ИВ. ШМЕЛЕВЪ

 

 

ЛѢТО ГОСПОДНЕ

 

ПРАЗДНИКИ – РАДОСТИ – СКОРБИ

 

 

Два чувства дивно близки намъ –

Въ нихъ обрѣтаетъ сердце пищу –

Любовь къ родному пепелищу,

Любовь къ отеческимъ гробамъ.

А. Пушкинъ.


I

 

 

ПРАЗДНИКИ


ВЕЛИКIЙ ПОСТЪ

 

 

 

ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИКЪ

 

Я просыпаюсь отъ рѣзкаго свѣта въ комнатѣ: голый какой-то свѣтъ, холодный, скучный. Да, сегодня Великiй Постъ. Розовыя занавѣски, съ охотниками и утками, уже сняли, когда я спалъ, и оттого такъ голо и скучно въ комнатѣ. Сегодня у насъ Чистый Понедѣльникъ, и все у насъ въ домѣ чистятъ. Сѣренькая погода, оттепель. Капаетъ за окномъ – какъ плачетъ. Старый нашъ плотникъ – «филенщикъ» Горкинъ сказалъ вчера, что масляница уйдетъ – заплачетъ. Вотъ и заплакала – кап… кап… кап… Вонъ она! Я смотрю на растерзанные бумажные цвѣточки, назолоченый пряникъ «масляницы» - игрушки, принесенной вчера изъ бань: нѣтъ ни медвѣдиковъ, ни горокъ, - пропала радость. И радостное что-то копошится въ сердцѣ: новое все теперь, другое. Теперь ужъ «душа начнется», - Горкинъ вчера разсказывалъ, - «душу готовить надо». Говѣть, поститься, къ Свѣтлому дню готовиться.

- Косого ко мнѣ позвать! – слышу я крикъ отца, сердитый.

Отецъ не уѣхалъ по дѣламъ: особенный день сегодня, строгiй, - рѣдко кричитъ отецъ. Случилось что-нибудь важное. Но вѣдь онъ же его простилъ за пьянство, отпустилъ ему всѣ грѣхи: вчера былъ прощеный день. И Василь-Василичъ простилъ всѣхъ насъ, такъ и сказалъ въ столовой на колѣнкахъ – «всѣхъ прощаю!» Почему же кричитъ отецъ?

Отворяется дверь, входитъ Горкинъ съ сiяющимъ мѣднымъ тазомъ. А, масляницу выкуривать! Въ тазу горячiй кирпичъ и мятка, и на нихъ поливаютъ уксусомъ. Старая моя нянька Домнушка ходитъ за Горкинымъ и поливаетъ, въ тазу шипитъ, и подымается кислый паръ, - священный. Я и теперь его слышу, изъ дали лѣтъ. Священный…- такъ называетъ Горкинъ. Онъ обходитъ углы и тихо колышетъ тазомъ. И надо мной колышетъ.

- Вставай, милокъ, не нѣжься… - ласково говоритъ онъ мнѣ, всовывая тазъ подъ пологъ. - Гдѣ она у тебя тутъ, масляница-жирнуха… мы ее выгонимъ. Пришелъ Постъ - отгрызу у волка хвостъ. На постный рынокъ съ тобой поѣдемъ, Васильевскiе пѣвчiе пѣть будутъ - «душе моя, душе моя» - заслушаешься.

Незабвенный, священный запахъ. Это пахнетъ Великiй Постъ. И Горкинъ совсѣмъ особенный, - тоже священный, будто. Онъ еще досвѣту сходилъ въ баню, попарился, надѣлъ все чистое, - чистый сегодня понедѣльникъ! - только казакинчикъ старый: сегодня всѣ самое затрапезное надѣнутъ, такъ «по закону надо». И грѣхъ смѣяться, и надо намаслить голову, какъ Горкинъ. Онъ теперь ѣстъ безъ масла, а голову надо, по закону, «для молитвы». Сiянiе отъ него идетъ, отъ сѣденькой бородки, совсѣмъ серебряной, отъ расчесанной головы. Я знаю, что онъ святой. Такiе – угодники бываютъ. А лицо розовое, какъ у херувима, отъ чистоты. Я знаю, что онъ насушил себѣ черных сухариковъ съ солью, и весь пость будетъ съ нимии пить чай – «за сахаръ».

- А почему папаша сердитый… на Василь-Василича такъ?

- А, грѣхи… - со вздохомъ говоритъ Горкинъ. - Тяжело тоже переламываться, теперь все строго, постъ. Ну, и сердится. А ты держись, про душу думай. Такое время, все равно какъ послѣднiе дни пришли… по закону-то! Читай - «Господи-Владыко живота моего». Вотъ и будетъ весело.

И я принимаюсь читать про себя недавно выученную постную молитву.

 

_________

 

Въ комнатахъ тихо и пустынно, пахнетъ священнымъ запахомъ. Въ передней, передъ красноватой иконой Распятiя, очень старой, отъ покойной прабабушки, которая ходила по старой вѣрѣ, зажгли «постную», голаго стекла, лампадку,  и теперь она будетъ негасимо горѣть до Пасхи. Когда зажигаетъ отецъ, - по субботамъ онъ самъ зажигаетъ всѣ лампадки, - всегда напѣваетъ прiятно-грустно: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко», и я напѣваю за нимъ, чудесное:

«И свято-е… Воскресе-нiе Твое

Сла-а-вимъ!»

Радостное до слезъ бьется въ моей душѣ и свѣтитъ, отъ этихъ словъ. И видится мнѣ, за вереницею дней Поста, - Святое Воскресенье, въ свѣтахъ. Радостная молитвочка! Она ласковымъ свѣтомъ свѣтитъ въ эти грустные дни Поста.

Мнѣ начинаетъ казаться, что теперь прежняя жизнь кончпется, и надо готовиться къ той жизни, которая будетъ… гдѣ? Гдѣ-то, на небесахъ. Надо очистить душу отъ всѣхъ грѣховъ, и потому все кругомъ - другое. И что-то особенное около насъ, невидимое и страшное. Горкинъ мнѣ разсказалъ, что теперь - «такое, какъ душа разстается съ тѣломъ». Они стерегутъ, чтобы ухватить душу, а душа трепещется и плачетъ - «увы мнѣ, окаянная я!» Такъ и въ ифимонахъ теперь читается.

- Потому они чуютъ, что имъ конецъ подходитъ, Христосъ воскреснетъ! Потому и постъ даденъ, чтобы къ церкви держаться больше. Свѣтлаго Дня дождаться. И не по-мышлять, понимаешь. Про земное не помышляй! И звонитъ все станутъ: по-мни… по-мни!.. - поокиваетъ онъ такъ славно.

Въ домѣ открыты форточки, и слышенъ плачущiй и зовущiй благовѣстъ - по-мни… по-мни… Это жалостный колоколъ, по грѣшной душѣ плачетъ. Называется - постный благовѣстъ. Шторы съ оконъ убрали, и будетъ теперь по-бѣдному, до самой Пасхи. Въ гостинной надѣты сѣрые чехлы на мебель, лампы завязаны въ коконы, и даже единственная картина, - «Красавица на пиру», - закрыта простынею. Преосвященный такъ посовѣтовалъ. Покачалъ головой печально и прошепталъ: «грѣховная и соблазнительная картинка!» Но отцу очень нравится - такой шикъ! Закрыта и печатная картинка, которую отецъ называетъ почему-то - «прянишниковская», какъ старый дьячокъ пляшетъ, а старуха его метлой колотитъ. Эта очень понравилась преосвященному, смѣялся даже. Всѣ домашнiе очень строги, и въ затрапезныхъ платьяхъ съ заплатками, и мнѣ велѣли надѣть курточку съ продранными локтями. Ковры убрали, можно теперь ловко кататься по паркетамъ, но только страшно, Великiй Постъ: раскатишься - и сломаешь ногу. Отъ масляницы нигдѣ ни крошки, чтобы и духу не было. Даже заливную осетрину отдали вчера на кухню. Въ буфетѣ остались самыя расхожiя тарелки, съ бурыми пятнышками-щербинками, - великопостныя. Въ передней стоятъ миски съ желтыми солеными огурцами, съ воткнутыми въ нихъ зонтичками укропа, и съ рубленой капустой, кислой, густо посыпанной анисомъ, - такая прелесть. Я хватаю щепотками, - какъ хруститъ! И даю себѣ слово не скоромиьтся во весь постъ. Зачѣмъ скоромное, которое губитъ душу, если и безъ того все вкусно? Будутъ варить компотъ, дѣлать картофельныя котлеты съ черносливомъ и шепталкой, горохъ, маковый хлѣбъ съ красивыми завитушками изъ сахарнаго мака, розовые баранки, «кресты» на Крестопоклонной… мороженая клюква съ сахаромъ, заливные орѣхи, засахаренный миндаль, горохъ моченый, бублики и сайки, изюмъ кувшинный, пастила рябиновая, постный сахаръ - лимонный, малиновый, съ апельсинчиками внутри, халва… А жареная гречневая каша съ лукомъ, запить кваскомъ! А постные пирожки съ груздями, а гречневые блины съ лукомъ по субботамъ… а кутья съ мармеладомъ въ первую субботу, какое-то «коливо»! А миндальное молоко съ бѣлымъ киселемъ, а киселекъ клюквенный съ ванилью, а… великая кулебяка на Благовѣщенiе съ вязигой, съ осетринкой! А калья, необыкновенная калья, съ кусочками голубой икры, съ маринованными огурчиками… а моченые яблоки по воскресеньямъ, а талая, сладкая-сладкая «рязань»… а «грешники», съ коноплянымъ масломъ, съ хрустящей корочкой, съ теплою пустотой внутри!.. Неужели и тамъ, куда всѣ уходятъ изъ этой жизни, будетъ такое постное! И почему всѣ такiе скучные? Вѣдь все - другое, и много, такъ много радостнаго. Сегодня привезутъ первый ледъ и начнутъ набивать подвалы, - весь дворъ завалятъ.  Поѣдемъ на «постный рынокъ», гдѣ стонъ стоитъ, великiй грибной рынокъ, гдѣ я никогда не былъ… Я начинаю прыгать отъ радости, но меня останавливаютъ:

- Постъ, не смѣй! Погоди, вотъ сломаешь ногу.

Мнѣ дѣлается страшно. Я смотрю на Распятiе. Мучается, Сынъ Божiй! А Богъ-то какъ же… какъ же Онъ допустилъ?..

Чувствуется мнѣ въ этомъ великая тайна - Б о г ъ.

 

_________

 

Въ кабинетѣ кричитъ отецъ, стучитъ кулакомъ и топаетъ. Въ такой-то день! Это онъ на Василь-Василича. А только вчера простилъ. Я боюсь войти въ кабинетъ, онъ меня непремѣнно выгонитъ, «сгоряча», - и притаиваюсь за дверью. Я вижу въ щелку широкую спину Василь-Василича, красную его шею и затылокъ. На шеѣ играютъ складочки, какъ гармонья, спина шатается, а огромные кулаки вы…..ются назадъ, словно кого-то отгоняютъ, - злого духа? Должно быть, онъ и сейчасъ еще «подшафе».

- Пьяная морда! - кричитъ отецъ, стуча кулакомъ по столу, на которомъ подпрыгиваютъ со звономъ груды денегъ. - И посейчасъ пьянъ?! въ такой-то великiй день! Грѣшу съ вами, съ чертями… прости, Господи! Публику чуть не убили на катаньи?! А гдѣ былъ болванъ-приказчикъ? Мѣшокъ съ выручкой потерялъ… на триста цѣлковыхъ! Спасибо, старикъ-извозчикъ, Бога еще помнитъ, привезъ… въ ногахъ у него забылъ?! Вонъ въ деревню, расчетъ!..

- Ни въ одномъ глазѣ, будь-п-кой-ны-съ… въ баню ходилъ-парился… чистый понедѣльникъ-съ… всѣ въ банѣ, съ пяти часовъ, какъ полагается… - докладываетъ, нагибаясь, Василь-Василичъ и все отталкиваетъ кого-то сзади. - Посчитайте… все сполна-съ… хозяйское добро у меня… въ огнѣ не тонетъ, въ водѣ не горитъ-съ… чисто-начисто…

- Чуть не изувѣчили публику! Пьяные, съ горъ катали? а? Отъ квартального съ Прѣсни записка мнѣ… Чѣмъ это пахнетъ? Докладывай, какъ было.

- За тыщу выручки-съ, посчитайте. Билеты докажутъ, все цѣло. А такъ было. Я черезъ квартальнаго, правда… ошибся… ради хозяйскаго антиресу. Къ ночи  пьяные навалились, - ка-тай! маслену скатываемъ! Ну скатили дилижанъ, кричатъ - жоще! Восьмеро сѣли, а Антонъ Кудрявый на конькахъ не стоитъ, заморился съ обѣда, все каталъ… ну, выпивши маленько…

- А ты, трезвый?

- Какъ стеклышко, самого квартальнаго на санкахъ только прокатилъ, свѣжiй былъ… А меня въ плѣнъ взяли! А вотъ такъ-съ. Навалились на меня съ Таганки мясники… съ блинами на горы прзжали, и съ кульками… Очень я имъ пондравился…

- Рожа твоя пьяная понравилась! Ну, ври…

- Забрали меня силомъ на дилижанъ, по-гналъ насъ Антошка… А они меня поперекъ держутъ, распорядиться не дозволяютъ. Лети-имъ съ горъ… не дай Богъ… вижу, пропадать намъ… Кричу - Антоша, пятками рѣжь, задерживай! Сталъ сдерживать пятками, рѣзать… да съ ручки сорвался, подъ дилижанъ, а дилижанъ три раза перевернулся на всемъ лету, меня въ это мѣсто… съ кулакъ нажгло-съ… А тамъ, дураки, безъ моего глазу… другой дилижанъ выпустили съ пьяными. Петрушка Глухой повелъ… ну, тоже маленько для проводовъ масленой не вовсе трезвый… Въ насъ и ударило, восемь человѣкъ! Вышло сокрушенiе, да Богъ уберегъ, въ днище наше ударили, пробили, а народъ только пораскидало… А тамъ третiй гонятъ, Васька не за свое дѣло взялся, да на полгорѣ свалилъ всѣхъ, одному ногу зацѣпило, сапогъ валяный, спасибо, уберегъ отъ полома. А то бы насъ всѣхъ побило… лежали мы на льду, на самомъ на ходу… Ну, писарь квартальный сталъ пужать, протоколъ писать, а ему квартальный воспретилъ, смертоубiйства не было! Ну, я писаря повелъ въ листоранъ, а газетчикъ тутъ грозился пропечатать фамилiю вашу… и ему солянки велѣлъ подать… и выпили-съ! Для хозяйскаго антиресу-съ. А квартальный велѣлъ въ девять часовъ горы закрыть, по закону, подъ Великiй Постъ, чтобы было тихо и благородно… всѣ веселенiя, чтобы для тишины.

- Антошка съ Глухимъ какъ, лежатъ?

- Ужъ въ банѣ парились, цѣлы. Иванъ Иванычъ фершалъ смотрѣлъ, велѣлъ тертаго хрѣну подъ затылокъ. Ужъ капустки просятъ. Напужался былъ я, безъ памяти оба вчерась лежали, отъ… сотрясенiя-съ! А я все уладилъ, поѣхалъ домой, да… голову мнѣ поранило о дилижанъ, память пропала… одинъ мѣшочекъ мелочи и забылъ-съ… да свой вѣдь извозчикъ-то, сорокъ лѣтъ ваше семейство знаетъ!

- Ступай…- упавшимъ голосомъ говоритъ отецъ. - Для такого дня разстроилъ… Говѣй тутъ съ вами!.. Постой… Нарядовъ сегодня нѣтъ, прикажешь снѣгъ отъ сараевъ принять… Двадцать возовъ льда послѣ обѣда пригнать съ Москва-рѣки, по особому наряду, дашь по три гривенника. Мошенники! Вчера прощенье просилъ, а ни слова не доложилъ про скандалъ! Ступай съ глазъ долой.

Василь-Василичъ видитъ меня, смотритъ сонно и показываетъ руками, словно хочетъ сказать; «ну, ни за что!» Мнѣ его жалко, и стыдно за отца: въ такой-то великiй день, грѣхъ!

Я долго стою и не рѣшаюсь - войти? Скриплю дверью. Отецъ, въ сѣромъ халатѣ, скучный, - я вижу его нахмуренныя брови, - считаетъ деньги. Считаетъ быстро и ставитъ столбиками. Весь столъ въ серебрѣ и мѣди. И окна въ столбикахъ. Постукиваютъ счеты, почокиваютъ мѣдяки и - звонко - серебро.

- Тебѣ чего? - спрашиваетъ отецъ строго. - Не мѣшай. Возьми молитвенникъ, почитай. Ахъ, мошенники… Нечего тебѣ слоновъ продавать, учи молитвы!

Такъ  его все разстроило, что и не ущипнулъ за щечку.

 

_________

 

Въ мастерской лежатъ на стружкахъ, у самой печки, Петръ Глухой и Антонъ Кудрявый. Головы у нихъ обложены листьями кислой капусты, - «отъ угара». Плотники, сходившiе въ баню, отдыхаютъ, починяютъ полушубки и армяки. У окошка читаетъ Горкинъ Евангелiе, кричитъ на всю мастерскую, какъ дьячокъ. По складамъ читаетъ. Слушаютъ молча и не курятъ: запрещено на весь постъ, отъ Горкина; могутъ итти на дворъ. Стряпуха, старясь не шумѣть и слушать, наминаетъ въ огромныхъ чашкахъ мурцовку-тюрю. Крѣпко воняетъ рѣдькой и капустой. Полупудовыя ковриги дымящагося хлѣба лежатъ горой. Стоятъ ведерки съ квасомъ и съ огурцами. Черные часики стучатъ скучно. Горкинъ читаетъ-плачетъ:

- …и вси… свя-тiи… ангелы съ Нимъ[1].

Поднимается шершавая голова Антона, глядитъ на меня мутными глазами, глядитъ на ведро огурцовъ на лавкѣ, прислушивается къ напѣвному чтенiю святыхъ словъ… - и тихимъ, просящимъ, жалобнымъ голосомъ говоритъ стряпухѣ:

- Охъ, кваску бы… огурчика бы…

А Горкинъ, качая пальцемъ, читаетъ уже строго:

«Идите отъ Меня… въ огонь вѣчный… уготованный дiаволу и аггеламъ его!..»[2]

А часики, въ тишинѣ, - чи-чи-чи…

Я тихо сижу и слушаю.

 

_________

 

Послѣ унылаго обѣда, въ общемъ молчанiи, - отецъ все еще разстроенъ, - я тоскливо хожу во дворѣ и ковыряю снѣгъ. На грибной рынокъ поѣдемъ только завтра, а къ ефимонамъ рано. Василь-Василичъ тоже уныло ходитъ, разстроенный. Поковыряетъ снѣгъ, постоитъ. Говорятъ, и обѣдать не садился. Дрова поколетъ, сосульки метелкой посбиваетъ… А то стоитъ и ломаетъ ногти. Мнѣ его очень жалко. Видитъ меня, беретъ лопаточку, смотритъ на нее чего-то, и отдаетъ - ни слова.

- А за что изругали! - уныло говоритъ онъ мнѣ, смотря на крыши. - Расчетъ, говорятъ, бери… за тридцать-то лѣтъ! Я у Иванъ Иваныча еще служилъ, у дѣдушки… съ мальчишекъ… Другiе дома нажили, трактиры пооткрывали съ вашихъ денегъ, а я вотъ… расчетъ! Ну, прощусь, въ деревню поѣду, служить ни у кого не стану. Ну, пусть имъ Господь проститъ…

У меня перехватываетъ въ горлѣ отъ этихъ словъ. За что?! и въ такой-то день! Велѣно всѣхъ прощать, и вчера всѣхъ простили и Василь-Василича.

- Василь-Василичъ! - слышу я крикъ отца, и вижу, какъ отецъ, въ пиджакѣ и шапкѣ, быстро идетъ къ сараю, гдѣ мы бесѣдуемъ. - Ты какъ же это, по билетнымъ книжкамъ выходитъ выручки къ тысячѣ, а денегъ на триста рублей больше? Что за чудеса?..

- Какiя есть - всѣ ваши, а чудесовъ тутъ нѣтъ, - говоритъ въ сторону, и строго, Василь-Василичъ. - Мнѣ ваши деньги… у меня еще крестъ на шеѣ!

- А ты не серчай, чучело… Ты меня знаешь. Мало ли у человѣка непрiятностей…

- А такъ, что вчера ломились на горы, масленая… и задорные, не желаютъ ждать… швыряли деньгами въ кассы, а билета не хотятъ… не воры мы, говорятъ! Ну, сбирали, кто-гдѣ. Я изо всѣхъ сумокъ повытрясъ. Ребята наши надежные… ну, пятерку пропили, можетъ… только и всего. А я… я вашего добра… Вотъ у меня, вотъ вашего всего!.. - уже кричитъ Василь-Василичъ и вразъ вывертываетъ карманы куртки.

Изъ одного кармана вылетаетъ на снѣгъ надкусанный кусокъ чернаго хлѣба, а изъ другого огрызокъ соленаго огурца. Должно быть не ожидалъ этого и самъ Василь-Василичъ. Онъ нагибается, конфузливо подбираетъ и принимается сгребать снѣгъ. Я смотрю на отца. Лицо его какъ-то освѣтилось, глаза блеснули. Онъ быстро идетъ къ Василь-Василичу, беретъ его за плечи и трясетъ сильно, очень сильно. А Василь-Василичъ, выпустивъ лопату, стоитъ спиной и молчитъ. Такъ и кончилось. Не сказали они ни слова. Отецъ быстро уходитъ. А Василь-Василичъ, помаргивая, кричитъ, какъ всегда, лихо:

- Нечего проклаждаться! Эй, робята… забирай лопаты, снѣгъ убирать… ледъ подвалять - некуда складывать!

Выходятъ отдохнувшiе послѣ обѣда плотники. Вышелъ Горкинъ, вышли и Антонъ съ Глухимъ, потерлись снѣжкомъ. И пошла ловкая работа. А Василь-Василичъ смотрелъ и медленно, очень довольный чемъ-то, дожевывалъ огурецъ и хлѣбъ.

- Постишься, Вася? - посмѣиваясь, говоритъ Горкинъ. - Ну-ка, покажи себя, лопаточкой-то… блинки-то повытрясемъ.

Я смотрю, какъ взлетаетъ снѣгъ, какъ отвозятъ его въ корзинахъ къ саду. Хрустятъ лопаты, слышится рыканье, пахнетъ острою рѣдькой и капустой. Начинаютъ печально благовѣстить - по-мни… по-мни… - къ ефимонамъ.

- Пойдемъ-ка въ церкву, Васильевскiе у насъ сегодня поютъ, - говоритъ мнѣ Горкинъ.

Уходитъ прiодѣться. Иду и я. И слышу, какъ изъ окна сѣней отецъ весело кличетъ:

- Василь-Василичъ… зайди-ка на минутку, братецъ

Когда мы уходимъ со двора подъ призывающѣй благовѣстъ, Горкинъ мнѣ говоритъ взволнованно, - дрожитъ у него голосъ:

- Такъ и поступай, съ папашеньки примѣръ бери… не обижай никогда людей. А особливо, когда о душѣ надо… пещи. Василь-Василичу четвертной билетъ выдалъ для говенья… мнѣ тоже четвертной, ни за что… десятникамъ по пятишнѣ, а робятамъ по полтиннику, за снѣгъ. Такъ вотъ и обходись съ людями. Наши ребята хо-рошiе, они цѣ-нютъ…

Сумеречное небо, тающiй липкiй снѣгъ, призывающiй благовѣстъ… Какъ это давно было! Теплый, словно весеннiй, вѣтерокъ… - я и теперь его слышу въ сердцѣ.

 

__________


 ЕФИМОНЫ

 

Я иду къ ефимонамъ съ Горкинымъ. Отецъ задержался дома, и Горкинъ будетъ за старосту. Ключи отъ свѣчного ящика у него въ карманѣ, и онъ все позваниваетъ ими: должно быть ему прiятно. Это первое мое с т о я н i е, и оттого мнѣ немножко страшно. То были службы, а теперь ужъ пойдутъ стоянiя. Горкинъ молчитъ и все тяжело вздыхаетъ, отъ грѣховъ должно быть. Но какiе же у него грѣхи? Онъ ведь совсѣмъ святой - старенькiй и сухой, какъ и всѣ святые. И еще плотникъ, а изъ плотниковъ много самыхъ большихъ святыхъ: и Сергiй Преподобный былъ плотникомъ, и святой Iосифъ[3]. Это самое святое дѣло.

- Горкинъ, - спрашиваю его, - а почему с т о я н i е?

- Стоять надо, - говоритъ онъ, поокивая мягко, какъ всѣ владимирцы. - Потому какъ на Страшномъ Суду стоишь. И бойся! Потому - их-фимоны.

Их-фимоны… А у насъ называютъ - ефимоны, а Марьюшка-кухарка говоритъ даже «филимоны», совсѣмъ смѣшно, будто выходитъ филинъ и лимоны. Но это грѣшно такъ думать. Я спрашиваю у Горкина, а почему же филимоны, Марьюшка говоритъ?

- Одинъ грѣхъ съ тобой. Ну, какiе тебѣ филимоны… Их-фимоны! Господне слово, отъ древнихъ вѣкъ. Стоянiе – покаянiе со слезьми. Ско-рбѣiе… Стой и шопчи: Бо-же, очисти мя, грѣшнаго! Господь тебя и очиститъ. И въ землю кланяйся. Потому, их-фимоны!..

Таинственныя слова, священныя. Что-то въ нихъ… Богъ, будто? Нравится мнѣ и «яко кадило предъ Тобою», и «непщевати вины о грѣсѣхъ», - это я выучилъ въ молитвахъ. И еще - «жертва вечерняя»[4], будто мы ужинаемъ въ церкви, и съ нами Богъ. И еще - радостныя слова: «чаю Воскресенiя мертвыхъ»! Недавно я думалъ, что это т а м ъ даютъ мертвымъ по воскресеньямъ чаю, и съ булочками, какъ намъ. Вотъ глупый! И еще нравится новое слово «цѣлому-дрiе», - будто звонъ слышится? Другiя это слова, не наши: Божьи это слова.

Их-фимоны, стоянiе… какъ-будто т а жизнь подходитъ, небесная, гдѣ уже не мы, а   д у ш и. Т а м ъ - прабабушка Устинья, которая сорокъ лѣтъ не вкушала мяса и день и ночь молилась съ кожанымъ ремешкомъ по священной книгѣ. Тамъ и удивительный Мртынъ-плотникъ, и маляръ Прокофiй, котораго хоронили на Крещенье въ такой морозъ, что онъ не оттаетъ до самаго Страшнаго Суда.  И умершiй недавно отъ скарлатины Васька, который на Рождествѣ Христа славилъ, и кривой сапожникъ Зола, пѣвшiй стишокъ про Итода, - много-много. И всѣ мы туда п р и с т а в и м с я, даже во всякiй часъ! Потому и стоянiе, и ефимоны, и благовѣстъ печальный - по-мни - по-мни…

И кругомъ уже все - т а к о е. Сѣрое небо, скучное. Оно стало, какъ-будто, ниже, и все притихло: и дома стали ниже и притихли, и люди загрустили, идутъ, наклонивши голову, всѣ въ грѣхахъ. Даже веселый снѣгъ, вчера еще такъ хрустевшiй, вдругъ почернѣлъ и мякнетъ, сталъ какъ толченые орѣхи, халва-халвой, - совсѣмъ его развезло на площади. Будто и снѣгъ сталъ грѣшный. По-другому каркаютъ вороны, словно ихъ что-то душитъ. Грѣхи душатъ? Вонъ, на березѣ за заборомъ, такъ изгибаетъ шею, будто гусакъ клюется.

- Горкинъ, а вороны приставятся на Страшномъ Судѣ?

Онъ говоритъ - это неизвѣстно. А какъ же на картинкѣ, гдѣ Страшный Судъ..? Тамъ и звѣри, и птицы, и крокодилы, и разные киты-рыбы несутъ въ зубахъ голыхъ человѣковъ, а Господь сидитъ у золотыхъ вѣсовъ, со всѣми ангелами, и зеленые злые духи съ вилами держатъ записи всѣхъ грѣховъ. Эта картинка виситъ у Горкина на стѣнѣ съ иконками.

- Пожалуй что и вся тварь воскреснетъ… - задумчиво говоритъ Горкинъ. - А за что же судить! Она – тварь неразумная, съ нее взятки гладки. А ты не думай про глупости, не такое время, не помышляй.

Не такое время, я это чувствую. Надо скорбѣть и не помышлять. И вдругъ – воздушные разноцвѣтные шары! У Митрiева трактира мотается съ шарами парень, должно быть пьяный, а бѣлые половые его пихаютъ. Онъ рвется въ трактиръ съ шарами, шары болтаются и трещатъ, а онъ ругается нехорошими словами, что надо чайку попить.

- Хозяинъ выгналъ за безобразiе! - говоритъ Горкину половой. - Дни строгiе, а онъ съ масленой все прощается, шарашникъ. Гости обижаются, все чернымъ словомъ…

- За шары подавай..! - кричитъ парень ужасными словами.

- Извощики спичкой ему прожгли. Не ходи безо времени, у насъ строго.

Подходитъ знакомый будочникъ и куда-то уводитъ парня.

- Сажай его «подъ шары», Бочкинъ! Будутъ ему шары… - кричатъ половые вслѣдъ.

- Пойдемъ ужъ… грѣхи съ этимъ народомъ! - вздыхаетъ Горкинъ, таща меня. - А хорошо, стро-го стало… блюдетъ нашъ Митричъ. У него теперь и сахарку не подадутъ къ парочкѣ, а все съ изюмчикомъ. И очень всѣмъ ндравится порядокъ. И машину на перву недѣлю запираетъ, и лампадки вездѣ горятъ, аѳонское масло жгетъ, отъ Пантелемона. Такъ блюде-отъ..!

И мнѣ нравится, что блюдетъ.

Мясныя на площади закрыты. И Коровкинъ закрылъ колбасную. Только рыбная Горностаева открыта, но никого народу. Стоятъ короба снетка, свѣсила хвостъ отмякшая сизая бѣлуга, икра въ окоренкѣ красная, съ воткнутою лопаточкой, коробочки съ копчушкой. Но никто ничего не покупаетъ, до субботы. Отъ закусочныхъ пахнетъ грибными щами, поджареной картошкой съ лукомъ; въ каменныхъ противняхъ кисель гороховый, можно ломтями рѣзать. Съ санныхъ полковъ спускаютъ пузатыя бочки съ подсолнечнымъ и чернымъ масломъ, хлюпаютъ-бултыхаютъ жестянки-маслососы, - пошла работа! Стелется вязкiй духъ, - теплымъ печенымъ хлѣбомъ. Хочется теплой корочки, но грѣхъ и думать.

 

________

 

- Постой-ка, - прiостанавливается Горкинъ на площади, - никакъ ужъ Базыкинъ гробъ Жирнову-покойнику сготовилъ, народъ-то смотритъ? Пойдемъ поглядимъ, на мертвыя дроги сейчасъ вздымать будутъ. Обязательно е м у…

Мы идемъ къ гробовой и посудной лавкѣ Базыкина. Я не люблю ее: всегда по середкѣ гробъ, и румяненькiй старичокъ Базыкинъ обиваетъ его серебрянымъ глазетомъ или лиловымъ плисомъ съ бѣлой крахмальной выпушкой изъ синевато-бѣлаго коленкора, шуршащаго, какъ стружки. Она мнѣ напоминаетъ чѣмъ-то кружевную оборочку на кондитерскихъ пирогахъ, - непрiятно смотрѣть и страшно. Я не хочу итти, но Гркинъ тянетъ.

Въ накопившеся съ крыши лужѣ стоитъ черная гробовая колесница, какая-то пустая, голая, Запряженная черными, похоронными конями. Это не просто лошади, какъ у насъ: это особенные кони, страшно худые и долгоногiе, съ голодными желтыми зубами и тонкой шеей, словно ненастоящiе. Кажется мнѣ, - постукиваютъ въ нихъ кости.

- Жирнову, что ли? - спрашиваетъ у народа Горкинъ.

- Ему-покойнику. Отъ удара въ баняхъ померъ, а вотъ ужъ и «домъ» сготовили!

Четверо оборванцевъ ставятъ на колесницу огромный гробъ, «жирновскiй». Снизу онъ – какъ колода, темный, на искрасна-золоченыхъ пяткахъ,  жирно сiяетъ лакомъ, даже пахнетъ. На округлыхъ его бокахъ, между золочеными скобами, набиты херувимы изъ позлащенной жести, съ раздутыми щеками въ лакѣ, съ уснувшими круглыми глазами. Крылья у нихъ разрѣзаны и гнутся, и цѣпляютъ. Я смотрю на выпушку обивки, на шуршащiе трубочки изъ коленкора, боюсь заглянутъ вовнутрь… Вкладываютъ шумящую перинку, - черезъ рѣденькiй коленкоръ сквозится сѣно, - жесткую мертвую подушку, поднимаютъ подбитую атласомъ крышку и глухо хлопаютъ въ пустоту. Розовенькiй Базыкинъ суетится, подгибаетъ крыло у херувима, накрываетъ суконцемъ, подтыкаетъ, садится съ краю и кричитъ Горкину:

- Гробокъ-то! С а м ъ  когда-а еще у меня дубокъ помѣтилъ, царство ему небесное, а намъ поминки!.. Ну, съ Господомъ.

Въ глазахъ у меня остаются херувимы съ раздутыми щеками, блѣдныя трубочки оборки… и стукъ пустоты въ ушахъ. А благовѣстъ призываетъ - по-мни… по-мни…

- Въ Писанiи-то какъ вѣрно - «человѣкъ, яко трава»[5]- говоритъ сокрушенно Горкинъ. - Еще утромъ вчера у насъ съ горъ катался, Василь-Василичъ изъ уваженiя самъ скатывалъ, а вотъ… Рабочiе его разсказывали, двои блины вчера ѣлъ да поужиналъ-заговѣлся, на щи съ головизной приналегъ, не воздержался… да кулебячки, да кваску кувшинчикъ… Всталъ въ четыре часа, пошелъ въ бани попариться для поста, Левонъ его и парилъ, у насъ, въ дворянскихъ… А первый паръ, знаешь, жесткiй, ударяетъ. Посинѣлъ-посинѣлъ, пока цырульника привели, пiявки ставить, а ужъ онъ го-товъ. Теперь ужъ т а м ъ…

 

_________

 

Кажется мнѣ, что послѣднiе дни приходятъ. Я тихо поднимаюсь по ступенямъ, и всѣ поднимаются тихо-тихо, словно и они боятся. Въ оградѣ покашливаютъ пѣвчiе, хлещутся нотами мальчишки. Я вижу толстаго Ломшакова, который у насъ обѣдалъ на Рождествѣ. Лицо у него стало еще желтѣе. Онъ сидитъ на выступѣ ограды, нагнувъ голову въ сѣрый шарфъ.

- Ужъ постарайся, Сеня, «Помощника»-то, - ласково проситъ Горкинъ. - «И прославлю Его, Богъ-Отца Моего»[6] поворчи погуще.

- Ладно, поворчу… - хрипитъ Ломшаковъ изъ живота и вынимаетъ подковку съ макомъ. - Въ больницу велятъ ложиться, душить… Октаву теперь Батырину отдали, онъ ужъ поведетъ орган-то, на «Господи Силъ, помилуй насъ»[7]. А на «душе моя» я трону, не безпокойся. А въ Благовѣщенье на кулебячку не забудь позвать, напомни старостѣ- хрипитъ Ломшаковъ, заглатывая подковку съ макомъ. - Съ прошлаго года вашу кулебячку помню.

- Привелъ бы Господь дожить, а кулебячка будетъ. А дишканта не подгадятъ? Скажи, на грешники по пятаку дамъ.

- А за виски?.. Ангелами воспрянутъ.

Въ храмѣ какъ-то особенно пустынно, тихо. Свѣчи съ паникадилъ убрали, сняли съ иконъ вѣнки и ленты: къ Пасхѣ все будетъ новое. Убрали и сукно съ приступковъ, и коврики съ амвона. Канунъ и аналои одѣты въ черное. И ризы на престолѣ - великопостныя, черное съ серебромъ. И на великомъ Распятiи, до «адамовой головы», - серебреная лента съ чернымъ. Темно по угламъ и въ сводахъ, рѣдкiя свѣчки теплятся. Старый дьячокъ читаетъ пустынно-глухо, какъ въ полуснѣ. Стоятъ, преклонивши головы, вздыхаютъ. Вижу я нашего плотника Захара, птичника Солодовкина, мясника Лощенова, Митрiева - трактирщика, который блюдетъ, и многихъ, кого я знаю. И всѣ преклонили голову, и всѣ вздыхаютъ. Слышится вздохъ и шепотъ - «о, Господи…» Захаръ стоитъ на колѣняхъ и безпрестанно кладетъ поклоны, стукается лбомъ въ полъ. Всѣ въ самомъ затрапезномъ, темномъ. Даже барышни не хихикаютъ, и мальчишки стоятъ у амвона смирно, ихъ не гоняютъ богадѣлки. Зачѣмъ ужъ теперь гонять, когда послѣднiе дни подходятъ! Горкинъ за свѣчнымъ ящикомъ, а меня поставилъ къ аналою и велѣлъ строго слушать. Ботюшка пришелъ на середину церкви къ аналою, тоже преклонивъ голову. Пѣвчiе начали чуть слышно, скорбно, словно душа вздыхаетъ, -

По-мо-щникъ и по-кро-ви-тель

Бысть мнѣ во спасе-нiе…

Сей мо-ой Бо-огъ…

И начались ефимоны, с т о я н i е.

Я слушаю страшныя слова: - «увы, окаянная моя душе», «конецъ приближается», «скверная моя, окаянная моя… душа-блудница… во тьмѣ остави мя, окаяннаго!..»

Помилуй мя, бо-же… поми-луй мя!..

Я слышу, какъ у батюшки въ животѣ урчитъ, думаю о блинахъ, о головизнѣ, о Жирновѣ. Можетъ сейчасъ умереть и батюшка, какъ Жирновъ, и я могу умереть, а Базыкинъ будетъ готовить гробъ. «Боже, очисти мя, грѣшнаго!». Вспоминаю, что у меня мокнетъ горохъ въ чашкѣ, размокъ пожалуй… что на ужинъ будетъ пареный кочанъ капусты съ луковой кашей и грибами, какъ всегда въ чистый понедѣльникъ, а у Муравлятникова горячiя баранки… «Боже, очисти мя, грѣшнаго!» Смотрю на дiакона, на лѣвомъ крылосѣ. Онъ сегодня не служитъ почему-то, стоитъ въ рясѣ, съ дьячками, и огромный его животъ, кажется, еще раздулся. Я смотрю на его животъ и думаю, сколько онъ съѣлъ блиновъ, и какой для него гробъ надо, когда помретъ, побольше, чѣмъ для Жирнова даже. Пугаюсь, что такъ грѣшу-помышляю, - и падаю на колѣни, въ страхѣ.

Душе мо-я… ду-ше-е мо-я-ааа,

Возстани, что спи-иши,

Ко-нецъ при-бли-жа…аа-ется…

Господи, приближается… Мнѣ дѣлается страшно. И всѣмъ страшно. Скорбно вздыхаетъ батюшка, дiаконъ опускается на колѣни, прикладываетъ къ груди руку и стоитъ такъ, склонившись. Оглядываюсь - и вижу отца. Онъ стоитъ у Распятiя. И мнѣ уже не страшно: онъ здѣсь, со мной. И вдругъ, ужасная мысль: умретъ и онъ!.. Всѣ должны умереть, умретъ и онъ. И всѣ наши умрутъ, и Василь-василичъ, и милый Горкинъ, и никакой жизни уже не будетъ. А на т о м ъ свѣтѣ?.. «Господи, сдѣлай такъ, чтобы мы всѣ умерли здѣсь сразу, а   т а м ъ   воскресли!» - молюсь я въ полъ и слышу, какъ отъ батюшки пахнетъ рѣдькой. И сразу мысли мои - въ другомъ. Думаю о грибномъ рынкѣ, куда я поѣду завтра, о нашихъ горахъ въ Зоологическомъ, которыя, пожалуй, теперь растаютъ, о чаѣ съ горячими баранками… На ухо шепчетъ Горкинъ: «Батыринъ поведетъ, слушай… «Господи Силъ».. И я слушаю, какъ знаменитый теперь Батыринъ ведетъ октавой -

Го-споди  Си..илъ

Поми-луй на-а…а…асъ!…

На душѣ легче. Ефимоны кончаются. Выходитъ на амвонъ батюшка, долго стоитъ и слушаетъ, какъ дьячокъ читаетъ и читаетъ. И вотъ, начинаетъ, воздыхающимъ голосомъ:

Господи и Владыко живота моего…

Всѣ падаютъ трижды на колѣни и потомъ замираютъ, шепчутъ. Шепчу и я - ровно двѣнадцать разъ: Боже, очисти мя, грѣшнаго… И опять падаютъ. Кто-то сзади треплетъ меня по щекѣ. Я знаю, кто. Прижимаюсь спиной, и мнѣ ничего не страшно.

___________

 

Всѣ уже разошлись, въ храмѣ совсѣмъ темно. Горкинъ считаетъ деньги. Отецъ уѣхалъ на панихиду по Жирнову, наши всѣ въ Вознесенскомъ монастырѣ, и я дожидаюсь Горкина, сижу на стульчикѣ. Отъ воскового огарочка на ящикѣ, гдѣ стоятъ въ стопочкахъ мѣдяки, прыгаетъ по своду и по стѣнѣ огромная тѣнь отъ Горкина. Я долго слѣжу за тѣнью. И въ храмѣ тѣни, неслышно ходятъ. У Распятiя теплится синяя лампада, грустная. «О н ъ воскреснетъ! И всѣ воскреснутъ!» - думается во мнѣ, и горячiя струйки бѣгутъ изъ души къ глазамъ. - Непремѣнно воскреснутъ! А   э т о… только на время страшно…»

Дремлетъ моя душа, устала…

- Крестись, и пойдемъ… - пугаетъ меня Горкинъ, и голосъ его отдается изъ алтаря. - Усталъ? А завтра опять стоянiе. Ладно, я тебѣ грешничка куплю.

Уже совсѣмъ темно, но фонари еще не горятъ, - такъ, мутновато въ небѣ. Мокрый снѣжокъ идетъ. Мы переходимъ площадь. Съ пекаренъ гуще доноситъ хлѣбомъ, - къ теплу пойдетъ. Въ лубяныя сани валятъ ковриги съ грохотомъ: только хлѣбушкомъ и живи теперь. И мнѣ хочется хлѣбушка. И Горкину тоже хочется, но у него ужъ такой зарокъ: на говѣнье одни сухарики. Къ лавкѣ Базыкина и смотрѣть боюсь, только уголочкомъ глаза: тамъ яркiй свѣтъ, «молнiю» зажгли, должно быть. Еще кому-то…? Да нѣтъ, не надо…

- Глянь-ко, опять мотается! - весело говоритъ Горкинъ. - Онъ самый, у басейны-то!..

У сизой басейной башни, на серединѣ площади, стоитъ давешнiй парень и мочитъ подъ краномъ голову. Мужикъ держитъ его шары.

- Никакъ все съ шарами не развяжется!.. - смѣются люди.

- Это я-то не развяжусь!? - встряхиваясь, кричитъ парень и хватаетъ свои шары. - Я-та?… этого дерьма-та?! На!…

Треснуло, - и метнулась связка, потянула въ темнѣвшемъ небѣ. Такъ всѣ и ахнули.

- Вотъ и развязался! Завтра грыбами заторгую… а теперь чай къ Митреву пойдемъ пить… шабашъ!..

- Вотъ и очистился… ай да парень! - смѣется Горкинъ. - Всѣ грѣхи на небо полетѣли.

И я думаю, что парень - молодчина. Грызу еще теплый грешникъ, поджаристый, глотаю съ дымкомъ весеннiй воздухъ, - первый весеннiй вечеръ. Кружатся въ небѣ галки, стукаютъ съ крышъ сосульки, булькаетъ въ водостокахъ звонче…

- Нѣтъ, не галки это, - говоритъ, прислушиваясь, Горкинъ, - грачи летятъ. По гомону ихъ знаю… самые грачи, грачики. Не ростепель, а весна. Теперь по-шла!…

У Муровлятникова пылаютъ печи. Въ проволочное окошко видно, какъ вываливаютъ на бѣлый широкiй столъ поджаристыя баранки изъ корзины, изъ печи только. Мальчишки длинными иглами съ мочальными хвостами ловко подхватываютъ ихъ въ вязочки.

- Эй, Мураша… давай-ко ты намъ съ нимъ горячихъ вязочку… съ пылу, съ жару, на грошъ да пару!

Самъ Муравлятниковъ, борода въ лопату, приподнимаетъ сѣтку и подаетъ мнѣ первую вязочку горячихъ.

- Съ Великимъ Постомъ, кушайте, сударь, на здоровьице… самое наше постное угощенье - бараночки-съ.

Я радостно прижимаю горячую вязочку къ груди, у шеи. Пышетъ печенымъ жаромъ, баранками, мочалой теплой. Прикладываю щеки - жжется. Хрустятъ, горячiя. А завтра будетъ чудесный день! И потомъ, и еще потомъ, много-много, - и всѣ чудесные.


МАРТОВСКАЯ КАПЕЛЬ

 

…кап …кап-кап …кап ..кап-кап-кап..

Засыпая, все слышу я, какъ шуршитъ по желѣзкѣ за окошкомъ, потукиваетъ сонно, мягко - это весеннее, обѣщающее - кап-кап… Это не скучный дождь, какъ зарядить, бывало, на недѣлю: это веселая мартовская капель. Она вызываетъ солнце. Теперь ужъ вездѣ капель:

Подъ сосенкой - кап-кап…

Подъ елочкой - кап-кап…

Прилетѣли грачи, - теперь ужъ пойдетъ, пойдетъ. Скоро и водополье хлынетъ, рыбу будутъ ловить наметками - пескариковъ, налимовъ, - принесутъ цѣлое ведро. Нынче снѣга большiе, всѣ говорятъ: возьмется дружно - поплыветъ все Замоскварѣчье! Значитъ, зальетъ и водокачку, и бани станутъ… будемъ на плотикахъ кататься.

Въ тревожно-радостномъ полуснѣ я слышу это, все торопящееся - кап-кап… Родостное за нимъ стучится, что непремѣнно будетъ, и оно-то мѣшаетъ спать.

…кап-кап …кап-кап-кап… кап-кап…..

Уже тараторитъ по желѣзкѣ, попрыгиваетъ-пляшетъ, какъ крупный дождь.

Я просыпаюсь подъ это таратанье, и первая моя мысль - «взялась!» Конечно, весна взялась. Протираю глаза спросонокъ, и меня ослѣпляетъ свѣтомъ. Пологъ съ моей кроватки сняли, когда я спалъ, - въ домѣ большая стирка, великопостная, - окна безъ занавѣсокъ, и такой день чудесный, такой веселый, словно и нѣтъ поста. Да какой ужъ теперь и постъ, если пришла весна. Вонъ какъ капель играетъ… - тра-та-та-та! А сегодня поѣдемъ съ Горкинымъ за Москва-рѣку, въ самый «городъ», на грибной рынокъ, гдѣ - всѣ говорятъ - какъ праздникъ.

Защуривъ глаза, я вижу, какъ въ комнату льется солнце. Широкая золотая полоса, похожая на новенькую доску, косо влѣзаетъ въ комнату, и въ ней суетятся золотники. По такимъ полосамъ, отъ Бога, спускаются съ неба Ангелы, - я знаю по картинкамъ. Если бы къ намъ спустился!

На крашеномъ полу и на лежанкѣ лежатъ золотыя окна, совсѣмъ косыя и узкiя, и черные на нихъ крестики скосились. И дотого прозрачны, что даже пузырики-глазочки видны и пятнышки… и зайчики, голубой и красный! Но, откуда же эти зайчики, и почему такъ бьются? Да это совсѣмъ не зайчики, а какъ-будто пасхальныя яички, прозрачныя, какъ дымокъ. Я смотрю на окно – шары! - Это мои шары гуляютъ, вьются за форточкой, другой уже день гуляютъ: я ихъ выпустилъ погулять на волѣ, чтобы пожили подольше. Но они уже кончились, повисли и мотаются на вѣтру, на солнцѣ, и солнце ихъ дѣлаетъ живыми. И такъ чудесно! Это они играютъ на лежанкѣ, какъ зайчики, - ну, совсѣмъ, какъ пасхальныя яички, только очень большiя и живыя, чудесныя. Воздушныя яички, - я такихъ никогда не видѣлъ. Они напоминаютъ Пасху. Будто они спустились съ неба, какъ Ангелы.

А блеска все больше, больше. Золотой искрой блеститъ отдушникъ. Уголъ нянина сундука, обитаго новой жестью съ пупырчатыми разводами, снѣжнымъ огнемъ горитъ. А графинъ на лежанкѣ свѣтится разноцвѣтными огнями. А милые обои… Прыгаютъ журавли и лисы, уже веселые, потому что весны дождались, - это какiе подружились, даже покумились у кого-то на родинахъ, - самые веселые обои. И пушечка моя, какъ золотая… и сыплются золотыя капли съ крыши, сыплются часто-часто, вьются, какъ золотыя нитки. Весна, весна!..

И шумъ за окномъ, особенный.

Тамъ галдятъ, словно ломаютъ что-то. Крики на лошадей и грохотъ… - не набиваютъ ли погреба? Глухо доходитъ черезъ стекла голосъ Василь-Василича, будто кричитъ въ подушку, но стекла все-таки дребезжатъ:

- Эй, смотри у меня, робята… къ обѣду чтобы..!

Слышенъ и голосъ Горкина, какъ комарикъ:

- Снѣжкомъ-то, снѣжкомъ… поддолбливай!

Да, набиваютъ погреба, спѣшатъ. Ледъ все вчера возили.

Я перебѣгаю, босой, къ окошку, прыгаю на холодный стулъ, и меня обливаетъ блескомъ зеленаго-голубого льда. Горы его повсюду, до крышъ сараевъ, до самаго колодца, - весь дворъ заваленъ. И сизые голубки на немъ: имъ и дѣваться некуда! Въ тѣни онъ синiй и снѣговой, свинцовый. А въ солнцѣ – зеленый, яркiй. Острыя его глыбы стрѣляютъ стрѣлками по глазамъ, какъ искры. И все подвозятъ,  все новыя дровянки… Возчики наѣзжаютъ другъ на дружку, путаются оглоблями, санями, орутъ ужасно, ругаются:

- Черти, не напирай!.. Швыряй, не засти!..

Летятъ голубыя глыбы, стукаются, сползаютъ, прыгаютъ другъ на дружку, сшибаются налету и разлетаются въ хрустали и пыль.

- Порожняки, отъѣзжай… чер-ти!.. - кричитъ Василь-Василичъ, попрыгивая по глыбамъ. - Стой… который?.. Сорокъ се-мой, давай!..

Отъѣзжаютъ на заднiй дворъ, вытирая лицо и шею шапкой; такая горячая работа, спѣшка: весна накрыла. Ишь, какъ спѣшитъ капель - барабанитъ, какъ ливень дробный. А Василь-Василичъ совсѣмъ по-лѣтнему - въ розовой рубахѣ и жилеткѣ, безъ картуза. Прыгаетъ съ карандашикомъ по глыбамъ, возки считаетъ. Носятся надъ нимъ голуби, испуганные гамомъ, взлетаютъ на сараи и опять опускаются на ледъ: на сараяхъ стоятъ съ лопатами и швыряютъ-швыряютъ снѣгъ. Носятся по льду куры, кричатъ не своими голосами, не знаютъ, куда дѣваться. А солнышко уже высоко, надъ Барминихинымъ садомъ съ бузиною, и такъ припекаетъ черезъ стекла, какъ-будто лѣто. Я открываю форточку. Ахъ, весна!.. Такая теплынь и свѣжесть! Пахнетъ тепломъ и снѣгомъ, весеннимъ душистымъ снѣгомъ. Остренькимъ холодочкомъ вѣетъ съ ледяныхъ горъ. Слышу - рѣкою пахнетъ, живой рѣкою!..

Въ одномъ пиджакѣ, безъ шапки, вскакиваетъ на ледъ отецъ, ходитъ по острымъ глыбамъ, стараясь удержаться: машетъ смѣшно руками. Разставилъ ноги, выпятилъ грудь и смотритъ зачѣмъ-то въ небо. Должно быть, онъ радъ веснѣ. Смѣется что-то, шутитъ съ Василь-Василичемъ, и вдругъ - толкаетъ. Василь-Василичъ летитъ съ льда и падаетъ на корзину снѣга, которую везутъ изъ сада. На крышахъ всѣ весело гогочутъ, играютъ новенькими лопатами, - летитъ и пушится снѣгъ, залѣпляетъ Василь-Василича. Онъ съ трудомъ выбирается, весь бѣлый, отряхивается, грозится, хватаетъ комья и начинаетъ швырять на крышу. Его закидываютъ опять. Проходитъ Горкинъ, въ поддевочкѣ и шапкѣ, что-то грозитъ отцу: одѣться велитъ, должно быть. Отецъ прыгаетъ на него, они падаютъ вмѣстѣ въ снѣгъ и возятся въ общемъ смѣхѣ. Я хочу крикнуть въ форточку… но сейчасъ загрозитъ отецъ, а смотрѣть въ форточку… но сейчасъ загрозитъ отецъ, а смотрѣть въ форточку прiятнѣй. Сидятъ воробьи на вѣткахъ, мокрые всѣ, отъ капель, качаются… - и хочется покачаться съ ними. Почки на тополѣ набухли. Слышу, отецъ кричитъ:

- Ну, будетъ баловаться… Поживѣй-поживѣй, ребята… къ обѣду чтобъ всѣ погреба набить, подносъ будетъ!

Съ крыши ему кричатъ:

- Намъ не подъ носъ, а въ самый бы ротокъ попало! Ну-ка, робята, уважимъ хозяину, для весны!

…И мы хо-зяину ува-жимъ,

Ро-бо-теночкой до-ка-жимъ…

Подхватываютъ знакомое, которое я люблю: это поютъ, когда забиваютъ сваиъ Но отецъ велитъ замолчать:

- Ну, не время теперь, ребята… постъ!

- Огурчики да копустку охочи трескать, и безъ пѣсни поспѣете! - поокиваетъ Василь-Василичъ.

Кипитъ работа: грохаются въ лотки ледяныя глыбы, скатываются корзины снѣга, позвякиваетъ ледянка-щебень - на крѣпкую засыпку. Глубокiе погреба глотаютъ и глотаютъ. По обталому грязному двору тянется бѣлая дорога отъ салазокъ, ярко бѣлѣютъ комья.

- Гляди… тамъ!.. - кричатъ гдѣ-то, надъ головой.

Я вижу, какъ вскакиваетъ на глыбы Горкинъ, грозясь, кому-то, - и за окномъ темнѣетъ, въ шипящемъ шорохѣ. Сѣрой сплошной завѣсой валятся снѣговые комья, и острая снѣговая пыль, занесенная вѣтромъ въ форточку, обдаетъ мнѣ лицо и шею. Сбрасываютъ снѣгъ съ дома! Сыплется густо-густо, будто пришла зима. Я соскакиваю съ окна и долго смотрю-любуюсь: совсѣмъ метель, даже не видно солнца, - такая радость!

 

_____________

 

Къ обѣду - ни глыбы льда, лишь сыпучiе вороха осколковъ, скользкiе хрустали въ снѣжку. Всѣ погреба набиты. Молодцамъ поднесли по шкалику, и, разогрѣвшiеся съ работы, мокрые и отъ снѣга, и отъ пота, похрустываютъ они на волѣ крѣпкими, со льду, огурцами, бѣлыми кругами рѣдьки, залитой коноплянымъ масломъ, заѣдаютъ ломтями хлѣба, - словно снѣжкомъ хрустятъ. Хоть и великiй постъ, но и Горкинъ не говоритъ ни слова: такъ ужъ заведено, крѣпче ледокъ скипится. Чавкаютъ въ тишинѣ на бревнахъ, на солнышкѣ, слушаютъ, какъ идетъ капель. А она уже не идетъ, а льется. Въ самый-то разъ поспѣли: поѣсть снѣжокъ.

- Го-ры какiя были… а все упрятали!

Спрятались въ погреба всѣ горы. Ну, будто, въ сказкѣ: Василиса –Премудрая сказала.

Ржутъ по конюшнямъ лошади, бьютъ по стойламъ. Это всегда – весной. Вонъ ужъ и коновалъ заходитъ, цыганъ Задорный, страшный съ своею сумкой, - кровь лошадямъ бросать. Ведетъ его кучеръ на конюшни, бѣгутъ поглядѣть рабочiе. Меня не пускаетъ Горкинъ: негодится на кровь глядѣть.

По завѣянному снѣжкомъ двору бродятъ куры и голуби, выбираютъ просыпанный лошадьми овесъ. Съ крышъ уже прямо льетъ, и на заднемъ дворѣ, у подтаявшихъ штабелей сосновыхъ, начинаетъ копиться лужа – вѣрный зачинъ весны. Ждутъ ее – не дождутся вышедшiя на волю утки: стоятъ и лущатъ носами жидкiй съ воды снѣжокъ, часами стоятъ на лапкѣ. А невидные ручейки сочатся. Смотрю и я: скоро на плотикѣ кататься. Стоитъ и Василь-Василичъ, смотритъ и думаетъ, какъ съ не быть. Говоритъ Горкину:

-Ругаться опять будетъ, а куда ее, шельму, дѣнешь! Совсюду въ нее текетъ, такъ ужъ устроилось. И на самомъ-то на ходу… передки вязнутъ, досокъ не вывезешь. Опять, лѣшая, набирается!..

- И не трожь ее лучше, Вася… - совѣтуетъ и Горкинъ. - Споконъ вѣку она живетъ. Такъ ужъ ей тутъ положено. Кто ее знаетъ… можетъ, такъ, ко двору прилажена!.. И глядѣть привычно, и уточкамъ разгулка…

Я радъ. Я люблю нашу лужу, какъ и Горкинъ. Бывало, сидитъ на бревнышкахъ, смотритъ, какъ утки плещутся, плаваютъ чурбачки.

- И до насъ была, Господь съ ней… о-ставь.

А Василь-Василичъ все думаетъ. Ходитъ и крякаетъ, выдумать ничего не можетъ: совсюду стекъ! Подкрякиваютъ ему и утки: так-так… так-так… Пахнетъ отъ нихъ весной, весеннею теплой кислотцою. Потягиваетъ изъ-пдъ навѣсовъ дегтемъ: мажутъ тамъ оси и колеса, готовятъ выѣздъ. И отъ согрѣвшихся штабелей сосновыхъ острою кислотцою пахнетъ, и отъ сараевъ старыхъ, и отъ лужи, - от спокойнаго стараго двора.

- Была какъ - пущай и будетъ такъ! - рѣшаетъ Василь-Василичъ. - Такъ и скажу хозяину.

- Понятно, такъ и скажи: пущай ее остается такъ.

Подкрякиваютъ и утки, радостныя, - так-так… так-так… И капельки съ сараевъ радостнотараторятъ наперебой - кап-кап-кап… И во всемъ, что ни вижу я, что глядитъ на меня любовно, слышится мнѣ - так-так. И безмятежно отстукиваетъ сердце - так-так…

 

 

___________

 

 


ПОСТНЫЙ РЫНОКЪ

  

Велѣно запрягать «Кривую», ѣдемъ на Постный Рынокъ.

«Кривую» запрягаютъ рѣдко, она уже на спокоѣ, и ее очень уважаютъ. Кучеръ Антипушка, котораго тоже уважаютъ, и который теперь – «только для хлѣбушка», разсказывалъ мнѣ, какъ уважаютъ «Кривую» лошади: «ведешь мимо ее денника, всегда посуются-фыркнутъ! поклончикъ скажутъ… а расшумятся если, она стукнетъ ногой – тише, молъ! и всѣ и затихнутъ». Антипъ все знаетъ. У него борода, какъ у святого, а на глазу бѣльмо: смотритъ все на кого-то, а никого не видно.

«Кривая» очень стара. Возила еще прабабушку Устинью, а теперь только насъ катаетъ, или по особенному дѣлу – на Болото за яблочками на Спаса, или по первопуткѣ – снѣжкомъ порадовать, или – на Постный Рынокъ. Антипъ не соглашается отпускать, говоритъ – тяжелая дорога, подсѣды еще набьетъ отъ грязи, да чего она тамъ не видала.. Но Горкинъ уговариваетъ, что для хорошаго дѣла надо, и всякiй ужъ годъ ѣздитъ на Постный Рынокъ, приладилась и умѣетъ съ народомъ обходиться, а «Чалаго» закладать нельзя – закидываться начнетъ отъ гомона, съ нимъ бѣда. «Кривую» выводятъ подъ попонкой, густо мажутъ копытца и надѣваютъ суконныя ногавки. Закладываютъ въ лубяныя санки и дугу выбираютъ тонкую, и легкую сбрую, на фланелькѣ. «Кривая» стоитъ и дремлетъ. Она широкая, темногнѣдая съ просѣдью; по раздутому брюху – толстыя, какъ веревки, жилы. Горкинъ даетъ ей мякиша съ горкой соли, а то не сбвинется, прабабушка такъ набаловала. Антипъ самъ выводитъ за ворота и ставитъ головой такъ, куда намъ ѣхать. Мы сидимъ съ Горкинымъ, какъ въ гнѣздѣ, на сѣнѣ. Отецъ кричитъ въ форточку: «тамъ его Антонъ на руки возьметъ, встрѣтитъ… а то еще задавятъ!» Меня, конечно. Весело провожаютъ, кричатъ – «теперь рысаки держись!» А Антипъ все не отпускаетъ:

- Ты, Михайла Панкратычъ, ужъ не неволь ее, она знаетъ. Гдѣ пристанетъ – ужъ не неволь, оглядится – сама пойдетъ, не неволь ужъ. Ну, часъ вамъ добрый.

Ѣдемъ, потукивая на зарубкахъ, - трах-трах. «Кривая» идетъ ходко, даже хвостомъ играетъ. Хвостъ у ней рѣденькiй, къ крупу пушится звѣздочкой. Горкинъ у меня училъ: «и въ зубы не гляди, а гляди въ хвостъ: коли рѣпица ежомъ – не вытянетъ гужомъ, за два-десять годковъ клади!» Лавочники кричатъ – «станцiя-Петушки!» Какъ разъ «Кривая» и останавливается, у самаго Митрiева трактира: ужъ такъ привыкла. Оглядится – сама пойдетъ, нельзя неволить. Дорога течетъ, ѣдемъ, какъ по густой ботвиньѣ. Яркое солнце, журчатъ канавки, кладутъ переходы-доски. Дворники, въ пиджакахъ, тукаютъ въ ледъ ломами. Скидываютъ съ крышъ снѣгъ. Ползутъ сiяющiе возки со льдомъ. Тихая Якиманка снѣжкомъ бѣлѣетъ, «Кривая» идетъ ходчей. Горкинъ доволенъ – денекъ то Господь послалъ! – и припѣваетъ даже:

Ѣдетъ Ваня изъ Рязани,

Полтораста рублей сани,

Семисотельный конь,

Съ позолоченой дугой!

На «Кривую» подмигиваетъ, смѣется.

Кабы мнѣ таку дугу,

Да купить-то невмогу,

Кину-брошу вожжи врозь -

Э-коя досада! У Канавы опять станцiя-Пѣтушки: Антипъ махорочку покупалъ, бывало. Потомъ у Николая Чудотворца, у Каменнаго Моста: прабабушка свѣчку ставила. На Москва-рѣкѣ ледъ берутъ, видно лошадокъ, саночки и зеленые куски льда, - будто постный лимонный сахаръ. Сидятъ вороны на сахарѣ, ходятъ у полыньи,  полощутся. Налѣво, съ моста, обставленный лѣсами, еще безкрестный, - великiй Храмъ: куполъ Христа Спасителя сумрачно золотится въ щели; скоро его раскроютъ.

- Стропила наши, подъ кумполомъ-то, - говоритъ къ Храму Горкинъ, - нашей работки ту-утъ..! Государю Александрѣ Миколаичу, дай ему Богъ поцарствовать, генералъ-губернаторъ папашеньку приставлялъ, со всей ортелью! Я те разскажу потомъ, чего нашъ Мартынъ-плотникъ удѣлалъ, себя Государю доказалъ… до самой до смерти, покойникъ, помнилъ. Во всѣхъ мы дворцахъ работали, и по Кремлю. Гляди, Кремль-то нашъ, нигдѣ такого нѣтъ. Всѣ собо-ры собрались, Святители-Чудотворцы… Спасъ-на-Бору, Иванъ-Великiй, Золота Рѣшотка… А башни-то каки, съ оралами! И татары жгли, и поляки жгли, и французъ жегъ, а нашъ Кремль все стоитъ. И довѣку будетъ. Крестись.

На серединѣ моста «Кривая» опять становится.

- Это прабабушка твоя Устинья все тутъ приказывала пристать, на Кремль глядѣла. Сколько годовъ, а «Кривая» все помнитъ! Поглядимъ и мы. Высота-то как, всю оттоль Москву видать. Я те на Пасхѣ свожу, дамъ все понятiе… всѣ соборы покажу, и Честное-древо, и Христовъ Гвоздь, все будешь разумѣть. И на колокольню свожу, и Царя-Колокола покажу, и Крестъ Харсунской, исхрустальной, самъ Царь-Градъ прислалъ. Самое наше святое мѣсто, святыня самая.

Весь Кремль - золотисто-розовый, надъ снѣжной Москва-рѣкой. Кажется мнѣ, что тамъ - Святое, и нѣтъ никого людей. Стѣны съ башнями – чтобы не смѣли войти враги. Святые сидятъ въ Соборахъ. И спятъ Цари. И потому такъ тихо.

Окна розоваго дворца сiяютъ. Бѣлый соборъ сiяетъ. Золотые кресты сiяютъ – священнымъ свѣтомъ. Все – въ золотистомъ воздухѣ, въ дымномъ-голубоватомъ свѣтѣ: будто кадятъ тамъ ладаномъ.

Что во мнѣ бьется такъ, наплываетъ въ глазахъ туманомъ? Это – мое, я знаю. И стѣны, и башни, и соборы… и дымныя облачка за ними, и эта моя рѣка, и черныя полыньи, въ воронахъ, и лошадки, и зарѣчная даль посадовъ… - были во мнѣ всегда. И все я знаю. Тамъ, за стѣнами, церковка подъ бугромъ, - я знаю. И щели въ стѣнахъ - знаю. Я глядѣлъ из-за стѣнъ… когда?.. И дымъ пожаровъ,  и крики, и набатъ… - все помню! Бунты, и топоры, и плахи, и молебны… - все мнится былью, моею былью… - будто во снѣ забытомъ.

Мы смотримъ съ моста. И «Кривая» смотритъ – или дремлетъ? Я слышу окрикъ, - «ай примерзли?» - узнаю «Чалаго», новыя наши сани и молодого кучера Гаврилу. Обогнали насъ. И вонъ уже гдѣ, подъ самымъ Кремлемъ несутся, по ухабамъ! Мнѣ стыдно, что мы примерзли. Да что же, Горкинъ?.. Будочникъ кричитъ - «чего заснули?» - знакомый Горкину. Онъ старый, добрый. Спрашиваетъ-шутитъ:

- Годковъ сто будетъ? Гдѣ вы такую раскопали, старѣй Москва-рѣки?

Горкинъ проситъ:

- И не маши лучше, а то и до вечера не стронетъ!

Подходятъ люди: чего случилось? Смѣются: «помирать, было, собралась, да бутошника боится!» «Кривую» глядятъ, подпираютъ санки, но она только головой мотаетъ - не желаетъ. Говорятъ - «за польцмейстеромъ надо посылать!»

- Ладно, смѣйся… - начинаетъ сердится Горкинъ, - она поумнѣй тебя, себя знаетъ.

«Кривая» трогается. Смѣются: «гляди, воскресла!..»

- Ладно, смѣйся. Зато за ней никакой заботы… поставимъ, гдѣ хотимъ, уйдемъ, никто и не угонитъ. А гляди - домой по-мчитъ… вѣтру не угнаться!

Ѣдемъ подъ Кремлемъ, крѣпкой еще дорогой зимней. Зубцы и щели… и выбоины стѣнъ говорятъ мнѣ о давнемъ-давнемъ. Это не кирпичи, а древнiй камень, и на немъ кровь, святая. Отъ стѣнъ и посейчасъ пожаромъ пахнетъ. Ходили по нимъ Святители, Москву хранили. Старые Цари въ Архангельскомъ Соборѣ почиваютъ, въ подгробницахъ. Писано въ старыхъ книгахъ - «воздвижется Крестъ Харсунскiй, изъ Кремля выйдетъ въ пламени», - разсказывалъ мнѣ Горкинъ.

- А это - Башня Тайницкая, съ подкопомъ. Съ нее пушки палятъ, въ Крещенье, когда на Ерданъ ходятъ.

 

__________

 

Народу гуще. Несутъ вязки сухихъ грибовъ, баранки, мѣшки съ горохомъ. Везутъ на салазкахъ рѣдьку и кислую капусту. Кремль уже позади, уже чернѣетъ торгомъ, доноситъ гулъ. Черно, - до Устинскаго Моста, дальше.

Горкинъ ставитъ «Кривую», заматываетъ на тумбу вожжи. Стоятъ рядами лошадки, мотаютъ торбами. Пахнетъ сѣнцомъ на солнышкѣ, стоянкой. Отъ голубковъ вся улица – живая, голубая. Съ казенныхъ домовъ слетаются, сидятъ на санкахъ. Подъ санками въ канавкѣ плывутъ овсинки, наерзываютъ льдышки. На припекѣ яснѣютъ камушки. Насъ уже поджидаетъ Антонъ Кудрявый, совсѣмъ великанъ, въ бѣломъ, широкомъ полушубкѣ.

- На руки тебя приму, а то задавятъ, - говоритъ Антонъ, садясь на-корточки, - папашенька распорядился. Легкой же ты, какъ муравейчикъ! Возьмись за шею… Лучше всѣхъ увидишь.

Я теперь выше торга, кружится подо мной народъ. Пахнетъ отъ Антона полушубкомъ, баней и… пробками. Онъ напираетъ, и всѣ даютъ дорогу; за нами Горкинъ. Кричатъ: «ты, махонькой, потише! колокольнѣ деверь!» А Антонъ шагаетъ - эй, подайся!

Какой же великiй торгъ!

Широкiя плетушки на саняхъ, - все клюква. клюква, все красное. Ссыпаютъ въ щепные короба и въ ведра, тащатъ на головахъ.

- Самопервѣющая клюква! Архангельская клю-кыва!..

- Клю-ква… - говоритъ Антонъ, - а по-нашкему и вовсе журавиха.

И синяя морошка, и черника – на постные пироги и кисели. А вонъ брусника, въ ней яблочки. Сколько же брусники!

- Вотъ онъ, горохъ, гляди… хоро-шiй горохъ, мытый.

Розовый, желтый, въ саняхъ, мѣшками. Горошники – народъ веселый, свои, ростовцы. У Горкина тутъ знакомцы. «А, наше вашимъ… за пуколкой?» - «Постъ, надоть повеселить робятъ-то… Сѣрячокъ почемъ положишь?» - Почемъ почемкую - потомъ и потомкаешь!» - «Что больно несговорчивъ, боготѣешь?» Горкинъ прикидываетъ въ горсти, кидаетъ въ ротъ. - «Ссыпай три мѣры». Бѣлые мѣшки, съ зеленымъ, - для ветчины, на Пасху. - «Въ Англiю торгуемъ… съ тебя дешевше».

А вотъ капуста. Широкiя кади на саняхъ, кислый и вонькiй духъ. Золотится отъ солнышка, сочнѣетъ. Валятъ ее въ ведерки и въ ушаты, гребутъ горстями, похрустываютъ – не горчитъ ли? Мы пробуемъ капустку, хоть намъ не надо. Огородникъ съ Крымка суетъ мнѣ бѣленькую кочерыжку, зимницу, - «какъ сахаръ!» Откусишь – щелкнетъ.

А вотъ и огурцами потянуло, крѣпкимъ и свѣжимъ духомъ, укропнымъ, хрѣннымъ. Играютъ золотые огурцы въ разсолѣ, пляшутъ. Вылавливаютъ ихъ ковшами, съ палками укропа, съ листомъ смородиннымъ, съ дубовымъ, съ хрѣнкомъ. Антонъ даетъ мнѣ тонкiй, крѣпкiй, съ пупырками; хруститъ мнѣ въ ухо, дышитъ огурцомъ.

- Весело у насъ, по-стомъ-то? а? Какъ ярмонка. Значитъ, чтобы не грустили. Такъ что ль?.. - жметъ отъ меня подъ ножкой.

А вотъ вороха моркови – на пироги съ лучкомъ, и лукъ, и рѣпа, и свекла, кроваво-сахарная, какъ арбузъ. Кадки соленаго арбуза, подъ капусткой поблескиваетъ зеленой плѣшкой.

- Рѣ-дька-то, гляди, Панкратычъ… чисто боровки! Хлѣбца съ такой у-мнешь!

- И двѣ умнешь, - смѣется Горкинъ, забирая рѣдьки.

А вонъ - соленье: антоновка, морошка, крыжовникъ, румяная брусничка съ бѣлью, слива въ кадкахъ… Квасъ всякiй - хлѣбный, кислощейный, солодовый,  бражный, давнiй – съ имбиремъ…

- Сбитню кому, горячаго сби-тню, угощу?..

- А сбитню хочешь? А, пропьемъ съ тобой семитку. Ну-ка, нацѣди.

Пьемъ сбитень, обжигаетъ.

- По-стные блинки, съ лучкомъ! Грешневые-луковые блинки!

Дымятся лукомъ на дощечкахъ, въ стопкахъ.

- Великопостныя самыя… сах-харныя пышки, пы-шки!..

- Гре-шники-черепенники горря-чи. Горря-чи грешнички..!

Противни киселей - ломоть копѣйка. Трещатъ баранки. Сайки, баранки, сушки… калужскiя, боровскiя, жиздринскiя, - сахарныя, розовыя, горчичныя, съ анисомъ - съ тминомъ, съ сольцой и макомъ… переславскiя бублики, витушки, подковки, жавороночки… хлѣбъ лимонный, маковый, съ шафраномъ, ситный вѣсовой съ изюмцемъ, пеклеванный…

Вездѣ – баранка. Высоко, въ бунтахъ. Манитъ съ шестовъ на солнцѣ, виситъ подборами, гроздями. Роются голуби въ баранкахъ, выклевываютъ серединки, склевываютъ мачокъ. Мы видимъ нашего Мурашу, борода въ лопату, въ мучной поддевкѣ. На шеѣ ожерелка изъ баранокъ. Высоко, въ баранкахъ, сидитъ его сынишка, ногой болтаетъ.

- Во, постъ-то!.. - весело кричитъ Мураша, - пошла бараночка, семой возокъ гоню!

- Сби-тню, съ бараночками… сбитню, угощу кого…

Ходятъ въ хомутахъ-баранкахъ, пощелкиваютъ сушкой, потрескиваютъ вязки. Пахнетъ тепло мочалой.

Ѣшь, Москва, не жалко!..

А вотъ и медовый рядъ. Пахнетъ церковно, воскомъ. Малиновый, золотистый, - показываетъ Горкинъ, - этотъ называется печатный, энтотъ - стеклый, спускной… а который темный – съ гречишки, а то господскiй, свѣтлый, липнячокъ-подсѣдъ. Липовки, корыта, кадки. Мы пробуемъ отъ всѣхъ сортовъ. На бородѣ Антона липко, съ усовъ стекаетъ, губы у меня залипли. Будочникъ гребетъ баранкой, дiаконъ – сайкой. Пробуй, не жалко! Пахнетъ отъ Антона медомъ, огурцомъ.

Черпаютъ черпаками, съ восковиной, проливаютъ на грязь, на шубы. А вотъ – варенье. А тамъ – стопками ледяныхъ тарелокъ – великопостный сахаръ, похожiй на ледъ зеленый, и розовый, и красный, и лимонный. А вонъ, черносливъ моченый, розсыпи шепталы, изюмовъ, и мушмала, и винная ягода на вязкахъ, и бурачки абрикоса съ листикомъ, сахарная кунжутка, обсахаренная малинка и рябинка, синiй изюмъ кувшинный, самонастояще постный, бруски помадки съ елочками въ желе, масляная халва, калужское тѣсто кулебякой, бѣлевская пастила… и пряники, пряники – нѣтъ конца.

- На-тебѣ постную овечку, - суетъ мнѣ бѣленькiй пряникъ Горкинъ.

А вотъ и масло. На солнцѣ бутыли – золотыя: маковое, горчишное, орѣшное, подсолнечное… Всхлипываютъ насосы, сопятъ-бултыхаютъ въ бочкахъ.

Я слышу всякiя имена, всякiе города Россiи. Кружится подо мной народъ, кружится годова отъ гула. А внизу тихая бѣлая рѣка, крохотныя лошадки, санки, ледокъ зеленый, черные мужики, какъ куколки. А за рѣкой, надъ темными садами, - солнечный туманецъ тонкiй, въ немъ колокольни-тѣни, съ крестами въ искрахъ, - милое мое Замоскварѣчье.

- А вотъ, лѣсная наша говядинка, грыбъ пошелъ!

Пахнетъ соленымъ, крѣпкимъ. Какъ знамя великаго торга постнаго, на высокихъ шестахъ подвѣшены вязки сушенаго бѣлаго гриба. Проходимъ въ гомонѣ.

- Лопаснинскiе, бѣлѣй снѣгу, чище хрусталю! Грыбной еларашъ, винигретные… Похлебный грыбъ сборный, ѣсть протопопъ соборный! Рыжики, соленые-смоленые, монастырскiе, закусочные… Боровички можайскiе! Архiерейскiе грузди, нѣтъ сопливѣй!.. Лопасинскiе отборные, въ медовомъ уксусу, дамская прихоть, съ мушиную головку, на зубъ неловко, мельчей мелкихъ!..

Горы гриба сушенаго, всѣхъ сортовъ. Стоятъ водопойныя корыта, плаваетъ бѣлый грибъ, темный и красношляпный, въ пяткахъ и въ блюдечко. Висятъ на жердяхъ стѣнами. Шатаются парни, завѣшанные вязанками, пошумливаютъ грибами, хлопаютъ по доскамъ до звона: какая сушка! Завалены грибами сани, кули, корзины…

- Теперь до Устьинскаго пойдетъ, - грыбъ и грыбъ! Грыбами весь свѣтъ завалимъ. Домой пора.

 

__________

 

«Кривая» идетъ ходчей. Солнце плыветъ къ закату, снѣгъ на рѣкѣ синѣе, холоднѣе.

- Благовѣстятъ, къ стоянiю торопиться надо, - прислушивается Горкинъ, сдерживая «Кривую», - въ Кремлю ударили?..

Я слышу благовѣстъ, слабый, постный.

- Подъ горкой, у Константина-Елены. Колоколишко у нихъ ста-ренькiй… ишь, какъ плачетъ!

Слышится мнѣ призывно – по-мни… по-мни… и жалуется, какъ-будто.

Стоимъ на мосту, «Кривая» опять застряла. Отъ Кремля благовѣстъ, вперебой, - другiе колокола вступаютъ. И съ розоватой церковки, съ мелкими главками на тонкихъ шейкахъ, у Храма Христа Спасителя, и по рѣкѣ, подальше, гдѣ Малюта Скуратовъ жилъ, отъ Замоскварѣчья, - благовѣстъ: всѣ зовутъ. Я оглядываюсь на Кремль: золотится Иванъ Великiй, внизу темнѣе, и глухой - не его ли - колоколъ томительно позываетъ – по-мни!..

«Кривая» идетъ ровнымъ, надежнымъ ходомъ, и звоны плывутъ надъ нами.

 Помню.


БЛАГОВѢЩЕНЬЕ

 

А какой-то завтра денечекъ будетъ?.. Красный денечекъ будетъ – такой и на Пасху будетъ. Смотрю на небо – ни звѣздочки не видно.

Мы идемъ от всенощной, и Горкинъ все непѣваетъ любимую молитвочку - … «благодатная Марiя, Господь съ Тобо-ю…»[8] Свѣтло у меня на душѣ, покойно. Завтра праздникъ такой великiй, что никто ничего не долженъ дѣлать, а только радоваться, потому что если бы не было Благовѣщенья, никакихъ бы праздниковъ не было Христовыхъ, а какъ у турокъ. Завтра и поста нѣтъ: уже былъ «переломъ поста - щука ходитъ безъ хвоста». Спрашиваю у Горкина: «а почему безъ хвоста?»

- А ледъ хвостомъ разбивала и поломала, теперь безъ хвоста ходитъ. Воды на Москва-рѣкѣ на два аршина прибыло, вотъ-вотъ ледоходъ пойдетъ. А денекъ завтра я-сный будетъ! Это ты не гляди, что замолаживаетъ… это снѣга дышутъ-таютъ, а вѣтерокъ-то на ясную погоду.

Горкинъ всегда узнаетъ, по дощечкѣ: дощечка плотнику всякую погоду скажетъ. Постукаетъ горбушкой пальца, звонко если – хорошая погода. Сегодня стукалъ: поетъ дощечка! Благовѣщенье… и каждый долженъ обрадовать кого-то, а то праздникъ не въ праздникъ будетъ. Кого жъ обрадовать? А проститъ ли отецъ Дениса, который пропилъ всю выручку? Денисъ живетъ на рѣкѣ, на портомойнѣ, собираетъ копѣйки въ въ сумку, - и эти копѣйки пропилъ. Сколько дней сидитъ у воротъ на лавочкѣ и молчитъ. Когда проходитъ отецъ, онъ вскакиваетъ и кричитъ по-солдатски – здравiя желаю! А отецъ все не отвѣчаетъ, и мнѣ за него стыдно. Денисъ солдатъ, какой-то «гвардеецъ», съ серебреной серьгой въ ухѣ. Сегодня что то шептался съ Горкинымъ и моргалъ. Горкинъ сказалъ - «попробуй, ладно… живой рыбки то не забудь!» Денисъ знаменитый рыболовъ, приноситъ всегда лещей, налимовъ, - только какъ же теперь достать?

- Завтра съ тобой и голубковъ, можетъ, погоняемъ… первый имъ выгонъ сдѣлаемъ. Завтра и голубиный праздничекъ, Духъ-Святъ въ голубкѣ сошелъ[9]. То на Крещенье, а то на Благовѣ-щенье. Богородица голубковъ въ церковь носила, по Ее такъ и повелось.

И ни одной-то не видно звѣздочки!

 

___________

 

Отецъ зоветъ Горкина въ кабинетъ. Тутъ Василь-Василичъ и «водяной» десятникъ. Говорятъ о водѣ: большая вода, беречься надо.

- По-нятно надо, о-пасливо… - поокиваетъ Горкинъ, трясетъ бородкой. - Нонче будетъ изъ водъ вода, кока весна-то! Подъ Ильинскимъ барочки наши съ матерьяльцемъ, съ балочками. Упаси Богъ, льдомъ по-рѣжетъ… да подъ Роздорами какъ розгонитъ на заверти да въ поленовскiя, съ кирпичомъ, долбанетъ… - тогда и краснохолмскiя наши, и подъ Симоновомъ, - все по-бьетъ-покорежитъ!..

Интересно, до страху, слушать.

- Въ ночь чтобы якорей добавить, дать депешу ильинскому старшинѣ, онъ на воду пошлетъ, и якоря у него найдутся… - озабоченно говоритъ отецъ. - Самому бы надо скакать, да праздникъ такой, благовѣщенье… Какъ, Василь-Василичъ, скажешь? Не попридержитъ?..

- Сорвать – ранѣ трехъ день не должно бы никакъ сорвать, глядя по водѣ. Будь-п-койны-съ, морозцемъ прихватитъ ночью, по-сдержитъ-съ, пообождетъ для праздника. Ужъ отдохните. Какъ говорится, завтра птица гнѣзда не вьетъ, красна дѣвка косы не плететъ! Наказалъ Павлушѣ-десятнику тамъ, въ случаѣ угрожать станетъ, - сказалъ чтобы во всю мочь, днемъ ли, ночью, чтобы насъ во-время упредилъ. А мы тутъ переймемъ тогда, съ мостовъ забросными якорьками схватимъ… намъ не впервой-съ.

- Не должно бы сорваться-съ… - говоритъ и водяной десятникъ, поглядывая на Василь-Василича. - Канаты свѣжiе, причалы крѣпкiе…

Горкинъ задумчивъ что-то, сѣденькую бородку перебираетъ-тянетъ. Отецъ спрашиваетъ его: а? какъ?..

- Снѣга большiе. Будетъ напоръ - со-рветъ. Барочки наши свѣжiя… коль на быкъ у Крымскаго не потрафятъ - тогда заметными якорьками можно поперенять, ежели какъ задастся. Силу надо страшенную, въ разгонѣ… Безъ сноровки никакiе канаты не удержатъ, порветъ, какъ гнилую нитку! Надо ее до мосту захватить, да поворотъ на быка, потерлась чтобы, а тутъ и перехватить на причалъ. Дениса бы надо, ловчей его нѣтъ… на воду шибко дерзкiй.

- Дениса-то бы на что лучше! - говоритъ Василь-Василичъ и водяной десятникъ. - Онъ на дощаникѣ подойдетъ сбочку, съ молодцами, съ дороги ее пособьетъ въ разрѣзъ воды, къ бережку скотить, а тутъ ужъ мы…

- Пьяницу-вора?! Лучше я барки растеряю… матерьялъ на цѣпяхъ, не расшвыряетъ… а его, сукинова-сына, не допущу! - стучитъ кулакомъ отецъ.

- Ужъ какъ ка-ится-то, Сергѣй Иванычъ… - пробуетъ заступиться Горкинъ, - ночей не спитъ. Для праздника такого…

- И Богу воровъ не надо. Ребятъ со двора не отпускать. Семенъ на рѣкѣ ночуетъ, - тычетъ отецъ въ десятника, - на всѣхъ мостахъ чтобы якоря и новые канаты. Причалы глубоко врыты, крѣпкiе?..

Долго они толкуютъ, а отецъ все не замѣчаетъ, что пришелъ я прощаться - ложиться спать. И вдругъ, зажурчало подъ потолкомъ, словно гривеннички посыпались.

- Тсс! - погрозилъ отецъ, и всѣ поглядѣли кверху.

Жавароночекъ запѣлъ!

Въ круглой высокой клѣткѣ, затянутой до половины зеленымъ коленкоромъ, съ голубоватымъ «небомъ», чтобы не разбилъ головку о прутики, неслышно проживалъ жавороночекъ. Онъ висѣлъ больше года и все не начиналъ пѣть. Продалъ его отцу знаменитый птичникъ Солодовкинъ, который ставитъ намъ соловьевъ и канареекъ. И вотъ, жавороночекъ запѣлъ, запѣлъ-зажурчалъ, чуть слышно.

Отецъ привстаетъ и поднимаетъ палецъ; лицо его сiяетъ.

- Запѣлъ!.. А, шельма-Солодовкинъ, не обманулъ! Больше года не пѣлъ.

- Да явственно какъ поетъ-съ, самый нашъ, настоящiй! - всплескиваетъ руками Василь-Василичъ. - Ужъ это, прямо, къ благополучiю. Значитъ, подъ самый подъ праздникъ, обрадовалъ-съ. Къ благополучiю-съ.

- Подъ самое подъ Благовѣщенье… точно что обрадовалъ. Надо бы къ благополучiю, - говоритъ Горкинъ и крестится.

Отецъ замѣчаетъ, что и я здѣсь, и поднимаетъ къ жавороночку, но я ничего не вижу. Слышится только трепыханье да нѣжное-нѣжное журчанье, какъ въ ручейкѣ.

- Выигралъ закладъ, мошенникъ! На четвертной со мной побился, - весело говоритъ отецъ, - черезъ годъ къ веснѣ запоетъ. За-пѣлъ!..

- У Солодовкина безъ обману, на всю Москву гремитъ, - радостно говоритъ и Горкинъ. - Посулился завтра секретъ принесть.

- Ну, что Богъ дастъ, а пока ступайте.

Уходятъ. Жавороночекъ умолкъ. Отецъ становится на стулъ, заглядываетъ въ клѣтку и начинаетъ подсвистывать. Но жавороночекъ, должно быть, спитъ.

- Слыхалъ, чижикъ? - говоритъ отецъ, теребя меня за щеку. - Соловей - это не въ диковинку, а вотъ жа-вороночка заставить пѣть, да еще ночью… Ну, удружилъ, мошенникъ!

 

__________

 

Я просыпаюсь рано, а солнце уже гуляетъ въ комнатѣ. Благовѣщенiе сегодня! Въ передней, рядомъ, гремитъ ведерко, и слышится плескъ воды. «Погоди… держи его такъ, еще убьется…» - слышу я, говоритъ отецъ. - «Носикъ-то ему прижмите, не захлебнулся бы…» - слышится голосъ Горкина. А, соловьевъ купаютъ, и я торопливо одѣваюсь.

Пришла весна, и соловьевъ купаютъ, а то и не будутъ пѣть. Птицы у насъ вездѣ. Въ передней чижикъ, въ спальной канарейки, въ походной комнатѣ - скворчикъ, въ спальнѣ отца канарейка и черный дроздикъ, въ залѣ два соловья, въ кабинетѣ жавороночекъ, и даже въ кухнѣ у Марьюшки живетъ на покоѣ, весь лисый, чижикъ, который пищитъ - «чулки-чулки-паголенки», когда застучатъ посудой. Въ чуланахъ у насъ множество всякихъ клѣтокъ съ костяными шишечками, отъ прежнихъ птицъ. Отецъ любитъ возиться съ птичками и зажигать лампадки, когда онъ дома.

Я выхожу въ переднюю. Отецъ еще не одѣтъ, въ рубашкѣ,  - такъ онъ мнѣ еще больше нравится. Засучивъ рукава на бѣлыхъ рукахъ съ синеватыми  жилками, онъ беретъ соловья въ ладонь, зажимаетъ соловью носикъ и окунаетъ три раза въ ведро съ водой. Потомъ осторожно встряхиваетъ и ловко пускаетъ въ клѣтку. Соловей очень смѣшно топорщится, садится на крылышки и смотритъ, какъ огорошенный. Мы смѣемся. Потомъ отецъ запускаетъ руку въ стеклянную банку отъ варенья, гдѣ шустро бѣгаютъ черные тараканы и со стѣнокъ срываются на спинки, вылавливаетъ – не боится, и всовываетъ въ прутья клѣтки. Соловей, будто, и не видитъ, тараканъ водитъ усиками, и… тюкъ! - таракана нѣтъ. Но я лучше люблю смотрѣть какъ бѣгаютъ тараканы въ банкѣ. Съ пузика они буренькiе и въ складочкахъ, а сверху черные, какъ сапогъ, и съ блескомъ. На кончикахъ у нихъ что-то бѣлое, будто сальце, и сами они ужасно жирные. Пахнутъ, какъ-будто, ваксой или сухимъ горошкомъ. У насъ ихъ много, къ прибыли – говорятъ. Проснешься ночью, и видно при лампадкѣ – ползаетъ черносливъ какъ-будто. Ловятъ ихъ въ тазъ на хлѣбъ, а старая Домнушка жалѣетъ. Увидитъ – и скажетъ ласково, какъ ципляткамъ: «ну, ну… шши!» И они тихо уползаютъ.

Соловьевъ выкупали и накормили, насыпали яичекъ муравьиныхъ, дали по таракашкѣ скворцу и дроздику, и Горкинъ вытряхиваетъ изъ банки въ форточку: свѣжiе приползутъ. И вотъ, я вижу - по лѣстницѣ подымается Денисъ, изъ кухни. Отецъ слушаетъ, какъ трещитъ скворецъ, видитъ Дениса и поднимаетъ зачѣмъ-то руки. А Денисъ идетъ и идетъ, доходитъ, - и ставитъ у ногъ ведро.

- Имѣю честь поздравить съ праздникомъ! – кричитъ онъ по-солдатски, храбро. - Живой рыбки принесъ, налимъ отборный, подлещики, ерши, пескарье, ельцы… всю ночь накрывалъ наметкой, самая первосортная для ухи, по водополью. Прикажете на кухню?

Отецъ не находитъ слова, потомъ кричитъ, что Денисъ мошенникъ, потомъ запускаетъ руку въ ведро съ ледышками и вытягиваетъ чернаго налима. Налимъ вьется, словно хвостомъ виляетъ, синеватое его брюхо лоснится.

- Фунтика на полтора налимчикъ, за рѣдкость накрыть такого… - дивится Горкинъ и самъ запускаетъ руку. - Да каки под-лещики-то, гляди-ты, И рака захватилъ!..

- Цѣльная тройка впуталась, такихъ въ трактирѣ не подадутъ! - говоритъ Денисъ. - На дощаникѣ между льду все ползаетъ, гдѣ потише. И еще тамъ ведерко, съ бѣлью больше, есть и налимчишки на подваръ, щуренки, головлишки…

Лицо у Дениса вздутое, глаза красные, - видно, всю ночь ловилъ.

- Ладно, снеси… - говоритъ отецъ, ерзая по привычкѣ у кармашка, а жилеточнаго кармашка нѣтъ. - А за т о, помни, вычту! Выдай ему, Панкратыч, начай цѣлковый. Ну, маршъ, лѣшая голова, мо-шенникъ! Постой, какъ съ водой?

- Идетъ льдинка, а главнаго не видать, можайскаго, но только поносъ большой. Въ прибыли шибко, за ночь вершковъ осьмнадцать. А такъ весело, ничего. Теперь не безпокойтесь, ужъ доглядимъ.

- Смотри у меня, сегодня не настарайся! - грозитъ отецъ.

- Радъ стараться, лишь бы не… надорваться! - вскрикиваетъ Денисъ и словно проваливается въ кухню.

А я дергаю Горкина и шепчу: «это ты сказалъ, я слышалъ, про рыбку! Тебя Богъ въ рай возьметъ!» Онъ меня тоже дергаетъ, чтобы я не кричалъ такъ громко, а самъ смѣется. И отецъ смѣется. А налимъ - прыгъ изъ оставленнаго ведра, и запрыгалъ по лѣстницѣ, - держи его!

 

________

 

Мы идемъ отъ обѣдни. Горкинъ идетъ важно, осторожно: медаль у него на шеѣ, изъ Синода! Сегодня пришла съ бумагой, и батюшка преподнесъ, при всемъ приходѣ, - «за доброусердiе при ктиторѣ». Горкинъ растрогался, поцѣловалъ обѣ руки у батюшки, и съ отцомъ крѣпко расцѣловался, и съ многими. Стоялъ за свѣчнымъ ящикомъ и тыкалъ въ глаза платочкомъ. Отецъ смѣется: «и въ ошейникѣ ходитъ, а не лаетъ!» Медаль серебреная, «въ три пуда». Третья уже медаль, а двѣ - «за хоругви присланы». Но эта – дороже всѣхъ: «за доброусердiе ко Храму Божiю». Лавочники завидуютъ, разглядываютъ медаль. Горкинъ показываетъ охотно, осторожно, и все цѣлуетъ, какъ показать. Ему говорятъ: «скоро и почетное тебѣ гражданство выйдетъ!» А онъ посмѣивается: «вотъ почетвое-то*, о н о».

У лавки стоитъ низенькiй Трифонычъ, въ сѣренькомъ армячкѣ, сѣдой. Я вижу однимъ глазкомъ: прячетъ онъ что-то сзади. Я знаю, что: сейчасъ поднесетъ мнѣ кругленькую коробочку изъ жести, фруктовое монпасье «ландринъ». Я даже слышу – новенькой жестью пахнетъ и даже краской. И почему-то стыдно итти къ нему. А онъ все манитъ меня, присаживаетъ на-корточки и говоритъ такъ часто:

- Имѣю честь поздравить съ высокорадостнымъ днемъ Благовѣщенiя, и пожалуйте пальчикъ, - онъ цѣпляетъ мизинчикъ за мизинчикъ, подергаетъ и всегда что-нибудь смѣшное скажетъ: - Отъ Трифоныча-Юрцова, господина Скворцова, ото всего сердца, зато безъ перца… - и сунетъ въ руку коробочку.

А во дворѣ сидитъ на крылечкѣ Солодовкинъ съ вязанкой клѣтокъ подъ чернымъ коленкоромъ. Онъ въ отрепанномъ пальтецѣ, кажется – очень бѣдный. Но говоритъ, какъ важный, и здоровается съ отцомъ за руку.

- Поздравь Горку, нашу, - говоритъ отецъ - дали ему медаль въ три пуда!

Солодовкинъ жметъ руку Горкину, смотритъ медаль и хвалитъ. «Только не возгордился бы», - говоритъ.

- У моихъ соловьевъ и золотыя имѣются, а носъ задираютъ только когда поютъ. Принесъ тебѣ, Сергѣй Иванычъ, тенора-пѣвца-Усатова, изъ Большого Театра прямо. Слыхалъ ты его у Егорова въ Охотномъ, облюбовалъ. Сдѣлаемъ ему лепетицiю.

- Идемъ чай пить съ постными пирогами, - говоритъ отецъ. - А принесъ мелочи… записку тебѣ писалъ?

Солодовкинъ запускаетъ руку подъ коленкоръ, там начинается трепыхня, и въ рукѣ Солодовкина я вижу птичку.

- Бери въ руку. Держи – не мни… - говоритъ онъ строго. - Погоди, а знаешь стихъ - «Птичка Божiя не знаетъ ни заботы, ни труда?» Такъ, молодецъ. А - «Вчера я растворилъ темницу воздушной плѣнницы моей?» Надо обязательно знать, какъ можно! Теперь самъ будешь, на практикѣ. Въ небо гляди, какъ она запоетъ, улетая. Пускай!..

Я дотого радъ, что даже не вижу птичку, - сѣренькое и тепленькое у меня въ рукѣ. Я разжимаю пальцы и слышу – пырхх… - но ничего не вижу. Вторую я уже вижу, на воробья похожа. Я даже ее цѣлую и слышу, какъ пахнетъ курочкой. И вотъ, она упорхнула вкось, вымахнула къ сараю, сѣла…. – и нѣтъ ея! Мнѣ даютъ и еще, еще. Это такая радость! Пускаютъ и отецъ, и Горкинъ. А Солодовкинъ все еще достаетъ подъ коленкоромъ. Старый кучеръ Антипъ подходитъ, и ему даютъ выпустить. Въ сторонкѣ Денисъ покуриваетъ трубкуи сплевываетъ въ лужу. Отецъ зоветъ: «иди, садовая голова!» Денисъ подскакиваетъ, беретъ птичку, какъ камушекъ, и запускаетъ въ небо, совсѣмъ необыкновенно. Въѣзжаетъ наша новая пролетка, вылѣзаютъ наши и тоже выпускаютъ. Проходитъ Василь-Василичъ, очень парадный, въ сiяющихъ сапогахъ – въ калошахъ, грызетъ подсолнушки. Достаетъ серебреный гривенникъ и даетъ Солодовкину - «ну-ка, продай для воли!» Солодовкинъ швыряетъ гривенникъ, говоритъ: «для общаго удовольствiя пускай!» Василь-Василичъ по-своему пускаетъ – изъ пригоршни.

- Всѣ. Одни теперь тенора остались, - говоритъ Солодовкинъ, - пойдемъ къ тебѣ чай пить съ пирогами. Господина Усатова посмотримъ.

Какого - «господина Усатова»? Отецъ говоритъ, что есть такой въ театрѣ пѣвецъ. Усатовъ, какъ соловей. Кричатъ на крышѣ. Это Горкинъ. Онъ машетъ шестикомъ съ тряпкой и кричитъ - шиш!.. шиш!.. Гоняетъ голубковъ, я знаю. Съ осени не гонялъ. Мы останавливаемся и смотримъ. Бѣлая стая забираетъ выше, дѣлаетъ круги шире… вертится турманокъ. Это – чистяки Горкина, его «слабость». Гдѣ-то онъ ихъ мѣняетъ, прикупаетъ, и въ свободное время любитъ возиться на чердакѣ, гдѣ голубятня. Часто зоветъ меня, - какъ праздникъ! У него есть «монашекъ», «галочка», «шилохвостый», «козырные», «дутики», «путы-ноги», «турманокъ», «паленый», «бронзовые», «трубачи», - всего и не упомнишь, но онъ хорошо всѣхъ знаетъ. Сегодня радостный день, и онъ выпускаетъ голубковъ - «по волѣ». Мы глядимъ, или, пожалуй, слышимъ, какъ «галочка-то забираетъ», какъ «турманокъ винтится». Отъ стаи – бѣлый, снѣжистый блескъ, когда она начинаетъ «накрываться» или «идти вертушкой». Намъ объясняетъ Солодовкинъ. Онъ кричитъ Горкину - «галочку подопри, а то накроютъ!» Горкинъ кричитъ пронзительно, прыгаетъ по крышѣ, какъ по землѣ. Отецъ удерживаетъ - «старикъ, сорвешься!» Я вижу и Василь-Василича на крышѣ, и Дениса, и кучера Гаврилу, который бросилъ распрягать лошадь и ползетъ по пожарной лѣстницѣ. Кричатъ - «съ Конной пустили стаю, пушкинскiе-мясниковы накроютъ «галочку»!» - «И съ Якиманки выпущены, Оконишниковъ самъ взялся, держись, Горкинъ!» Горкинъ едва ужъ машетъ. Василь-Василичъ хватаетъ у него гонялку и такъ навариваетъ, что стая опять взмываетъ, забираетъ надъ «галочкой», турманокъ валится на нее, «головку ей крутитъ лихо», и «галочка» опять въ стаѣ - «освоилась». Мясникова стая пролетаетъ на сторонѣ - «утерлась»! Горкинъ грозитъ кулакомъ куда-то, начинаетъ вытирать лысину. Поблескивая, стайка садится ниже, завинчивая полетъ. Горкинъ, я вижу, крестится: радъ, что прибилась «галочка». Всѣ чистяки на крышѣ, сидятъ рядкомъ. Горкинъ цапается за гребешки, сползаетъ задомъ.

- Дуракъ старый… голову потерялъ, убьешься! - кричитъ отецъ.

- … «га… лочкаааа… «- слышится мнѣ невнятно, - …нѣтъ другой… турманишка… себя не помнитъ… смѣняю подлеца!..

Пахнетъ рыбными пирогами съ лукомъ. Кулебяка съ вязигой – называется «благовѣщенская», на четыре угла: съ грибами, съ семгой, съ налимьей печонкой и съ судачьей икрой, подъ рисомъ, - положена къ обѣду, а пока – первые пироги. Звенятъ вперебойку канарейки, нащелкиваетъ скворецъ, но соловьи что-то не распѣваются, - можетъ быть, перекормлены? И «Усатовъ» не хочетъ пѣть: «стыдится, пока не обвисится». Юркiй и востроносый Солодовкинъ, похожiй на синичку, - такъ говоритъ отецъ, - пьетъ чай вприкуску, съ миндальнымъ молокомъ и пирогами, и все говоритъ о соловьяхъ. У него ихъ за сотню, по всѣмъ трактирамъ первой руки, висятъ «на прослухъ» гостямъ и могутъ на всякое колѣнце. Наѣзжаютъ изъ Санктъ-Петербурга даже, всякiе – и поставленные, и графы, и… Зовутъ въ Санктъ-Петербургъ къ министрамъ, да туда надобно въ сюртукѣ-парадѣ… А, не стоитъ!

- Желаютъ господа слушать настоящаго соловья, есть и съ пятнадцатью колѣнцами… найдемъ и «глухариную уркотню», по-жалуйте въ Москву, къ Солодовкину! А въ Питерѣ я всѣхъ охотниковъ знаю – плень-плень да трень-трень, да фитьюканье, а розсыпи тонкой или тамъперещелка и не проси. Четыре медали за моихъ да атестаты.  А у Бакастова въ Таганкѣ виситъ мой полноголосый, протодьякономъ его кличутъ… такъ - скажешь - съ ворону будетъ, а ме-ленькiй, чисто кенарь. Охота моя, а барышей нѣтъ. А «Усатовъ», какъ Спасскiе часы, безъ пробоя. Вѣшайте со скворцами - не развратится. Сурьезный соловей сразу нипочемъ не распоется, знайте это за правило, какъ равно хорошая собака.

Отецъ говоритъ ему, что жавороночекъ то… запѣлъ! Солодовкинъ дѣлаетъ въ себя, глухо, - ага! - но нисколько не удивляется и крѣпко прикусываетъ сахаръ. Отецъ вынимаетъ за проспоръ, подвигаетъ къ Солодовкину бѣленькую бумажку, но тотъ, не глядя, отодвигаетъ: «товаръ по цѣнѣ, цѣна – по слову». До Николы бы не запѣлъ, деньги назадъ бы отдалъ, а жавороночка на волю выпустилъ, какъ изъ училища выгоняютъ, - только бы и всего. Потомъ показываетъ на дудочкахъ, какъ поетъ самонастоящiй жаворонокъ. И вотъ, мы слышимъ - звонко журчитъ изъ кабинета, будто звенятъ по стеклышкамъ. Всѣ сидятъ очень тихо. Солодовкинъ слушаетъ на рукѣ, глаза у него закрыты. Канарейки мѣшаютъ только…

 

_________

 

Вечеръ золотистый, тихiй. Небо дотого чистое, зеленовато-голубое, - самое Богородичкино небо. Отецъ съ Горкинымъ и Василь-Василичемъ объѣзжали Москва-Рѣку: порядокъ, вездѣ – на мѣстѣ. Мы только что вернулись изъ подъ Новинскаго, гдѣ большой птичiй рынокъ, купили бѣлочку въ колесѣ и чучелокъ. Вечернее солнце золотцемъ заливаетъ залу, и канарейки въ столовой льются на всѣ лады. Но соловьи что-то не распѣлись. Свѣтлое Благовѣщенье отходитъ. Скоро и ужинать. Отецъ отдыхаетъ въ кабинетѣ, я слоняюсь у бѣлочки, кормлю орѣшками. Въ форточку у воротъ слышно, какъ кто-то влетаетъ вскачь. Кричатъ, бѣгутъ… Кричитъ Горкинъ, какъ дребезжитъ: «робятъ подымай-буди!» - «Топорики забирай!» - кричатъ голоса въ рабочей. - «Срѣзало всѣ, какъ есь!» Въ залъ вбѣгаетъ на цыпочкахъ Василь-Василичъ, въ красной рубахѣ безъ пояска, шипитъ: «не спятъ папашенька?» Выбѣгаетъ отецъ, въ халатѣ, взъерошенный, глаза навыкатъ, кричитъ небывалымъ голосомъ - «Черти!.. сѣдлать «Кавказку»! всѣхъ забирай, что есть… сейчасъ выйду!..» Василь-Василичъ грохаетъ съ лестницы. На дворѣ крикъ стоитъ. Отецъ кричитъ въ форточку изъ кабинета - «эй, запрягать полки, грузить еще якорей, канатовъ!» Изъ кабинета выскакиваетъ испуганный, весь въ грязи, водоливъ Аксенъ, только что прискакавшiй, бѣжитъ вмѣсто коридора въ залу, а за нимъ комья глины. - «Куда тебя понесло, чорта?! - кричитъ выбѣгающiй отецъ, хватаетъ Аксена за воротъ, и оба бѣгутъ по лѣстницѣ. На отцѣ высокiе сапоги, куртузка, круглая шапочка, револьверъ и плетка. Изъ верхнихъ сѣней я вижу, какъ бѣжитъ Горкинъ, набѣгу надѣвая полушубокъ, стоятъ толпою рабочiе, многiе босикомъ: поужинали только, спать собирались лечь. Отецъ верхомъ, на взбрыкивающей подъ нимъ «Кавказкѣ», отдаетъ приказанiя: одни – подъ Симоновъ, съ Горкинымъ, другiе – подъ Краснохолмскiй, съ Васильемъ-Косымъ, третьи, самые крѣпыши и побойчей, пока съ Денисомъ, подъ Крымскiй Мостъ, а позже и онъ подъѣдетъ, забросные якоря метать – подтягивать. И отецъ проскакалъ въ ворота.

Я понимаю, что далеко гдѣ-то срѣзало наши барки, и теперь-то онѣ плывутъ. Водоливъ съ Ильинскаго проскакалъ пять часовъ, - такой-то вездѣ разливъ, чуть было не утопъ подъ Сѣтунькой! - а срѣзало еще въ обѣдни, и гдѣ теперь барки - неизвѣстно. Полный ледоходъ отъ верху, катится вода – за часъ по четверти. Орутъ – «эй, топорики-ломики забирай, айда!» Нагружаютъ полки канатами и якорями, - и никого уже на дворѣ, какъ вымерло. Отецъ поскакалъ на Кунцево, черезъ Воробьевы Горы. Денисъ, уводя партiю, окрикнулъ: «эй, по двѣ пары чтобы рукавицъ… сожгетъ!»

Темно, но огня не зажигаютъ. Всѣ сбились въ дѣтскую, всѣ въ тревогѣ. Сидятъ и шепчутся. Слышу – жавороночекъ опять поетъ, иду на-цыпочкахъ къ кабинету и слушаю. Думаю о большой рѣкѣ, гдѣ теперь отецъ, о Горкинѣ, - подъ Симоновомъ гдѣ-то…

 

_________

 

Едва всѣтаетъ, и меня пробуждаютъ голоса. Веселые голоса, въ передней! Я вспоминаю вчерашнее, выбѣгаю въ одной рубашкѣ. Отецъ, блѣдный, покрытый грязью до самыхъ плечъ, и Горкинъ, тоже весь грязный и зазябшiй, пьютъ чай въ передней. Василь-Василичъ приткнулся къ стѣнѣ, ни на кого не похожъ, пьетъ изъ стакана стоя. Голова у него обвязана. У отца на рукѣ повязка – ожгло канатомъ. Валитъ изъ самовара паръ, валитъ и изо ртовъ, клубами: хлопаютъ кипятокъ. Отецъ макаетъ бараночку, Горкинъ потягиваетъ съ блюдца, почмокиваетъ сладко.

- Ты чего, чижъ, не спишь? - хватаетъ меня отецъ и вскидываетъ на мокрыя колѣни, на холодные сапоги въ грязи. - Поймали барочки! Денисъ-молодчикъ на всѣ якорьки накинулъ и развернулъ… знаешь Дениса-разбойника, солдата? И Горка нашъ, старина, и Василь-Косой… всѣ! Кланяйся имъ, да ни-же!.. По-радовали, чер… молодчики! Сколько, скажешь, давать ребятамъ, а?

И тормошитъ-тормошитъ меня.

- А про себя ни словечка… какъ овечка… - смѣется Горкинъ. - Денисъ ужъ сказывалъ: «кричитъ – не поймаете, лѣшiе, всѣмъ по шеямъ накостыляю!» Какъ ужъ тутъ не поймать… Ночь, хорошо, ясная была, мѣ-сячная.

- Чорта за рога вытащимъ, только бы поддержало бы! - посмѣивается Василь-Василичъ. - Не ко времени разговины, да тутъ ужъ… безъ закону. Ведра четыре робятамъ надо бы… Пя-ать?!.. Ну, Господь самъ видалъ чего было.

Отецъ даетъ мнѣ изъ своего стакана, Горкинъ суетъ бараночку. Уже совсѣмъ свѣтло, и чижикъ постукиваетъ въ клѣткѣ, сейчасъ заведетъ про паголенки. Горкинъ спитъ на рукѣ, похрапываетъ. Отецъ беретъ его за плечи и укладываетъ въ столовой на диванѣ. Василь-Василича уже нѣтъ. Отецъ потираетъ лобъ, потягивается сладко и говоритъ, зѣвая:

- А иди-ка ты, чижикъ, спать?..


ПАСХА

 

Постъ уже на исходѣ, идетъ весна. Прошумѣли скворцы надъ садомъ, - слыхалъ ихъ кучеръ, - а на Сорокъ Мучениковъ прилетѣли и жаворонки. Каждое утро вижу я ихъ въ столовой: глядятъ изъ сухарницы востроносыя головки съ изюминками въ глазкахъ, а румяныя крылышки заплетены на спинкѣ. Жалко ихъ ѣсть, такъ они хороши, и я начинаю съ хвостика. Отпекли на Крестопоклонной маковые «кресты», - и вотъ ужъ опять она, огромная лужа на дворѣ. Бывало, отецъ увидитъ, какъ плаваю я по ней на двери, гоняюсь съ палкой за утками, заморщится и крикнетъ:

- Косого сюда позвать!..

Василь-Василичъ бѣжитъ опасливо, стрѣляя по лужѣ глазомъ. Я знаю, о чемъ онъ думаетъ: «ну, ругайтесь… и въ прошломъ году ругались, а съ ней все равно не справиться!»

- Старшiй прикащикъ ты – или… что?. Опять у тебя она? Барки по ней гонять?!..

- Сколько разовъ засыпал-съ..! - оглядываетъ Василь-Василичъ  лужу, словно впервые видитъ, - и навозомъ заваливалъ, и щебнемъ сколько транбовалъ, а ей ничего не дѣлается! Всосетъ – и еще пуще станетъ. Изъ-подъ себя, что-ли, напущаетъ?.. Споконъ вѣку она такая, топлая… Да оно ничего-съ, къ лѣту пообсохнетъ, и уткамъ природа есть…

Отецъ поглядитъ на лужу, махнетъ рукой.

Кончили возку льда. Зеленыя его глыбы лежали у сараевъ, сiяли на солнцѣ радугой, синѣли къ ночи. Вѣяло отъ нихъ морозомъ. Ссаживая колѣнки, я  взбирался по нимъ до крыши сгрызать сосульки. Ловкiе молодцы, съ обернутыми въ мѣшокъ ногами, - а то сапоги изгадишь! - скатили ледъ съ грохотомъ въ погреба, завалили чистымъ снѣжкомъ изъ сада и прихлопнули накрѣпко творила.

- Похоронили ледокъ, шабашъ! До самой весны не встанетъ.

Имъ поднесли по шкалику, они покрякали:

- Хороша-а … Крѣпше ледокъ скипится.

Прошелъ квартальный, велѣлъ: мостовую къ Пасхѣ сколоть, подъ пыль! Тукаютъ въ ледъ кирками, долбятъ ломами – до камушка. А вотъ ужъ и первая пролетка. Бережливо пошатываясь на ледяной канавкѣ, сiяя лакомъ, съѣзжаетъ она на мостовую. Щеголь-извозчикъ крестится под-новинку, поправляетъ свою поярку и бойко катитъ по камушкамъ съ первымъ, веселымъ, стукомъ.

Въ кухнѣ подъ лѣстницей сидитъ сѣрая гусыня-злюка. Когда я пробѣгаю, она шипитъ по-змѣиному и изгибаетъ шею – хочетъ меня уклюнуть. Скоро Пасха! Принесли изъ амбара «паука», круглую щетку на шестикѣ, - обметать потолки для Пасхи. У Егорова въ магазинѣ сняли съ окна коробки и поставили карусель съ яичками. Я подолгу любуюсь ими: кружатся тихо-тихо, одно за другимъ, какъ сонъ. На золотыхъ колечкахъ, на алыхъ ленточкахъ. Сахарныя, атласныя…

Въ булочныхъ – бѣлые колпачки на окнахъ съ буковками –Х. В. Даже и нашъ Воронинъ, у котораго «крысы въ квашнѣ ночуютъ», и тотъ выставилъ грязную картонку: «принимаются заказы на куличи и пасхи и греческiя бабы»! Бабы?.. И почему-то греческiя! Василь-Василичъ принесъ цѣлое ведро живой рыбы – пескариковъ, налимовъ, - самъ наловилъ наметкой. Отецъ на рѣкѣ съ народомъ. Какъ-то пришелъ, веселый, поднялъ меня за плечи до соловьиной клѣтки и покачалъ.

- Ну, братъ, прошла Москва-рѣка наша. Плоты погнали!..

И покрутилъ за щечку.

 

_________

 

Василь-Василичъ стоитъ въ кабинетѣ на порожкѣ. На немъ сапоги въ грязи. Говоритъ хриплымъ голосомъ, глаза заплыли.

- Будь-п-койны-съ, подчаливаемъ… къ Пасхѣ подъ Симоновымъ будутъ. Сейчасъ прямо изъ…

- Изъ кабака? Вижу.

- Никакъ нѣт-съ, изъ этого… изъ-подъ Звенигорода, пять денъ на водѣ. Тридцать гонокъ березняку, двадцать сосны и елки, на крылахъ летятъ-съ!.. И барки съ лѣсомъ, и… А у Паленова семнадцать гонокъ вдрызгъ расколотило, врозсыпь! А при моемъ глазѣ… у меня робята природные, жиздринцы!

Отецъ доволенъ: Пасха будетъ спокойная. Въ прошломъ году заутреню на рѣкѣ встрѣчали.

- Съ Кремлемъ бы не подгадить… Хватитъ у насъ стаканчиковъ?

- Тыщонокъ десять набралъ-съ, доберу! Сала на заливку куплено. Лиминацiю въ три-дни облепортуемъ-съ. А какъ въ приходѣ прикажате-съ? Прихожане лѣтось обижались, лиминацiи не было. На лодкахъ народъ спасали подъ Доргомиловомъ… не до лиминацiй!..

- Нонѣшнюю Пасху за двѣ справимъ!

Говорятъ про щиты и звѣзды, про кубастики, шкалики, про плошки… про какiя-то «смолянки» и зажигательныя нитки.

- Истеченiе народа бу-детъ!.. Приманъ къ нашему приходу-съ.

- Давай съ ракетами. Возьмешь отъ квартальнаго записку на дозволенiе. Сколько тамъ надо… понимаешь?

- Красную ему заглаза… пожару не надѣлаемъ! - весело говоритъ Василь-Василичъ. - Запущать – такъ ужъ запущать-съ!

- Думаю вотъ что… Крестъ на кумполѣ, кубастиками бы пунцовыми..?

- П-маю-съ, зажгемъ-съ. Высоконько только?.. Да для Божьяго дѣла-съ… воздастъ-съ! Какъ говорится, у Бога всего много.

- Щитъ на крестъ крѣпить Ганьку-маляра пошлешь… на кирпичную трубу лазилъ! Пьянаго только не пускай, еще сорвется.

- Нипочемъ не сорвется, пьяный только и берется! Да онъ, будь-п-койны-съ, себя уберегетъ. Въ кумполѣ лючокъ слуховой, подъ яблочкомъ… онъ, стало быть, за яблоко причѣпится, захлестнется за шейку, подберется, ко кресту вздрочится, за крестъ зачѣпится-захлестнется, въ петелькѣ сядетъ – и качай! Новыя веревки дамъ. А съ вами-то мы, бывало… на Христѣ-Спасителѣ у самыхъ крестовъ качали, уберегъ Господь.

 

_________

 

Прошла «верба». Вороха розъ пасхальныхъ, на иконы и куличи, лежатъ подъ бумагой въ залѣ. Страстные дни. Я еще не говѣю, но болтаться теперь грѣшно, и меня сажаютъ читать Евангелiе. «Авраамъ родилъ Исаака, Исаакъ родилъ Iакова, Iаковъ родилъ Iуду…»[10] Я не могу понять: Авраамъ же мужского рода! Прочтешь страничку, съ «морскимъ жителемъ» поиграешь, съ вербы, въ окно засмотришься. Горкинъ пасочницы, какъ-будто, дѣлаетъ! Я кричу ему въ форточку, онъ мнѣ машетъ.

На дворѣ самая веселая работа: сколачиваютъ щиты и звѣзды, тешутъ планочки для – Х. В. На приступкѣ сарая, на солнышкѣ, сидитъ въ полушубкѣ Горкинъ, рукава у него съежены гармоньей. Называютъ его – «филенщикъ», за чистую работу. Онъ уже не работаетъ, а такъ, при домѣ. Отецъ любитъ съ нимъ говорить и всегда при себѣ сажаетъ. Горкинъ поправляетъ пасочницы. Я смотрю, какъ онъ рѣжетъ кривымъ рѣзачкомъ дощечку.

- Домой помирать поѣду, кто тебѣ рѣзать будетъ? Пока живъ, учись. Гляди вотъ, винограды сейчасъ пойдутъ…

Онъ ковыряетъ на дощечкѣ, и появляется виноградъ! Потомъ вырѣзаетъ «священный крестъ», иродово копье и лѣсенку – на небо! Потомъ удивительную птичку, потомъ буковки – Х. В. Замирая отъ радости, я смотрю. Старенькiя у него руки, въ жилкахъ.

- Учись святому дѣлу. Это голубокъ, Духъ-Святъ. Я тебѣ, погоди, завѣтную вырѣжу пасочку. Будешь Горкина поминать. И ложечку тебѣ вырѣжу… Станешь щи хлебать – глядишь, и вспомнишь.

Вотъ и вспомнилъ. И всѣ-то они ушли…

 

________

 

Я несу отъ Евангелiй страстную свѣчку, смотрю на мерцающiй огонекъ: онъ святой. Тихая ночь, но я очень боюсь: погаснетъ! Донесу – доживу до будущаго года. Старая кухарка рада, что я донесъ. Она вымываетъ руки, беретъ святой огонекъ, зажигаетъ святую лампадку, и мы идемъ выжигать кресты. Выжигаемъ надъ дверью кухни, потомъ на погребицѣ, въ коровникѣ

- О н ъ теперь никакъ при хрестѣ не можетъ. Спаси Христосъ… - крестясь, говоритъ она и креститъ корову свѣчкой. - Христосъ съ тобой, матушка, не бойся… лежи себѣ.

Корова смотритъ задумчиво и жуетъ.

Ходитъ и Горкинъ съ нами. Беретъ у кухарки свѣчку и выжигаетъ крестикъ надъ изголовьемъ въ своей каморкѣ. Много тамъ крестиковъ, съ прежнихъ еще годовъ. Кажется мнѣ, что на нашемъ дворѣ Христосъ. И въ коровникѣ, и въ конюшняхъ, и на погребицѣ, и вездѣ. Въ черномъ крестикѣ отъ моей свѣчки – пришелъ Христосъ. И все – для Него, что дѣлаемъ. Дворъ чисто выметенъ, и всѣ уголки подчищены, и подъ навѣсомъ даже, гдѣ былъ навозъ. Необыкновенные эти дни – страстные, Христовы дни. Мнѣ теперь ничего не страшно: прохожу темными сѣнями – и ничего, потому что вездѣ Христосъ.

 

________

 

У Воронина на погребицѣ мнутъ въ широкой кадушкѣ творогъ. Толстый Воронинъ и пекаря, засучивъ руки, тычутъ красными кулаками въ творогъ, сыплютъ въ него изюму и сахарку и проворно вминаютъ въ пасочницы. Даютъ попробовать мнѣ на пальцѣ: ну, какъ? Кисло, но я изъ вѣжливости хвалю. У насъ въ столовой толкутъ миндаль, по всему дому слышно. Я помогаю тереть творогъ на рѣшетѣ. Золотистые червячки падаютъ на блюдо, - совсѣмъ живые! Протираютъ всѣ, въ пять рѣшетъ: пасохъ намъ надо много. Для насъ – самая настоящая, пахнетъ пасхой. Потомъ – для гостей, парадная, еще «маленькая» пасха, двѣ людямъ, и еще - бѣднымъ родственникамъ. Для народа, человѣкъ на двѣсти, дѣлаетъ Воронинъ подъ присмотромъ Василь-Василича, и плотники помогаютъ дѣлать. Печетъ Воронинъ и куличи народу.

Василь-Василичъ и здѣсь, и тамъ. Ѣздитъ на дрожкахъ къ церкви, гдѣ Ганька-маляръ виситъ – ладитъ крестовый щитъ. Пойду къ Плащаницѣ и увижу. На дворѣ заливаютъ стаканчики. Изъ амбара носятъ въ большихъ корзинахъ шкалики, плошки, лампiоны, шары, кубастики – всѣхъ цвѣтовъ. У лужи горитъ костеръ, варятъ въ котлѣ заливку. Василь-Василичъ мѣшаетъ палкой, кладетъ огарки и комья сала, котораго «мышь не ѣстъ». Стаканчики стоятъ на доскахъ, въ гнѣздышкахъ, рядками, и похожи на разноцвѣтныхъ птичекъ. Шары и лампiоны висятъ на проволкахъ. Главная заливка идетъ въ Кремлѣ, гдѣ отецъ съ народомъ. А здѣсь – пустяки, стаканчиковъ тысячка, не больше. Я тоже помогаю, - огарки ношу изъ ящика, кладу фители на плошки. И до чего красиво! На новыхъ доскахъ, рядочками, пунцовые, зеленые, голубые, золотые, бѣлые съ молочкомъ… Покачиваясь, звенятъ другъ въ дружку большiе стеклянные шары, и солнце пускаетъ зайчики, плющится на бочкахъ, на лужѣ.

Ударяютъ печально, къ Плащаницѣ. Путается во мнѣ и грусть,  и радость: Спаситель сейчасъ умретъ… и веселые стаканчики, и миндаль въ кармашкѣ, и яйца красить… и запахи ванили и ветчины, которую нынче запекли, и грустная молитва, которую непѣваетъ Горкинъ, - «Iуда нече-сти-и-вый… си-рибромъ помрачи-и-ися…» Онъ въ новомъ казакинчикѣ, помазалъ сапоги дегтемъ, идетъ въ церковь.

 

_________

 

Передъ Казанской толпа, на куполъ смотрятъ. У креста качается на веревкѣ черненькое, какъ галка. Это Ганька, отчаянный. Толкнется ногой – и стукнется. Духъ захватываетъ смотрѣть. Слышу: картузъ швырнулъ! Мушкой летитъ картузъ и шлепаетъ черезъ улицу въ аптеку. Василь-Василичъ кричитъ:

- Эй, не дури… ты! Стаканчики примай!..

- Дава-ай!.. - оретъ Ганька, выдѣлывая ногами штуки.

Даже и квартальный смотритъ. Подкатываетъ отецъ на дрожкахъ.

- Поживѣй, ребята! Въ Кремлѣ нехватка… - торопитъ онъ и быстро взбирается на кровлю.

Лѣстница составная, зыбкая. Лѣзетъ и Василь-Василичъ. Онъ тяжелей отца, и лѣстница прогибается дугою. Поднимаютъ корзины на веревкахъ. Отецъ бѣгаетъ по карнизу, указываетъ гдѣ ставить кресты на крыльяхъ. Ганька бросаетъ конецъ веревки, кричитъ – давай! Ему подвязываютъ кубастики въ плетушкѣ, и онъ подтягиваетъ къ кресту. Сидя въ петлѣ передъ крестомъ, онъ уставляетъ кубастики. Поблескиваетъ стекломъ. Теперь самое трудное: прогнать зажигательную нитку. Спорятъ: не сдѣлать одной рукой, держаться надо! Ганька привязываетъ себя къ кресту. У меня кружится голова, мнѣ тошно…

- Готовааа!.. Примай нитку-у..!

Сверкнулъ отъ креста комоекъ. Говорятъ - видно нитку по куполу! Ганька скользитъ изъ петли, ползетъ по «яблоку» подъ крестомъ, ныряетъ въ дырку въ куполѣ. Покачивается пустая петля. Ганька уже на крышѣ, отецъ хлопаетъ его по плечу. Ганька вытираетъ лицо рубахой и быстро спускается на землю. Его окружаютъ, и онъ показываетъ бумажку:

- Какъ трешницы-то охватываютъ!

Глядитъ на петлю, которая все качается.

- Это отсюда страшно, а тамъ - какъ въ креслахъ!

Онъ очень блѣдный. Идетъ, пошатываясь.

Въ церкви выносятъ Плащаницу. Мнѣ грустно: Спаситель умеръ. Но уже бьется радость: воскреснетъ, завтра! Золотой гробъ, святой. Смерть - это только т а к ъ: всѣ воскреснутъ. Я сегодня читалъ въ Евангелiи, что гробы отверзлись, и многiя тѣлеса усопшихъ святыхъ воскресли[11]. И мнѣ хочется стать святымъ, - навертываются даже слезы. Горкинъ ведетъ прикладываться. Плащаница увита розами. Подъ кисеей, съ золотыми херувимами, лежитъ Спаситель, зеленовато-блѣдный, съ пронзенными руками. Пахнетъ священно розами.

Съ притаившейся радостью, которая смѣшалась съ грустью, я выхожу изъ церкви. По оградѣ навѣшены кресты и звѣзды, блестятъ стаканчики. Отецъ и Василь-Василичъ укатили на дрожкахъ въ Кремль, прихватили съ собой и Ганьку. Горкинъ говоритъ мнѣ, что тамъ лиминацiя отвѣтственная, будетъ глядѣть самъ генералъ-и-губернаторъ Долгоруковъ. А Ганьку «на отчаянное дѣло взяли».

У насъ пахнетъ мастикой, пасхой и ветчиной. Полы натерты, но ковровъ еще не постелили. Мнѣ даютъ красить яйца.

Ночь. Смотрю на образъ, и все во мнѣ связывается съ Христомъ: иллюминацiя, свѣчки, вертящiяся яички, молитвы, Ганька, старичокъ Горкинъ, который, пожалуй, умретъ скоро… Но онъ воскреснетъ! И я когда-то умру, и всѣ. И потомъ встрѣтимся всѣ… и Васька, который умеръ зимой отъ скарлатины, и сапожникъ Зола, пѣвшiй съ мальчишками про волхвовъ, - всѣ мы встрѣтимся т а м ъ. И Горкинъ будетъ вырѣзывать винограды на пасочкахъ, но какой-то другой, свѣтлый, какъ бѣленькiя души, которыя я видѣлъ въ поминаньи. Стоитъ Плащаница въ Церкви, одна, горятъ лампады. О н ъ теперь сошелъ въ адъ и всѣхъ выводитъ изъ огненной геены. И это для Него Ганька полѣзъ на крестъ, и отецъ въ Кремлѣ лазитъ на колокольню, и Василь-Василичъ, и всѣ наши ребята, - все для Него это! Барки брошены на рѣкѣ, на якоряхъ, тамъ только по сторожу осталось.  И плоты вчера подошли. Скучно имъ на темной рѣкѣ, однимъ. Но и съ ними Христосъ, вездѣ… Кружатся  въ окнѣ у Егорова яички. Я вижу жирнаго червячка съ черной головкой съ бусинками-глазами, съ язычкомъ изъ алаго суконца… дрожитъ въ яичкѣ. Большое сахарное яйцо я вижу – и въ немъ Христосъ.

 

_________

 

Великая Суббота, вечеръ. Въ домѣ тихо, всѣ прилегли передъ заутреней. Я пробираюсь въ залъ – посмотрѣть, что на улицѣ. Народу мало, несутъ пасхи и куличи въ картонкахъ. Въ залѣ обои розовые – отъ солнца, оно заходитъ. Въ комнатахъ – пунцовыя лампадки, пасхальныя: въ Рождество были голубыя?.. Постлали пасхальный коверъ въ гостиной, съ пунцовыми букетами. Сняли сѣрые чехлы съ бордовыхъ креселъ. На образахъ вѣночки изъ розочекъ. Въ залѣ и въ коридорахъ – новыя, красныя «дорожки». Въ столовой на окошкахъ – крашеныя яйца въ корзинахъ, пунцовыя: завтра отецъ будетъ христосоваться съ народомъ. Въ передней – зеленыя четверти съ виномъ: подносить. На пуховыхъ подушкахъ, въ столовой на диванѣ, - чтобы не провалились! - лежатъ громадные куличи, прикрытые розовой кисейкой, - остываютъ. Пахнетъ отъ нихъ сладкимъ тепломъ душистымъ.

Тихо на улицѣ. Со двора поѣхала мохнатая телѣга, - повезли въ церковь можжевельникъ. Совсѣмъ темно. Вспугиваетъ меня нежданный шепотъ:

- Ты чего это не спишь, бродишь?..

Это отецъ. Онъ только что вернулся.

Я не знаю, что мнѣ сказать: нравится мнѣ ходить въ тишинѣ по комнатамъ и смотрѣть, и слушать, - другое все! - такое необыкновенное, святое.

Отецъ надѣваетъ лѣтнiй пиджакъ и начинаетъ оправлять лампадками. Это онъ всегда самъ: другiе не такъ умѣютъ. Онъ ходитъ съ ними по комнатамъ и напѣваетъ вполголоса: «Воскресенiе Твое Христе Спасе… Ангели поютъ на небеси…» И я хожу съ нимъ. Н а душѣ у меня радостное и тихое, и хочется отчего-то плакать. Смотрю на него, какъ становится онъ на стулъ, къ иконѣ, и почему-то приходитъ въ мысли: неужели и онъ умретъ!.. Онъ ставитъ рядкомъ лампадки на жестяномъ подносѣ и зажигаетъ, напѣвая священное. Ихъ очень много, и всѣ, кромѣ одной, пунцовыя. Малиновые огоньки спятъ – не шелохнутся. И только одна, изъ дѣтской, - розовая, съ бѣлыми глазками, - ситцевая, будто. Ну, дочего красиво! Смотрю на сонные огоньки и думаю: а это святая иллюминацiя, Боженькина. Я прижимаюсь къ отцу, къ ногѣ. Онъ теребитъ меня за щеку. Отъ его пальцевъ пахнетъ душистымъ, афонскимъ, масломъ.

- А шелъ бы ты, братецъ, спать?

Отъ сдерживаемой ли радости, отъ усталости этихъ дней, или отъ подобравшейся съ чего-то грусти, - я начинаю плакать, прижимаюсь къ нему, что-то хочу сказать, не знаю… Онъ подымаетъ меня къ самому потолку, гдѣ сидитъ въ клѣткѣ скворушка, смѣется зубами изъ-подъ усовъ.

- А ну, пойдемъ-ка, штучку тебѣ одну…

Онъ несетъ въ кабинетъ пунцовую лампадку, ставитъ къ иконѣ Спаса, смотритъ, какъ ровно теплится, и какъ хорошо стало въ кабинетѣ. Потомъ достаетъ изъ стола… золотое яичко на цѣпочкѣ!

- Возьмешь къ заутрени, только не потеряй. А ну, открой-ка…

Я съ трудомъ открываю ноготочкомъ. Хрупъ, - пунцовое тамъ и золотое. Въ серединкѣ сiяетъ золотой, тяжелый; въ боковыхъ кармашкаъ – новенькiя серебреныя. Чудесный кошелечекъ! Я цѣлую ласковую руку, пахнущую деревяннымъ масломъ. Онъ беретъ меня на колѣни, гладитъ…

- И усталъ же я, братецъ… а все дѣла. Сосника лучше, поди, и я подремлю немножко.

О, незабвенный вечеръ, гаснущiй свѣтъ за окнами… И теперь еще слышу медленные шаги, съ лампадкой, поющiй въ раздумьи голосъ -

Ангели поютъ на не-бе-си-и…

 

__________

 

Таинственный свѣтъ, святой. Въ залѣ лампадка только. На большомъ подносѣ – на немъ я могу улечься – темнеютъ куличи, бѣлѣютъ пасхи. Розы на куличахъ и красныя яйца кажутся черными. Входятъ на носкахъ двое, высокiе молодцы въ поддевкахъ, и бережно выносятъ обвязанный скатертью подносъ. Имъ говорятъ тревожно: «Ради Бога, не опрокиньте какъ!» Они отвѣчаютъ успокоительно: «Упаси Богъ, поберегемся». Понесли святить въ церковь.

Идемъ въ молчаньи по тихой улицѣ, въ темнотѣ. Звѣзды, теплая ночь, навозцемъ пахнетъ. Слышны шаги въ темнотѣ, бѣлѣютъ узелочки.

Въ оградѣ парусинная палатка, съ приступочками. Пасхи и куличи, въ цвѣтахъ, - утыканы изюмомъ. Рѣдкiя свѣчечки. Пахнетъ можжевельникомъ священно. Горкинъ беретъ меня за руку.

- Папашенька наказалъ съ тобой быть, лиминацiю показать. А самъ съ Василичемъ въ Кремлѣ, послѣ и къ намъ прдетъ. А здѣсь командую я съ тобой.

Онъ ведетъ меня въ церковь, гдѣ еще темновато, прикладываетъ къ малой Плащаницѣ на столикѣ: большую, на Гробѣ, унесли. Образа въ розанахъ. На мерцающихъ въ полутьмѣ паникадилахъ висятъ зажигательныя нитки. Въ ногахъ возится можжевельникъ. Священникъ уноситъ плащаницу на головѣ. Горкинъ въ новой поддевкѣ, на шеѣ у него розовый платочекъ, подъ бородкой. Свѣчка у него красная, обвита золотцемъ.

- Крестный ходъ сейчасъ, пойдемъ распоряжаться.

Едва пробираемся въ народѣ. Пасочная палатка – золотая отъ огоньковъ, розовое тамъ, снѣжное. Горкинъ наказываетъ нашимъ:

- Жди моего голосу! Какъ показался ходъ, скричу – вали! - запущай вразъ ракетки! Ты, Степа… Акимъ, Гриша… Нитку я подожгу, давай мнѣ зажигальникъ! Четвертая – съ колокольни. Ми-тя, тама ты?!..

- Здѣсь, Михаилъ Панкратычъ, не сумлѣвайтесь!

- Фотогену на бочки налили?

- Все, вразъ засмолимъ!

- Митя! Какъ въ большой ударишь разовъ пятокъ, сейчасъ на красный-согласный переходи, съ перезвону на трезвонъ, безъ задержки… верти и верти во всѣ! Опосля самъ залѣзу. По-нашему, по-ростовски! Ну, дай Господи…

У него дрожитъ голосъ. Мы стоимъ съ зажигальникомъ у нитки. Съ паперти подаютъ – идетъ! Уже слышно -

…Ангели по-ютъ на небеси-и…!

- В-вали-и!.. - вскрикиваетъ Горкинъ, - и четыре ракеты вразъ съ шипѣньемъ рванулись въ небо и разсыпались щелканьемъ на семицвѣтныя яблочки. Полыхнули «смолянки», и огненный змѣй запрыгалъ во всѣхъ концахъ, роняя пылающiе хлопья.

- Кумполъ-то, кумполъ-то..! - дергаетъ меня Горкинъ.

Огненный змѣй взметнулся, разорвался на много змѣй, взлетѣлъ по куполу до креста… и тамъ растаялъ. Въ черномъ небѣ алымъ Крестомъ воздвиглось! Сiяютъ кресты на крыльяхъ, у корнизовъ. На бѣлой церкви свѣтятся мягко, какъ молочкомъ, матово-бѣлые кубастики, розовые кресты межъ ними, зеленыя и голубыя звѣзды. Сiяетъ - Х. В. На пасочной палаткѣ тоже пунцовый крестикъ. Вспыхиваютъ бенгальскiе огни, бросаютъ на стѣны тѣни – кресты, хоругви, шапку архiерея, его трикирiй. И все накрыло великимъ гуломъ, чудеснымъ звономъ, изъ серебра и мѣди.

Хрис-тосъ воскре-се изъ ме-ртвыхъ

- Ну, христосъ Воскресе… - нагибается ко мнѣ радостный, милый Горкинъ.

Трижды цѣлуетъ и ведетъ къ нашимъ въ церковь. Священно пахнетъ горячимъ воскомъ и можжевельникомъ.

…сме-ртiю смерть… по-пра-авъ…!

 

________

 

Звонъ въ разсвѣтѣ, неумолкаемый. Въ солнцѣ и звонѣ утро. Пасха, красная.

И въ Кремлѣ удалось на славу. Самъ Владимiръ Андреичъ Долгоруковъ благодарилъ! Василь-Василичъ разсказываетъ:

- Говоритъ – удружили. Къ медалямъ приставлю, говоритъ. Такая была… поддевку прожегъ! Митрополитъ даже ужасался… дочего было! Весь Кремль горѣлъ. А на Москва-рѣкѣ… читсо днемъ!..

Отецъ нарядный, посвистываетъ. Онъ стоитъ въ передней, у корзинъ съ красными яйцами, христосуется. Тянутся изъ кухни, гусемъ. Встряхиваютъ волосами, вытираютъ кулакомъ усы и лобызаются по три раза. «Христосъ Воскресе!» «Воистину Воскресе»… «Со Свѣтлымъ Праздничкомъ»… Получаютъ яйцо и отходятъ въ сѣни. Долго тянутся – плотники, народъ русый, маляры – посуше, порыжѣе… плотогоны – широкiе крѣпыши… тяжелые землекопы-меленковцы, ловкачи – каменьщики, кровельщики, водоливы, кочегары…

Угощенiе на дворѣ. Орудуетъ Василь-Василичъ, въ пылающей рубахѣ, жилетка нараспашку, - вотъ-вотъ запляшетъ. Зудятъ гармоньи. Христосуются другъ съ дружкой, мотаются волосы тамъ и тамъ. У меня заболѣли губы…

Трезвоны, перезвоны, красный – согласный звонъ. Пасха красная.

Обѣдаютъ на волѣ, подъ штабелями лѣса. На свѣжихъ доскахъ обѣдаютъ, подъ трезвонъ. Розовыя, красныя, синiя, желтыя, зеленыя скорлупки – всюду, и въ лужѣ свѣтятся. Пасха красная! Красенъ и день, и звонъ.

 

________

 

Я разсматриваю надаренныя мнѣ яички. Вотъ хрустальное-золотое, черезъ  него – все волшебное. Вотъ – съ растягивающимся жирнымъ червячкомъ; у него черная головка, черные глазки бусинки и язычокъ изъ алаго суконца. Съ солдатиками, съ уточками, рѣзное-костяное… И вотъ, фарфоровое – отца. Чудесная панорамка въ немъ… За розовыми и голубыми цвѣеточками  бзсмертника и мохомь, за стеклышкомъ въ золотомъ ободкѣ, видится въ глубинѣ картинка: бѣлоснѣжный Христосъ съ хоругвью воскресъ изъ Гроба. Разсказывала мнѣ няня, что если смотрѣть за стеклышко, долго-долго, увидишь живого ангелочка. Усталый отъ строгихъ дней, от яркихъ огней и звоновъ, я взглядываюсь за стеклышко. Мреетъ въ моихъ глазахъ, - и чудится мнѣ, въ цвѣтахъ, - ж и в о е, неизъяснимо-радостное, святое… - Богъ?.. Не передать словами. Я прижимаю къ груди яичко, - и усыпляющiй перезвонъ качаетъ меня во снѣ.


РОЗГОВИНЫ

 

- Поздняя у насъ нонче Пасха, со скворцами, - говоритъ мнѣ Горкинъ, - какъ разъ съ тобой подгадали для гостей. Слышь, какъ поклычиваетъ?..

Мы сидимъ на дворѣ, на бревнахъ, и, поднявъ головы, смотримъ на новенькiй скворешникъ. Такой онъ высокiй, свѣтлый, изъ свѣженькихъ дощечекъ, и такой яркiй день, такъ ударяетъ солнце, что я ничего не вижу, будто бы онъ растаялъ, - только слѣпящiй блескъ. Я гляжу въ кулачокъ и щурюсь. На высокомъ шестѣ, на высокомъ хохлѣ амбара, въ мреющемъ блескѣ неба, сверкаетъ домикъ, а въ немъ – скворцы. Кажется мнѣ чудеснымъ: скворцы, живые! Скворцовъ я знаю, въ клѣткѣ у насъ въ столовой, отъ Солодовкина, - такой знаменитый птичникъ, - но эти скворцы, на волѣ, кажутся мнѣ другими. Не Горкинъ ли ихъ слелалъ? Эти скворцы чудесные.

- Это твои скворцы? - спрашиваю я Горкина.

- Какiе мои, вольные, божьи скворцы, всѣмъ на счастье. Три года не давались, а вотъ на свѣженькое-то и прилетѣли. Что такой, думаю, нѣтъ и нѣтъ! Дай, спытаю, не подманю ли… Вчера поставили – тутъ какъ тутъ.

Вчера мы съ Горкинымъ «сняли счастье». Примѣта такая есть: что-то скворешня скажетъ? Сняли скворешникъ старый, а въ немъ подарки! Даже и Горкинъ не ожидалъ: гривенничекъ серебреный и кольцо! Я даже не повѣрилъ. Говорю Горкину:

- Это ты мнѣ купилъ для Пасхи?

Онъ даже разсердился, плюнулъ.

- Вотъ те Христосъ, - даже закрестился, а онъ никогда не божится, - что я, шутки съ тобой шучу! Ему, дурачку, счастье Господь послалъ, а онъ еще ломается!.. Скворцы сколько, можетъ, годовъ, на счастье тебѣ старались, а ты…

Онъ позвалъ плотниковъ, сбѣжался весь дворъ, и всѣ дивились: самый-то настоящiй гривенничекъ и мѣдное колечко съ голубымъ камушкомъ. Стали просить у Горкина, Трифонычъ давалъ рубликъ, чтобы отдалъ для счастья, и я повѣрилъ. Всѣ говорили, что это отъ Бога счастье. А Трифонычъ мнѣ сказалъ:

- Богатый будешь и скоро женишься. При дѣдушкѣ твоемъ тоже разъ нашли въ скворешнѣ, толькл крестикъ серебреный… черезъ годъ и померъ! Помнишь, Михалъ Панкратычъ?

- Какъ не помнить. Мартынъ-покойникъ при мнѣ скворешню снималъ, а Иванъ Иванычъ, дѣдушка-то, и подходитъ… кричитъ еще издаля: «чего на мое счастье?» Мартынъ-плотникъ выгребъ пометъ, въ горсть зажалъ и даетъ ему - «все – говоритъ – твое тутъ счастье!» Будто въ шутку. А тотъ рассерчалъ, бросилъ, глядь – крестикъ серебреный! Такъ и затуманился весь, задумался… Къ самому Покрову и померъ. А Мартынъ ровно черезъ годъ, на третiй день Пасхи померъ. Стало быть имъ обоимъ вышло. Вытесали мы имъ по крестику.

Мы сидимъ на бревнахъ и слушаемъ, какъ трещатъ и скворчатъ скворцы, тукаютъ будто въ домикѣ. Горкинъ нынче совсѣмъ веселый. Рѣка ужъ давно прошла, плоты и барки пришли съ верховьевъ, нѣтъ такой спѣшки къ празднику, какъ всегда, плошки и шкалики для церкви давно залиты и установлены, народъ не гоняютъ зря, во дворѣ чисто прибрано, сады зазеленѣли, погода теплая.

- Пойдемъ, дружокъ, по хозяйству чего посмотримъ, распорядиться надо. Приходи завтра на волѣ разговляться. Пять годовъ такъ не разговлялись. Какъ Мартыну нашему помереть, въ тотъ годъ Пасха такая же была, на травкѣ… Помни, я тебѣ его пасочницу откажу, какъ помру… а ты береги ее. Такой никто не сдѣлаетъ. И я не сдѣлаю.

- А ты вѣдь самый знаменитый плотникъ-филенщикъ, и папаша говоритъ…

- Нѣтъ, ку-да! Нашъ Мартынъ самому государю былъ извѣстенъ… пѣсенки пѣлъ топорикомъ, царство небесное. И пасошницу ту самъ тоже топорикомъ вырѣзалъ, и сады райскiе, и винограды, и Христа на древѣ… Погоди, я те разскажу, какъ онъ помиралъ… Ахъ, «Мартынъ-Мартынъ, покажи аршинъ!» - такъ всѣ и называли. А потому. Послѣ разскажу, какъ онъ государю Александру Миколаичу чудеса свои показалъ. А теперь пойдемъ распоряжаться.

Мы проходимъ въ уголъ двора, гдѣ живетъ булочникъ Воронинъ, котораго называютъ и Боталовъ. Въ сараѣ, на погребицѣ, мнутъ мнутъ въ глубокой кадушкѣ творогъ. Мнетъ самъ Воронинъ красными руками, толстый, въ разстегнутой розовой рубахѣ. Мѣдный крестикъ съ его груди выпалъ изъ-за рубахи и даже замазанъ творогомъ. И лобъ у Воронина въ творогѣ, и грудь.

- Для нашихъ мнешь-то? - спрашиваетъ Горкинъ. - Мни, мни… старайся. Да изюмцу-то не скупись – подкидывай. На полтораста душъ, сколько тебѣ навару выйдетъ! Да сотню куличиковъ считай. У насъ не какъ у Жирнова тамъ, не калачами разгавливаемся, а ѣшь по закону, какъ указано. Дѣдушка его покойный какъ указалъ, такъ и папашенька не нарушаетъ.

- Такъ и надо… - кряхтя, говоритъ Воронинъ и чешетъ грудь. Грудь у него вся въ капелькахъ. - И для нашей торговли оборотъ, и всѣмъ прiятно. Видишь, сколько изюмцу сыплю, какъ мухъ на тѣстѣ!

Горкинъ потягиваетъ носомъ, и я потягиваю. Пахнетъ настоящей пасхой!

- А чего на розговины-то еще даете? - спрашиваетъ Воронинъ. - Я своимъ ребятамъ рубца купилъ.

- Что тамъ рубца! Это на закуску къ водочкѣ. Грудинки взялъ у Богачова три пудика, да студню заготовили отъ осьми быковъ, во какъ мы! Да лапша будетъ, да пшенникъ съ молокомъ. Наше дѣло тяжелое, нельзя. Землекопамъ особая добавка, ситнаго по фунту на заѣдку. Кажному по пятку яичекъ, да ветчинки передней, да колбасники придутъ съ прижарками, за хозяйскiй счетъ… все по четверкѣ съѣдятъ колбаски жареной. Нельзя. Праздникъ. Чего поѣшь – въ то и сроботаешь. Къ намъ и народъ потому ходко идетъ, въ отборъ.

- Ты ужъ такой заботливый за народъ-то, Михалъ Панкратычъ… безъ тебя плохо будетъ. Слыхалъ, въ деревню собираешься на покой? - спрашиваетъ Воронинъ.

- Давно сбираюсь, да… сорокъ вотъ седьмой годъ живу. Ну, пойдемъ.

Горкинъ сегодня причащался и потому нарядный. На немъ синiй казакинчикъ и сiяющiе козловые сапожки. На бурой, въ мелкихъ морщинкахъ, шеѣ розовый платочекъ-шарфикъ. Маленькое лицо, сухое, какъ у угодничковъ, съ рѣденькой и сѣдой бородкой, свѣтится, какъ иконка. «Кто онъ будетъ?» - думаю о немъ: - «свято-мученикъ или преподобный, когда помретъ?» Мнѣ кажется, что онъ непремѣнно будетъ преподобный, какъ Сергiй Преподобный: очень они похожи.

- Ты будешь преподобный, когда помрешь? - спрашиваю я Горкина.

- Да ты сдурѣлъ! - вскрикиваетъ онъ и крестится, и въ лицѣ у него испугъ. - Меня, можетъ, и къ раю-то не подпустятъ… О, Господи… ахъ ты, глупый, глупый, чего сказалъ. У меня грѣховъ…

- А тебя святымъ человѣкомъ называютъ! И даже Василь-Василичъ называетъ.

- Когда пьяный онъ… Не надо такъ говорить.

Большая лужа все еще въ полдвора. По случаю Праздника настланы по ней доски на бревнышкахъ и сдѣланы перильца, какъ сходы у купаленъ. Идемъ по доскамъ и смотримся. Вся голубая лужа, и солнце въ ней, и мы съ Горкинымъ, маленькiе какъ куколки, и бѣлые штабели досокъ, и зеленѣющiя березы сада, и круглыя снѣговыя облачка.

- Ахъ, негодники! - вскрикиваетъ вдругъ горкинъ, тыча на лужу пальцемъ. - Нѣтъ, это я дознаюсь… ахъ, подлецы-негодники! Разговѣлись загодя, подлецы!

Я смотрю на лужу, смотрю на Горкина.

- Да скорлупа-то! - показываетъ онъ подъ ноги, и я вижу яичную красную скорлупу, какъ она свѣтится подъ водой.

На меня вѣетъ Паздникомъ, чѣмъ-то необычайно радостнымъ, что видится мнѣ въ скорлупѣ, - свѣтится дотого красиво! Я начинаю прыгать.

- Красная скорлупка, красная скорлупка плаваетъ! - кричу я.

- Вотъ, поганцы… часу не дотерпѣть! - говоритъ грустно Горкинъ. - Какой же ему Праздникъ будетъ, поганцу, когда… Ондрейка это, знаю разбойника. Весь себѣ постъ изгадилъ… Вотъ ты умникъ, ты дотерпѣлъ, знаю. И молочка въ постъ не пилъ, небось?

- Не пилъ… - тихо говорю я, боясь поглядеть на Горкина, и вотъ, на глаза наплываютъ слезы, и черезъ эти слезы радостно видится скорлупка.

Я вспоминаю горько, что и у меня не будетъ настоящаго Праздника. Сказать или не сказать Горкину?

- Вотъ ум-ница… и млоденецъ, а умнѣй Ондрейки-дурака, - говоритъ онъ, поокивая. - И будетъ тебѣ Праздникъ въ радость.

Сказать, сказать! Мнѣ стыдно, что Горкинъ хвалитъ, я совсѣмъ не могу дышать, и радостная скорлупка въ лужѣ словно велитъ сознаться. И я сквозь слезы, тычась въ колѣни Горкину, говорю:

- Горкинъ… я… я… я съѣлъ ветчинки…

Онъ садится на-корточки, смотритъ въ мои глаза, смахиваетъ слезинки шершавымъ пальцемъ, разглаживаетъ мнѣ бровки, смотритъ такъ ласково…

- Сказалъ, покаялся… и проститъ Господь. Со слезкой покаялся… и нѣтъ на тебѣ грѣха.

Онъ цѣлуетъ мнѣ мокрый глазъ. Мнѣ легко. Радостно свѣтится скорлупка.

О, чудесный, далекiй день! Я его снова вижу, и голубую лужу, и новыя доски мостика, и солнце, разлившееся въ водѣ, и красную скорлупку, и желтый, шершавый палецъ, ласково вытирающiй мнѣ глаза. Я снова слышу шорохъ еловыхъ стружекъ, ходъ по доскамъ рубанковъ, стуки скворцовъ надъ крышей и милый голосъ:

- И слезки-то твои сладкiя… Ну, пойдемъ, досмотримъ.

Подъ широкимъ навѣсомъ, откуда убраны сани и телѣги, стоятъ столы. Особенные столы – для Праздника. На новыхъ козлахъ положены новенькiя доски, струганныя двойнымъ рубанкомъ. Пахнетъ чудесно елкой – доской еловой. Плотники, въ рубахахъ, уже по-лѣтнему, достругиваютъ лавки. Мои знакомцы: Левонъ Рыжiй, съ подбитымъ глазомъ, Антонъ Кудрявый, Сергѣй Ломакинъ, Ондрейка, Васька…

- Въ отдѣлку, Михалъ Панкратычъ, - весело говоритъ Антонъ и гладитъ шершаво доски. - Теперь только розговины давай.

И Горкинъ поглаживаетъ доски, и я за нимъ. Прямо – столы атласные.

- Это вотъ хорошо придумалъ! - весело вскрикиваетъ Горкинъ. - Ондрюшка?

- А то кто жъ? - кричитъ со стѣны Ондрейка, на лѣсенкѣ. - Называется – траспаратъ. Значитъ – Христосъ Воскресе, какъ на церквѣ.

На кирпичной стѣнѣ навѣса поставлены розовыя буквы – планки. И не только буквы, а крестъ и лѣсенка, и копье.

- Знаю, что ты мастеръ, а… кто на лужѣ лупилъ яичко? а?.. Ты?

- А то кто жъ! - кричитъ со стѣны Ондрейка. - Сказывали, теперь можно…

- Ска-зывали… Не дотерпѣлъ, дурачокъ! Ну, какой тебѣ будетъ Праздникъ! Э-эхъ, ондрейка-Ондрейка…

- Ну, меня Господь проститъ. Я вонъ для Него поработалъ…

- Очень ты ему нуженъ! Для души поработалъ, такъ. Господь съ тобой, а только что не хорошо – то не хорошо.

- Да яперекрещемшись, Михалъ Панкратычъ!

 

________

 

Солнце, трезвонъ и гомонъ. Весь дворъ нашъ – Праздникъ. На розовыхъ и золотисто-бѣлыхъ доскахъ, на бревнахъ, на лѣсенкахъ амбаровъ, на колодкѣ, куда ни глянешь, - всюду пестрятъ рубахи, самыя яркiя, новыя, пасхальныя: красныя, розовыя, желтыя, кубовыя, въ горошекъ, малиновыя, голубыя, бѣлыя, въ пояскахъ. Непокрытыя головы блестятъ отъ масла. Всюду треплются волосы враскачку – христосуются трижды. Гармошекъ нѣтъ. Слышится только чмоканье. Пришли рабочiе разговляться и ждутъ хозяина. Мы разговлялись ночью, послѣ заутрени и обѣдни, а теперь – розговины для всѣхъ. Всѣ сядемъ за столы съ народомъ, подъ навѣсомъ, иакъ повелось отъ «древности», объяснилъ мнѣ Горкинъ, - отъ дѣдушки. Василь-Василичъ Косой, старшiй приказчикъ, одѣтъ парадно. На сапогахъ по солнцу. Изъ-подъ жилетки – новая, синяя, рубаха, шерстяная. Лицо сiяетъ, и видно въ глазу туманъ. Онъ уже нахристосовался какъ слѣдуетъ. Выберетъ плотника или землекопа, всплеснетъ руками, словно летѣть собрался, и облапитъ:

- Ва-ся!.. Что жъ не христосуешься съ Василь-Василичемъ?.. Стараго не помню… ну?

И все христосуется, и чмокаетъ. И я христосуюсь. У меня болятъ губы, щеки, но всѣ хватаютъ, сажаютъ на руки, трутъ бородой, усами, мягкими, сладкими губами. Пахнетъ горячимъ ситцемъ, крѣпкимъ какимъ-то мыломъ, квасомъ и деревяннымъ масломъ. И вѣетъ отъ всѣхъ тепломъ. Старые плотники ласково гладятъ по головкѣ, суютъ яичко. Некуда мнѣ дѣвать, и я отдаю другимъ. Я уже ничего не разбираю: такъ все пестро и громко, и звонъ-трезвонъ. Съ неба падаетъ звонъ, отъ стеколъ, отъ крышъ и сѣноваловъ, отъ голубей, съ скворешни, съ распустившихся къ Празднику березъ, льется отъ этихъ лицъ, веселыхъ и довольныхъ, отъ рѣжущихъ глазъ рубахъ и поясковъ, отъ новыхъ сапогъ начищенныхъ, отъ мелькающихъ по рукамъ яицъ, отъ встряхивающихся волосъ враскачку, отъ цѣпочки Василь-Василича, отъ звонкаго вскрика Горкина. Онъ всѣхъ обходитъ по череду и чинно. Скажетъ-вскрикнетъ «Христосъ Воскресе!» - радостно-звонко вскрикнетъ - и чинно, и трижды чмокнетъ.

Входитъ во дворъ отецъ. Кричитъ:

- Христосъ Воскресе, братцы! Съ праздникомъ! Христосоваться тамъ будемъ.

Валятъ толпой къ навѣсу. Отецъ садится подъ «траспаратъ». Рядомъ Горкинъ и Василь-Василичъ. Я съ другой стороны отца, какъ молодой хозяинъ. И всѣ по ряду. Весело глазамъ: все пестро. Куличи и пасхи въ розочкахъ, безъ конца. Крашеныя яички, разныя, тянутся по столамъ, какъ нитки. Возлѣ отца огромная корзина, съ красными. Христосуются долго, долго. Потомъ ѣдятъ. Долго ѣдятъ и чинно. Отецъ уходитъ. Уходитъ и Василь-Василичъ, уходитъ Горкинъ. А они все ѣдятъ. Обѣдаютъ. Уже не видно ни куличей, ни пасочекъ, ни длинныхъ рядовъ яичекъ: все съѣдено. Земли не видно, - все скорлупа цвѣтная. Дымятъ и скворчатъ колбасники, съ черными сундучками съ жаромъ, и все шипитъ. Пахнетъ колбаской жареной, жирнымъ рубцомъ въ жгутахъ. Привезенный на тачкахъ ситный, великими брусками, съѣденъ. Землекопы и пильщики просятъ еще подбавить. Привозятъ тачку. Плотники вылѣзаютъ грузные, но землекопы еще сидятъ. Сидятъ и пильщики. Просятъ еще добавить. Съѣденъ молочный пшенникъ, въ большихъ корчагахъ. Пильщики просятъ каши. И – каши нѣтъ. И послѣднее блюдо студня, черный великiй противень, - нѣтъ его. Пильщики говорятъ: бу-дя! И розговины кончаются. Слышится храпъ на стружкахъ. Сидятъ на бревнахъ, на штабеляхъ. Василь-Василичъ шатается и молитъ:

- Робята… упаси Богъ… только не зарони!..

Горкинъ гонитъ со штабелей, отъ стружекъ: ступай на лужу! Трубочками дымятъ на лужѣ. И все - трезвонъ. Лужа играетъ скорлупою, пестритъ рубахами. Паръ отъ рубахъ идетъ. У высоченныхъ качелей, къ саду, начинается гомозня. Качели праздничныя, поправлены, выкрашены зеленой краской. Къ вечеру тутъ начинается, придутъ съ округи, будетъ азартъ великiй. Ондрейка вызвалъ себѣ подъ-пару паркетчика съ Зацѣпы: кто кого? Василь-Василичъ, съ выкаченнымъ, напухшимъ глазомъ, вызываетъ:

- Кто на меня выходитъ?.. Давай… скачаю!..

- Вася, - удерживаетъ Горкинъ, - и такъ качаешься, поди выспись.

Дворъ затихаетъ, дремлется. Я смотрю черезъ золотистое хрустальное яичко. Горкинъ мнѣ подарилъ, въ заутреню. Все золотое, все: и люди золотые, и сѣрые сараи золотые, и сады, и крыши, и видная хорошо скворешня, - что принесетъ на счастье? - и небо золотое, и вся земля. И звонъ немолчный кажется золотымъ мнѣ тоже, какъ все вокругъ.


ЦАРИЦА НЕБЕСНАЯ

 

Съ Өоминой недѣли народу у насъ все больше: подходятъ изъ деревни ѣздившiе погулять на Пасху, приходятъ рядится новые. На кирпичахъ, на бревнахъ, на анстилкѣ каретника, даже на крышѣ погреба и канурѣ Бушуя – народъ и народъ, съ мѣшками и полушубками вверхъ овчиной, съ топориками и пилами, которыя цѣпляютъ и тонко звенятъ, какъ струнки. Всюду лежатъ вповалку, сидятъ, прихвативъ колѣни въ синеватыхъ портахъ изъ пестряди; пьютъ прямо подъ колодцемъ, наставивъ ротъ; расчесываются надъ лужей, жуютъ краюхи, кокаютъ о бревно и обколупываютъ легонько лазоревыя и желтыя яички, крашеныя василькомъ и лукомъ. У сараевъ, на всемъ виду, стоятъ дюжiе землекопы-меленковцы.

- Меленковцы-то наши… каждый ужъ при своей лопатѣ, какъ полагается, - показываетъ мнѣ Горкинъ. - Пятерикъ хлѣбца смякаетъ и еще попроситъ. Народъ душевный.

Меленковцы одѣты читсо – въ бѣлыхъ крутыхъ рубахахъ, въ бурыхъ сермягахъ, накинутыхъ на одно плечо; на ногахъ читсыя онучи, лапти – по двѣ ступни. И воздухъ отъ нихъ прiятный, хлѣбный. Похаживаютъ мягко, важно, говорятъ ласково – милачокъ, милашъ. Себя знаютъ: пождутъ-постоятъ – уйдутъ. Возвращаться назадъ не любятъ.

У конторы за столикомъ сидитъ грузный Василь-Василичъ; глаза у него напухли, лицо каленое, рыжiе волосы вихрами. Говорятъ – бражки выпилъ, привезли ему плотники изъ дому, - вотъ и ослабъ немножко, а время теперь горячее, не соснешь. На землѣ – тяжелый мѣшокъ съ мѣдью и красный, поливной, кувшинъ съ квасомъ, въ которомъ гремятъ ледышки. Мѣдяками почокаетъ, кваску отопьетъ – встряхнется. На столѣ въ столбикахъ пятаки: четыре столбика, пятый сверху, - выходитъ домикъ, получи два съ полтиной. Пятаки сваливаютъ въ шапки, въ обмѣнъ – орленые паспорта съ печатями изъ сажи. Тутъ и Горкинъ, для помощи, - «сама правда»; его и хозяинъ слушаетъ.

На крыльцѣ появляется отецъ, въ верховой шапочкѣ, съ нагайкой, кричитъ – давай! Василь-Василичъ вскакиваетъ, тоже кричитъ - «д-ввайй!» - и сшибаетъ чернильницу. Отецъ говоритъ, щурясь:

- Горкинъ, по-глядывай!..

- Будь-п-койны-съ, до ночи все подчищу! - вскрикиваетъ Василь-Василичъ и крѣпко кладетъ на счетахъ. - А это-съ… солнышкомъ напекло!..

«Кавказка» давно осѣдлана. Осторожно ступая между лежачими, которые принимаютъ ноги, она направляется къ отцу. Всѣ на нее дивятся: «Жаръ-Птица, прямо», - такая она красавица! Такъ и блеститъ на солнцѣ отъ золотистой кожи, отъ серебренаго сѣдла, отъ глазъ. Отецъ садится, оглядываетъ народъ, - «что мало?» - и выѣзжаетъ на улицу. Вдогонку ему кричатъ: «забирай всѣхъ – вотъ-те и будетъ много!»

- Ги-рой!.. - вскрикиваетъ Василь-Василичъ и воздѣваетъ руки. - Въ Подольскъ погналъ, барки закупать… а къ ночи ужъ тутъ-как-тутъ!..

Я хочу, чтобы всѣхъ забрали. И Горкину тоже хочется. Когда Василь-Василичъ начинаетъ махать-грозиться - «я те лѣтось еще сказалъ… и глазъ не кажи лучше, хозяйскiй струментъ пропилъ!» - Горкинъ вступается:

- Хозяинъ простилъ… по топорику хорошъ, на соломинку вразъ те окоротитъ. А на винцо-то всѣ грѣшные.

- Задавай билетъ, ладно… - гудитъ Василь-Василичъ въ кувшинъ, - первопослѣднiй разъ. У меня на хозяйское добро и муха не мо-жетъ…!

Нельзя не уважить Горкину, и подряды большiе взяты: мостъ въ Кожевникахъ строятъ, плотину у Храмъ-Спасителя перешиваютъ, - работы хватитъ.

А то и Горкинъ разсердится:

- Уходи и уходи безъ разговору, до бутошника… - поокиваетъ онъ строго: - Къ студентамъ своимъ ступай, бунтуй, они те курятиной кормить будутъ. Я тебя по лѣтошнему году помню, какъ народъ у меня булгачилъ. Давно тебя въ поминанье написалъ!

Всѣ глядятъ весело, какъ плутоватый парень, ругаясь, идетъ къ воротамъ. Кричатъ вдогонку:

- Шею ему попарь, скандальщику! Топорика-то на держалъ… пло-тникъ!..

 

________

 

Въ кабинетѣ съ зеленой лампой сидитъ отецъ, громко стучитъ на счетахъ. Онъ только что вернулся. Высокiе сапоги въ грязи, пахнетъ отъ нихъ полями. Пахнетъ сѣдломъ, «Кавказкой», далекимъ чѣмъ-то. Перегнувшись на стульчикѣ, потягиваетъ бородку Горкинъ. Въ дверяхъ строго стоитъ Василь-Василичъ, коситъ тревожно: не было бы чего. Въ окно вѣетъ прохладой и черной ночью, мерцаютъ звѣзды. Я сижу на кожаномъ диванѣ и все засматриваю въ окошко сквозь ширмочки. Ширмочки разноцвѣтныя, и звѣзды за ними мѣняютъ цвѣтъ: вотъ золотая стала, а вотъ голубая, красная… а вотъ простая. Я вскрикиваю даже: - «глядите, какiя звѣздочки!» Отецъ грозится, продолжая стучать на счетахъ, но я не могу уняться: - «малиновыя, зеленыя, золотыя… да поглядите, скорѣй, какiя!..» Кажется мнѣ, что это сейчасъ все кончится.

- И что ты, братецъ, мѣшать приходишь… - разсѣянно говоритъ отецъ и начинаетъ смотрѣть сквозь ширмочки.

Заглядываетъ и Горкинъ, почему-то мотая головой, и даже Василь-Василичъ. Онъ подходитъ на-цыпочкахъ, сгибается, чтобы лучше видѣть, а самъ подмаргиваетъ ко мнѣ.

- А, выдумщикъ! - сердясь, говоритъ Отецъ.

Они ничего не видятъ, а я вижу: чудесныя звѣздочки, другiя!

- Новыхъ триста сорокъ… Ну, какъ? - спрашиваетъ отецъ Горкина.

- Робята хорошiе попались, ничего. Ондрюшка отъ Мѣшкова къ намъ подался…

- Это стекла который билъ, скандалистъ?

- Понятно, разбойникъ онъ… и зашибаетъ маненько, да руки золотыя! Съ Мартыномъ не поровняешь, а занимъ станетъ.

- Съ Марты-номъ? Ну, это жъ…

- Меня-то онъ побоится, крестникъ мнѣ… попридержу дурака.

- Самъ Мѣшковъ оставлялъ, простилъ, - вступается и Василь-Василичъ, - прибавку давалъ даже. Мартынъ не Мартынъ, а… не хуже альхитектора.

Мартына я не знаю, но это кто-то особенный. Горкинъ сказалъ мнѣ какъ-то: - «Ма-ртынъ… Такого и не будетъ больше, пѣ-сенки пѣлъ топорикомъ! У Господа теперь роботаетъ».

- Суббота у насъ завтра… Иверскую, Царицу Небесную принимаемъ. Когда назначено?

Горкинъ кладетъ записочку:

- Вотъ, прописано на бумажкѣ. Монахъ сказывалъ – ожидайте Царицу Небесную въ четыре… а то въ пять, на зорькѣ. Какъ, говоритъ, управимся.

- Хорошо. Помолимся – и начнемъ.

- Какъ, не помолимшись! - говоритъ Горкинъ и смотритъ въ углу на образъ. - Наше дѣло опаское. Сушкинъ лѣтось не приглашалъ… какой пожаръ-то былъ! Помолимшись-то и робятамъ повеселѣй, духу-то послободнѣй.

- Дворъ прибрать, безобразiя чтобы не было. Прошлый годъ, понесли Владычицу, мимо помойки!..

- Вотъ это ужъ не доглядѣли, - смущенно говоритъ Горкинъ. - Она-Матушка, понятно, не обидится, а нехорошо. Тесинками обошьемъ помоечку. И лужу-то палубникомъ, что-ли, поприкрыть, больно велика. Народъ лѣтось подъ Ее-Матушку какъ повалился, - прямо те въ лужу… все-то забрызгали. И монахъ бранился… чисто, говоритъ, свиньи какiя!

-Отъ прихода для встрѣчи Спаситель будетъ съ Николай-Угодникомъ. Ратниковъ калачей чтобы не забылъ ребятамъ, сколько у него хлѣба забираемъ…

- Калачи будутъ, обѣщалъ. И бараночникъ корзину баранокъ горячихъ посулилъ, для торжества. Много у него берутъ въ деревню…

- Которые понесутъ – поддевки чтобы почище, и съ лица попригляднѣй.

- Есть молодчики, и не табашники. Онтона Кудряваго возьму…

- Будто и негодится подпускать Онтона-то?.. - вкрадчиво говоритъ Василь-василичъ. - Баба къ нему приѣхала изъ деревни… нескладно, будто..?

- А и вправду, что негодится. Да наберемъ-съ, на полсотню хоть образовъ найдемъ. Нищимъ по грошику? Хорошо-съ. Многiе приходятъ, изъ уваженiя. Песочкомъ посоримъ, можжевелочкой, тарвки новой въ Нескушномъ подкосимъ, подъ Владычицу-то подкинуть…

- Ну, все. Пошлешь къ Митреву въ трактиръ… калачика бы горяченькаго съ семгой, что ли… - потягиваясь, говоритъ отецъ. - Ѣсть что-то захотѣлось, сто верстъ безъ малаго отмахалъ.

- Слушаю-съ, - говоритъ Василь-Василичъ. - Ужъ и ги-рой вы!..

Отецъ прихватываетъ меня за щеку, сажаетъ на колѣни на диванѣ. Пахнетъ отъ него лошадью и сномъ.

- Такъ - звѣздочки, говоришь? - спрашиваетъ онъ, вглядываясь сквозь ширмочки. - Да, хорошiя звѣздочки… А я, братецъ, барки какiя ухватилъ въ Подольскѣ!.. Выростешь – все узнаешь.

А сейчасъ мы съ тобой кала-чика, го-ряченькаго…

И, раскачивая меня, онъ весело начинаетъ пѣть:

Калачи – горячи,

На окошко мечи!

Проѣзжали г…начи,

Потаскали калачи.

Прибегъ мальчикъ,

Обжегъ пальчикъ.

Побѣжалъ на базаръ,

Никому не сказалъ.

Одной бабушкѣ сказалъ:

Бабушка-бабушка,

Ва-ри кутью -

Поминать Кузьму!

 

___________

 

Дворъ и узнать нельзя. Лужу накрыли рамой изъ шестиковъ, зашили тесомъ, и по ней можно прыгать, какъ по полу, - только всхлипываетъ чуть-чуть. Нѣтъ и грязнаго сруба помойной ямы: одѣли ее шатерчикомъ, - и блеститъ она новыми досками, и пахнетъ елкой. Прибраны ящики и бочки въ углахъ двора. Откатили задки и передки, на которыхъ отвозятъ доски, отгребли мусорныя кучи и посыпали краснымъ пескомъ – подъ-елочку. Принакрыли рогожами навозню, перетаскали высокiе штабеля досокъ, заслонявшiе зазеленѣвшiй садикъ, и на мѣстѣ ихъ, подъ развѣсистыми березами, сколотили высокiй помостъ съ порогомъ. Новымъ кажется мнѣ нашъ дворъ – свѣтлымъ, розовымъ отъ песку, веселымъ. Я радъ, что Царицѣ Небесной будетъ у насъ прiятно. Конечно, Она все знаетъ: что у насъ подъ шатерчикомъ помойка, и лужа та же, и мусоръ засыпали песочкомъ; но все же и Ей прiятно, что у насъ стало чисто и красиво, и что для Нея все это. И всѣ такъ думаютъ. Стучатъ весело молотки, хряпкаютъ топоры, шипятъ и вывизгиваютъ пилы. Бѣгаетъ суетливо Горкинъ:

- Такъ, робятки, потрудимся для Матушки-Царицы Небесной… лучше здоровья пошлетъ, молодчики!..

Приходятъ съ другихъ дворовъ, дивятся: - ка-кой парадъ!

Ступени высокаго помоста накрыты краснымъ сукномъ - съ «ердани», и даже легкую сѣнь навѣсили, гдѣ будетъ стоять Она: воздушный, сквозной шатеръ, изъ тонкаго воскового теса, струганнаго двойнымъ рубанкомъ, - какъ кружево! Легкiй сосновый крестикъ, будто изъ розоваго воска, сдѣланъ самимъ Андрюшкой, и его же рѣзьба навѣсокъ - звѣздочками и крестиками, и точеные столбушки изъ реекъ, - заглядѣнье. И даже «сiянiе» отъ креста, изъ тонкихъ и острыхъ стрѣлокъ, - совсѣмъ живое!

- Ахъ, Ондрейка! - хлопаетъ себя Горкинъ по колѣнкамъ, - Мартынъ бы те, прямо…

Андрюшка, совсѣмъ еще молодой, въ свѣтлой, пушкомъ, бородкѣ, кажется мнѣ особеннымъ, какъ Мартынъ. Онъ сидитъ на шатрѣ помойки и оглядываетъ «часовенку».

- Такъ, ладно… - говоритъ онъ съ собой, прищурясь, несетъ въ мастерскую дранки, свиститъ веселое, - и вотъ, на моихъ глазахъ выходитъ у него птичка съ распростертыми крыльями - голубокъ? Трепещутъ лучинки-крылья, - совсѣмъ живой! Его онъ вѣшаетъ подъ подзоромъ сѣни, крылышки золотятся и трепещутъ, и всѣ дивятся, - какiя живыя крылья, «какъ у Святого Духа!» Сквозныя, они парятъ.

Вечеркомъ заходитъ взглянутъ отецъ. За нимъ ходитъ Горкинъ съ Василь-Василичемъ. Молча глядитъ отецъ, глядитъ долго… роется пальцами въ жилеткѣ, приказываетъ позвать Андрюшку. Говорятъ – не то въ баню пошелъ, не то въ трактирѣ.

- Цѣлковый ему начай! - говоритъ отецъ. Жалованье за старшого.

 

_________

 

Чуть свѣтаетъ, я выхожу во дворъ. Свѣжо. Надъ «часовенкой» - смутныя еще березы, съ черными листочками-сердечками, и что-то таинственное во всемъ. Пахнетъ еловымъ деревомъ по росѣ и еще чѣмъ-то сладкимъ: кажется, зацвѣтаютъ яблони. Перекликаются сонные пѣтухи – встаютъ. Черный возъ можжевельника кажется мнѣ мохнатою горою, отъ которой священно пахнетъ. Пахнетъ и первой травкой, принесенной въ корзинахъ и ожидающей. Темный, таинственный, тихiй садъ, черные листочки березъ надъ крестикомъ, свѣтлѣющiй голубокъ подъ сѣнью и черно-мохнатый возъ – словно все ждетъ чего-то. Даже немножко страшно: сейчасъ привезутъ Владычицу.

Свѣтлѣетъ быстро. У колодца полощутся, качаютъ, - встаетъ народъ. Которые понесутъ – готовы. Стоятъ въ сторонкѣ, праздничные, въ поддевкахъ, шеи замотаны платочкомъ, сапоги вычернены ваксой, длинныя полотенца черезъ плечо. Кажутся и они священными. Горкинъ ушелъ къ Казанской съ другими молодцами – нести иконы. Василь-Василичъ, въ праздничномъ пиджакѣ, съ полотенцемъ черезъ плечо, даетъ послѣднiя приказанiя:

- Ты, Сеня, какъ фонарикъ принялъ, иди себѣ – не оглядывайся. Мы съ хозяиномъ изъ кареты примемъ, а Авдѣй съ Рязанцемъ подхватятъ съ того краю. А которые подъ Ее поползутъ, не шибко вались на дружку, а чередомъ! Да повоздержитесь, лѣшiе, съ хлѣба-то… нехорошо! Лѣтось, поперли… чисто свиньи какiя… батюшка даже обижался. При уконѣ и такое безобразiе неподходящее. Мало ли чего, въ себѣ попридержите… «не по своей волѣ!» Еще бы ты по сво-ей волѣ!.. А, Цыганку не заперли… забирай ее, лѣшую!..

Кидаются за Цыганкой. Она забивается подъ бревна и начинаетъ скулить отъ страха. Отцѣпляютъ отъ конуры Бушуя и ведутъ на погребицу. Стерегутъ на крышахъ, откуда до рынка видно. Изъ булочной, напротивъ, выбѣгли пекаря, руки въ тѣстѣ. Несутъ Спасителя и Николу-Угодника отъ Казанской, съ хоругвями, ставятъ на накрытые простынями стулья – встрѣчать Владычицу. Съ крыши кричатъ – «ѣдетъ!»

- Матушка-Иверская… Царица Небесная!..

Горкинъ машетъ пучкомъ свѣчей: разступись, дорогу! Раскатывается холстинная «дорожка», сыплется изъ корзинъ трава.

- Ма-тушка… Царица Небесная… Иверская Заступница…

Видно передовую пару шестерки, покойной рысью, съ выноснымъ на лѣвой… голубую широкую карету. Изъ дверцы глядитъ голова монаха. Выносной забираетъ круто на тротуаръ, съ запяиокъ спрыгиваетъ какой-то высокiй съ ящикомъ и открываетъ дверцу. Въ глубинѣ смутно золотится. Цѣпляя малиновой епитрахилью съ золотомъ, вылѣзаетъ не торопясь широкiй iеромонахъ, слѣдуетъ вперевалочку. Служка за нимъ начинаетъ читать молитвы. Подъ самую карету катится бѣлая «дорожка».

…Пресвятая Богоро-дице… спаси на-асъ…

Отецъ и Василь-Василичъ, часто крестясь, берутъ на себя тяжелый кивотъ съ Владычицей. Скользятъ въ золотыя скобы полотенца, подхватываютъ съ другого краю, - и, плавно колышась, грядетъ Царица Небесная надо всѣмъ народомъ. Валятся, какъ трава, и Она тихо идетъ надъ всѣми. И надо мной проходитъ, - я замираю въ трепетѣ. Глухо стучатъ по доскамъ надъ лужей, - и вотъ уже Она восходитъ по ступенямъ, и ликъ Ея обращенъ къ народу, и вся Она блистаетъ, розово озаренная раннимъ весеннимъ солнцемъ.

…Спаа-си отъ бѣдъ… рабы твоя, Богородице…

Подъ легкой, будто воздушной сѣнью, изъ претвореннаго въ воздухъ дерева, блистающая въ огняхъ и солнцѣ, словно въ текучемъ золотѣ, въ коронѣ изъ алмазовъ и жемчуговъ, склоненная скорбно надъ Младенцемъ, Царица Небесная – надъ всѣми. Подъ Ней пылаютъ пуки свѣчей, голубоватыми облачками клубится ладанъ, и кажется мнѣ, что Она вся – на воздухѣ. Никнутъ надъ Ней березы золотыми сердечками, голубое за ними небо.

…къ Тебѣ прибѣгаемъ… яко къ Нерушимой Стѣнѣ и предста-тельству-у..

Вся Она – свѣтъ, и все измѣнилось съ Нею, и стало храмомъ. Темное – головы и спины, множество рукъ молящихъ, весь забитый народомъ дворъ… - все подъ Ней. Она – Царица Небесная. Она – надъ всѣми. Я вижу на штабели досокъ сбившихся въ стайку куръ, сбитыхъ сюда народомъ, огнемъ и пѣньемъ, всѣмъ непонятнымъ, э т и м ъ, такимъ необычайнымъ, и кажется мнѣ, что и этотъ пѣтухъ, и куры, и воробьи въ березахъ, и тревожно мычащая корова, и загнанный на погребицу Бушуй, и въ бревнахъ пропавшая Цыганка, и голуби на куляхъ овса, и вся прикрытая наша грязь, и всѣ мы, набившiеся сюда, - все это Ей извѣстно, все вбираютъ Ея глаза. Она, Благодатная, милостиво на все взираетъ.

…Призри благосе-рдiемъ, всепѣтая Богоро-дице…

Я вижу Горкина. Онъ сыплетъ въ кадило ладанъ, хочетъ самъ подать батюшкѣ, но у него вырываетъ служка. Вижу, какъ встряхиваютъ волосами, какъ шепчутъ губы, ерзаютъ бороды и руки. Слышу я, какъ вздыхаютъ: «Матушка… Царица Небесная»… У меня горячо на сердцѣ: надъ всѣмъ прошла Она, и всѣ мы теперь подъ Нею.

…Пресвятая Богоро-дице… спаси на-асъ!..

Пылаютъ пуки свѣчей, густо клубится ладанъ, звенятъ кадила, дрожитъ синеватый воздухъ, и чудится мнѣ въ блистаньи, что Она начинаетъ возноситься. Брызгаетъ серебро на все: кропятъ и березы, и сараи, и солнце въ небѣ, и куръ съ пѣтухомъ на штабели… а Она все возносится, вся – въ сiяньи.

- Берись… - слышенъ шепотъ Василь-Василича.

Она наклоняется къ народу… Она идетъ. Валятся подъ Нее травой, и тихо обходитъ Она весь дворъ, всѣ его закоулки и уголки, всѣ переходы и навѣсы, лѣсные склады. Подъ ногами хруститъ щепой, тонкiя стружки путаются въ ногахъ и волокутся. Идетъ къ конюшнямъ… Старый Антипушка, похожiй на святого, падаетъ передъ Ней въ дверяхъ. За рѣшетками денниковъ постукиваютъ копыта, смотрятъ изъ темноты пугливо лошади. Поблескивая глазомъ. Ее продвигаютъ краемъ, Она вошла. Ей поклонились лошади, и Она освятила ихъ. Она же надъ всѣмъ Царица, Она – Небесная.

- Коровку-то покропите… посуньте Заступницу-то къ коровкѣ! - проситъ, прижавъ къ подбородку руки, старая Марьюшка-кухарка.

-       Надо уважить, для молочка… - говоритъ Андронъ-плотникъ.

Вдвигаютъ кивотъ до половины, держатъ. Корова склонила голову.

Несутъ по рабочимъ спальнямъ. Для легкаго воздуха накурено можжухой. Спаситель и Николай-Угодникъ провожаютъ. Вносятъ и въ наши комнаты, выносятъ во дворъ и снова возносятъ на подмостки. Приходятъ съ улицы – приложиться. Поютъ народомъ – Пресвятая Богоро-дице, спаси на-асъ! Горкинъ руками водитъ, чтобы складнѣе пѣли. Батюшки кушаютъ сай въ парадномъ залѣ, закусываютъ семгой и бѣлорыбицей, со свѣжими, паровыми, огурцами. Василь-Василичъ угощаетъ въ конторѣ «ящичнаго» и кучера съ мальчишкой; мальчишку – стоя. Народъ стережетъ священную карету. На ея дверцахъ написаны царскiя короны, золотыя. Старушки крестятся на Ея карету, на лошадей; кроткiя у Ней лошадки, совсѣмъ святыя.

 

__________

 

Голубая карета едва видна, а мы еще все стоимъ, стоимъ съ непокрытыми головами, провожаемъ…

- Помолимшись… - слышатся голоса въ народѣ.

- По гривеннику выдать, чайку попьютъ, - говоритъ отецъ. - Ну, помолились, братцы… завтра, благословясь, начнемъ.

Весело говорятъ:

- Дай Господи.

Праздникъ еще не кончился. Черезъ дорогу несутъ отъ Ратникова на узкихъ лоткахъ калачики - горячiе, огневые, - жгутся. Плывутъ лотки за лотками на головахъ, какъ лодочки. А вотъ и горячiя баранки, съ хрустомъ. Ѣдятъ на бревнахъ, идутъ въ трактиры. Толкутся въ воротахъ нищiе, поздравляютъ: «помолимшись!». Имъ даютъ грошики. Понемногу расходятся. Остается пустынный дворъ, какъ-то особенно притихшiй, - обмоленый. Жалко разстаться съ нимъ.

 

_________

 

Вечеръ, а все еще пахнетъ ладаномъ и чѣмъ-то еще… святымъ? Кажется мнѣ, что во всѣхъ щеляхъ, въ дыркахъ между досками, въ тихомъ саду вечернемъ, - держится голубой дымокъ, стелются пѣтыя молитвы, - только не слышно ихъ. Чудится мнѣ, что на всемъ остался благостный взоръ Царицы.

Василь-Василичъ, съ плотниками, уже буднично говоритъ:

- Поживѣй-поживѣй, ребята… все разобрать, собрать, что къ чему. Помойку расшить, съ лужи палубникъ принять, штабеля на мѣсто. Некогда завтра заниматься.

Возвращается старый дворъ. Свѣтлую сѣнь снимаютъ. Падаетъ голубокъ и крестъ. Я унесу ихъ въ садикъ, они святые. Штабеля заслоняютъ садъ. Разбираютъ покрышку съ ямы, тащатъ по лужѣ доски. Вотъ ужъ и прежнее. Цѣпью гремитъ Бушуй, прыгаетъ по доскамъ Цыганка. Да гдѣ же – все?! Я несу голубка и крестъ. Въ саду, подъ розоватыми яблоньками, пахнетъ священно-грустно, здѣсь еще тихiй свѣтъ. Я гляжу на вечернiя березы, на сердечки… Сквозныя еще онѣ, и виднѣется черезъ нихъ, какъ въ сѣткѣ, вечернее голубое небо.

Должно быть грустно и Горкину. Онъ сидитъ на бревнахъ, глядитъ, какъ укладываютъ доски, о чемъ-то думаетъ.

- Вотъ те и отмолились… - говоритъ онъ, поглаживая мою колѣнку. - Доживемъ – и еще помолимся. Къ Троицѣ бы вотъ сходить надо… Тамъ ужъ круглый те годъ моленiе, благолѣпiе… а чистота какая!.. И каки соборы, и цвѣты всякiе, и ворота всѣ въ образахъ… а ужъ колокола-а звонятъ… поютъ и поютъ прямо!..

Меня заливаетъ и радостью, и грустью, хочется мнѣ чудеснаго, и утреннее поетъ во мнѣ -

…Пресвятая Богоро-дице… спаси на-асъ!..

 


ТРОИЦЫНЪ ДЕНЬ

 

На Вознесенье пекли у насъ лѣсенки изъ тѣста – «Христовы лѣсенки» -  и ѣли ихъ осторожно, перекрестясь. Кто лѣсенку сломаетъ – въ рай и не врзнесется, грѣхи тяжелые. Бывало, несешь лѣсенку со страхомъ, ссунешь на край стола и кусаешь ступеньку за ступенькой. Горкинъ всегда ужъ спроситъ, не сломалъ-ли я лѣсенку, а то поговѣй Петровками. Такъ повелось съ прабабушки Устиньи, изъ старыхъ книгъ. Горкинъ ей подпсалтырникъ сдѣлалъ, съ шишечками, точеный, и послушалъ ея наставки; потому-то и зналъ порядки, даромъ что сроду плотникъ. А по субботамъ, съ Пасхи до Покрова, пекли ватрушки. И дни забудешь, а какъ услышишь запахъ запеченаго творогу, такъ и знаешь: суббота нынче.

Пахнетъ горячими ватрушками, по вѣтерку доноситъ. Я сижу на доскахъ у сада. День настояще лѣтнiй. Я сижу высоко, вѣтки березъ вьются у моего лица. Листочки дотого сочные, что бѣлая моя курточка обзеленилась, а на рукахъ – какъ краска. Пахнетъ зеленой рощей. Я умываюсь листочками, тру лицо, и черезъ свѣжую зелень ихъ вижу я новый дворъ, новое лѣто вижу. Садъ уже затѣнился, яблони – бѣлыя отъ цвѣта, въ сочной, густой травѣ крупно желтѣетъ одуванчикъ. Я иду по доскамъ къ сирени. Ее клонитъ отъ тяжести кистями. Я беру ихъ въ охапку, окунаюсь въ душистую прохладу и чувствую капельки росы. Завтра все обломаютъ, на образа. Троицынъ день завтра.