Пашѣ!.. 

… Кончу гимназiю и женюсь, уѣдемъ… У ней, въ Смоленской  губернiи, много лѣсовъ,  буду лѣсничимъ,  займусъ охотой, а она  будетъ вести хозяйство и воспитывать малютокъ.  Въ лѣсахъ хорошо, раздолно. Вспашешь небольшой  клочокъ поля, выжжемъ лѣсъ,  какъ переселенцы  въ Канадѣ. И зимними вечерами, когда  кругомъ  мертвая  лѣсная глушь, будемъ  сидѣть у пылающаго огня,  обнявшись,  совсѣмъ  одни… и спокойное  дыханiе нашего малютки будетъ напоминать намъ о нашемъ счастьѣ. Всевышнiй  благословитъ  нашу дружную,  полную любви и взаимнаго уваженiя,  жизнь… Это же  самое благородное – жить своими трудами, въ потѣ  лица ѣсть хлѣбъ! Къ намъ  будутъ изрѣдка заѣзжать  гости – прiѣдетъ Женька! – и будутъ  удивляться нашей суровой  жизни. Я. Въ  охотничьихъ сапогахъ, съ ружьемъ,  поведу гостей  на охоту за тетеревами и зайцами… – «хотите, и на медвѣдя  можно?» – а Паша,  какъ лѣсная царица,  въ вѣнкѣ изъ лѣсныхъ цвѣтовъ, будетъ поджидать насъ къ обѣду,  простому, но сытному, – глухарь на вертелѣ и «лѣсная» похлебка, съ грибами, – и покачивать колыбель младенца. И гости скажутъ: «Да, вы создали  удивительную жизнь,  полную удивительной поэзiи, въ дружественномъ единенiи съ природой!» – «Да, – скажу я, – это простая жизнь, полная, можетъ быть, лишенiй… но я, какъ говоритъ Левъ Толстой, не промѣняю  ее ни  на какiя  богатства  вашихъ душныхъ  городовъ, гдѣ  люди  утратили  первобытное блаженство!» И Паша  будетъ глядѣть  на меня  благодарными глазами. Гости уѣдутъ, и мы  сольемся съ ней  въ дружномъ, святомъ  объятiи…

Такъ мечтая, я унесся въ дѣтство, и мнѣ вспомнилась  худенькая Таня, деревенская  дѣвочка лѣтъ восьми. Мнѣ  было тогда  лѣтъ девять. Она мнѣ  нравилась  до стыда, и на меня  нападала робость, когда я встрѣчался съ ней. Слово – «Таня» – и все для меня свѣтилось. Это была  моя первая, дѣтская любовь. Сладкое замиранье  овладѣвало мною,  когда я видѣлъ  ее хотя бы издали. Я передарилъ ей все, что только у меня было: хрустальные шарики отъ солитера, египетскую марку,  часовой ключикъ,  яичко съ панорамой,  пушечку,  павлинье перо,  всѣ рѣдкости. Это было – благоговѣйное  обожанiе, восторгъ. Когда я  случайно ея касался,  по мнѣ пробѣгало, какъ сотрясенiе. И это, похожее на щекотку, мнѣ очень  нравилось. Какъ дѣтямъ, – когда пугаютъ! И ничего «грязнаго» я не зналъ.

Помню,  лѣто только что начиналось. Мы ходили «на вырубку». Подъ  березовыми  пеньками, въ поросли, земляника уже  поспѣвала. Въ самое  это утро прiѣхали изъ Москвы гости и привезли лубяную  коробочку  оранжерейной вишни. Она такъ ярко алѣла  въ зеленыхъ листочкахъ клена!  Мнѣ дали кисточку, и я захватилъ ее въ кувшинчикъ. И тамъ-то, на сушнякѣ,  выискивая подъ  пеньками  земляничку, я украдкой сунулъ  въ кувшинчикъ  Танѣ  диковинныя  вишни. Мнѣ хотѣлось ее обрадовать, поразить чудеснымъ. И вотъ, когда голубыя  ея глазки – и у ней были  голубiе* и синiе! – заглянули въ кувшинчикъ и увидали «чудо», ея худенькое  лицо  освѣтилось  и удивленiемъ, и страхомъ, и восторгомъ…

Я вспомнилъ ея лицо и испуганно-удивленные глаза, въ которыхъ  мелькнулъ восторгъ, и вспомнились  глаза  Паши,  когда она шла съ  посудой. Эта  первая  дѣтская любовь снова отозвалась  во мнѣ, словно она  и не кончалась, а неслышно таилась  въ сердцѣ и вотъ – загорѣлась ярко. Таня  смѣнилась Пашей, съ веселыми,  бойкими глазами, въ которыхъ  ч т о-т о,  прелесть какой-то  т а й н ы. И между нами – ч т о-т о, и мы съ ней  знаемъ и оба хотимъ  ч е г о-т о… и боимся.

Вспомнивъ Таню, я вспомнилъ о деревнѣ. Скоро на дачу  ѣдемъ, будемъ ходить  съ Пашей за грибами. Какъ чудесно! Можно уйти подальше, никто не видитъ, и можно  цѣловаться. Прошлымъ лѣтомъ  мы даже заблудились,  зашли въ самую чащу, двое. Отдыхали,  лежали рядомъ, и не было  т а к о г о   чувства. А если  теперь случится?.. Скорѣй бы лѣто!.. Я вспомнилъ, какъ Паша продиралась  въ чащѣ, и у ней  зацѣпилась юбка. Я увидалъ  бѣлую ея колѣнку… Она кричала: «да отцѣпите же, не смотрите!» И смѣялась. Мнѣ стало стыдно. Я потянулъ  за юбку, стараясь не смотрѣть  на Пашу. А она только отряхнулась. А если теперь случится?.. 

Я даже задохнулся.

Еще экзамены»!* – тревожно подумалъ я. – «Поправляться по геометiи  завтра надо…» Я посмотрѣлъ на образъ, и стало страшно, что у меня такiя  мысли. «А вдругъ меня Богъ накажетъ?..» Я зашепталъ  молитву и обѣщалъ, если перейду  въ шестой, сходить  взадъ и впередъ къ Троицѣ. И когда обѣщалъ, чувствовалъ, что думаю о Пашѣ, какъ пойду съ  нею за грибами. 

Я пробовалъ заняться, но ничео не вышло.

«Внѣшнiй уголъ треугольника равенъ двумъ  прямымъ  безъ внутренняго, съ нимъ смежнаго». Что значитъ – двумъ прямымъ? Чушь какая! «Безъ внутренняго съ нимъ смежнаго»? Пустыя  были слова. Что  это такое – «смежнаго»? Почему такiе углы – п р я м ы е? Всѣ они  острые, какъ пики!.. Я перебиралъ страницы и ужасался, какъ много  надо. Все, что я зналъ, смѣшалось.

Кричали на дворѣ мальчишки, играли въ бабки-салки. Счастливые! У нихъ  никакихъ экзаменовъ. И скорнякъ  Василiй Васильичъ счастливый тоже: должно быть,  пошел къ  вечернѣ. Скорнячиха за нимъ  плетется,  счастливая. И зачѣмъ  забѣгаетъ  къ намъ конторщикъ?  Кажется,  есть свой дворъ… Вздумалъ выпрашивать газетку! Каждую субботу  ему – про «Чуркина»! И почему-то  черезъ Пашу проситъ. И что ему здѣсь нужно, трется?  У него тетка  скорнячиха… Съ утра  трется! 

Я улегся  на подоконникъ и наблюдалъ. У Кариха  на дворѣ было  совсѣмъ безлюдно, – должно быть,  послѣ обѣда спали. Только  одинъ пѣтухъ  стоялъ у закрытаго  сарая, тихо. Давила скука. «Женька должно быть на свиданьи», – подумалъ я, вспомнивъ, какъ онъ мотался. – «Провалится – въ  юнкерсоке уѣдетъ».

Я забралъ  геометрiю и рѣшилъ  заниматься  въ садикѣ.

Но и тутъ  ничего не выходило. За заборомъ  мальчишки играли  въ абки,  били  свинчатками въ заборъ и орали, какъ сумасшедшiе – «бей съ одной  да я со-съ-паръ!»  «Петька не ставилъ, чортъ!» «Блохѣ  бить!» – Хотѣлось  пойти  сыграть, – былые  друзья играли, но было стыдно: пожалуй,  о н а  увидитъ. Я перешелъ  отъ гама  подъ рябину. Заглянулъ къ Кариху во дворикъ. И пѣтуха даже не  было. Я исчертилъ дорожку,  доказывая равенства треугольниковъ, добрался  до параллельныхъ линiй,  но вдругъ  за заборомъ  зашумѣли. Стукала  дверь  сарайчика,  слышалось – «у, поганка!» – и трепыханье  крыльевъ. Это Карихъ  возился  съ курами, – должно быть, щупалъ. Я наклонился къ щелкѣ и увидалъ,  какъ Карихъ лупилъ  пѣтуха  ладонью,  держа за ножки. Шлепалъ и приговаривалъ: «я тебя  разожгу, стервецъ! разожгу-у!!...»  Пѣтухъ  извивался крыльями и оралъ, наконецъ,  вырвался и умчался стрѣлой  къ воротамъ. Но тамъ  заложено было  подворотней.

– будешь у меня, бу-дешь! – грозилъ ему  кулакомъ  Карихъ.

Пѣтухъ  оправился, встряхнулъ  своей  ожерелкой и пропѣлъ  необыкновеннымъ басомъ, злымъ, показалось  мнѣ: «а вотъ не бу-ду!» И сѣлъ  на брюхо, – должно быть,  притомился. 

Это меня  развеселило: ужъ  очень  смѣшонъ  былъ Карихъ. По случаю весны и  воскресенья,  онъ былъ  въ парадѣ, въ сюртукѣ безъ пуговокъ,  надѣтомъ  на красную рубаху,  въ нанковыхъ  панталонахъ канареечного  цвѣта, въ продавленомъ  котелкѣ и въ  резиновыхъ  ботикахъ на босу ногу. Густые,  рыжiе  усы его  были чѣмъ-то  намазаны  и вытянуты въ стороны, такъ что  можно было подумать, что онъ держитъ въ зубахъ смазанный лисiй хвостъ, а бородка  расправлена  въ двѣ  котелки, какъ любили ходить  оффицiанты. Онъ стоялъ  за заборомъ очень близко, и я  хорошо слышалъ его сиповатый  голосъ: 

– Боже мой, Боже мой… оборотень какой-то, на мою голову! Ахъ, мерзавецъ… Думаешь,  не дойму? Дойму! Въ святую  воду окуну, а достигну! Или лучше  зарѣзать, негодяя? Голова отъ него болитъ…

Онъ потеръ  затылокъ  и повернулся  лицомъ  къ забору. Глаза у него  были  кровяные,  словно онъ сильно  выпилъ.

– Странное дѣло, а?... Е г о   я купилъ подъ «Вербу», и въ  самый тотъ день  изволила  переѣхать ко мнѣ  о н а! И   о н ъ  оказался ни-куда! Какое  роковое  совпаденiе… Враги подсунули, что богатый  домовладѣлецъ  и имѣю  желанiе… За рубль двадцать! Чтобы  меня  тревожить. И съ  тѣхъ  поръ голова  болитъ… Пусть, воля Божiя! 

Мнѣ казалось, что Карихъ пьяный. Про  кого же онъ говорилъ – о н а? и причемъ, наконецъ, пѣтухъ? Я ничего  не понялъ.

Пробормотавъ что-то о какомъ-то  «мерзавцѣ-фершалѣ» и о  краденомъ салѣ и портвейнѣ въ «семи  кулечкахъ», Карихъ вынесъ подъ  бузину столикъ,  накрылъ его алой  скатертью,  притащилх  ведерный,  шибко  бурлившiй самоваръ и принялся пить чай съ  куличикомъ. Куличикъ былъ, видимо, отъ Пасхи, съ бумажной розой. Отрѣзая  ломтикъ за ломтикомъ, Карихъ  поглядывалъ  на галерею и разъ  даже поклонился, снявъ котелокъ, и даже помахалъ  имъ. Я старался увидѣть, съ кѣмъ это онъ  раскланялся – не съ   н е й  ли? – но солнце свѣтило въ стекла. Выпивъ  стакана три, Карихъ  взялся за пѣтуха и долго гонялъ  метелкой, а за  стеклами  весело смѣялись. Смѣхъ  былъ  очаровательно-волшебный, и я сразу узналъ его.

Потомъ  сѣла подъ  бузину толстуха въ бородавкахъ,  повитуха, какъ я узналъ, – и Карихъ расшалкался и извинился:  

– Ужъ извините за неспокойное  состоянiе.. не пѣтухъ, а полѣно,  Божiе наказанiе, навѣтъ! Не прикажете ли чайку съ куличикомъ? Куличикъ богатый,  филипповскiй, съ  цукатцемъ, за два рубли! Хоть  и на  холостомъ положенiи, а  не жалѣю для праздника. Могъ бы и «бабу» на заказъ… хе-хе… если бы  была  собственная!.. 

И захохотали  оба.

– А вотъ  и заводите! – смѣялась ему  толстуха. 

– заводите… легко сказать! Потруднѣе,  чѣмъ  хорошаго  пѣтуха купить. А что  вы думаете! Съ  пѣтухомъ  мучаюсь, скоро вотъ мѣсяцъ будетъ… – тревожно сообщалъ Карихъ.

– То-то я все гляжу, съ пѣтушкомъ-то  у васъ не ладится.   Что такое, очень ужъ вы тревожитесь?

– Такой ужъ у меня характеръ, мнительный… Отлично знаю, что это враги завидуютъ… моему  богатству! И подсунули пѣтуха! У меня  отъ него голова болитъ. Развѣ у него  пѣтушiй голосъ, какъ ему полагается? Не поетъ, а мычитъ, какъ… буйволъ! Вся у него  сила  въ голосѣ, а на  дѣло не остается. Купилъ  на Трубѣ за  рупь за двадцать, въ самый  тотъ день, какъ вы  переѣхали въ мой домъ… а къ курчонкамъ полное  хладнокровiе! Вотъ  и гоняю для  моцiону, для разгула. Ну,  печальная  самая исторiя. Самая пора, а отъ  десятка курчонокъ  ни одного яичка! Желалъ  преподнести   отъ собственнаго  завода, и лишенъ! Посовѣтовали  бы чего,  по вашей спецiальности…

– Да вѣдь пѣтухъ-то  не по моей спецiальности! – засмѣялась  ему толстуха.

– Это все одинаково на глазъ природы! – вдумчиво  сказалъ Карихъ. – Я вамъ  скажу по секрету… въ Бога  сомнѣваться начинаю!  Вотъ учоные  доказали, что у всякаго одно  устройство! Всѣ студенты доказываютъ… А ваше какъ  понятiе?..

– Природа, конечно… – сказала толстуха въ небо. – Господь.

И посовѣтовала кормить пѣтуха  горошкомъ съ перцемъ. 

Потомъ  говорили о вредѣ холостой жизни. Карихъ объяснилъ, что онъ совсѣмъ  какъ молодой человѣкъ,  снялъ даже  котелокъ и показалъ, нагнувшись: – «извольте поглядѣть, никакъ  не свѣтится,  даже и съ ггрошикъ не  найдете!» – но куда ни поглядишь – не видишь основательной дѣвицы съ симпатiей, а домишка, сами видите,  на плохой конецъ  тысченокъ  двадцать… и въ государственномъ  банкѣ, на случай семейной жизни… 

– А одному… какое  же основанiе  семейной жизни? Одна, какъ  говорится, тряска! 

– Какъ же можно, – сочувствовала толстуха, – и за  курочками поприглядѣть, и чайку попить  съ человѣкомъ… какъ можно!

– Такъ что  имѣйте въ виду, очень прiятно…  если и Серафима Константиновна снизойдутъ на чашку чая,  чайку попить на волѣ,  подъ  сѣнь  растительности…

И я увидалъ, какъ  Карихъ посмотрѣлъ на галерею.

«Серафима! Боже, какое имя»! – въ восторгѣ подумалъ я. – «Если бы снизошла!»

– Что же, какъ-нибудь  можно… скажу  ей! – сказала толстуха  гордо. – Учоная  она у меня ужъ очень, сурьезная!..

– Учоныхъ, я очень уважаю, и счастливъ, что… Только я тогда, конечно, являюсь  при манишкѣ, изъ уваженiя! – воскликнулъ Карихъ,  запахивая  на груди  сюртукъ. – Пуговицы  пришить некому! Но у меня  еще сюртукъ  имѣется,  парадный. Папаша померъ, одинъ  разъ  надѣвалъ всего. Онѣ у васъ, конечно, вы-сокаго образованiя! По ихней даже  походкѣ  видно…

– Учоная у меня Симочка, учо-ная! – сказала  толстуха въ небо и головой даже закачала. – Недавно антендантскiй полковникъ  сватался, и съ нѣкоторымъ капитальцемъ…  да она только не  желаетъ! 

– И правильно-съ! – съ жаромъ  воскликнулъ  Карихъ. – Что такое антендатскiй полковникъ! Крыса – больше ничего! Такое ужъ имъ прозванiе. А  другой мѣщанинъ  выше  любого  чиновника,  домъ собственный  если и еще капиталъ въ государственномъ банкѣ, на случай  семейной жизни! Но главное  для меня – любовь!

– Любовь… как можно, первное дѣло  любовь! – сказала мечтательно старуха. – Другой и уродъ, и… смѣются всѣ, а онъ такiя чувства можетъ  показать… и разговоръ  такой  интимный… какъ можно! Любовь… это и…

Я навострилъ ухо. Было и смѣшно, и интересно.

– Это… мечта! – сказалъ Карихъ  гробовымъ голосомъ и пропустилъ въ кулаки  усы, словно  хотѣлъ  ихъ вырвать. – Я… если по любви сочетаюсь  законнымъ бракомъ, такъ и рѣшилъ – пустить пыль въ глаза! Къ чему,  напримѣръ, беречь  большiе капиталы, если чувство  горитъ огнемъ? А безъ любви… скончался человѣкъ – и что?! Теперь вотъ  у насъ поется: «Грудь накрыли  полотномъ и послали  за гробомъ!» 

– Ка-акъ можно! Кто  любитъ,  тотъ ужъ… все…

– Все! Медовый мѣсяцъ  прiятно провести  торжественно, въ разныхъ мѣстахъ. Думаю первымъ  дѣломъ  посѣтить Тулу,  самоваръ  рѣдкостный купить. Оттуда… на Кавказъ!  Смотрѣть  кавказскiя  горы и  долины, арбузы тамъ  знаменитые… Мечтаю. Пѣсня такая есть: «Куда  ты, ангелъ мой, стремишься, на тотъ погибельный Кавказъ?» 

– Страшно тамъ, небось, на Кавазѣ-то? – замотала  головой толстуха. – Турки тамъ  съ пиками на горахъ сидятъ, – разсказываютъ…

– Это все  равно-съ. Я человѣкъ рѣшительный,  имѣйте въ  виду! Вооружусь  пистолетомъ… Я всегда  защищу  супругу!.. 

Они сидѣли совсѣмъ близко, подъ бузиной, и мнѣ  было хорошо  все слышно. Я видѣлъ даже, какъ толстуха выбирала  изъ кулича  изюмины и  складывала на блюдечко. Вдругъ  заскрипѣла  воротная калитка, и просунулась чья-то шляпа.

– Собачка  бы какъ не  укусила?.. – спросилъ  картаво писклявый голосъ.  Вышло у него – «шобашка» и «укушила».

– Входите, входите, Ксенофонтушка… очень  ради! – обрадовалась  старуха и, переваливаясь,  поспѣшно  пошла навстрѣчу.  – Давно, давно…

– Все собирался, да опять  легкое воспаленiе  лица… врачи не  выпускали! А какъ  рвался  на праздникъ  въ вамъ… Вотъ-съ, въ  презентъ  прошлаго…

– Ахъ, транжиръ-транжиръ! ахъ, баловникъ!.. – кокетничала  толстуха, принимая  пачку  кондитерскихъ  коробокъ.        

– И ваша  любимая пастила,  рябиновая…  и соломка отъ Абрикосова…

– Ахъ,  транжиръ-транжиръ!  ахъ, баловникъ вы… ребенокъ, право!

– Простите, Пелагея  Ивановна… но…  позвольте… Христосъ  Воскресе! 

И они стали цѣловаться.

Меня схватило оцѣпенѣнiе.  Гость  оказался… «Рожей!» Извѣстной «Ржей»! Я его  зналъ прекрасно. Ему было лѣтъ  сорокъ.  Онъ разгуливалъ  всегда  франтомъ, въ широкополой шляпѣ и перчаткахъ, съ тростью. Онъ былъ  страшилой, и мальчишки  кричали ему вдогонку: «Губошлепъ»! и – «Рожа»!  Онъ жилъ  въ больницѣ, въ «хронической палатѣ». Вмѣчто лица была у него  рожа съ  волдырями, – синевато-красный кусище мяса, Не было  ни глазъ, ни носа, – однѣ губы.

Я смотрѣлъ съ ужасомъ, какъ христосовалась съ нимъ толстуха. А она даже и не утерлась! 

– Пойдемте, дорогой Ксенофонтушка… пойдемте! –  лебезила возле него  толстуха, – какъ я рада! Ахъ,  транжиръ…  ахъ,  баловникъ вы милый!.. Ну,  постойте!..

Она прыгала  чуть  ли не на одной ножкѣ, какъ  дѣвчонка. «Рожа»,  коротенькiй и толстый,  изогнулся  и сдѣлалъ рукой въ перчаткѣ: «ахъ, что вы!..» И они  поднялись  на галерею.

– Пфу-у… – сдѣлалъ  губами  Карихъ, словно его  проткнули, и началъ перебирать посуду.

– Идите чай пить,  давно сѣли! – крикнула,  запыхавшись Паша. – Опять все у забора!..

– Ахъ, очень  интересно было! – сказалъ я Пашѣ. – Ты знаешь, къ этой  старухѣ пришла  «Рожа»! И они даже цѣловались!..

 – Ну, знаю. Это всѣмъ  извѣстно… На Бабьемъ  Городкѣ они жили,  сама видала. Старухинъ полюбовникъ… Энъ, вы чего  глядите, какъ полюбовники ходятъ! Тутъ  и еще одинъ ходитъ…

– Какъ?! Эта «Рожа».. – мнѣ  стыдно было  выговорить  передъ Пашей – «полюбовникъ». – Онъ… старуха… и она  его любитъ?!

– А вотъ и любитъ! Какъ говорятъ-то… «любовь зла,  полюбишь и козла!». Всѣ, что ли, хорошенькiе да молоденькiе… какъ вы?!. Скорѣй идите!  

И она зашумѣла платьемъ.

Меня обожгло, прямо: «хорошенькiе и молоденькiе, какъ вы!» она влюблена въ меня, и я люблю ее! Какое  счастье! Но  эта  радость  смѣшивалась во мнѣ  съ другимъ,  такимъ безобразнымъ, грязнымъ, какъ  красная рожа  гостя. Да неужели у нихъ – любовь?! Какая  гадость!..

Я забралъ книжку и тетрадки, какъ вдругъ  услыхалъ крики. Карихъ опять  гонялъ пѣтуха метелкой. Онъ  носился, какъ  сумасшедшiй, потерялъ  ботикъ и пустилъ въ пѣтуха поленомъ. Пѣтухъ  подпрыгнулъ и кинулся къ воротамъ.

– Убью, проклятый! – неистово оралъ Карихъ, – достигну!.. – совалъ онъ  ногой въ  ботикъ, а ботикъ  падалъ.

На галереѣ  засмѣялись. За пылавшими  стеклами  я видѣлъ  смутно   е я   фигуру. Окно  открылось, и высунулся  чайникъ. Я видѣлъ  маленькую  ручку и бѣлую манжетку. Ручка  вытряхивала чайникъ.  И тутъ же подбѣжалъ  Карихъ и нѣжно  подмелъ  метелкой.

– Бо-же,  какой вы  ми-лый! – услыхалъ я небесный голосъ, и у меня заиграло въ сердцѣ.

– Я всегда-съ… въ удовольствiемъ  для васъ! – шаркнулъ ботикомъ Карихъ и споткнулся.

Вся  галерея  зазвенѣла,  словно  разбились  стекла. Половинки окна раскрылись, и я увидалъ… видѣнье!  О н а  была царственно прекрасна. Во всемъ бѣломъ, съ двумя пышными темными  косами,  перекинутыми на грудь,  она нѣжно склонилась изъ  окошечка. Косы  ея качались,  колыхались. На бѣломъ, какъ снѣгъ,  лицѣ,  ярко алѣли  губы. Зинаида?..

– Какъ все  зазеленѣ-ло… – сказала она, мечтая. – Въ Нескучномъ теперь..!

– Знаменито  теперь на «Воробьевк-«-съ! – вмѣшался  Карихъ: – видалъ,  проѣхали  гармонисты… А то хорошо  на лодочкѣ-съ!.. «Внизъ да по матушкѣ по Волгѣ»-съ!

Окно закрылось. Я едва  оторвался  отъ забора.

 


Х. 

 

Подходя къ крыльцу, я увидалъ конторщика Сметкина, который  утромъ  читалъ «про счастье». Онъ  раскланялся,  мотнувъ на мои тетрадки: 

– Жара  намъ теперь-съ, съ экзаменами!  Самъ, бывало, страдалъ  ужасно,  передъ дипломомъ!..

Его усики и прыщи  показались  особенно  противными, и я сказалъ: 

– Наши  экзамены не чета  вашимъ,  городскимъ! Да ты и училища-то не кончилъ,  выгнали тебя! Мнѣ  Василiй Васильичъ говорилъ…       

Онъ по-дурацки ухмыльнулся: 

– Выгнали… А въ какомъ  смыслѣ выгнали? Надо  знать. А дяденька  въ мѣховомъ  дѣлѣ понимаетъ только.  А я сорокъ  рублей въ мѣсяцъ получаю! Вотъ вамъ и выгнали! 

– И нечего  здѣсь  болтаться! – закричалъ я.

– Извините, я къ  тетенькѣ хожу! – нагло  отвѣтилъ  онъ.

– Тетенька не на нашемъ крыльцѣ! И потомъ… – вспомнилъ я слова Гришки, – ты гнилой... можешь насъ  заразить! 

Онъ подскочилъ  ко мнѣ, такъ что я поднялъ книжку.

– А за  это я… исколочу! – проговорилъ онъ злобно. – Ты,  кишочки  зеленыя… смотри!.. 

И какъ  разъ появился Женька! Онъ  подошелъ «полковникомъ», налился кровью и  пробасилъ:

– В-вонъ отсюда!! – Или я тебя… вышвырну!..

Онъ сказалъ такъ рѣшительно, словно  желѣзнымъ  голосомъ, что Сметкинъ  сейчасъ  же сдалъ.

– Да они ко мнѣ  придираются, а я только… къ теткѣ  сюда хожу!

– Связываться со швалью… – сказалъ Женька,  толкая  плечомъ конторщика.

– Ноги ему  поломать!.. – послышался голосъ кучера. – Ты, гнилой  чортъ, лучше  не заявляйся! Знаю,  чего ему  надо! За Пашкой  привдаряетъ, давно гляжу…

– Вотъ-дакъ ловко! – побледнѣлъ  конторщикъ. – И не  думалъ… Они мнѣ «Листокъ» давали про «Чуркина», и я дожидался!..   

«Листокъ» я  ему давалъ, передавала Паша. Мнѣ стало стыдно, и я сказалъ:

– Это вѣрно, за «Листкомъ» онъ ходитъ…

И мы ушли.

– – Ну что, б ы л о? – спросилъ я Женьку. – Встрѣтилъ ее на улицѣ? Я изъ окошка  видѣлъ.

– А,  видѣлъ… Пока  ничего. Посовѣтоваться къ  тебѣ

Это мнѣ  польстило. Когда  мы пришли въ мою  конату, Женька насупилъ брови и сказалъ нехотя: 

– Гм!.. Хотѣлъ подъ  дверь   е й  сунуть, да чортъ  у воротъ сидѣлъ!..

– Какой чортъ?! – удивился я.

– Домовой хозяинъ. А то дѣвчонки…

Я ничего не понялъ. Какiя  дѣвчонки, гдѣ?..

– О н а  же рядомъ, сосѣди ваши, Постойки…

У меня  пошло  передъ глазами.

– О н а?!.. съ роскошными волосами?!.. – воскликнулъ я.

  Такъ вотъ… – сказалъ онъ мимо меня и кашлянулъ. – Чего  ты такъ? Развѣ  ты съ ней знакомъ?..

Сердце мое  сжималось, но я сдержался. 

– Конечно… недавно… о н а  познакомилась  со мною… черезъ заборъ…

– Черезъ забо-оръ!.. Какое  же это…

– Она хотѣла даже…  п о д а р и т ь   мнѣ поцѣлуй!

– Ого! – насмѣшливо  сказалъ Женька, но губы его скривились.

– И я чувствую, что она.. – Ну, это…  для тебя не интересно. Хочешь послать письмо? – насмѣшливо сказалъ я. – Попробуй…

– Нечего и пробовать! – заносчиво крикнулъ Женька. – Мы уже  переговорили… раньше  заборныхъ  комплиментов! Пожалуйста, не форси, что можешь  стать  на моей дорогѣ! Глупо. Да и рано, только четырнадцать!.. 

– Во-первыхъ, давно пятнадцать, а всѣ  даютъ шестнадцать! И я…  произвожу  впечатлѣнiе на… же-нщинъ!  Что у меня  нѣтъ  усовъ, это только…  наивная дѣвушка  можетъ!... И у Аполлона тоже нѣтъ усовъ,  а всѣ… приз-знаютъ! Женщины  цѣнятъ  глаза и… умъ! Пушкинъ  вовсе не былъ красивъ, а всѣ съ ума сходили! – сыпалось  изъ меня. – Всякую  женщину можно покорить… жаромъ души и сердца! И всѣ  поэты  имѣютъ  миллiонъ  поклонницъ!..

Женька слушалъ насмѣшливо и почесывалъ  себѣ носъ. Я боялся,  что онъ скажетъ сейчасъ такое, что сразу  меня убьетъ. Но онъ только  сказалъ – «гм… гм!...», – но и это меня убило. Изъ этого «гм!» я понялъ, какъ онъ  увѣренъ.

– Ты всегда  признавалъ  только и-де-альную  любовь! – насмѣхался  онъ надо мной. – Можешь  и-де-ально любить ее! Не  запрещаю! Люби. А я смотрю реально, и она бу-детъ  м о е й!

Мнѣ представились ея  косы и царственно-блѣдное  лицо, и я просто  почувствовалъ – ч т о   теряю! 

– А я по одному  ея голосу чувствую, что она  недоступна… ничему низменному и грязному! Да ты  не въ старуху ли влюбился? – пробовалъ  посмѣяться я. – Повивальная бабка, акушерка? Жирная  старуха въ  бородавкахъ? Но у ней  уже  есть любовникъ, «Рожа»!

– «Ро-жа»?! – поразился Женька – не можетъ быть!..

Я ему  разсказалъ про «Рожу». А сердце ныло. Я оглядѣлъ его  длинный носъ,  выпуклые глаза, «рачьи», его долговязую фигуру. Не можетъ   т а к о й  понравиться! Ну, пококетничаетъ… А у меня… И Паша  въ меня влюбилась, а надъ  Женькой  всегда смѣется.

– Такъ  ты въ  эту старуху врѣзался? – пробовалъ я дразнить.

– Нечего  дурака  ломать! – разсердился  он. – Она – учоная акушерка, красавица… Читалъ  на вывѣскѣ – «Акушерка, С. К. постойко»? О н а  и есть.

А я  думалъ, что это – повитуха.

– Конечно, я могъ  бы подождать  субботы и проводить  изъ церкви, но надо ковать желѣзо, пока горячо! И Македоновъ совѣтуетъ… Написалъ  признанiе  въ любви и прошу  свиданья… хотѣлъ подъ  дверь сунуть,  чтобы сегодня  же  приходила  въ Нескучный… прошу  рѣшительнаго отвѣта. А этотъ чортъ…  и дѣвчонки торчатъ, увидятъ! 

Теперь я понялъ, почему все  мотался Женька. И вдругъ, вырвалось у меня  невольно: 

– Женька, я долженъ  тебѣ сказать… О н а. тоже мнѣ нравится… Я ее  давно  замѣтилъ..  она поразительно красива!..

– Да, недурна… – процѣдилъ онъ сквозь зубы. – Не  запрещаю… пожалуйста! Я смотрю  на нее просто, какъ на красивую же-нщину! Не люблю  разсысоливать! Не я, а она  мной  заинтересовалась! Ясно,  что я ей нуженъ!.. А ты  еще слишкомъ молодъ! Попробуй… – повелъ онъ плечомъ и сплюнулъ. – Только ничего  не выйдетъ.

– Но почему  ты воображаешь, что она такъ  легко смотритъ на… на любовь? Она  же не  т а к а я…

– Есть данныя! – сказалъ онъ нагло. – Видно сразу, что ищетъ  приключенiй. И вотъ, написалъ письмо… Просмотришь?

Хоть и сосало  сердце, но мнѣ польстило, что Женька со мной   совѣтуется. Въ сочиненiяхъ  онъ всегда  просилъ  просмотрѣть  ошибки и, главное,  знаки препинанiя.  

– Если хочешь… – скромно  отвѣтилъ я.

Онъ досталъ «Учебный календарь М. О. Вольфа» и вынулъ письмецо на  розовой бумажкѣ. На уголкѣ былъ голубь, съ  конвертикомъ, въ вѣночкѣ. 

– Знаешь… катнулъ стихами!

Я такъ и вспрыгнулъ.

– Ты… сти-хами!?..

– А что, не могу я, по-твоему, стихами? Чепуха! Ничерта  наскоро не вышло, а то бы я… Сдулъ изъ Пушкина! Македоновъ  тоже своей изъ Пушкина. Мелкiе  стишки, никто не знаетъ…

– пу-шкина-то не знаютъ?! 

– А ты, зубрила,  всего Лермонтова знаешь? – спросилъ  онъ хитро.

– Надѣюсь. «Мцыри»  даже наизусть могу.  И почти  весь «Маскарадъ»…

– А это откуда, помнишь?..

«Вы съединить могли съ холодностью сердечной

«Чудесный  жаръ плѣнительныхъ очей… – ?...

– Конечно, помню! Это… изъ «посмертныхъ стихотворенiй»! 

– На-ка  вотъ, изъ «посмертныхъ»! Это и есть  изъ Пушкина! 

– Какъ изъ Пушкина?!. 

– Такъ изъ Пушкина! Зубрила, и то не знаешь. А она и подавно. Въ пятницу  ты отсутствовалъ… Я самого  Федь-Владимѣрыча  нарочно  спросилъ, что вотъ, въ одномъ  журналѣ предложено угадать, какого  знаменитаго поэта стихотворенiе… – «Вы съединить  могли  съ холодностью  сердечной…» – и прочиталъ до конца! Не  Лермонтова? Тот  такъ и бухнулъ: «Понятно, Лермонтова. Сразу  его духъ сарказма  виденъ!» Даже  Федъ-Владимiрычъ промазалъ! 

– Ра-звѣ  это изъ Рушкина?..

– Развѣ! Въ книжкѣ не ошибутся. Ну, слушай…

«Посвящается – С. К. П……!

«Вы съединить  могли съ холодностью сердечной

«Чудесный  жаръ плѣнительныхъ очей.  

– Но, по-моему, тутъ  надо знакъ восклицательный, а у   н е г о  стоитъ точка? а?.. 

– Да, пожалуй,  лучше  знакъ восклицательный… – сказалъ я, считавшiйся въ этомъ  дѣлѣ  спецiалистомъ, – пожалуй, лучше! Хотя можно и точку, какъ  утвержденiе..? 

– Никакого утвержденiя! Я же… что? Я ей  съ восторгомъ, какъ  страсть! Обязательно, знакъ  восклицательный… Спроси хоть Федъ-Владимирыча.

– А ошибокъ  нѣтъ? – покосился я  на письмо.

– У Пушкина  списалъ, какiя  ошибки!  М о е  смотришь. Дальше:

«Кто  любитъ васъ, тотъ очень глупъ, конечно;

«Но кто не любитъ васъ, тот во сто  разъ глупѣй!

– По-моему, очень  хорошо! А дальше я самъ, стихами: 

«Отвѣтьте мнѣ, красавица, что да!

«И буду рабъ я вашъ покорный навсегда! – Ученикъ 7-го Кл., Московской… и т. д… Прошу  назначить  свиданiе въ Нескучномъ,  день и часъ. «Если  можно, сегодня  даже, такъ  какъ день табельный». 

– Ну, какъ находишь… сильно  выражено?..

Онъ  пытливо  смотрѣлъ въ глаза, правду ли я скажу.

– По-моему, очень сильно! – слукавилъ я, радуясь, что стихи смѣшные, а «изъ Пушкина» она,  конечно, сейчасъ узнаетъ: вѣдь  она очень развитая. Мнѣ даже показалось, что и я угадалъ, что «изъ Пушкина». 

– Нарочно  вкатилъ – «посвящается». Что-бы  она не подозрѣвала?! – вытаптывалъ меня Женька, упорно  смотря въ глаза. – А… размѣръ выходитъ? Ничего  такого?... шероховатостей?.. 

– Да ничего… Только лучше б… – «Скажите, небожительница, да? Вашъ  другъ покорный навсегда!» Размѣръ, понимаешь, лучше… и потомъ, ты же не хочешь быть  рабомъ  е я?!..

– Почему это – «небожи-тельница»! Сантиментальности… А рабъ… это для… сильнѣй  подѣйствовать. Размѣръ?.. Ну, не стоитъ  переписывать,  мысль выражена! 

– Какъ хочешь… Только вотъ – «красавица, что да!»? Вотъ это – что да?.. Немножко  рѣжетъ ухо, какъ какофонiя..

– Какая тамъ  какофонiя! – разсердился  Женька. – Не глупѣй тебя. Ты бы  вотъ написалъ-попробовалъ! Помню,  какъ «мельницу» изъ «Русалки» хапнулъ! 

У меня  захватило духъ. Я сказалъ: 

– Да я и написалъ! 

– Е й?! – смѣрилъ  онъ меня взглядомъ.

– Пока… не   е й, а другой! – гордо отвѣтилъ я. – У меня  есть любимое  существо, которое  меня любитъ… страстно! 

– Ужъ не Пашка ли твоя – «любимое существо»? Ну, съ горничными это не считается. Еще ни одинъ поэтъ  не посвящалъ горничнымъ! – издѣвался  Женька.

Это меня убило.

– Во-первыхъ, я написалъ… «Мечтѣ»! Я предатсвляю  себѣ  любимую  женщ… то-есть, существо, какъ  идеальное  существо! какъ  Музу! Для нея я готовъ броситься  въ стремнину, въ бездну!.. погаснутъ во мракѣ дней моихъ!  испусить послѣднiй  вздохъ у подошвы ея ногъ… не у подошвы, а…  такъ сказать, подъ  чарующимъ  взглядомъ ея очей! Здѣсь  выражена  вся глубина, вся  мучительная сила  моей…  волнующейся любви… моихъ  идеальныхъ  стремленiй, какъ, напримѣръ, у Донъ-Кихота или у… Фауста! Нѣтъ, не у Фауста, а у… у этого  вотъ, у…

– У Демона? – спросилъ Женька. – Ради тебя… «все проклинаю,  ненавижу»?..

– Нѣтъ, ты ничего не понимаешь! – кипѣла  во мнѣ досада. – Я  весь въ…  истинѣ, добрѣ и красотѣ… какъ Федъ-Владимѣрычъ объяснялъ о «душѣ  поэтическихъ  произведенiй»!  Когда  разбирали «Чуденъ Днѣпръ  при ихой погодѣ! И я… переливаю чувство  въ стихи!  Чту,  какъ Богоматерь съ Младенцемъ на рукахъ, молюсь!..

– Врешь! – поддѣвалъ меня Женька, – ты, просто, въ душѣ-то  мечтаешь, знаю – о чемъ!..

– О чемъ? о чемъ?.. Ты хочешь  взять добычу и вступить  въ эту, въ… физiологическую  связь, а я… я боготворю  въ   н е й  неземной образъ, все высокое и прекрасное… какъ въ «Лѣсѣ»  почтенный человѣкъ  говорилх помѣщицѣ… и неуловимое, какъ… божество!  Когда  Лермонтовъ  поетъ  «Русалка плыла по рѣкѣ голубой»,  развѣ  онъ про  ручсалку поетъ?  Онъ поетъ про… чувство! И я тоже…

Женька махнулъ рукой.

– Ты не знаешь  же-нщинъ! – сказалъ онъ  басомъ. *А ну-ка, прочитай про… чего ты написалъ! – и я по его глазамъ понялъ, что онъ боится, что написалъ  лучше. 

Задыхаясь, я прочиталъ – «Неуловима, какъ  зарница…», что написалось утромъ.

Я сразу понялъ, что зацѣпилъ его. Онъ  потягивалъ  себя за носъ,  моргалъ и морщился.

– Вотъ-дакъ… сочинилъ! – проговорилъ онъ раздумчиво, а я хорошо замѣтилъ,  какъ  натянулось его лицо. – Это ты, просто,  подъ Пушкина! Сразу видно,  что его духъ! «Скажи мнѣ, чудная дѣвица..»! 

– Во-первыхъ, не «дѣвица», а «пѣвица»!

– Ну – пѣвица… Это сразу видно. «Спой мнѣ пѣсню,  какъ синица…» Дѣвица, пѣвица, синица…

Въ немъ кипѣла досада, зависть, – по глазамъ  видно было. Это послѣ его-то – «что да»! А у меня – «Погасну въ мракѣ  дней моихъ»! Въ «Нивѣ»  даже напечатать можно! А у него – «что да»! 

– Стихи – пустяки! – проговорилъ онъ,  позѣвывая, и я сразу  почувствовалъ, что и  зѣваетъ-то онъ  съ досады. – Женщины  ничего въ стихахъ  не смыслятъ! Женскихъ поэтовъ нѣтъ?!  Пушкинъ, Лермонтовъ, Кольцовъ, Вашковъ.. Надсонъ! А ни одной  бабы  нѣтъ. Имъ  не стихи, а онѣ  любятъ въ мужчинѣ силу и… упортсов! У насъ  на дворѣ  гимнастъ изъ  цирка живетъ,  такъ какiя  красавицы  къ нему ѣздятъ,  съ буке-тами! Купчиха  съ Ордынки  отравилась на крыльцѣ,  даже въ газетахъ было… Съ Македоновымъ онъ прiятель… И говорилъ всегда: «если хотите успѣховъ – развивайте мускулатуру!» Гляди… какъ  сталъ! 

– Ну… а зачѣмъ  ты сразу  черезъ  два класса? Это  же ложь! – зацѣпился я за послѣднее, лишь  бы его  притиснуть.

– Ну, а что тутъ особеннаго! – растерялся онъ и сейчасъ  же полѣзъ наскокомъ. – Я и  долженъ  быть въ 7-омъ! Это «Васька» меня  несправедливо... А она  все равно  не знаетъ. И по фигурѣ, въ 7-омъ, какъ разъ! Чтобы  заинтересовалась. Все-таки  солиднѣй!..

– Обманомъ  хочешь, а не  своими  достоинствами! – не зналъ я, чѣмъ  бы его донять. – Но ты  же… но она же можетъ  обидѣться…  Ты говоришь, погоди… глупо  е е   любить! Это же  оскорбленѣе!? 

– Какая же ты  дубина! – усмѣхнулся Женька. – Во-первыхъ, я пускаю  комплиментъ… Это сказалъ самъ  Пушкинъ! Ты пойми:  кто васъ  н е  любитъ, тотъ… въ  сто разъ  глупѣй!! Значитъ, я весь  въ ея власти! Какая  тонкость словъ! Это же  ка-кой  комплиментъ! Только  Пушкинъ могъ такъ тонко..! Сейчасъ  подсуну  ей подъ дверь,  и будемъ ждать  въ Нескучномъ.

Въ Нескучномъ, гдѣ «Первая Любовь»!..

Онъ ушелъ  торжествующiй, а я терзался. Ну да,  онъ сильнѣе  меня и выше. И очень  остроуменъ, а женщины это любятъ. Онъ станетъ  ей врать и хвастаться. Пожалуй,  скажетъ, что горничной  написалъ стихи?.. Ну и пусть, и пусть!..

«Хорошенькiе… какъ  вы!» – радостно вспомнилъ я.

И вспомнилось со стыдомъ: «съ горничными это не считается!» 


ХI.

 

Радостное, съ чѣмъ  я проснулся, и что  сiяло  во мнѣ весь день,  смѣнилось  тоской  и болью. Я почувствовалъ пустоту въ  душѣ, словно  покинутъ всѣми. Лучезарная Зинаида, являвшаяся мнѣ въ   н е й, погибла.         

… Неужели  о н а – смѣялась?.. Заглядывала въ садикъ,  нѣжно ласкала Мику… И этотъ небесный  голосъ!.. «А то  бы я васъ  расцѣловала!».. А сегодня! Напѣвала – «К о г о-т о  нѣтъ, к о г о-т о  жаль…»  Показывала косы, завлекала, а сама обѣщалась  Женькѣ, прогуливалась съ нимъ  под-ручку. Самая  безсердечная  кокетка! 

… Женька  прекрасно знаетъ, какъ надо съ  н и м и. «Когда  идешь къ  женщинѣ,  бери хлыстъ и розу!» И тамъ, въ «Первой Любви», ударяли   е е  хлыстомъ, а  о н а  цѣловала руки! И это – Зинаида, самая  дивная  изъ  женщинъ! А эти  акушерки…

Я ненавидѣлъ Женьку, хотѣлъ,  чтобы  съ нимъ  что-нибудь случилось,  чтобы наскочилъ  извозчикъ… Теперь  онъ уже подсунулъ письмо  подъ дверь. Она уже  прочитала, спѣшитъ  въ Нескучный… Можетъ и  не догадаться, что это Пушкинъ! Увлечется его «талантомъ», лестью… Женщины любятъ,  чтобы льстили. «Но кто  не любитъ васъ,  тотъ во сто разъ глупѣй!»  Какая тонкая  лесть!  Долгоносый и пучеглазый,  понравиться не можетъ,  такъ хочетъ лестью… Похвастается  силой, Женщины любятъ сильныхъ… и уродовъ! Красавицы часто выходятъ за уродовъ. Марiя и – Мазепа!.. 

… Посвятилъ стихи… горничной! Ни  одинъ поэтъ  не посвящалъ прислугѣ… «Тебѣ, прекрасная изъ Музъ!» Она даже не поняла, спросила – «а что такое «измусъ»?  Какая гадость! Всегда  съ тряпкой,  возится съ кучерами, говоритъ «екзаменты  учутъ»,  спитъ въ каморкѣ на сундукѣ,  неграмотная, и руки жесткiя… И ей я поднесъ стихи!..  

Я вспоминалъ  съ отвращенiемъ, какъ она сказала: «Ежели до гроба любятъ, такъ всегда  бываетъ одинъ предметъ!» Предметъ!.. Только  портнихи говорятъ такъ: «предметъ»! «Ужли  это вы сами насказали?!» Насказали! У Женьки  поражающая красавица, съ дивными волосами, развитая, была на курсахъ, а у меня  неотесъ, прислуга! «Прекрасная… измусъ»! Боже,  что я надѣлалъ! 

Я услыхалъ Пашины шаги, и меня  передернуло. Чего она  ко мнѣ все лѣзетъ! Вотъ, нахалка!..

Не спросясь, она отворила  дверь.

– Сердются, останетесь  безъ чаю! Всѣ отпили…

Я не оглянулся, крикнулъ:

– Не смѣть входить  въ мою комнату безъ спросу! 

– Ишь, строгiе какiе стали! – сказала она шутливо. – Чего надулись? 

Она такъ смѣетъ!  Не оглядываясь, я крикнулъ:

– Можете такъ говорить… конторщикамъ, съ кучерами  возиться… а не со мной! Не желаю чаю!...

– По-думаешь!.. страсти какiя, испугали! – сказала она дерзко, постояла, – я все-таки  не оглянулся! – подождала чего-то и хлопнула дерзко  дверью.

«Вотъ, какая!..» – подумалъ я, – «а потому что я съ ней запанибрата. Съ ними  нельзя запанибрата!» 

Дверь прiотворилась. Я оглянулся – и увидѣлъ Пашу. Лицо у ней было красно,  глаза  блестѣли.

– Вы, Тоня, не смѣете такъ, не смѣете!.. – зашептала  она прерывисто. – Я не  гулящая  какая, не шлющая!.. Что у меня отца-матери нѣтъ, такъ… – губы у ней запрыгали, – позорите?.. Всѣ ругаютъ, а отъ васъ  мнѣ еще горчѣй...

И ушла, хлопнувъ дверью.

Это меня очень удивило. Мнѣ казалось,  что она за дверью, стоитъ и плачетъ. Я схватилъ геометрiю и бросилъ на  полъ. Поглядѣлъ на тополь. Увидалъ  подснѣжники въ стаканѣ.. Мелькнуло утромъ, свѣтлымъ тепломъ и холодочкомъ, и я услыхалъ, какъ пахнетъ тополями.

Зачѣмъ я ее обидѣлъ?!.

Я послушалъ: шуршало  въ коридорѣ, какъ-будто – плачетъ? И меня  охватила жалость. 

Но чѣмъ я ее обидѣлъ? Она не должна, конечно,  входить безъ спросу… А что она  съ кучеромъ возилась… это правда! Сбила съ него картузъ,  выхватила билетикъ, всегда смѣется… И я долженъ еще просить прощенья?!..

Изъ столовой кричали – Па-ша! Я слышалъ, какъ  она побѣжала  на носочкахъ. Значитъ,  она стояла, дожидалась, что я выйду и попрошу прощенья! Подарила подснѣжники,  думаетъ, что теперь… А я посвятилъ стихи! Это выше ея подснѣжниковъ… Они у нея  за лифчикомъ… А если  она покажетъ? 

И меня охватилъ  ужасъ.

Вдругъ она  кучеру  покажетъ, конторщику?!.. Весь дворъ узнаетъ, Гришка, всѣ лавочники, скорнячиха, Василь Василичъ!.. похвастается, что я влюбился,  стишокъ написалъ  любовный! Узнаютъ наши, и тетка, и «сущевка»… Уточку  подарилъ съ душками, ухаживалъ!  Съ уточки  началось… Зачѣмъ я подарилх уточку?! Всю  недѣлю  не покупалъ на завтракъ, откладывалъ  все на  уточку!..

Нѣтъ, не скажетъ. Она подарила мнѣ яичко,  подснѣжники! Конечно, я не скажу, у меня  хватитъ  благородства, я-то  ее не опозорю!.. Нѣтъ, не скажетъ... Конечно,  надо объясниться, я вовсе не хотѣлъ оскорбить… Такъ  меня все разстроило…

И тутъ я вспомнилъ, что  о н а  собирается въ Нескучный!..

Я кинулся  къ воротамъ. У воротъ  сидѣлъ  на дежурствѣ Гришка, со свисткомъ и бляхой. Я высокчилъ къ нему, какъ угорѣлый.

– Ай кто ѣдетъ?! – перепугался  Гришка и быстро оправилъ бляху. 

Мы выскакивали  къ воротамъ, когда проѣзжалъ Царь  въ Нескучный.

Но я нашелся: 

– Пожарные,  будто, скачутъ?..     

– А я че-го подумалъ!.. Нѣтъ, съ каланчи  не подавали. Да и народъ  не бѣгаетъ… – осмотрѣлся Гришка. – Садитесь, подежуримъ.

– Да нѣтъ… Не проходилъ Женя? 

– Видалъ давеча, проходили. Звонился къ повитухѣ… должно, родить  у нихъ  занадобилось кому. Дѣло  это безъ  задержки! Сестра, можетъ…

– Нѣтъ, – сказалъ я, – ничего такого нѣту. А ты  не видалъ…

Но Гришка и договорить  не далъ.

  У нихъ  нѣтъ – у Жени, можетъ… для  с в о е й, можетъ, требуется. Можетъ, завелъ какую! Вотъ и подошло. Дѣло житейское.

Гришка всегда  говорилъ   т а к о е. Онъ былъ уже  не молодъ, но всѣ его называли Гришкой – Плетунъ-Гришка.      

– Нѣтъ, – сказалъ я, – ему  только семнадцать! 

– Ничего  не означаетъ. Это дѣло  надобное. Кажная женщина должна… Господь  наказалъ, чтобы рожать. Ещество-законъ. Что народу ходитъ, а кажный  вышелъ изъ женщины на показъ жизни! Такое  ещество. А безъ  народу  чего сдѣлаешь!  Желѣзныя дороги тамъ, дома строить,  гулянки  всякiи... – все  баба-женщина оправдаваетъ!Де-вять  ей мѣсяцевъ  протаскать! Гляди, сколькихъ она протаскала!.. И каждый оправдать себя долженъ. У меня въ  деревнѣ  пятеро  сыновъ, какихъ. И кажный себя  доказываетъ..

– Конечно… – пытался я перебить его.

– Нѣтъ,  отъ этого не уйдешь! – продолжалъ онъ,  оглядывая свои сапоги. – Отъ Бога  вкладено, никто не обойдется. Кажный  обязанъ  доказать  ещество! А-то  тотъ не оправдался, другой не желаетъ, – все  и прекратилось, наконецъ! Этого нельзя. Кто тогда  Богу молиться  будетъ? О-чень  устроено. Ишь какъ, ишь  привдаряютъ! Не можетъ   о н а  безъ этого. И вы, чай, на Пашу заглядываетесь. Ужли нѣтъ? А дѣвочка хорошенькая, въ самый разъ…

У меня  захватило духъ.

– Ничего подобнаго! – сказалъ я. – Если заниматься  книгами, никакихъ  дурныхъ мыслей!..

– Зачѣмъ, дурныхъ? Дѣвчонку-то… Да онѣ сами  ради! Я бъ на вашемъ мѣстѣ  давно сыгралъ.  А то другому кому  поддастся... Гляди, какъ  играться-то  стала… самая ее пора. А молодое-то дѣло… «Рожа» вонъ… и тотъ норовитъ  въ куточекъ какой… къ старухѣ ходитъ! Въ Банномъ  они жили, всѣ смѣются. А я прямо  говорю: это его занятiе! Что господь послалъ…

– Погоди, Гриша… Онъ  позвонился, а потомъ? 

– Ну, барышня  отперла…

– Сама?! Это… такая, красивая? 

– Со-чная!.. Прямо, рѣпка! Ну, онъ ей  пакетъ подалъ – и побѣжалъ.

– Побѣжалъ?! А она…

– Чего она? Она, понятно, какъ полагается. Стала собираться.

– Стала  собираться?!.

– Мотнула головой – ладно, говооритъ, приду. Можетъ,  за извозчикомъ  побѣгъ. Екстренность! Жалко тоже женщину,  какъ она, можетъ,  опростаться не можетъ. Ихъ дѣло  тоже… бѣ-довое! А вотъ рѣшаются,  вотъ что  ты хочешь. Значитъ, такъ  ужъ  ей по закону требуется. Сами  называются…

– Сами?..

– Вотъ я вамъ объясню, какой у нихъ  секретъ  замѣчательный. Кажная  женщина  имѣетъ срокъ, какъ все  равно звонокъ! И она, какъ увидитъ,  что…

подошелъ  кучеръ и скорняки, и мнѣ показалось неудобнымъ слушать. Я побѣжалъ въ залу – слѣдить въ окошко.  Но плохо было  видно, и я поспѣшилъ въ садикъ. На дорогѣ попалась тетка.

– Да что ты  шмыжишь, какъ чумовой? То туда, то сюда... Учи  екзаменты! 

– Въ садикѣ геометрiю учу! – крикнулъ я. – На землѣ ее надо, теоремы! 

– Вижу,  чего ты шмыжиш! Въ  бабки тебѣ съ мальчишками!..  

Я засмѣялся даже.

– Смѣйся, смѣйся! Провалишься ужъ,  попомни мое слово! Я даже  и сонъ видала…

У меня  засосало сердце.

Ничего  не соображая и не стыдясь, я влѣзъ  на завѣтную рябину. Она  только что  начинала  распускаться, была  въ сѣроватыхъ почкахъ. И вдругъ, я услышалъ голосъ… е я  серебристый хохотъ?.. Я чуть не  упалъ съ рябины:  о н а  появилась на крылечкѣ!  Она смѣялась. Въ рукѣ у нея  былъ розовый листочекъ! Женькинъ?! Тугая бѣлая кофточка обтягивала  ея дѣвственную, но уже  расцвѣтшую  фигуру. Вишневая  шапочка  игриво  сидѣла  на пышной  ея головкѣ, и роскошные волосы  золотисто-темнаго каштана красиво обрамляли  дѣвственное  лицо ея, на которомъ  неумолимая  жизнь не проложила  еще своихъ  нестираемыхъ  слѣдовъ. Это былъ какъ Нелли изъ Эмара, передъ  красотой  которой  смягчилось  сердце  даже у «Сѣраго Медвѣдя»! Я разглядѣлъ  капризныя  розовыя  губки и поражающiе  глаза,  скрывавшiеся за  синеватымъ пенснэ,  отъ солнца. Это продолжалось  одно мгновенье. Она  повернула за  уголъ, къ воротамъ. 

– Прогуляться итти изволите? – услыхалъ я вкрадчивый,  сладкiй голосъ.

Я даже  вздрогнулъ. Изъ-подъ  меня шелъ голосъ! Я понялъ, что за Карихъ: онъ  стоялъ  подо мной, въ сараѣ.

– Да, немножко. Чудесная погода... – пропѣла она, какъ  флейта.

– Прямо… райская погода! Счастливо погулять, насъ не  забывать! – послалъ  ей вдогонку  Карихъ.

Побѣжать къ воротамъ? Но тамъ торчали. Застывшiй, сидѣлъ я на рябинѣ.

… Сразу  пошла  навстрѣчу! Никакой  гордости, ни чувства чести! Такъ  поддалась обману… Не можетъ  понять, что ему  нужна  только женщина, какъ  раба, добыча!!. Летитъ, какъ  бабочка  на огонь, а онъ, какъ Мефистофель,  цинически хохочетъ! У него  мефистофельское лицо! А она,  дѣвственно-чистая, какъ  ребенокъ,  стремится  къ безднѣ

… Но  она же акушерка! Всѣ онѣ  легко смотрятъ… Женщины «сами называются»! И вотъ,  она ищетъ  приключенiй, какъ  т а к а я, какъ  арфистка Гашка… Сейчасъ  покатятъ… Часы  заложитъ за два рубля, на Рождествѣ закладывалъ! Мороженымъ угоститъ, въ Сокольники  прокатитъ… Потомъ…

Отъ Гришки я много слышалъ. Въ семейгыя  номера ходятъ. И самъ я  видѣлъ, когда приходилось дожидаться  въ баняхъ.

…За  сборкой  сопитъ хозяинъ, дремлетъ. Коридорный банщикъ  стучитъ въ номеръ. Я жду, кто выйдетъ. Крючокъ  отщелкнулъ. Макарка-банщикъ  ловно* заслоняетъ  дверью, чтобы проскочили  незамѣтно, къ другому  входу. Но я вижу: пробѣжалъ  розовый платочекъ;  мужчина тяжело ступаетъ, темный. – «пожалте-съ!» – приглашаетъ меня Макарка,  утаскивая  подносъ съ бутылкой. Итти я  не рѣшаюсь,  сказать – стыдно. Хозяинъ  говоритъ сонно: «проведи  въ чистый номеръ!» Макарка  ведетъ  съ ворчаньемъ: «всѣ  чисты!» Противенъ его голосъ,  вихляющая  походка, ситцевые розовые  штаны,  болтающiеся, какъ  на палкахъ, прѣлый,  тя желый воздухъ,  сырыя стѣны, разбитое  зеркало  въ каминѣ.. Я сажусь  на чистую простынку и подбираю ноги. Коверъ холодный, мокрый. И вижу – образъ! Пыльная вербочка, сухая… подъ  праздникъ  горитъ  лампадка. Думаю о «грѣхѣ», о Богѣ. Всѣ смѣшалось.

Я сидѣлъ на рябинѣ,  выдумывалъ страшныя  картины.

…Женька, втянувъ подбородокъ, говоритъ   е й  басомъ: «любовь – физiологическое  чувство, и надо  смотрѣть  просто. Я мужчина, и беру  женщину, какъ  добычу!»  Она говоритъ спокойно: «да, я очень  легко смотрю на   э т о!..» И быстро идутъ куда-то.         

То представлялось,  что они въ Нескучномъ. Она смѣется: «Вы совсѣмъ  мальчишка, усы не выросли!» Онъ стискиваетъ ей руку по-англiйски  и говоритъ  мрачно: «а компасъ  показывалъ на Сѣверъ!2 Она говоритъ  въ восторгѣ: «Боже, какой вы сильный!» Но что-то  ее держитъ. Она такъ  еще молода, чиста! Тогда онъ  ломаетъ  жимолость, – жимолости  тамъ много! – и съ  рѣзкимъ свистомъ ударяетъ  по нѣжной ручкѣ. Кровавый рубецъ  остается  на бѣлой кожѣ. «Ахъ!» – вскрикиваетъ она покорно. Онъ жарко шепчетъ: «Ты будешь  моей, или… я пущу  себѣ пулю въ лобъ!» она  глядитъ на него  долгимъ взглядомъ,  подноситъ  къ своимъ  губамъ  истерзанную руку и  и запечтлѣваетъ на ней покорный и  благодарный поцѣлуй. И нѣжно  шепчетъ: «для тебя… я на все готова!» И,  обманутая  его игрой, чувствуя овладѣвшую  ею слабость, опирается на его  стальную руку, и онъ жадно  влечетъ ее…

Я скатился съ рябины и сталъ крутиться по садику.

«Господи, онъ обезчеститъ  чистую дѣвушку, чтобы  тотчасъ  швырнуть, какъ  старую  перчатку! Онъ  лишитъ ее этой  недосягаемой чистоты,  свѣтлую мою  грезу, неуловимо-прекрасную мечту!.. 

Неуловима, какъ зарница,

Игрива, какъ лѣсной ручей,

Скажи мнѣ, чудная пѣвица,

Царевна  солнечныхъ лучей!  

Образъ лучезарной  Зинаиды и другихъ дѣвушекъ,  неосязаемыхъ женскихъ лицъ, соединившихся для меня въ   о д н у, – замазывался грязью.

«но есть же  о н а  гдѣ-то, есть же?!. – спрашивалъ я себя. – «Когда-нибудь я ее найду же? Вѣдь на самомъ  же дѣлѣ была она, не сочинилъ же  е е  Тургеневъ, Эмаръ, Вальтеръ-Скоттъ?! Сколько на свѣтѣ прекрасныхъ  незнакомокъ, чистыхъ, какъ Богородица, дѣвушекъ, которые не поддаются  преступному обману, не торгуютъ  святой любовью?!  Есть, непремѣнно есть! Даже Демонъ у Лермонтова  пѣлъ Тамарѣ – «я дамъ тебѣ  все-все земное, люби меня!» Даже  Демонъ не могъ купить Тамару, и она  вырвалась изъ его объятiй. Ангелы  унесли  ея душу въ небо.» 

Я перебиралъ оперы, гдѣ героиня  боролась съ искушеньемъ. Фаустъ овладѣлъ Маргаритой, но тамъ  были  чары  цвѣтовъ, которые  заклялъ Мефистофель, чтобы  одурманить  сердце  Маргариты. И всегда  побѣждала чистота! И вотъ, на глазахъ, теперь, Женька, какъ Мефистофель, посмѣиваясь, баситъ жирно – ха-ха-ха… нашептываетъ въ ея розовое  ушко пошлости, а она… Ужасно! 

И вдругъ: 

– Маловато погуляли, Серафима Константиновна!.. – услыхалъ я радостный  возгласъ  Кариха…

Я бросился къ забору.

– Какъ я васъ  обманула!... ха-ха-ха… – разсыпался  ея серебристый смѣхъ. – Ходила за пирожнымъ, гости будутъ.

– Дѣло  хорошее. Я тоже  иной  разъ гостей принимаю, попировать. Прiятнаго аппетиту! 

Я засталъ  только синюю ея юбку и щепную  коробочку съ пирожнымъ. Быстро-быстро  вбѣгала она  на галерею.

Она  не ходила  на свиданье, она все та же! 

   

 


ХII. 

 

Идя  изъ сада, я столкнулся  въ сѣняхъ со  Сметкинымъ. Онъ проскочилъ такъ быстро,  словно  гнались  собаки. Мнѣ мелькнуло: шептался  съ Пашей! А онъ, уже  со двора, крикнулъ:

– Листокъ  хотѣлъ попросить, что «Чуркина»-съ! 

Когда я вошелъ въ переднюю, Паша  метнулась  ко мнѣ изъ коридора. Она быстро  облизывала  губи и тараторила: 

– А я за вами  итти хотѣла, надоѣлъ Мишка, «Листочка» проситъ! Говоритъ, страшно написано, опять Чуркинъ убьетъ кого-то! А вы  не сердитесь? Не  сердитесь, что надулись? А я все  про васъ мечталась… – сказала она  тише. – Стишки  все вспоминала…

«Нѣтъ, она не шепталась съ Мишкой!» – подумалъ я.

– И съ  чего вы взяли… съ Мишкой! – шептала она, облизывая губы. – Ндравлюсь я ему, сватать меня  хотѣлъ, а…  паршивый онъ! – уткнулась она въ  руки, словно ей стыдно было. – А я… хорошенькаго люблю, мальчика одного!..

И побѣжала-запрыгала по коридору. Я такъ и замеръ.

«Хорошенькаго  люблю, мальчика одного!...» А если  она нарочно, чтобы я не думалъ, что она съ нимъ  шепталась? Женщины  очень лживы… Есть даже пѣсня: 

«Ты мнѣ лгала и обѣщалась,

«Сама другому предалась!

«Любви  всѣ тайны сокровенны,

«Предавъ, ты съ ложью  обнялась!

Я нашелъ «Листокъ», вышелъ въ столовую. Гадала на картахъ тетка.

– Сейчасъ на тебя раскинула… могила  тебѣ вышла! – сказала она  язвительно. 

– Мо-гила?!.. какая могила?.. – не понялъ я.

– Не совсѣмъ могила, а крестъ  будетъ. Значитъ, провалишься!

– Сами  вы провалитесь! Всѣмъ только  гадости  говорите! Засидѣлись  въ дѣвушкахъ, потому и  злитесь! – истерзанно крикнулъ я.

– А ты… пащенокъ! Матери  дома нѣтъ, такъ ты и зубастишься съ теткой, наглецъ ты эдакiй! 

И она стала плакать.

– дай вамъ Господь  хорошаго жениха! – сказалъ я кротко и искренно. – Простите меня, я такъ  разстроенъ. Вотъ  ей-богу! А теперь  хочу  всѣхъ любить,  по Евангелiю… – бормоталъ я, чувствуя, что, дѣйствительно, хочу всѣхъ  любить.

– Правду ты говоришь? – обрадовалась тетка и стала  милой.

– Ей-Богу, сущую правду. И пусть  вы выйдете  замужъ за  мучника съ полянки. Онъ очень  хорошiй человѣкъ. И если бы я былъ богатъ, я далъ  бы  за вами  пятнадцать  тысячъ, какъ онъ проситъ. Вы  еще молоды… вамъ  тридцать  два года только…

– Мнѣ тридцать  одинъ только… – задумчиво сказала тетка. – правда, вѣдь онъ хорошiй  человѣкъ? 

– Онъ… красавецъ! – воскликнулъ я. – У него  щеки  розовыя, а когда  въ бобровой  шубѣ… Нѣтъ, Пантелѣевъ очень  симпатичный и солидный человѣкъ! 

Она вздохнула и посмотрѣла  въ карты.

– Ахъ, Тонька-Тонька, – сказала она, вздыхая, – вотъ смотрю  я въ карты… а вѣдь ты не провалишься! Девятка, смотри, трефъ какъ  легла! Ты бубновый, а она  рядышкомъ! И дамочка около. А пиковый  хлапъ  отворотился. Нѣтъ,  тебѣ хорошо выходитъ…

– И вамъ,  тетя… очень  хорошо выйдетъ! – растроганно сказалъ я, и защипало  въ глазахъ отъ слезъ.    

– На тебѣ, Тоничка, на орѣшки  гривенничекъ… – сказала растроганная тетка, доставая деньги изъ носового платочка, – я знаю, ты добрый мальчикъ! Пойдешь на екзаментъ, я за тебя  пойду помолиться къ Иверской. И когда  я выйду  за Пантелѣева, если Богъ  дастъ… я тебѣ подарю золотой. И ты помолись тоже!

– Конечно! Я пойду  пѣшкомъ  къ Троицѣ и… все будетъ хорошо. А когда женюсь… я всѣмъ привезу  по  банбоньеркѣ!

Я запрыгалъ по коридору и закричалъ: 

– Паша, паша!! 

Паша отозвалась: «а-у-у!»

И я вспомнилъ  радостное утро. Радостный былъ  и вечеръ.

Она вышла изъ своей  комнатки, и я не  узналъ ее. На ней  было синенькое  «жерсей», похожее на матроску, съ  бѣлыми  полосками, которое  къ ней  такъ шло. Сразу она стала  тоньше и  благороднѣе. Черную юбку она подстегнула пажемъ, и я увидалъ новенькiя, на каблучкахъ,  ботинки. Она  стала  гораздо выше. И я подумалъ: если  бы она  нарядилась амазонкой,  была бы совсѣмъ  какъ Зинаида!

– Вотъ, – сказалъ я, протягивая «Листокъ», – передай этому… конторщику! 

Я побоялся взглянуть въ глаза: а вдругъ узнаю, что она  шепталась!

– Очень нужно! Горничная  я ему, что ли, передавать! Самъ пусть  у васъ проситъ… – сказала Паша, разглядывая  свои ботинки. – Смотрите, какiя  справила! – и она  покачала ножкой. – И безъ скрипу! Вы все смѣялись,  дразнили «скрипкой»! А теперь  такъ подкрадусь, что и не услышите… Правда?

И она  прошлась по коридору, любуясь на ботинки.

– Хотите, покажу «сороку»? 

– Ахъ, покажи! Ты такъ чудесно.! – воскликнулъ я. Мнѣ хотѣлось подольше побыть  съ нею.

– Вотъ сорока летѣла…

Она вспорхнула и такъ  зашумѣла юбкой,  словно летѣла стая.

– Сѣла…

Она подпрыгнула и  скакнула. Мелькнули юбки – бѣловато-чернымъ.

– Хвостикомъ покачала…

Она потянула  юбки,  сдвинула  плотно ноги и такъ  стянулась,  что стала одна  ножка. Она  нагнулась, и ея  черно-бѣлый  хвостикъ закачался.

  Носикомъ затрещала… Чирстырр, чирстырр!..

Ну, самая настоящая сорока!

– Повертѣлась, на всѣ стороны  оглядѣлась…

Она повертѣлась каблучками, сжимая ноги. Вертѣлась, какъ сорока. Я видѣлъ  сзади  обтянутыя  черными чулками  икры. Надъ ними  качался  хвостикъ.

– Паша, да ты… артистка?! ѣ воскликнулъ я.

– Скакнула…

Она  поскакала бокомъ,  сдвинутыми ногами,  быстро-быстро.

– П-пы!.. Убили сороку-бѣлобоку!..

Она упала и вытянула ножки.

– Ахъ ты… жерсю  запачкаешь!..  Хорошо?!..

– Па-ша… такъ у тебя красиво..! – изумленно  воскликнулъ я.

– А что, правда… хорошенькая я стала? Намедни  околодочный даже  заглядѣлся,  приглашалъ въ Зологическiй Садъ гулять! 

– Съ полицiей! – возмутился я. – Ты,  пожалуйста, не ходи! Ради Бога, Паша…

– Да я же пошутила! Ахъ, погуляла  бы я, да…

– Да – что? что – погуляла бы, да..? 

– Да… не съ кѣмъ!

И я встрѣтилъ ея убѣгающiе  глаза,  которые словно  говорили: «съ тобой  погуляла бы!» 

– Ты куда-то идешь? – спросилъ я ее, желая, чтобы она осталась. – А я про «Чуркина» почитать хотѣлъ…

– Вотъ бы  хорошо-то! – вздохнула она, стрѣльнувъ куда-то мимо меня глазами. – Да къ  портнихѣ  велѣли сбегать. Вечеркомъ ужъ послушаю…

– А сегодня Осипъ  пошелъ съ кистенемъ ночью  подъ мостикъ на большой дорогѣ и ждетъ купца, но попалъ на офицера съ пистолетомъ! – соблазнялъ я ее,  чтобы побыть съ  ней вмѣстѣ.  

Я представилъ себѣ, какъ  она слушала, передергивая плечами и поджимая ноги,  когда становилось страшно,  и шептала: «ахъ, ужасти  какiя!» – и лицо ея, съ испуганными глазами,  становилось дѣтскимъ.

– Да  вѣдь итти  велѣли,  никакъ нельзя!.. Забѣгу ужъ къ вамъ вечеркомъ… – шепнула она таинственно.

Я протянулъ къ ней руку, но она ловко увернулась.

– И… – она побѣжала  съ лѣстницы, – къ  гадалкѣ хочу  сходить! 

– Паша, постой… – перевѣсился  я черезъ перила, – зачѣмъ  къ гадалкѣ? 

Она плутовато  усмѣхнулась.

– Про счастье свое узнать… любитъ  или не любитъ?..

– Кто – любитъ?.. Ну, скажи… Паша!..

Мы  шептались: она на лѣстницѣ, я  – лежа на перилахъ.

– Ми-лый!.. – шепнула она неопредѣленно,  скользнувъ  глазами.

Я такъ и остался на перилахъ. Милый!.. Это она  мнѣ сказала, или – кто ее любитъ… – милый? 

Я походилъ по комнатамъ, не зная,  къ чему  приткнуться. Опять я влюбленъ  въ Пашу? Что  она со мной дѣлаетъ?!  Хотѣла  забѣжать  вечеркомъ… Какъ она  ловко  увернулась! Но какъ  же говорилъ Гришка – «сама рада, если ей  срокъ пришелъ»! А Пашѣ… пришелъ ли  срокъ? Какой  же это «срокъ»? 

Я вспомнилъ,  что конторщикъ все ждетъ «Листокъ». Я спустился въ сѣни. Конторщика  въ сѣняхъ не было. На  дворѣ уже вечерѣло. Я вышелъ  за ворота. Гришка  еще дежурилъ.

– Сметкина не видалъ? За «Листкомъ» приходилъ опять.

– Знаемъ мы, за «Листкомъ»! – сказалъ, ухмыляясь, Гришка. – Пашуху все  стерегетъ. Ну,  поломаетъ  ему ноги Степанъ! Вы слушайте… – радуясь  чему-то, зашепталъ Гришка. – За ней – сорокъ кобелей, ей-ей! Такая дѣвка. И жгетъ, а огню не видно! Степанъ  давеча говоритъ:  а ну ее, говоритъ, женюсь! 

– На комъ это – женюсь? Онъ  женатый!

– На Пашѣ! Онъ вѣдь шутитъ, онъ холотсой. Съ прачкой… знаете, черненькая такая, хорошенькая ходила… будто цыганочка… съ ней онъ жилъ.  Двоехъ отъ него родила, въ воспитательный отдала, по четвертному билету на ихъ имя положилъ, понятно. Ну, бросилъ ее… Ему новая  требуется! Говоритъ – пробовалъ Пашу достигать, склизкая! В конюшню даж еразъ затащилъ, – вырвалась! Значитъ, не иначе какъ  жениться надо,  не дается нахолостую! Такая  дѣвчонка  выдающая… первую такую вижу! Двадцать лѣтъ у васъ  живу,  дворъ огромный,  всякой дѣвки прошло черезъ меня… можетъ,  тыща дѣвчонокъ всякихъ… хуже нѣмки! Ей-Богу. Пастухъ подсылалъ,  квартеру предлагалъ… сорокъ тыщъ намедни на  билетъ выигралъ! Не пошла.  Щипнуть не дается; а ей ужъ строкъ…

– Какой срокъ? 

– Какой – какой! Доходить... какъ вода черезъ кадку  хлещетъ. Ребенка требуется имѣть. Мышѣ – и той требуется, а она, мыша, что ли? Ещество-законъ. Я кажной женщинѣ  по глазамъ  узнаю,  когда у ней  строкъ будетъ! Знаете, корова начнетъ биться, играть! Мычитъ-мычитъ… да в–дь кА-акъ… Стонетъ прямо…

– Такъ ты говорилъ… Мишка – что?

– За ней  побѣгъ. Она это хвостомъ  завертѣла на пряжкѣ-то, задъ  поджамши… говоритъ,  со двора пошла… А онъ ждалъ. На той сторонѣ стоялъ. Увидалъ, какъ  вышла, – сигъ  за ней пѣтушкомъ. Ну,  погоняется маленько. Только  она ему не  дозволитъ,  ни подъ какимъ видомъ. На него-то она  плюеся, а кучеръ ее накроетъ. Я ужъ на эти дѣла любитель. Онъ  на-кроетъ! Почему жъ я вамъ-то  сказываю, не пропущайте такой  дѣвчонки! Эхъ,  годковъ бы пятнадцать…  моя была бы! Инженеръ Николай Петровичъ, съ третьяго номера, съ танцоркой живетъ…. Отъ него  кухарка-старушка приходила, сманивала къ  нему въ горничныя. Двадцать цѣлковыхъ  жалованья  кладетъ! Ну, сами понимаете,  чтобы въ  его распоряженiе… Сказалъ я ей, чего же  не сказать…  обоюдное желанiе! Вырвала метлу да въ морду! ей-Богу! Ну, я не разсердился. Разокъ хоть поцѣлуй, я тебѣ въ отца  гожусь! Нѣтъ, подлюга,  грямасничаетъ и все. А то  хохотать  примется... Кучеръ говоритъ, – нетто съ мѣста уйду, нетто… Запрягать  кликнули, не сказалъ. Чего ужъ у него будетъ… А думается,  она имъ  антересуется!..

– Ку-черомъ? 

– Посмѣлѣй  будетъ – его будетъ! Вотъ  помяните  слово. На него  глядѣть страсти, во, шеища! А ей такой-то въ самый разъ. Онѣ это о-чень уважаютъ! А, можетъ,  гдѣ и встрѣтются,  сговорились. Онъ оттуда  порожнемъ поѣдетъ, на именины повезъ… ну,  прокатитъ онъ ее рысью! Куда-нибудь закатются.  Дай Богъ. Онъ  человѣкъ хорошiй. А я бы на вашемъ мѣстѣ  не упускалъ. Вреду отъ этого не будетъ, а ей лестно, до мужа-то погулять  безъ вреду. А кучеръ – мнѣ, говоритъ, все едино, дѣвушка она или нѣтъ… сомнѣвается. Она, говорит, съ имъ… съ вами, значитъ… Это, говоритъ,  баловство мнѣ безъ вниманiя…

Я ушелъ отъ него въ туманѣ. 

      


ХIII.

 

Когда я пришелъ къ себѣ, я упалъ на постель и плакалъ. О чемъ я плакалъ? Я понялъ,  почему не осталась Паша: у ней свиданье! Ее просили – и не могла остаться. Сказала про  портниху… А Гришкѣ сказала, что со двора уходитъ! И кучеръ  хочетъ на ней жениться… Теперь онъ ее прокатитъ, сговорились… Она же расфрантилась,  надушилась… Моими душками надушилась, изъ уточки!  Я посвятилъ  стихи, я умолялъ остаться, и она  измѣняетъ съ кучеромъ,  отвергаетъ мою любовь, играетъ мною! Горничная,  простая, – и граетъ! Я ей отвечу,  сумѣю ей отвѣтить! «Съ горничной не считается!»  Вѣрно, нельзя считаться. Я, чистый,  отвергающiй  всѣ соблазны… пишу стихи, развитой, и…  это всѣ говорятъ, – красивый… не разъ получалъ записочки… и какая-то  деревенщина,  едва разбираетъ по печатному, не понимаетъ  простого слова – «изъ музъ» – и я позволю  играть собой?.. Пусть  она съ кучерами, уходитъ къ  инженеру,  женятся съ пастухомъ… Надо же,  наконецъ, быть гордымъ!..

И мысли мои  помчались…

… Я выдержалъ  экзаменъ, и мы собираемся  на дачу. Приходитъ кучеръ и говоритъ, что женится на Пашѣ. Превосходно! Они получаютъ паспортъ и уходятъ. Она останавливается  въ коридорѣ… – «Прощайте, Тоня!» – блѣдная, говоритъ она. – «Конечно, я вамъ непара… и вы  должны  учиться, чтобы добиться славы… Но я… я васъ любила… и, можетъ быть, еще… Ахъ, прощайте!» она глотаетъ  слезы. – «Будьте  счастливы… я очень радъ… вы прекрасная пара… кучеръ съ горничной… Я даже написалъ стихи для вашей  свадьбы…» – ледянымъ тономъ  говорю я. – «Посвящаю вамъ… обоимъ… Вотъ, сейчасъ… «Высокимъ новобрачнымъ». «Ты – пыль стираешь  грязной тряпкой…» Нѣтъ… «Ты правишь парой лошадей! Ты пыль стираешь грязной»… «Ты пыль стираешь ловко тряпкой!» Да, чудесно! «Рождайте жъ кучеровъ-дѣтей и горничныхъ – отъ связи сладкой!2 Можетъ быть, и еще  острѣе. Они поражены, и кучеръ – дуракъ! – ухмыляясь,  проситъ написать на бумажкѣ! Проходитъ десять лѣтъ. Изслѣдуя Россiю, я попадаю въ глушь, въ архангельскую  губернiю. Кучеръ изъ Архангельской Губернiи… Заѣзжаю въ село. Останавливаюсь въ трактирѣ. И вижу… бывшiй кучеръ Степанъ! Онъ сидитъ передъ  бутылкой водки, и пьяныя  слезы  текутъ по его  постарѣвшему лицу. Въ этомъ  исхудавшемъ  старикѣ  трудно уже узнать былого купеческаго кучера, лихо  перебиравшаго  вожжами. Мы узнаемъ  другъ друга! – «Ну, какъ живете? какъ  Паша, дѣти, если Господь благословилъ  вашъ счастливый  бракъ?» – спрашиваю я Степана, и горькая усмѣшка  змѣится на моихъ  сомкнутыхъ  губахъ. – «Паша… дѣти»… – словно  въ бреду  похмелья говоритъ  кучеръ, и пьяная слеза  тяжело  падаетъ въ стаканъ съ зеленоватой водкой. – «Они  давно  спятъ сномъ могилы! Поздно, но я долженъ сказать вамъ, дорогой баринъ,  что… какая-то  страшная  болѣзнь  подтачивала хрупкое тѣло моей покойной жены  и дорогой супруги. Она тосковала невыносимо всѣ годы,  съ перваго дня  нашего несчастнаго  брака!  Дѣтей Господь  прибралъ…  чудесныя были ребятишки!  Тоня… такъ  хотѣла назвать жена, и… Любовь, Любочка наша… И Тоня,  и Любовь скончались въ одинъ день  и часъ… отъ скарлатины! Ужасный день! А Паша… я нашелъ  ея  бездыханный трупъ въ одинъ ненастный  вечеръ, когда  вернулся изъ  путешествiя  съ обозомъ. Я возилъ соль и  рыбу. Странная  смерть ея покрыта  тайной!» И онъ  уронилъ голову на столъ. – «Сведите  меня на ея  безвременную могилу!» – прошу я  несчастнаго  старика, стараясь  удержать просящiеся на глаза слезы, – «я хочу  отдать  послѣднiй долгъ той, которую я… которая была… подругой дней моихъ суровыхъ… такъ сказать,  свидѣтельницей  свѣтлыхъ дней  моей  незабвенной юности! Мы должны  отслужить  панихидку и помянуть  ея мятущуюся душу, а ея  прекрасное… ея внѣшнiй, матерiальный  обликъ, конечно,  только прахъ!» Кучерх  молча  пожимаетъ  мнѣ руку, и мы отправляемся  на запущенное  сельское кладбище-погостъ. Старенькiй священникъ, узнавъ, кто я, – онъ  уже  прочиталъ  въ газетахъ о моихъ  важныхъ открытiяхъ въ безлюдномъ  краю, – трогательно   совершаетъ  грустную  службу надъ  ея могилкой,  гдѣ на уже отцвѣтающихъ  травахъ лежитъ  свѣжiй вѣнокх  изъ незабудокъ. Позднiя птички какъ-бы  вторятъ печальнымъ мотивамъ  своимъ  осеннимъ  чиликаньемъ. Я про себя  шепчу: «Гдѣ вы, незабудковые глазки? Чувствуешь ли ты, о, Паша, кто сейчасъ  проливаетъ слезы  надъ твоей  одинокой, безвременной  могилой? Спи же, несчастная жертва  человѣческаго  безсердечiя!  Мы не нашли въ себѣ силы перешагнуть  черезъ установленныя  предразсудки  тщеславiя! Но я до смерти  буду носить  въ душѣ твой  дѣвственно-чистый  образъ!» – Аминь! – говоритъ священникъ. На прощанье  я обнимаю одинокаго старика. – «Мужайтесь!» – говорю я твердо. – «Жизнь полна испытанiй. Но пусть въ нашей печали будетъ свѣтить намъ чистая душа той, которую  мы оба такъ… уважали! Я сейчасъ  уѣзжаю – и навсегда». – «Нѣтъ, дорогой баринъ», – взволнованно  говоритъ  бывшiй  кучеръ, теперь  совершенно  опустившiйся  несчастный, – «я не могу  васъ оставить! Вы воскресили меня  къ жизни. Только теперь,  передъ ея могилой, я постигъ  глубину  своего  нравственнаго паденiя и высоту  ея  кристальной  души. Я еще  силенъ. Вамъ  нуженъ ямщикъ. Наши  дороги  Сѣвера  опасны… Будемте  же вмѣстѣ коротать  нашу трудовую  жизнь…» – «…и въ  унылой дорогѣ,  среди  пустынныхъ тундръ…» – дбавляю я, – «вспоминать  минувшiе дни,  когда намъ  улыбались  ея  веселые  и иногда грустные  дѣтскiе  глаза  совсѣмъ еще юной дѣвушки!»  Онъ смахиваетъ  навернувшуюся слезу,  и черезъ  десять  минутъ  лихая тройка,  управляемая  преобразившимся  ямщикомъ, съ павлиньими перышками на шапочкѣ, лихо  выноситъ насъ  изъ  заброшеннаго  сѣвернаго  села  въ невѣдомые,  манящiе  насъ просторы… 

Мечтая, я  такъ  разстроился, что къ горлу подступилъ  комъ, и глупыя  слезы меня душили. Конечно, съ Рпшей уже  покончено. Возможно, что такъ и будетъ. Ясно, что мы не пара. Если  даже она и любитъ, она, скрѣпя  сердце, должна отказаться отъ надежды. Наши  дороги – разныя.  Конечно, въ порывѣ страсти, она можетъ  собой пожертвовать, можетъ  даже пртти  ко мнѣ, но я не долженъ способстовать  ея гибели,  нравственнаму ея паденiю! 

Мнѣ стало легче. Мысли  перебѣжали къ Женькѣ.

Письмо онъ отдалъ, но почему  о н а  не идетъ къ нему? Если бы она  интересовалась, сейчасъ бы пошла  въ Нескучный, гдѣ, конечно,  онъ ждетъ ее. Значитъ, мало  интересуется! И – кто знаетъ! – можетъ быть, та встрѣча, когда я спасалъ Мику, – не безслѣдна?! Можетъ быть,  она ждетъ шага?.. А если  самому  написать письмо? Я могу написать  страстно,  излить  всѣ обуревающiя меня  чувства… что безъ нея  я не могу жить на свѣтѣ, что я должнеъ  высказать ей все, все, пока еще не поздно. Женька  ее не любитъ, смотритъ на нее, какъ на забаву, какъ на предматъ  наслажденiй, и, конечно,  швырнетъ, какъ  смятую перчатку! Конечно, я не назову  Женьку, всетаки онъ  мнѣ другъ, и это – подлость… но я долженъ предостеречь  отъ роковыхъ последствiй, отъ ослѣпленiя. Можно  выразиться  неопредѣленно… Сказать, напримѣръ, что – «васъ  хотятъ очаровать письмами и приглашаютъ на свиданiе, но выслушайте же,  умоляю васъ,  мольбу преданнаго вамъ до гроба  д  р у г а, который не требуетъ отъ васъ  ничего! – даже  снисходительной  улыбки, но… берегите себя, не  вѣрьте соблазнамъ  обѣщанiй!»..

Я перечиталъ написанные стихи и пришлеъ въ восторгъ: 

«Скажи мнѣ – «да»! и – «бросься въ бездну!» –

«Умру, какъ рабъ, у ногъ  твоихъ!.. 

Слезы  навернулись на мои глаза – отъ счастья умереть  у ногъ, отъ жалости къ себѣ.

Если она  прочитаетъ эти стихи и то, что напишу ей прозой, – а я такъ  могу написать, что… – непремѣнно она заинтересуется – кто   о н ъ, молодой поэтъ?... А я ей  буду посылать  еще, еще, я ее завалю стихами! Я ее  буду увлекать очаровывать  музыкой словъ,  какъ  пѣсня  флейты зачаровываетъ  даже змѣй, – и она  будетъ  ждать  все новыхъ  писемъ. И когда  она будетъ  сгорать отъ нетерпѣнiя узнать – кто это?... – я – мож етъ быть, это будетъ пятое письмо! – не откроюсь сразу, а подпишусь – «Печальный Незнакомецъ», или  лучше – «Загадочная  Личность» или, пожалуй,  лучше, – «Неизвѣстный», – и попрошу  минутнаго свиданья, чтобы въ  двухъ словахъ  сказать ей все и устраниться съ ея дороги, если  ея сердце уже принадлежитъ  другому…

Пусть рѣшаетъ!        


XIV.

 

Я стоялъ у окна. Золотился  вечеръ. Березы  въ садикѣ  чуть розовѣли. Червячки  на нихъ  висѣли  золотисто-розовой  бахромкой. Мальчишки, сидя  на колѣнкахъ,  считали бабки. День кончался.

Я посмотрѣлъ  на тополь. Какъ за день выросли листочки! Торчали копьецапи, – теперь уже лодочками смотрятъ. Сквозь нихъ  чуть  видно, а утромъ  все сквозило. И запахъ – крѣпче, горькiй. Въ свѣтломъ небѣ стояли облачка, какъ  пятна снѣга. Скоро  проступятъ звѣзды.

Я смотрѣлъ на небо. Тревога,  ожиданiе  чего-то – переполняни душу. Мелькала  Зинаида, о н а, неясная… И было грустно.

Вдругъ – гармонья! У Кариха, хрипѣло басомъ. У нашего забора, къ садику, сидѣлъ  самъ Карихъ и пробовалъ гармонью. Раньше онъ не игралъ. Оказывается – онъ умѣетъ! Игралъ онъ плохо. Пробовалъ баса,  врастяжку. И все ждалъ, когд асыграетъ, но онъ  все пробовалъ, хрипѣли  басами. Раздирало уши,  а онъ все пробовалъ. Гармонья была  большая, громкая. Словно на  зло, съ басовъ онъ перевелъ на визги. Началъ польку и оборвалъ. Потомъ, похоже на – «Господи по-ми-лу-уй»! – такъ заунывно. Вдругъ: –

– Учитесь играть, Семень Кондратьичъ? 

Я узналъ сочный, серебристый голосъ,  е я   голосъ! Сердце у  меня вспорхнуло и упало. Я высунулся изъ окна – не видно. Стоитъ на галереѣ, ясно. Подумалъ – въ садикъ?... 

– Я-съ – Степанъ Кондратьевичъ!.. Когда мнѣ грустно… – устало сказалъ Карихъ, – развлекаюсь  подъ звуки музыки-съ! 

Онъ  приподнялся,  поклонился и сѣлъ опять.

– Что-нибудь  сыграете! Я такъ люблю  гармонью.

– Да вѣдь…  я по фантазiи играю…  для сердца-съ! 

– Ну же, что-нибудь такое…

Она проговорила, каък пропѣла: кокетливо-капризно. Басы  завыли, захрипѣли…

– Нонче  не могу! Что-то не тово, въ рукахъ…

– Ну, а… «Я вновь  предъ  тобою стою очарованъ..» – не знете?

– Это очень  тяжело. Я его знаю, но…  романцъ  грустный! – сказалъ уныло  Карихъ. – Трафлюсь все подбирать  тоже одинъ рорманцъ, за сердце  беретъ. Такiя  слова… начало  забылъ! А подъ  конецъ такъ хорошо  помню. Можетъ вы, Серафима  Константиновна,  знаете?..

– Ну, скажите…

– Такъ  будетъ-съ…                            

«Рыцарь  саблю обнажилъ,

«Свою голову сложилъ! 

– Какъ… какъ..? – разсыпалось серебристымъ  смѣхомъ, – «голову сложилъ»?!..

– Сложилъ! Изъ любви, понятно… и отъ  храбрости. Поѣхалъ поздно на свиданье съ Мавриньей...

– Вотъ, бѣдняга! – пропѣли съ галереи. – И что  же?..

– Только  подъ самый кончикъ помню… Такъ:

«Померла его Мавриня,

«И скончалась ихъ любовь!

«Грудь  накрыли полотномъ

«И носили  за гробомъ!

«Дуракъ»! – чуть не закричалъ я, но прежде чѣмъ я подумалъ, что онъ дуракъ,  такой ослѣпительный смѣхъ разсыпался, словно  вся галерея  зазвенѣла, всѣми  своими  стеклами. Даже собаки гдѣ-то залаяли, а мальчишки  полѣзли на  заборы. Захохоталъ и Карихъ,* Хохоталъ онъ страшно, присѣдая и взмахзивая  гармоньей, и кричалъ  дико:

– Вотъ  какой поражающiй романцъ! Умо-ра!.. 

– Ой-ой-ой… не могу… погодите… ха-ха-ха-ха!.. – раскатывалось  съ галереи. – Гдѣ  гдѣ это вы слыхали?!. какъ, какъ?.. 

– Въ портерной на уголкѣ недавно пѣли,  восхитительно! Помню, помню!.. 

«Скрылось солнце за горами,

«Водворилась тишина,

«Спятъ всѣ рощи и долины,

«Волны  хлещутъ въ берега!

«Ты куда  же, рыцарь, ѣдешь,

«Куда ры…

– Ой-ой-ой!.. не могу… ха-ха-ха!..

– Чему  это вы, Серафима Прекрасная?..

– Раздался басистый  голосъ, и я разобралъ  тяжелый шаги по  двору.

– А, Померанцевъ!.. Давно, давно вы… – пѣвуче  отозвалась  о н а. – Подстриглись вы, наконецъ, или  все еще Квазимоду изображаете? Ну-ка, снимите  фуражку?!.

– Можете похвалить! На  цѣлый вершокъ окоротился. А давно потому, что, во-первыхъ,  былъ жестоко влюбленъ!.. «Что на свѣтѣ  прежестоко?!».

– Не хвастайте, не хватсайте!.. вы совершенно  неспособны…

– Съ точки зрѣнiя  акушерки и фельдшерицы?.. Протестую! И сумѣю  доказать противное… – поддѣлываясь  подъ пьянаго, басилъ невидимый  мною  какой-то  Померанцевъ.

– И въ кого это  вы были влюблены, интересно?

– Сразу въ двухъ! Въ всену и… въ анатомiю! Покойничковъ  потрошилъ къ экзамену и провонялъ, какъ… кошатникъ. А посему и страшился  предстать предъ  ваши о-чи… и жаждалъ  той…  вол-ше-еб-но-ой  но-о-чи… когда  ты позовешь меня-а-а..! – пустилъ онъ  изъ какой-то,  должно быть, оперы.

– И я-таки  позвала васъ! – засмѣялась  о н а  на галереѣ, а у меня  затомилось  сердце.

Померанцевъ отошелъ вглубь  двора,  и теперь я его увидѣлъ. Это былъ  широкоплечiй студентъ, въ красной  рубахѣ подъ сѣрымъ легкимъ пальто внакидку, въ приплюснутой фуражкѣ, съ  очищенной  добѣла  дубинкой. Густая черная борода закрывала ему грудь вѣеромъ, а черный космы – плечи. Я понялъ, что, должно  быть, это тотъ самый «чернявый», который «упокойниковъ  рѣжетъ, и воняетъ отъ него – не подходи!» – какъ сообщалъ  мнѣ Гришка.

– Аххъ… не убѣгай! ахххъ, не исчезай.. прел-лестное видѣ-э-нье! – оралъ онъ,  мнѣ показалось, изъ «Фауста». – О, Сера-фи-ма, мое оча-ро-ва-нье!.. 

«Да пьянъ онъ, что ли»? – негодуя, подумалъ я.

Въ это время рявкнула  на басахъ гармонья. Померанцевъ  оглядѣлъ Кариха и  размашисто  снялъ картузъ: 

– Домовладыкѣ и… великому меланхолику! Врагу  нигилистовъ, сойiалистовъ и… счастливыхъ любовниковъ! «Не спи, казакъ, во тьмѣ ночной, студенты ходятъ за рѣкой!».

– Наше  почтенiе-съ, господинъ студентъ! – ядовито  отвѣтилъ Карихъ. – А  хорошаго мало-съ… въ Охотномъ били-съ!.. За безобразiя-съ. Никого не признаютъ, а бомбы  готовятъ! Царя  убили-съ… и насмѣхаются! Даже и  надъ Богомъ-съ! И будутъ бить, какъ  собакъ! 

– Подъ судъ!.. подъ судъ!.. – насмѣшливо заоралъ студентъ. – А хотите, научу, какъ китайцы  привѣтствуютъ? Серафима, не слушайте! – погрозилъ онъ  на галерею  своей дубинкой. – Мои вамъ почтанники… годятся на утиральники!.. 

Карихъ  такъ и затрепыхался, всплесгулъ гармоньей. И я очень  возмутился.

– При барышняхъ-то!!.. – воскликнулъ онъ  укоризненно и закачалъ рыжей головой.

– Ужасно! – криунулъ студентъ,  воздѣвая руки. – А потому – срлемъ!... 

Она была дѣвицей скромной,

Тому двѣнадцать скоро лѣтъ,

Не ѣла  булочки  скоромной,

Моя  Аннэтъ, моя Аннэтъ! 

Но подошло лихое время,

Купила… въ лавочкѣ конфетъ..!

Аххъ, почему таоке… бре-мя?!..

Твоя-моя… его Аннэтъ!

– Отку-да у васъ эта пре–лесть?! – восторженно прозвенѣло съ галери.

– За анатомiей  сочинилъ! Напечаталъ въ «Стрекозѣ», получилъ  два двугривенныхъ и вотъ – принесъ вамъ  сразу двѣ  палки…  щиколаду! 

И онъ показалъ сверточекъ.

Нѣтъ, онъ, положительно, былъ разнузданный. Хотя  пѣсенка и  понраваилась, но сердце во мнѣ дрожало. О н а… можетъ  позволять  т а к ъ?! А студентъ опустился на колѣни, тряхнулъ длинными волосами, такъ что закрыло ему глаза, и затянулъ, какъ утопленникъ: 

О, Сер-рафима!

О, Хер-рувима!

Вонми моленью,

И у-поенью

Отдайся страстно!

О, сколь прекрасна!

Цѣлую ножки…

Смотрю я… –ро-жки?!..

А   о н а  царственно хохотала на балконѣ.

– Да что съ вами сегодня?! Откуда такой па-фосъ?..

– трупики на «весьма» сдалъ! И одинъ былъ ужасно похожъ  на знакомаго  домовладыку! По вскрытiи оказалось… мозги  у него проникли  даже въ… животъ. Необыкновенный случай!..

– Не говорите гадостей!

– Въ такомъ случа-ѣ… дозвольте посеренадить!

Весело было, какъ въ театрѣ. Студентъ распялилъ  пальто дуюинкой, – словно  гитара подъ полою, – и запѣлъ  чень красивымъ  баритономъ, перебирая по дубинкѣ: 

О, ты, волшебное творенье!

Стою подъ окнами босой…

О, ддай мнѣ… ложечкю  варенья

И… мягкiй  ситникъ съ колбасой!

О, божество… о, упоенье!

О, покажи мнѣ…. Ррай земной!

И… ты пойме-ошь… столпотворенье,

И лопнетъ  съ нами… шаръ земной!

И я… въ желлѣзныя объятья…

Какъ Люцифферъ тебя  сожму,

И будешь ты… вопить проклятья…

И вспоминать… свово Кузьму!  

– А?!!.. – оборвалъ студентъ, кидаясь къ галереѣ, и я слышалъ, какъ  загремѣло по лѣстницѣ.

Карихъ взмахнулъ руками и такъ разодралъ  гармонью, что она чуть не лопнула. Я смотрѣлъ, ничего  не понимая. Неужели же  о н а  позволяетъ… в с е?!.. 


XV.

 

Я сейчасъ же побѣжалъ въ садикъ. На галереѣ никого не было. Въ саду темнѣло, проглядывали  звѣзды. Я смотрѣлъ на звѣзды и онѣ ободряюще мигали. Сейчасъ  же написать ей письмо, а то утратишь! – говорило  въ моей душѣ. Студентъ, должно быть, влюбленъ въ нее, но они еще говорятъ на «вы».

Я вспоминалъ ея ловкiя словечки, кристальный и нѣжный смѣхъ. Конечно, она очень  тонкая кокетка, но это  и чудесно – кокетство въ жен-щинѣ!. Даже Паша – и та кокетка! Знаменитая Клеопатра поражала  кокетствомъ и всѣхъ покоряла  чарами. И всѣ гетеры!.. Онѣ были  очень образованныя и приглашались  для услады  пировъ. И я представлялъ  себѣ, какъ  она, въ розахъ и съ обнаженными дивными руками, въ золотыхъ запястьяхъ, съ роскошными  волосами, полулежитъ за столомъ и сыплетъ своимъ кокетствомъ. Всѣ мы пируемъ съ нею: Женька,  студентъ и я. Карихъ прислуживаетъ уъ дверей. Я читаю  свои стихи, а рабыни  за пурпуровыми завѣсами  сладко  позваниваютъ  на арфахъ. Она  взволнована. Шутливыя фразы  уже не срываются съ ея  надушенныхъ губъ. Свѣтильники  начинаютъ  чадить и гаснуть. Подходитъ часъ,  когда  рабамъ  уже не мѣсто среди господъ. «Поэтъ, останься со мной,  чтобы услаждать мой слухъ  дивными пѣснями!...» – взволнованно говориъ она. Студентъ и Женька  должны уйти, иначе свирѣпые  рабы   по одному мановенiю ея  сверкающаго  пальца выкинутъ ихъ на мостовую. И они  нехотя уходятъ. Мы, двое, въ нѣмомъ молчанiи  смотримъ въ глаза  другъ другу…

Надо спѣшить, высказать, какiя чувства  обуреваютъ мою душу. Всѣ часы и минуты я простаиваю въ саду и слѣжу за каждымъ ея движенiемъ, за каждымъ вздохомъ… Мнѣ ни-чего не надо, только… пусть  позволитъ  любить себя, смотрѣть  на себя  влюбленными  очами, писать  ей о всѣхъ  перипетiяхъ пылкой  моей  любви,  называть  ее тысячью  всякихъ словъ, провожать ея издали,  благоговѣйно  поклоняться, какъ  божеству! Только  такую  святую любовь  и признаю я, а не  физическую потребность,  какъ  говоритъ  развращенный Женька. И студентъ тоже  развращенный. Это любовь поэтовъ – благоговѣть! Какъ  прекрасно у Пушкина говоритъ Онѣгинъ, утратившiй – увы! – Татьяну:       

«Повсюду слѣдовать  за вами…

«Движенiя, улыбку, взглядъ –

«Ловить  влюбленными глазами

«И… 

– я забылъ, но, кажется, тамъ было – «И… умереть у вашихъ ногъ».  И я удачно  сегодня выразилъ: «Умру, какъ  рабъ, у ногъ  твоихъ!»

Во мнѣ запѣло, и чарующiя слова  стали  летать подъ звѣздами. Меня  посѣтила  Муза! Она  сыпала на меня  цвѣтами, которые расцвѣтали въ моемъ сердцѣ. Почти  не видя, я  записывалъ карандашикомъ въ календарикъ, и вылились  удивительные  стихи, передъ  которыми утреннiе были  пустяками. Я описывалъ  ея фигуру, «поступь, розовой  зари», «грудь, какъ пѣна  водъ морскихъ», глаза «какъ  золото  в хлазури», и волосы, «какъ  дождь златой». А въ  заключенiе сыпалось  цвѣтами: 

А вся вы – красотка,

Какъ  радуга въ небѣ,

Какъ  розы бутончикъ,

Прелестны, скромны…

Просты и милы,

Какъ  степной колокольчикъ,

Чисты и невинны,

Какъ ландышъ весны!

Муза сыпала  на меня изъ роскошной своей кошницы. Потомъ, – не знаю, почему, – я изобразилъ возможную ея утрату. Кто-то – можетъ быть, бородатый студентъ, – шепчетъ ей искушенiя, и она, поддаваясь обману его рѣчей, внезапно  уѣзжаетъ, когда  весь домъ погруженъ  во мракъ предразсвѣтной ночи. Я не  слышу больше  чарующаго  ея смѣха, все кончено. Лихая тройка уноситъ ее въ мрачное  будущее…

И все такъ быстро измѣнилось,

Молнiеносный данъ ударъ: 

И думы сладкiя, и грезы –

Пропало все, какъ  мыльный  шаръ!

Я подъ твоимъ  окномъ, печальный,

И слышенъ колокольчикъ дальнiй…

Я писалъ и плакалъ. Неужели она не пойметъ чистоты и святости чувств моихъ?! откажется отъ блестящаго будущаго, полнаго  славы, блеска?!Мнѣ ничего не надо. Тайна любви – въ  соверцанiи и благоговѣнiи. Я буду  цѣловать  слѣды  ея шаговъ, маленькихъ  шажковъ ея неземной  ножки! Ароматы ея волосъ  обольютъ  мое  истерзанное  сердце цѣлительнымъ  бальзамомъ. И это  неземное  имя – Серафима! Она похожа  на роскошнѣйшую красавицу, которая дремала  въ хрустальной водѣ, въ бриллiантовой чешуѣ, въ  огняхъ, привлекала жемчужными  руками!.. И вотъ,  выходитъ ко мнѣ теперь…

Я услыхалъ звонъ гитары и чарующiй  смѣхъ  е я. Галерея  освѣтилась, пропала  лампа. Сновали тѣни. Я видѣлъ, какъ Серафима  распахнула окна,  высунулась до пояса, и зазвенѣло небесной музыкой:

– Какая  дивная ночь! Пахнетъ тополями, какъ  духами. А какiя звѣзды… прямо, сiяютъ, какъ…

– … алмазы! Слѣдующiй номеръ: «Другъ мой, братъ мой, усталый, страдающiй брратъ!»… Ого-о, мда-а.. – высунулась  лохматая голова  надъ нею, и я  задрожалъ  отъ ревности. – Здорово несетх навозомъ, и всѣ помойки  жадно дышатъ  густѣшими  испаренiями! Весна!.. Чудная пора  любви, надеждъ и… котовъ! Стойте! Сейчасъ  я вамъ спою…

Я узналъ  отвратительный, жирный  баритонъ  студента. «Пошлякъ! – обругалъ я его въ душѣ, – «ты все отравляешь своимъ  гнуснымъ  прикосновенiемъ!»

– Только  что-нибудь  вдохновенно-высокое! – сказала  она мечтательно.

– Какъ Иванъ Великiй! – отозвался  чей-то скрипучiй голосъ. – Жарьте, Кузьма Кузьмичъ, про «трехъ  грацiй». Здорово  у васъ выходитъ…

– Не  смѣйте про «грацiй»! Не люблю этой гадости!.. – закричала она капризно.

– Это же не про васъ, Симочка! – заскрипѣлъ голосъ, и я  разглядѣлъ въ окнѣ низенькую толстую фигуру, похожую на «Рожу». но  то была не «Рожа»: та  была во всемъ  черномъ, а эта – въ бѣломъ. И звали ее – Павелъ Тихонычъ.

Гитара  пустила плясовую, и жирный  баритонъ началъ: 

Три дѣвицы подъ окномъ,

Ждали поздно вечеркомъ!

У одной-то глазъ подбитый,

У другой затылокъ бритый,

Третья – безъ скулы!..

– Трре-тья…  безъ скулы! – подддержалъ и скрипучiй голосъ, должно быть – фельдшера. – А гдѣ же «Губа»-то наша? Неужели  голубки  еще воркуютъ?!.

– Они читаютъ что-то такое… запрещенное  цензцрой! – заговорщицкимъ  тономъ сказалъ студентъ.

– Ну, господа… вы же  знаете, что это  платоническая  любовь. Ксенофонтушка очень милъ, и мнѣ его  страшно  жалко… Зачѣмъ  же пошлости?! – сказала Серафима. – Зачѣмъ уходить въ  натурализмъ?..      

Я былъ растроганъ: какое благородство!

– Ахъ,  вы, идеалистка надсоновская! – сказалъ студентъ, и я заликовалъ  отъ счастья: она – идеалистка, какъ и я! она  не можетъ  опускаться до пошлостей!  

– А мнѣ  о н ъ   нравится, это я понимаю!.. Это «ученикъ седьмого клас