Фонд № 387

И. С. Шмелева                                                        Шмелев,

Картон № 8                                                             Иван Сергеевич

Ед. хран. № 4

 

ʺНа большой дорогеʺ —

— рассказ.

1915

а — в) Три ранних редакции, две без концов

Машинопись с авторской правкой         4+4+4 лл.

г)         Поздняя редакция

            Машинопись с авторской правкой          6лл.

д)        Окончательная редакция.

            1915 сент.

            Машинопись с авторской правкой          12 лл. (1ч.)

е)         Разрозненные листы разных редакций.

            Машинопись с авторской правокй          14 лл.

Подпись ʺИв. Шмелевʺ. на л. 10 рукописи ʺдʺ.

 

 

            Рассказы т. VII Москва 1916 г.

                        Стр. 183 — 197

            ʺСловоʺ сб. 5 Книгоиздательство

                                   Писателей в Москве 1916 г.                                             

Общее количество

листов

44

// карт.

а) 4 лл. Ранняя ред.<акция>

// карт.

Гермàны[1].

 

I

 

Въ іюлѣ прошелъ въ Лукинѣ слухъ, что калиновскій баринъ хлопочетъ себѣ плѣнныхъ нѣмцевъ на[2] уборку хлѣба[3].

Какъ–то зашелъ въ чайную калиновскій приказчикъ Кузьма, степенный мужикъ, и сталъ жаловаться: съ народомъ несвободно.

— Ну[4], мужику[5] и своихъ[6] дѣловъ не передѣлать, солдаткамъ паекъ идетъ… [7]а дѣвки чего такъ понимаютъ?[8] Рупь съ пол–тиной![9] Дѣвокъ у насъ огромадное количество…

— А[10] самолюбію[11] имѣютъ… — сказалъ чайникъ.

— Не самолюбію[12], а[13] языкомъ[14] гору накладетъ![15] Теперь гермàновъ выписываемъ.

Слушалъ ихъ[16] разговоръ заѣзжій мужикъ. Онъ скучно[17] сидѣлъ[18] подъ окошком<ъ,> макалъ въ чай баранку и неторопливо жевалъ[19], пошевеливая выцвѣтшей бородой.

— Мало ихъ,[20] чертей[21]… итакъ[22] всюю голову продолбили… — сказалъ онъ къ[23] окошку.

— Народъ–то они[24]… — сказалъ и чайникъ.

— Ничего, справимся[25].

— А я тебѣ что[26] скажу[27], — опять отозвался[28] мужикъ. — Который врахъ, — постучалъ онъ баранкой по блюдечку[29], — близко[30] не подпущай[31] того человѣка[32]. Больше ничего.

Сказалъ строго[33] и[34] принялся[35] за баранки[36].

Поглядѣли — не скажетъ ли еще чего[37], но мужикъ только еще[38] больше нахмурился, подперъ голову кулакомъ и скучно[39] жевалъ.

— Чей такой? —[40] спросилъ Кузьма.

— Матвѣевскій. Третьяго сына[41] сдаетъ[42]. Су утра[43] сидитъ, три[44] фунта[45] баранокъ взялъ, все гложетъ.

— Кого мы хлѣбомъ питали[46]? — опять заговорилъ мужикъ и помахалъ[47] баранкой. А вотъ все[48] черезъ свою дурость и… больше ничего[49]. Теперь[50] вὸзнали[51], какъ кровью[52] изшли[53].

— А[54] чего[55] они тебѣ не ндравются? — посмѣиваясь[56], спросилъ[57] Кузьма. — У тебя разстройство, такъ… Вонъ[58] и у меня тоже сынъ воюетъ.[59]

— А я чего говорю?! — загорячился мужикъ,[60] отодвигая[61] баранки. — Я говорю[62], который твой[63] врахъ[64] — зачѣмъ допущать[65]… Ты его покорилъ[66], а онъ тебѣ опять на шею залѣзъ!

— А тебѣ онъ залѣзъ?

— Опять — двадцать пять! — закричалъ мужикъ и отвернулся къ окошку. — Те

// л. 1.

бѣ[67] говорятъ…[68] чего? Будетъ–то чего? Конца–краю не видать…

— Не видать–то — не видать… — согласился Кузьма, будто понялъ.

— У насъ, къ рѣчкѣ, нѣмецъ десятъ годовъ живетъ… Вотта Федорычъ. Имѣнье у его… лучче нѣту. Живетъ и живетъ! Это что?! Почему не уѣзжаешь?ʺ Смѣется: ʺя, говоритъ, русскій, а вы дураки! Я, говоритъ, ужъ тридцать лѣтъ русскійʺ<.> ʺУ тебя кровь ихняя!ʺ Ни–какихъ! Вытащилъ  ножичекъ да себя по пальцу!ʺ ʺГляди, какая моя кровь!ʺ Что съ имъ будешь говорить! Что ихъ, поглядимъ…

 

Потолковалъ[69] Кузьма съ чайникомъ про покосъ — травы такія…[70] всѣ сараи набили, а лѣсовое и не трогали. Поговорили и объ озимыхъ[71] — только бы довелось убрать[72]!

— Ѣсть–то вотъ кому придется[73]… — опять отозвался[74] мужикъ. — Понаклалъ энъ куда, виломъ не достанешь,[75] а онъ тебѣ на свою машину поклалъ и разговору никакого.[76]

И чайникъ, и Кузьма поглядѣли на мужика, а онъ и не смотрить — жуетъ и жуетъ, только[77] борода ходитъ.

— А ты не отчаивайся, дядя…[78] Богъ дастъ и сами поѣдимъ, — сказалъ примирительно Кузьма[79].

— Богъ–то[80] дастъ,[81] а[82] чортъ–то[83] отыметъ! — загадочно[84] выкрикнулъ мужикъ. — Ты мнѣ Бога–то не суй, самъ ношу. Мало дураковъ по шеямъ били, еще сто годовъ надо бить[85], и еще сто годовъ, тогда… Путнаго ничуть не будетъ.

Тутъ Кузьма разсердился.

— Первый–то ты дуракъ и есть! Чѣмъ бы[86] тебѣ[87] свою работу работать,[88] ты вонъ который вонъ фунтъ баранокъ упихалъ, съ утра–то сидѣмши.[89] Вотъ такой–то народъ самый и есть вредный.

— А ты меня знаешь? Ты мое понимаешь?![90] — закричалъ мужикъ, и такъ перекосилось его сразу посѣрѣвшее и осунувшееся лицо, что и Кузьма, и чайникъ поняли, что сердить не надо. — А коль не знаешь, не связывайся[91]. Я можеть, что думаю про себя[92]! Надо мене[93] себя обдумать! Въ карманъ я тебѣ залѣзъ, а? Ты чего ко мнѣ привязался[94]? а? Твое ѣмъ? — тыкалъ мужикъ въ оставшіяся баранки. — Я на свои кровныя… потомъ–кровью…[95]

Кузьма отмахнулся: совсѣмъ[96] не въ себѣ человѣъ.

Тутъ вышелъ изъ задней половины заспанный паренекъ, Захарка, сынъ чайника, ʺгожійʺ: подошло ему время ставиться въ ближній наборъ.

— Вотъ вояка–то мой, единъ–единственный… — сказалъ чайникъ. —

Захарка ухмыльнулся, позѣвалъ, почесалъ за ухомъ и полѣзъ подъ прилавокъ за гармоньей. Сѣлъ, позѣвывая на лавку, перебралъ лады — что играт<ь.>

— Паренекъ ладный, — сказалъ Кузьма, оглядѣвъ широкія плечи и крѣпкое,

// л. 1об.

мѣдное съ загару безусое еще лицо Захарки. — Не тужитъ?

— Въ охотку, будто… а тамъ кто его знаетъ. Свое не сказываетъ.

— Я надъ нимъ на иропланѣ буду летать, бонбы кидать… — усмѣхнулся Захарка и затянулъ подъ гармонью:

Карпаты… каменныя го–ры…

Увижу… вашу си–няву!

Назадъ… ужъ болѣ не верну–ся,

Умру… за ро–дину свою!

Пѣлъ–кричалъ, уставясь въ потолокъ, на красноголоваго щегла въ клѣткѣ<.> Угрюмо слушалъ его мужикъ и жевалъ баранку. И щеголъ слушалъ.

— Ной еще[97]… — сказалъ мужикъ, пригорюнясь. — Пой про Карпаты…

Захарка и не посмотрѣлъ[98] на него. Только тряхнулъ головой[99], передохнулъ, далъ опасть напружившимся отъ натуги жиламъ на шеѣ, и взялъ еще выше и жалостнѣй:

                             Родная мать… ме–ня люби–и–ла…

                                         Я былъ у ней люби–и–и–мый сынъ!

                                         Она… меня… благо–о–ословила

                                         Карпа–товъ каменныхъ верши–и–ны…

                                         Зовутъ меня съ родныхъ по–лей

                                         Прощай–те, рощи и доли–ины–и[100]

                                         Родная мать благослови–ила

                                         Старикъ–отецъ благосло–вилъ перекрестилъ

                                         Не страшны мнѣ враговъ Карпа–аты…[101]

                                         Прощай, прощай, соколикъ ясный[102],

                                         Прощай, сыночекъ дорогой[103]!

Мужикъ поставилъ локти на столъ и кулака[104] прикрылся лицо[105] кулакми — слушалъ. А Захарк[106] Слушали и Кузьма съ чайникомъ. А Захарка пѣлъ и пѣлъ въ потолокъ, подыгрывая себѣ, подъ переливы[107] растревоженнаго щегла. За окнами, передъ чайной, краснѣли въ вечернемъ солнцѣ пышныя въ это лѣто рябины. Тихи были они и грузны и тоже какъ–будто слушали. И чайники на полкахъ слушали, и задремавшая на прилавкѣ черная съ бѣлымъ, траурная кошка.

Кончилъ Захарка пѣть[108], сталъ квасъ пить, а мужикъ все  сидѣлъ, лицо въ кулаки, и не двигался. Заговорили про войну, и про наборъ, и про новые сапоги захаркины, въ которыхъ пойдетъ, про артиллерію, — въ артиллеріи хорошо служить[109] — самъ бьешь, а тебя не видать, — забыли про мужика. И услыхали:

— Все одно[110].

— Чего одно[111]?

— Антилерія. Убиваютъ…

// л. 2.

— Вотъ какой упрямый[112]! — сказалъ Кузьма сердито. — Все не по немъ. А вот<ъ> у меня сынъ въ антилеріи, семнадцатаго[113] дивизіона мортирнаго… говоритъ въ полной сохранности пребываемъ. Нѣ–этъ, ему все не ндравится.

— А я говорю — убиваютъ! — крикнулъ мужикъ и стукнулъ кулакомъ. — Чего ты меня оборачиваешь на себя? Ну?!

— У него сынъ[114] въ плѣну[115]… — сказалъ чайникъ. — Что, дядя Акимъ[116], пишетъ сынъ–то[117]?

Мужикъ отвернулся и сталъ глядѣть въ рыбины. Часики простучали восемь. Смеркаться стало[118].

— И разговаривать не желаетъ. Тебя въ самдѣлѣ спрашиваю… не изъ пустяка, а… по человѣчности[119]… — сказалъ чайникъ. — Не понимаю я что–ль…[120]

— По–человѣчности[121]! — съ сердцемъ сказалъ мужикъ. — По–человѣчности[122]… я тебѣ скажу… Пи–шетъ[123]! Мнѣ теперь совсюду[124] пишутъ… Тамъ менѣ ко двору ждутъ… у мене сѣно не свезено…

— Вотъ бы и возилъ, ничѣмъ такъ–то… — сказалъ сердито и Кузьма. — Ни своего дѣла не дѣлаютъ, ни работать не идутъ. Время какое!

— Къ тебѣ нѣмцы твои[125] придутъ, старый чортъ[126]! — опять вскинулся мужикъ. — А ты ихъ нашимъ хлѣбомъ корми–питай!.. Наѣлъ морду–то на готовомъ! Чего уст тавился–то[a]! Меня ко двору ждутъ… ну? Ну и…[127]

— Совсѣмъ задурѣлъ, — махнулъ рукой Кузьма. — Вотъ она, наша–то порода въ знакъ чего и нѣмцы–то такъ…

— Молчи! — глухимъ глосомъ, угрожая, крикнулъ мужикъ. — По–ро–да! У тебѣ сынъ въ антилеріи? Предохраненъ? Такъ[128] вотъ[129] и хвастай, указывай[130]

И ударилъ себя въ грудь кулакомъ. — У менѣ сынъ… старшой… тоже въ антилеріи…

— Вотъ видишь…

Вотъ и вижу! А ты вотъ увидь! Я–то вижу! Предо–хтра–няетъ! А вотъ — постучалъ себя мужикъ пальцемъ въ грудь, —

И не кончилъ. Полѣзъ за пазуху — ничего не нашелъ. Въ карманъ полѣзъ — тоже нѣтъ, въ другой, торопливо — нѣтъ. За сапогъ полѣзъ и вытыщилъ бумажку мятую. Положилъ на столъ и осторожно прикрылъ ладонью.

— Вотъ… въ антилеріи–то… Твой–то вотъ[131] цѣлъ–невредимъ, а моего–то моего–то…—[132]

У мужика свело горло и не досказалъ. Только молча, не отводя съ Кузьмы спрашивающихъ глазъ, въ которыхъ была и боль, и вопросъ, и страхъ, тыкалъ вь письмо пальцемъ.

— Мнѣ ко двору надо, баба дожидаетъ… сѣно не свезено… а съ чѣмъ[133] я ко двору–то пойду–у? У меня баба…[134] баба[135] дожидаетъ… Вотъ.

И все тыкалъ въ бумажку, отодвигая ее отъ себя дальше.

// л. 2об.

— Развѣ[136] убили? — спросилъ чайникъ, поглядывая на бумажку.

Мужикъ не отвѣтилъ, взялъ бумажку, сложилъ, завернулъ въ платокъ и положилъ вх картузъ, а картузъ надѣлъ. Потомъ сталъ собирать баранкѣ[b]<.> Насовалъ въ карманы. Поглядѣлъ на часы, въ окошко, за которымъ уже сгущались[137] сумерки. И не поднялся[138].

— Что жъ молчишь–то? — опять спросилъ чайникъ. — Я тебя по–человѣчности<.>

— Ну чего– ты меня пытаешь? — крикнулъ мужикъ. — Какъ я бабѣ–то покажусь<.> Вѣдь она у меня…

И посмотрѣлъ[139] и на Кузьму, и на Захарку, и на чайника, и на кошку ѣсп[c] спрашивающими и растерянными глазами. Шарилъ въ карманахъ, повытаскалъ баранки, опять поклалъ[140], сталъ карманы ошаривать, искать.

— Въ картузъ поклалъ, — сказалъ чайникъ.

Снялъ мужикъ картузъ, поглядѣлъ…

Тутъ пришли еще трое гожихъ, молоденькихъ, въ картузахъ пыльнаго цвѣта, съ піонами на груди: поповы дочери надавали имъ на прощанье. Одинъ сталъ, было, выстукивать каблуками и выкрикивать — и–эхъ ты! но тутъ же и бросилъ.

— Нѣмцевъ въ Коморовку гонютъ намѣсто насъ! — крикнулъ Захарка, наигрывая и пустилъ дробью:

                                                           Анки–дранки–диверъ–другъ,

                                                           Тиберъ–фаберъ–тиберъ–фукъ!

Приступили къ приказчику — зачѣмъ нѣмцевъ гонютъ? Кузьма объяснилъ: уборка требуетъ неотложно, а цѣна за нѣмца восемь цѣлковыхъ.

— Пущай мнѣ теперь свою науку докажутъ, а я погляжу.

— Нѣтъ, пущай показываютъ[141], чему ихъ тамъ учили… — поддакивалъ чайникъ.

— Рицепту–то имъ пропишу. Баринъ къ губернатору ѣздилъ. ʺМожете десятка полтора?ʺ А губеранаторъ говоритъ: ʺне могу такую силу, а австрійцевъ всѣхъ роздалъ.ʺ

— Ну, съ этими[142] легко… — сказалъ ти[d] чайникъ.

— Да. А съ энтими, говоритъ, надо осмотрясь. И говоритъ: ʺа какое имъ ку–бическое содержаніе отъ васъ будетъ?ʺ

— Че–го? — спросилъ чайникъ.

— Ку–бическое содержаніе! Сколько имъ отъ васъ воздуху будетъ, дышать? Побожиться!

— Задушутъ, боится?

— Нѣ–этъ. Чтобъ имъ волздухъ[e] былъ[143] хорошій[144]… значитъ, помѣщеніе. Законъ, говоритъ, у насъ на это есть.[145] А баринъ говоритъ: ʺне понимаю вашего раговору! Про рабочихъ про кубическое содержаніе вы не старались, а почему тутъ?! ʺВонъ онъ что!

// л. 3.

— Содержанія![146] — отозвался мужикъ и покачалъ головой. — Который врахъ…[147] самый врахъ!! — покачалъ[148] головой мужикъ, — а–а–а… мать–змѣя[149], мать–свинья и еще[150] мать–мачеха… Они[151] съ родного[152] дити шкуру сымутъ… себя прикроють… — тоненькимъ, сдавленнымъ, жалующимся голосомъ вытянулъ мужикъ. — Родная мать… кровь свою укрываетъ, съ себя кожу сорветъ, дитю прикроетъ… Братцы мои… родимые вы мои–и… — заголосилъ мужикъ тоненько и повалился  на руки. — И куда мнѣ дѣваться? Ой[153], ко двору итить… время–а…Ой, Мишка–а… ми…ми…ми…[154]

Такъ былъ[f] неожиданно все: и тоненькій голосъ этого большого мужика съ крчпкими[g] кулаками и воловьей шеей, волосатаго, большеголоваго, и то что повалился онъ головой на столъ и сталъ возить этой головой по столу, ударяясь оч[h] чашку и раскидывая баранки и что кричалъ — милые мои и родимые. Звалъ на помощь[155]. Сошлись[156] къ нему парни, стояли, смотрѣли кривя езще[i] юные рты и дѣтскія еще лица, съ піонами на груди, въ пыльныхъ картузахъ.

— Будетъ тебѣ… — сказалъ Кузьма. — У каждаго свое такое[157]. Ну и…

Подождали, молча. Мужикъ поднялъ голову и спряталъ лицо въ кулаки. Захарака пустилъ гармонью, бойкое. Начали стучать каблуками и крутиться парни[158]. Крутились бойко и[159] лихо, топотали такъ, что атряслось[j] все, а[160] гремѣли чайники и посуда на полкахъ, ски<н>улась кошка съ прилавка[161]. Плясали, словно[162] дѣлали какую работы[k]: кр[l] серьозны были красныя ихъ лица. Мужикъ поднялъ голову, собралъ баранки<.> Совсѣмъ собрался, было[163], итти. Поднялся,[164] постоялъ[165] и опять сѣлъ.

— На улицу пойдемъ! — крикнулъ Захарка. —

Пошли шумной гурьбой[166]. Гармонья выкатила[167] въ тихую улицу свои[168] визгливые голоса. Кузьма сказалъ:

— Засидѣлся я у тебя[169]. Эхъ[170], время–то[171] не веселое[172]… — послушалъ онъ гармонью.

Ушелъ.

Мужикъ молча досталъ кошелекъ, молча положилъ деньги и ни слова не молвилъ,[173] тоже ушелъ[174]. Когда[175] вышелъ[176] на улицу, поглядѣлъ въ оба конца, къ городу, откуда пришелъ, и къ другому концу, куда итти надо, въ Матвѣево<.> Постоялъ, поглядѣлъ на свѣтлыя[177] окошки чайной лавки, помялся и пошелъ тѣтѣневой[m] стороной деревни: луна подымалась,[178] и лучше было ему идти тѣневой стороной. Шелъ тихо[179], раздумывая будто. Когда подходилъ къ концу деревни, попались парни,[180] и опять услыхалъ мужикъ пѣсню, которая такъ его растрогала и устрашила давеча:

// л. 3об.

— А что[181] они тебя[182] такъ не ндравятся? — спросилъ Кузьма. — Какое они тебѣ касательство имѣютъ! Вонъ[183] у[184] меня тоже сынъ воюетъ, я не разстраиваюсь. Повоюемъ и накладемъ.[185]

— Обязательно накладемъ, — сказалъ и чайникъ. — Что жъ, вонъ и мой Захарка пойдетъ, объявлено… одинъ, а что  подѣлаешь![186]

— А я чего говорю?! — загорячился мужикъ. — Я говорю… чего?..[187] Я говорю… который врахъ, близко не подпущай[188]! Мы[189] его покоримъ[190], а онъ… онъ опять[191] на шею залѣзетъ[192]. Тутъ смотрѣть надо, чтобы такой порядокъ надѣлаь[n]<,> чтобъ духу не стало.[193]

— А тебѣ о н ъ залѣзъ?

— Опять двадцать пять! — совсѣмъ поднялъ[194] голосъ мужикъ и отвернулся къ окошку. — Тебѣ я[195] говорю[196]… чего? Три животныи Я тебѣ говорю[197]… чего будетъ[198]?! Конца–краю не видать…

— Не видать–то не видать… — согласился Кузьма, будто, наконецъ[199], понялъ, что хотѣлъ объяснить мужикъ.

— У насъ сбоку[200], къ рѣчкѣ, нѣмецъ ихній[201] десятъ годовъ живетъ… Фердисонъ[202], Вотта Федорычъ… Имѣнье у него… какое[203]! Лучче его лошадей[204] ни у кого нѣту. Живетъ и живетъ! Почему живетъ, никто его не гонитъ. Возютъ его на машину… Ве–селый катитъ![205] Это что? Ходили  къ нему[206] — почему[207] не уѣзжаешь? А онъ[208] смѣется[209]: я, говоритъ, русскій! Вы, говоритъ, дураки! Я, гворитъ, гу–берна–тору чуть чего! А?![210] Я, говоритъ, тридцать лѣтъ русскій… Какъ такъ, тридцать лѣтъ?![211] У тебя кровь ихняя! А онъ какую штуку![212] Вытащилъ ножичекъ да себя по пальцу! ʺГляди, какая у меня кровь!ʺ Ну[213], что[214] съ имъ говорить будешь[215]! А самъ смѣется. Ну[216], что[217] жъ, поглядимъ.

// л. 4.

б) 4 лл. Без конца

Ранняя редакция

// карт.

НА БОЛЬШОЙ ДОРОГѢ

 

Въ[218] дождливый[219] іюльской день[220],[221] въ седьмомъ часу, зашелъ въ Лукинѣ въ чайную лавку мужикъ съ узелкомъ.

— Всю ночь косилъ, дожжъ… а вотъ[222] въ городъ надо, — торопливо[223] заговорил<ъ> онъ[224], показывая[225] узелокъ. — Не ждано, не гадано — сыскался!

Его крупное, черное[226] отъ загара лицо свѣтилось улыбкой[227] и ясно говорило<,> что у него[228] есть радость. Чайникъ всю ночь маялся съ[229] зубами[230], а къ[231] утру[232] начало стрѣлять въ ухѣ; онъ поглядѣлъ сердито[233] на мужика[234] однимъ глазомъ — другой прятался за раздутой щекой [235]— и спросилъ хмуро:

— Кто сыскался? у тебя[236]

— Чего кто? Да[237] Миколай нашъ[238]. Шесть[239] мѣсяцевъ ни звуку… — письмо! ʺШлите скорѣей посылку!ʺ Во! ʺВъ плѣну я!ʺ Вотъ и бѣгу.

— У[240]… — сказалъ чайникъ, почвокивая отъ зуба[241]. — Вотъ[242] баранковъ[243] ему пошли.

И пошевелилъ[244] сухую груду[245] румяныхъ баранокъ на прилавкѣ.

— О?! — оглядѣлъ[246] мужикъ[247] баранки, хрустнулъ и пожевалъ. — Давай… пять фунтовъ![248] повеселю! Мать сухариковъ насушила… Думаю еще… шиколаду–ланпасе, а? Учительница наказывала — обязательно шиколаду, будто[249], а?![250]

— Нонче и шиколадъ ѣдятъ.[251]

— Пошлю! — крикнулъ мужикъ весело[252] и мазнулъ картузомъ по баранкамъ. — Сам<ъ> не ѣлъ — ему вышлю![253] По–ми–нать — бвл[o] стали!

И такъ хлестнулъ[254] рукой[255] по прилавку, что спавшая[256] на подносѣ кошка вскочила и потянулась горбомъ. Защебеталъ[257] щеголъ въ клѣткѣ, у потолка. А тутъ выглянуло изъ–за тучи солнце, засіяли красные и зеленые чайники на полкѣ, и сразу повеселѣло.

— Ѣды ему надо[258], большой онъ у меня[259]… мнѣ не удастъ! — говорилъ мужикъ, заглатывая[260] кипятокъ. — А о н и[261], сказываютъ, шибко[262] морятъ… какое дѣло! Главно, что живъ, заштрахованъ. Лѣсовое бы докосить, да все дожи. Лошадью–то бы живо оборотилъ, да возка. Съ полденъ и потеряешь…

Чай его  разогрѣлъ, и стала[263] одолѣвать[264] истома послѣ ночной работы. Онъ сладко зѣвнулъ и потянулся, крѣпко потеръ лицо, ероша свѣтлую бороду[265], встряхнулся и еще налилъ. Въ калошахъ на босу ногу, чайникъ[266] лѣниво подмоталъ[p] полъ, шугая метлой кошку, и пыль, — искрясь на солнцѣ, тянулась свѣтлыми столбиками въ окошки, подъ рябины, густо обвѣшанныя зрѣющими кистями.

— Ужъ и третьяго моего зовутъ… — разсказывалъ мужикъ, громко посасывая сахаръ. — А у тебя какъ: пара, ай[267] одинъ?

// л. 5.

— Одинъ… — сказалъ чайникъ, снимая метлой паутину съ чернаго потолка и вспугивая[268] щегла. — Тоже[269] зовутъ[270].

Закрылъ глаза, зажалъ[271] рукой[272] ротъ[273] и остановился съ метлой — замеръ.

— Эхъ, зубы–то тебя доняли! — пожалѣлъ мужикъ. — Баба у менѣ ску–ча–ла![274]... не дай Богъ какъ! Теперь[275] обошлось[276], взвилась. Другой въ альтилеріи въ мартирной, въ сохранности. Пишетъ — стегаемъ, а насъ не достать! Во![277]

Говорилъ и говорилъ, спѣша[278] и обжигаясь: не могъ молчать, хоть и степенный былъ видомъ, крупный. Стучалъ чашкой, звонко прикусывалъ сахаръ, почмокивалъ и прихлебывалъ, втягивая кипятокъ, и все скрипѣла подъ нимъ скамейка. Выпилъ другой чайникъ, увязалъ въ узелокъ баранки, прикинулъ на рукѣ — примутъ ли еще на почтѣ? — покрестился на черную икону въ зеіленыхъ[q] розахъ, и побѣжалъ по грязи къ городу, за семь верстъ.

Опять полилъ дождь[279].

Часики простучали восемь. Изъ–за перегородки вышелъ босой и распояской[280] хозяйскій сынъ, Захарка[281], безусый, круглощекій парень — только проснулся–протеръ глаза и полѣзъ подъ прилавокъ за гармоньей. Сѣлъ и заигралъ по<ль>ку. У чайника отъ гармоньи еще больше стрѣляло въ ухѣ и драло щеку, но запретить было жалко: послѣдніе дни гуляетъ.

За окошками пошелъ вѣтеръ, заворотилъ на рябинахъ листья, нашла туча и стало совсѣмъ черно[282]. А Захарка игралъ и игралъ полку.

Пришелъ[283], неся[284] на ногахъ грязи[285], измокшій мужикъ въ рогожѣ, подхваченной у горла. Спросилъ махорки. Кирпичникъ[286]

— Слыхать у васъ чего про войну, ай нѣтъ?

— Ничего не слыхать! — сердито сказалъ чайникъ.

— Ну… А болтали вонъ въ Марьинѣ, въ трактирѣ — Аршаву проситъ. Ай плетутъ?

Захарка прекратилъ польку, откачнулся къ стѣнкѣ, подъ портртеъ короля Альберта, краснаго, въ голубой лѣнтѣ, и затянулъ, куражась:

Пишетъ–пи–и–шетъ царь герма–а–анскай

Письмо ру–у–ускому царю!

Разорю–у–у твою Варша–а–а–ву,

Самъ въ Расе–е–ею жить пойду!

Мужикъ запустилъ два пальца въ пакетъ съ махоркой, остановился и пос<лу>шалъ. Тряхнулъ головой.

— Хорошо… — сказалъ онъ раздумчиво и пошлъ къ лошади.

Потомъ завернулъ[287] крохотный старичокъ въ почтовой фуражкѣ, босой, съ подвязанными къ холщевому мѣшку сапогами. Помолился по уголкамъ, поклонился и чайнику, и Захаркѣ и попросилъ пообсушиться.

— Въ Москву вотъ иду… внучка спровѣдать, сироту… Въ лезаретѣ[288] лежитъ ранили шибко.[289]

// л. 5об.

Чайникъ поглядѣлъ на его худыя, въ жилахъ босыя ноги стрыя[r],[290] на подвернутыя къ самымъ[291] колѣнямъ[292] штаны въ заплаткахъ и[293] пожалѣлъ.

— Грѣйся.

Поглядѣлъ и[294] Захарка и[295] остановилъ гармонью.

— А здорово[296] зацѣпили?

— Здорово, голубокъ… Такъ–то здорово…[297] Застигну ли ужъ его–то[298] и не знаю… Вотъ это[299] мѣсто… самая–то[300] жись[301] тутъ[302]. Четыре рубли послалъ, [303]на машину–то и[304] жалѣю, да. Сто верстъ прошелъ[305]. И иморой–то минѣ давитъ душитъ[306]… Два дни въ Ручкинѣ провалался… Много ль до Москвы–то отъ васъ будетъ?

— Сто восемнадцать[307]!

— О, мно–го…

 

Разоблачился, выжалъ изъ шапки воду, порылся въ мѣшкѣ, вытащилъ мятую[308] газету и показалъ Васѣ[309]:

— Почитай–ка, чего воюютъ–то[310]… писано[311] чего? Въ Ручкинѣ баба[312] читать давала, да[313] я не грамотный… Ну спряталъ[314].

Вася[315] взялъ газету, поглядѣлъ тутъ[316], тамъ — нѣтъ ничего про войну[317]. Ещ<е> поглядѣлъ.[318]

— Старая газета[319], еще войны когда[320] не было! — засмѣялся онъ[321] и отдалъ газету. — Тутъ все[322] про пожары написано[323].

— Про пожа–ры?[324]! Да–да–да… Не дай Богъ.

Повертѣлъ[325] газету и опять убралъ[326]. Далъ ему чайникъ баранокъ пару[327] — закуси[328]. Но[329] и баранки упряталъ старикъ[330] въ мѣшокъ[331]. Поблагодарилъ. И сидѣлъ часа два на лавкѣ[332], сушился.

Въ обѣдъ подошли здѣшніе: дождь, не даетъ работать. Чайничали, про войну говорили. Спорили, какой итальянцы вѣры. Потомъ говорили, какіе у н е г о пушки — на полсотни верстъ бьютъ.[333] Чайникъ сидѣлъ за прилавкомъ, слушалъ и поправлялъ. Слушалъ и старичокъ и все повторялъ:

— Да–да–да… не дай Богъ.

— Капли такія пьютъ… для силы… Приметъ капли — три дни можетъ ходить, хлѣба не надо![334]

— Да–да–да… упаси Богъ! — качалъ головой старичокъ.

— Газы пущаетъ — въ землю на аршинъ достаютъ, черви дохнутъ!

Потомъ и старичокъ принялся разсказывать.

—… Рука, стало быть, у его закрючена, у груди… въ кулачокъ зажата. Такъ и ходить и ходить. Ишть! Значитъ, пять мужиковъ взялись оттягивать ему — ни–какъ!

— А чего было–то! — спросилъ чайникъ, не слыхавшій начала.

// л. 6.

— А вотъ чего было. Вотъ[335], стало[336] быть, въ одноей[337] деревнѣ баба померла, изба осталась. Ну, заколотили ее, потому безъ нужды[338], а унаслѣдниковъ нѣту. Годовъ десять заколочена и заколочена. И, значитъ[339], подошло[340] время.[341] Вотъ это время. Вотъ[342] видють… ночное время[343] огонекъ въ избѣ–то будто теплитъ. Видать огонекъ издали скрозь доски–то[344]. Стали говорить[345][346]чего такое. А подошелъ — нѣтъ ничего. И стали потому[347] опасаться, а жуть[348] въ избу–то итить[349]. Никто и не желаетъ[350]. Вотъ этотъ самый человѣкъ и говоритъ, — значитъ, дерзкій былъ: ʺвсе дознаю, сбирайте мнѣ три рубли!ʺ Собрали ему три рубли… дверь отперъ, вшелъ. Ночевать остался. Залѣзъ на печь, стерегетъ. Вотъ, въ самую полночь, слышить — три человѣка вошедчи… трое, видать, а какіе изъ себя[351] — не понять: какъ огонь[352] отъ нихъ, такой сверкъ[353]. Сѣли за столъ, разговариват стали[354]. Одинъ говоритъ<:> жа–алко мнѣ народъ православный, христіянскій[355] хрестьянскій[356]. Мечъ мой за него, точу — не готовъ.ʺ Другой говоритъ — пущай Егорію молятся. А третій говоритъ — пущай Иванъ Воину молятся. А тутъ первый опять говоритъ — а пуще всево пущай Хистратигу Михаилу молятся. А тутъ другой–то и говоритъ[357]: ʺХистратигъ Михаилъ, когда войнѣ конецъ положонъ[358], укажи строкъ–время. Жарко намъ отъ свѣчейлапнапдъ[s]!ʺ А Хистратигъ говоритъ: ʺсперва дайте мнѣ энтого мужика, на печи лежитъ, насъ[359] стерегетъ… волю Божію дознаетъ. Не дадено никому знать, выше Бога стать[360], супротивъ времени итить! Да–а… Придетъ пора — посѣку, кого знаю!ʺ Такъ мужикъ и затресся. А его манютъ: иди, мужикъ, не бойся. Хитрость твою знаемъ! Вс[t] онъ и всталъ[361] передъ ними, ни живъ ни мертвъ, три рубли въ кулакѣ зажаты. Ничего не видитъ, вродѣ[362] какъ ослѣпъ. Вотъ и говоритъ[363] одинъ[364]: злата–серебра у тебѣ въ кулакѣ зажато три рубли[365]. Люди кровь свою проливаютъ, родъ–отечеству[366] зачищаютъ, а ты энъ[367] что! Показывай три рубли! Мужикъ рознялъ кулакъ, показалъ. ʺДайте, говоритъ, ему еще, пусть носитъ.ʺ Тутъ они ему еще два рубли приклали. Такъ[368] рука[369] и зачижалѣла. Ступай, говоритъ, съ Богомъ… въ кулакѣ у тебѣ твоя судьба, придетъ время — откроется.ʺ Значитъ, пять рублей у него[370] стало. Пять, стало быть![371] Да крѣпче держи–то – наказали. Зажалъ мужикъ кулакъ, къ груди придавилъ, — и нѣтъ ихъ — сокрылись. Утромъ ужъ его вытащили — какъ безъ чуры пьяный. Так<ъ> и ходитъ. Пробовали разнимать–то[372] — анъ[373] нѣ–этъ! Пять рублей носитъ, а  милостыньку про–сит! Значитъ[374], за[375] наказаніе.

— Хотѣлъ дознать… а дознать–то[376] погоди!

— Въ нашей сторонѣ ходитъ, шибко подаютъ… бида.

— Каменный домъ и выстроитъ на дуракахъ–то, — сказалъ чайникъ.[377]

— Выходитъ, Хистратигъ–то за насъ… — сказалъ одинъ изъ слушателей, косенькій мужичокъ, съ хитрыми глазами.[378]— Тѣ–то его не уважаютъ, а мы

// л. 6об.

— Зачѣмъ[379] не уважаютъ! — поправлъ чайникъ. — Онъ и у татарокъ знаменитъ. Спроси–ка, татары ходятъ съ телѣжкой — знаютъ.[380]

— Онъ, батюшка на всю землю извѣстенъ! — сказалъ старичокъ. — А больше къ нашей вѣрѣ прислоняется.

— А вотъ энти какъ… у ихъ попы стрыженые?

— Это вотъ что крылья, будто, у нихъ по плечамъ, самъ бритый? Знаю — скатолики — сказалъ высокій, съ умнымъ лицомъ, мужикъ, похожій на учонаго: кудрявились надъ[u] надъдо[v] лбомъ у него, наполовину бѣлымъ, сѣдѣющіе волосы.

[381]Поповъ не держутъ, — сказалъ чайникъ, — а каждый можетъ. Скинетъ частную одежду, помоется и можетъ править.[382]

— А вотъ[383] скажи имъ — Иванъ Воинъ! — погрозился косой мужичокъ, — они его не считаютъ! У насъ нѣмецъ[384] на заводѣ былъ, праздники держалъ хорошо. Какъ праздникъ — сейчасъ ѣдетъ пиво закупать. Ужъ ему на праздникъ двѣ бочки навсягды привозили.

Ушли. Чайникъ уснулъ за прилавкомъ. Пошелъ спать и Вася. Стало тихо<.> Постегивало дождемъ въ окошки.

Въ пятомъ часу, въ самый ливень, опять зашелъ по дорогѣ изъ города мужикъ. Текло съ него[385]. Узелка не было, только моталась у него[386] на рукавѣ связка[387] промокшихъ[388] баранокъ. Присѣлъ на лавку, у окошка. Чайникъ проснулся, поглядѣлъ[389] сонно[390] и опять завалился за прилавокъ[391]. Мужикъ[392] посидѣлъ[393], поглядѣлъ передъ собой[394], на короля Альберта, на вязочку[395] баранокъ передъ собой[396], отломилъ кусочекъ и сталъ жевать. Сидѣлъ и жевалъ, а за окономъ[w] поролъ дождикъ. Подошла къ нему черная кошка, покрутилась и потерлась, было у грязнойаго[x] сапога, отряхнулась и прыгнула на колѣни, но и тутъ было мокро, и кошка ушла.[397]

— Чай пить, что ль, будешь? — сказала изъ–за переборки хозяйка.

— Давай.[398]

Хозяйка была высокая, прямая[399], суховщавая[y] женщина[400], съ безкровнымъ ли[401] строгимъ[402] лицомъ, подъ желтый воскъ и[403] съ тонкими блѣдными губами, какъ у монахинь. Ходила неслышно, въ суконныхъ туфляхъ, и не шумѣло ея сѣрое платье и прямо лежали, прикрывая слабую грудь, длинные концы[404] чернаго платка[405], заколотаго[406] подъ подбородкомъ[407]: будто собралась въ церковь<.> Она[408] молча[409] постави<ла>[z] [410]подала чайники и ушла за переброрку[aa][411]. Въ самомъ дальнемъ[412] углу, подъ окномъ сидѣлъ нагнувшись надъ развернутой на столѣ газетой, по виду — мелкій торговецъ[413] — должно быть[414] его лошадь мокла у коновязи, въ грязи[415], — и читалъ полушопотомъ. До мужика доходили отрывочныя слова: водя пальцемъ:[416]

— … встрѣченъ.. съ[417] енти… съ[418] сенти… зуазмосмъ[419] и сказалъ рѣчь

// л. 7.

 

 

дѣло идетъ о спасеніи…циви… лизаціи… Евро–пы! Да–а…

Щеголъ пробовалъ пѣть[420] и затихалъ. Мужикъ глядѣлъ въ[421] рябины; съ их<ъ> красныхъ кистей сочилось и жаоись[bb] подъ листья распушившіеся воробьи[422]. Въ небѣ несло и несло сѣрыя, плотныя,[423] полныя дождя тучи. Только однѣ утки весело полоскались въ лужѣ и[424] пощелкивали носами въ грязи[425].

Мужикъ отламывалъ и жевалъ баранки. Точилъ сзади однообразный шопотъ<,> перемежающійся тяжелыми вздохами:

— … измѣнить положеніе… державъ, если они концерти… концетрируютъ.. Даааа всѣ войска… на границахъ… и от то моральное… мо–ральн значеніе! Да… вооруженнаго[426] нейтра… летета[427]! Да!

Поджавъ къ животу руки и нагнувшись сѣдой головой съ круглымъ лыплѣ плѣшбю[cc][428], сидѣлъ противъ него[429] старикъ въ полушубкѣ въ крас оранжевомъ п полушубкѣ[430] и, слушалъ и все[431] покачивалъ головой а иногда и вставлялъ свое слово:[432]

— Да–да–да… та–акъ.

Тмакъ[dd] прошло съ часъ времени: торговецъ читалъ и читалъ, а стирикъ слушалъ[433].

Наконецъ,[434] опять выставилъ голову[435] чайникъ красное лицо[436] и посмотрѣлъ<.> Мужикъ сидѣлъ, подперевъ голову кулакомъ и жевалъ медленно, какъ перетираетъ овесъ лошадь[437]. Поглядѣлъ на часы — седьмой[438].

— Ну…[439] въ[440] городѣ чего слышалъ[441]?

Мужикъ не отозвался. Чайникъ переспросилъ погромче[442].

— Слыхалъ чего въ городѣ, какъ–что[443]? — громче спросилъ чайникъ.

— Не знаю… — сказалъ мужикъ.

— Ну, погода… Взяли посылку–то? послалъ?

— Послалъ… — глухо отозвался мужикъ и сталъ отвернулся къ окошку.[444]

— А что жъ баранки–то мои не поклалъ, а?

И опять не отвѣтилъ мужикъ[445]. Чайникъ прикинулъ на глазъ баранки: два фунта. Подумалъ — всѣхъ не взяли,[446] по вѣсу, значитъ, не вышло. Боль отпустила[447]. Взялъ метлу и вымелъ къ порогу нанесенную[ee] комья грязи.

Зашелъ приказчикъ изъ комаровской усадьбы, кумъ, степенный мужикъ, въ кожаной курткѣ, широкій и особенно грузный отъ кожаной куртки и кожаномъ картузѣ. Зашелъ получить съ чайника[448] за луговую аренду. Получл<ъ> шестьдесятъ рублей, принялъ росписку на сорокъ — были у нихъ свои счеты и попенялъ, что за такое сѣно и сотни мало. Стали пить чай.

— По нонѣшнему–то времени жалѣть человѣка надо, — говорилъ чайникъ, почвокивая. — Руки–то чего стоютъ!

Пожаловался и приказчикъ: тѣсно съ народомъ стало.

— Мужику, понятно, и свохъ–то дѣловъ не передѣлаешь, солдаткамъ паекъ

// л. 7об.

идетъ… ну[449], а дѣвки–то чего такъ понимаютъ[450]… рупь съ пол–тиной?! Дѣвокъ у насъ, понятно[451], огромадное количество, а[452]

— Свое самолюбіе имѣютъ! — сказалъ чайникъ. — Да, по нонѣшнему времени жалѣть человѣка надо… охъ, какъ жалѣть! Рупь съ четвертью даю[453], мои[454] харчи… харчи, скажу[455], знаменитые, чай три раза! Два съ полтиной! Ахъ, какъ жалѣть человѣка надо по нонѣшнему времени! А ты вонъ поди къ нему, — показалъ чайникъ на мужика. — Онъ те пожалѣ–етъ! Онъ съ тебя шкуру сорвать норовитъ, а не то чтобы совмѣстно понять[456]

Мужикъ сидѣлъ все тамъ же, у окошка,[457] макалъ въ чашку[458] баранку и жевалъ неспѣша, пошевеливая свѣтлой бородой. Поднялъ голову, посмотрѣлъ и ничего не сказалъ.[459]

— Онъ вонъ[460] три[461] часа чай пьетъ, три часа куритъ–зѣваетъ[462]… въ такое–то время!

Поглядѣли на мужика. Теперь онъ глядѣлъ подъ рябины, за окошко.[463] Ходила и ходила его борода: все жевалъ. Приказчикъ[464] Грязью были залиты до колѣнъ его сапоги и полы выгорѣвшаго кафтана. Черны были его большія руки съ красной шерстинкой у кисти — отъ ломодпирала[ff] его большую[465]<.>

— Чего ужъ! — вздохнулъ приказчикъ, грузно нагнулся и подтянулъ за ушки сво<и> тоже грязныя сапоги, показавъ красный пятакъ лысинки на темени:

Вотъ[466] черезъ[467] самое это[468]… — передохнулъ онъ, — плѣнныхъ германовъ и[469] выписываемъ на уборку. Не обойтись.

Мужикъ повернулъ хмуро поглядѣлъ къ нимъ, поморгалъ вспухшими, будто отъ долгаго пьянства глазами и отвернулся.

— Ждемъ — вотъ[470] пригонятъ.

— Хрестись–пляши… — отозвался мужикъ въ окошко. — Ито всю голову продолбили. Мало ихъ![471]

— На тебя буду креститься, — сказалъ приказчикъ. — Можетъ, ты за восемь–то рублей пойдешь?[472]

Мужикъ не отвѣтилъ[473]. Подперъ кулакомъ голову,[474] загородился.

— Народъ–то они… э т и–то вотъ… больше того… — сказалъ чайникъ.

— Справимся, ничего.

— Врахъ! самый врахъ!! — постучалъ мужикъ баранкой по блюдечку.

И чайникъ, и приказчикъ поглядѣли — что скажетъ. Не мужикъ такъ и не сказалъ ничего больше. Жевалъ.[475]

— Чей такой, сурьозный? — спросилъ приказчикъ.

— Матвѣевскій. Третьяго[476] ему сдавать. Съ утра, почитай, все сидитъ, гложетъ.

— Хлѣбомъ вскормили–воспитали! — опять всполохнулся мужикъ. — Теперь дознали, какъ кровью дошли. — Самый–то врахъ![477]

// л. 8.

— Сыну посылку въ плѣнъ посылалъ, разстроился… — сказалъ чайникъ.[478]

Потолковали про прокосъ: травы такія, всѣ сараи набили, а лѣсовое и не трогали. И про хлѣба поговорили — только бы убрать довелось[479].

—Ѣсть–то вотъ[480] доведется ли! — отозвался опять[481] мужикъ и злобно взглянул<ъ.>[482] Понаклалъ вилом<ъ>[483] энъ куда — виломъ не достанешь!

— А ты не серчай[484], — сказалъ примирительно[485] приказчикъ. — Богъ дастъ, и поѣдимъ[486].

— Богъ дастъ[487] — чортъ отыметъ![488] — выкрикнулъ мужикъ и отвернулся[489]. — Ты мнѣ Бога не суй, самъ ношу! Мало насъ, дураковъ, по шеямъ били! еще сто годовъ бить надо, и еще сто годовъ, тогда… Чего будетъ–то изо всего![490] Ты менѣ укорилъ — чай пью! — съ болью[491], прижимая къ груди кулакъ, выкрикнулъ мужикъ къ чайнику. — Ты менѣ знаешь?! Ты вонъ соли укупилъ два<д>цать кулей! Чего ее укупилъ? Съ меня драть укупилъ?! [492]Совмѣстно! Ты полны сараи овсу наклалъ! Ты[493] съ менѣ шкуру[494] стянешь, не почешешься! Всѣ съ минѣ рвутъ…. Всѣ–то вы предатели–кровопійцы! [495]

Тутъ и приказчикъ разсердился.

— Т[gg] Первый ты дуракъ[496] и есть! Тебѣ свою работу работать, а ты вонъ который вонъ фунтъ баранокъ упихалъ съ утра–то сидѣмши? Вотъ такой–то народъ самый и есть вредный. А–а,[497] тебѣ гложетъ, что я вонъ плѣнниковъ, которыхъ, можетъ, мой кровный сынъ[498] своими руками добылъ, я ихъ у себя работать заставляю за восемь цѣлковыхъ? А тебѣ три красныхъ подавай[499]? а? Ишь[500] дураковъ нашли[501]! Вотъ я [502] тебя[503] въ кресло посажу да…

— Онъ вонъ шиколаду сыну послалъ… шиколадомъ кормить желаетъ.. — закричалъ чайникъ, у котораго отъ крика[504] стрѣляло въ ухо[505]. — Шиколаду!

— Я тебѣ на кресло посажу, поведу[506] въ Славянской Базаръ обѣдать… Они обязаны на меня работать! А ты ихъ чего? ты ихъ защищаешь?! Я ихъ что жъ? Я ихъ[507] посажу на кресло[508]? такъ? Ишь ты–ы[509]! — какой демократъ[510] нашелся! Изъ газеты?! Я тебѣ добромъ говорю — погрозилъ пальцемъ приказчкъ — не смутьянствуй лучче![511]

Мужикъ смотрѣлъ, выпучивъ глаза[512] — ни понималъ ничего.

— А ты менѣ[513] знаешь? — закричалъ онъ[514] и такъ перекосилось его сразу посѣрѣвшее и осунувшееся лицо, что и приказчикъ, и чайникъ поняли, что связываться не надо. — А коль[515] не знаешь, не ввязывайся. [516] Я, можетъ… — ударилъ онъ себя въ грудь такъ, что отдалось — бумм — можетъ, менѣ надо себя обдумать! Въ карманъ я тебѣ залѣзъ, а? Ты чего ко мнѣ ввязался? а? Твое ѣмъ? — тянулъ онъ въ баранкѣ. — Политое мое ѣмъ!

Приказчикъ  отмахнулся: не въ себѣ совсѣмъ[517] человѣкъ.

Тутъ вышелъ изъ задней половины заспанный Вася.

— Вотъ вояка–то мой, единъ–едиснтвенный… — вздохнулъ чайникъ. — Гожій

— Гожій[518] теперь.

// л. 8об.

НА БОЛЬШОЙ ДОРОГѢ.

 

Дождливымъ іюльскимъ утромъ зашелъ въ чайную на большой дорогѣ[519] мужикъ, съ узелкомъ. Въ[520] лавкѣ было сумрачно[521] отъ погоды,[522] копоти и рябинъ за окошками; [523]бѣлела рѣзко[524] только груда баранокъ на прилавкѣ.

— Ночь косилъ, дожжъ… а въ городъ надо, — торопливо[525] заговорилъ мужикъ, показывая мокрый[526] узелокъ. — [527]Не жданно, не гадано — сыскался[528]!

Чайникъ всю ночь маялся зубами; поглядѣлъ хмуро[529] изъ–за[530] повязки и спросилъ сердито:

— Кто еще у тебя[531] сыскался?

— Да[532] сынъ! Пять мѣсяцевъ ни звуку…[533] — письмо: шлите скорѣй[534] посылку! Въ плѣну!

[535]Вотъ баранковъ ему пошли… — пошумѣлъ чайникъ баранки.

Мушикъ[hh] взглянулъ[536] на баранки, отломилъ кусочекъ[537] и пожевалъ.

— Давай пять фунтовъ, повеселю! Мать сухариковъ[538] насушила. Думаю, она…[539] ши–коладу ему, а?! Учительница[540] наказывала — обязательно пошли[541] ши–коладу!

— Нонче и шиколадъ ѣдятъ… въ моду взяли…[542]

— Пошлю![543]

И хляснулъ мокрымъ[544] картузомъ о прилавокъ. Спавшая на подносѣ кошка вскочила и ощетинилась, и затрепыхалось[545] въ[546] клѣткѣ[547] у потолка. А тутъ выглянуло изъ–за тучи солнце, еще косое, пробилось въ рябинахъ, засіяли бѣлые и красные чайники на полкѣ — и сразу повеселѣло.

— Надо ему ѣды… большой онъ, въ меня[548]! — разсказывалъ[549] мужикъ, заглатывая кипятокъ. — А тамъ и самимъ–то имъ[550], сказываютъ, жрать нечего…[551] Главное дѣло, —[552] заштрахованъ! Лѣсовое бы докосить, а все дожи… На лошади–то бы[553] живо оборотилось, да возка… Съ полдень[554] и потеряешь.

Съ чаю онъ разомлѣлъ, и[555] клонило[556] ко сну послѣ ночной работы. Онъ сладко зѣвнулъ[557], крѣпко потреъ лицо, ероша свѣтлую[558] бороду, еще въ капляхъ[559] дождя,[560] встряхнулся и еще налилъ[561]. Чайникъ лѣниво подметалъ полъ, шугая[562] метлой кошку, и пыль тянулась свѣтлыми столбиками подъ рябины, густо обвѣшанныя кистями.

— Ужъ и третьяго моего звать стали… — говорилъ и говорилъ мужикъ, посасывая сахаръ. [563]— У тебя–то никакъ[564] одинъ?

— Одинъ… — сказалъ[565] чайникъ. — Тоже зовутъ[566].

И надавилъ рукой щеку[567].

— Видать, доняли тебя зубы… щеку–то какъ раздуло! Паренаго овса прикладай. Баба моя ску–ча–ла… не дай Богъ! [568]Поми–нать, былъ, стали![569]

Онъ[570] не[571] могъ молчать, хоть и степенный былъ видомъ, крупный[572]. Звонко прикусывалъ и прихлебывалъ, и все скрипѣла подъ нимъ скамейка. Выпилъ

// л. 9.

другой[573] чайникъ, увязалъ въ узелокъ баранки, покрестился на хрустальную лампадку и лиловый вѣночекъ[574] и побѣжалъ къ городу, за семь верстъ.

[575]Опять[576] пошелъ дождь и загромыхало[577]. Часики простучали восемь.[578] Изъ–за переборки вышелъ, круглощекій безусый[579] парень, босой и распояской, потеръ глаза и полѣзъ подъ прилавокъ за гармоньей,[580] заигралъ[581] польку. За окошками пошелъ вѣтеръ, завернулъ на рябинахъ листья, навалилась туча, и[582] потемнѣло. Принесъ на ногахъ грязи проѣзжій кирпичникъ, въ[583] рогожкѣ, и спросилъ махорки.

— Слыхать[584] чего про войну, ай нѣтъ?

— Ничего не слыхать! — сердито сказалъ чайникъ.[585]

— Вишь[586] ты какой…[587] красивый! А болтали въ Марьинѣ, въ трахтирѣ… Аршаву просить? Ай плетутъ…

Парень прекратилъ польку, отвалилъ подъ картинку короля Альберта, въ голубой лентѣ, и запѣлъ, куражась:

Пишетъ–пишетъ царь германскай

Письмо русскому царю!

Разорю твою Варшаву,

Самъ въ Рассею жить пойду!

Кирпичникъ запустилъ палецъ въ махорку[588], пріостановился и послушалъ.

— Хорошо… — раздумчиво сказалъ онъ и пошелъ къ лошади.

Зашелъ низенькій[589] старичокъ въ зимнѣй шапкѣ, босой, съ подвязанными къ мѣшку сапогами, и попросилъ обсушиться.

— Внучка спровѣдать иду, сироту[590]… въ лазаретѣ, въ Москвѣ, лежитъ.

— Сушись[591].

[592]Здорово зацѣпили? — спросилъ парень.

— Здорово, голубокъ… такъ–то здорово… Это вотъ мѣсто, самая–то жись гдѣ… — жалостливо говорилъ[593] старичокъ, отжимая штанины. — На машину–то и скупой…[594] Много–ль до Москвы–то отъ васъ считаютъ? Сто–о во–семь! Вѣдь, мно–го!

Разблачлся[595] и тихо сидѣлъ[596], слушалъ, какъ играетъ парень. Потомъ порылся въ мѣшкѣ, [597]вытащилъ немятую[598] газетку и показалъ парню[599].

— Почитай–ка… писано–то чего? Въ Ручкинѣ баба читать давала[600], а я–то не умѣю…[601]

Парень взялъ[602] газету,[603] долго глядѣлъ тамъ и тамъ, — не было ничего. Засмѣялся и отдалъ.[604]

— Это еще когда войны не было![605] Писано[606] про пожары[607].

— Про по–жары[608]! Да–да–да[609]… Упаси Богъ.

Повертѣлъ и убралъ газету. Чайникъ далъ ему пару баранокъ. Убралъ и баранки и все сидѣлъ, пережидая дождя.[610]

// л. 9об.

Въ обѣдъ подошли[611] здѣшніе[612]: дождь, не даетъ работать. Пили чай, разговаривали про войну[613]. Спорили, какой итальянцы вѣры. Чайникъ задремалъ за прилавкомъ. Старичокъ прислушивался, вздыхалъ и повторялъ жалостливо:

— Да–да–да… упаси Богъ…[614]

Потомъ и самъ принялся[615] разсказывать.

—…. Рука, стало быть, у его закрючена, у груди… въ кулачокъ зажата.  Такъ и ходитъ и ходитъ. Ишть![616] Пятеро взялись[617] оттягивать ему — ни–какъ<.>

— А чего было–то? — прислушался и[618] чайникъ.

— А вотъ чего было. Стало быть, въ одной деревне, въ нашихъ мѣстахъ, баба померла, изба осталась. Ну, заколотили ее, потому унаслѣдниковъ нѣтъ. Годовъ десять заколочена и заколочена. Подошло время… видютъ ночное дѣло… огонечекъ въ избѣ–то будто теплитъ. Видать издаля, скроз<ь> доски. Стали дознавать, съ чего такое. А подшелъ — нѣтъ ничего. И стали опасаться. Вотъ этотъ самый человѣкъ и говоритъ, дерзкай былъ: ʺвсе дознаю, сбирайте мнѣ три рубли!ʺ Собрали ему три рубли… дверь отперъ, вшелъ. Ночевать остался. Залѣзъ на печь, стерегеть… Вотъ, въ самый полночь, слышить… три человѣка вошедчи… а какіе — не понять, какъ пламень–дымъ. Сѣли за столъ. Одинъ говоритъ: ʺжалко мнѣ народъ православный, кресьянскій. Мечъ мой за него, точу — не готовъ.ʺ Другой говоритъ — пущай Егорію молются. А третій говоритъ — пущай Иванъ–Воину молются. А энти и говорятъ: ʺХистратигъ Михаилъ, когда войнѣ конецъ, укажи строкъ–время. Жарко намъ отъ свѣчей–ланпадъ.ʺ А Хистратигъ говоритъ: ʺ сперва дайте мнѣ энтого мужика, на печи лежитъ–стерегетъ, волю Божію дознаетъ. Не дадено никому знать, супротивъ времени итить! Даа[ii] Придетъ пора — посѣку, кого знаю!ʺ Такъ мужикъ и затресся! А его манютъ иди, мужикъ, не бось, хитрость твою знаемъ! Сталъ онъ передъ ними ни живъ, ни мертвъ, три рубли въ кулакѣ зажаты. Вотъ и говоритъ: злата–серебра у тебѣ три рубли въ кулакѣ зажато… люди кровь свою проливаютъ, зачищаютъ, а ты что! Показывай три рубли!ʺ Мужикъ рознялъ кулакъ, показаъ. ʺДайте, говоритъ, ему еще, пусть носитъ.ʺ Тутъ они ему еще два рубли приклали. Рука–то и зачижалѣла. ʺСтупай, говоритъ, съ Богомъ… въ кулакѣ у тебѣ судьба, придетъ время – откроется.ʺ Да крѣпче держи–то, наказали. Зажалъ мужикъ кулакъ, къ грудямъ придавилъ, и нѣтъ ихъ, сокрылись. Утромъ ужъ его вытащили, — какъ безъ чуры пьяный. Такъ и ходитъ. Пробовали разымать–то — нѣ–этъ! Пять рублей носитъ, а побирается. Вотъ

— Значитъ, не дознавай![619]

— Выходитъ, Хистратигъ–то за насъ! — подмягнулъ[620] одинъ изъ мужиковъ[621]. — Энти

// л. 10.

–то его не уважаютъ, а…[622]

— Какъ–такъ не уважаютъ! — сказалъ чайникъ. — Онъ и у татаровъ знаменитъ<.>

— Онъ–батюшка на всю землю извѣстенъ! — сказалъ старичокъ. — А болѣ къ нашей вѣрѣ прислоняется… да–а[623].

— А скажи — Иванъ–Воинъ! — погрозился рыженькій мужикъ порѣзаннымъ пальцемъ–куколкой,[624] — о н и его не считаютъ!  Нѣмецъ у насъ на заводѣ праздники держалъ хорошо. Какъ праздникъ — сейчасъ ѣдетъ пиво закупать. Ужъ ему на праздникъ двѣ бочки навсягды привозили…

Ушли[625]. Задремалъ за прилавкомъ чайникъ. Затихло въ чайной, постегивало только дождемъ въ окошки.[626]

 

II

 

Въ пятомъ[627] часу, въ самый[628] ливень, опять[629] зашелъ, по дорогѣ изъ города,[630] мужикъ[631]. Узелка уже[632] не было, только висѣла на рукавѣ вязка смркшихъ[jj] баранокъ. Сѣлъ къ окошку, поглядѣлъ на короля Альберта[633], на свои[634] баранки, отломилъ кусочекъ[635] и сталъ[636] жевать. Изъ–за переборки, куда ушелъ спать парень, неслышно[637] вышла хозяйка. Она была высокая[638], худощавая, строгая лицомъ, съ тонкими блѣдными губами, какъ у монахини[639]. Ходила неслышно, въ туфляхъ[640], [641]по–постному — въ сѣренькомъ[642], въ черномъ платкѣ; заколотомъ у подбородка[643], [644]пожилая черничка: будто собралась въ церковь. Молча[645] подала[646] она[647] чайники и ушла, къ окну[648]. Въ дальнемъ углу, сидѣлъ надъ газетой[649] торговецъ краснымъ товаромъ — его лошадь мокла у коновязи — и[650] читалъ вслухъ[651], водя пальцемъ и передыхая:

…былъ встрѣченъ… съ анти… сентизіазмомъ!ʺ ʺДаа…[652] и сказалъ[653] рѣчь[654], что дѣло идетъ о спасеніи… циви…лизаціи… Евро–пы!ʺ Даа…

Пробовалъ пѣть щеголъ[655]. Мужикъ глядѣлъ подъ рябины: съ красныхъ кис<тей> сочилось. Въ небѣ несло полныя дождя тучи.[656] Однѣ[657] утки[658] весело полоскалис<ь> въ лужѣ[659], пощелкивая[660] носами. А позади[661] точилъ и точилъ однозвучный[662] голос<ъ>[663] вычитывающій голосъ, со здохами[664]:

…. ʺизмѣнить положеніе… державъ!ʺ Да–а…

Противъ торговца сидѣлъ, поджавъ подъ животъ руки и перегнувшись[665], старикъ въ полушубкѣ и внимательно[666] слушалъ, приклонивъ голову. И тоже вздыхалъ. А мужикъ отламывалъ и жевалъ баранки. Проснулся чайникъ.[667]

— Въ городѣ чего слышно?[668]

Мужикъ не отозвался —[669] жевалъ[670].

— Послалъ посылку–то?

Мужикъ поглядѣлъ, словно не понялъ, ни словомъ не отозвался и отвернулся къ окошку.[671]

// л. 10об.

на ок[kk] за окошко, гдѣ уже густились сумерки.

— Домой надо… ахъ ты, дѣло[672] какое…[673]

И посмотрѣлъ на приказчика, на чайника, на всю темную комнату, словно[674] спрашивалъ молча, что же ему теперь дѣлать. Потомъ пошарилъ въ карманахъ, опять повытаскалъ[675] баранки, и все нашаривалъ[676].

— Въ картузъ[677] положилъ[678]… — сказалъ чайникъ.

Мужикъ снялъ картузъ, поглядѣлъ, вытащилъ изъ картуза и сунулъ за голенище.[679]

Тутъ шумно[680] вошли[681], съ гармоньей, четверо гожихъ, молодненькихъ[682], въ картузахъ пыльнаго цвѣта, съ піонами на груди: поповы дочери надавали имъ на прощанье. Одинъ сталъ выстукивать каблуками и выкрикивать — и–эхъ ты! — но и бросилъ.[683] Захарка пустилъ гармонику въ–дробь; и пошелъ[684], выливая:

Анки–дранки–деверъ–другъ.

Тиберъ–фаберъ–тиберъ–фукъ!

Пустились всѣ[685] пятеро, ухая, со свистомъ и съ грохотомъ[686]<.> Зазвякали[687] чайники, задребежали стекла. Схватилъ Захарка вязку баранокъ съ прилавка нацѣпилъ[688] на шею и все плясалъ и плясалъ, вскидываясь выше и выше[689].

Мужикъ[690] смотрѣлъ на нихъ, какъ[691] какъ они крутились, выламываясь, то били[692] ногами полъ[693], словно хотѣли проломить доски. Давно пора была зажигать огонь, а они все плясали и гикали рваразрывая[ll] гармоньи. Все[694] смотрѣлъ. И вдругъ упалъ на руки[695] головой[696] на столъ, и заголосилъ тоненькимъ, пѣвучимъ голоскомъ:

— Родимые мои… и чего мнѣ теперь… родимые мы–и–и…[697]

Первымъ увидалъ его и услыхалъ чайникъ, но не видали и не слыхали ничего парни: грохали и грохали подъ ревъ гармоньи. Но и они увидали и понемногу затихли. Теперь былъ ясно слышенъ жалующійся глухой голосъ и всхлипыванье, и нутряное иканье мужика. Онъ лежалъ головой на стлѣ[mm], выбросивъ впередѣъ[nn] руки и возилъ этой головой по столу, стукаясь о нетронутый чайн остывшій давно чайникъ и раскидывая баранки. И все тянулъ — родимы–и–и…

Обступили Парни посѣли на лавку, гдялѣли на него, пытливо, и неспокойны были ихъ ркргорячія[oo] съ пляски лица.

— Будетъ тебѣ. Чайникъ подставилъ табуретку и зажегъ лампу.

— Будетъ тебѣ, маленькій, что ль? — сказалъ онъ, проходя мимо мужика. — У кажнаго свое такое.

Мужикъ поднялъ голову, мутно поглядѣлъ и спряталъ лицо въ кулаки. Затихъ. Захарка опять пустилъ гармонь[698]. Опять начали стучать аблуками[pp] и крутиться парни[699]. Крутились лихо, топотали,[700] будто дѣлали какую[701] работу: напряженно–серьозны были ихъ лица красныя[702] и прыгали на груди у нихъ

// л. 11.

отрепанные, уже почернѣвшіе піоны.

[703]На улицу пойдеимъ[qq][704]! — крикнулъ Захарка.

— Повалили на улицу.

— Гуляютъ… — сказалъ приказчикъ. — Пора по домамъ.

Ушелъ[705] Пошелъ и мужикъ. Когда вышелъ на улицу, поглядѣлъ въ оба конца къ городъ[706], откуда пришелъ, и къ другому концу, куда итти надо, въ Матвѣево. Постоялъ[707], поглядѣлъ[708] на свѣтлыя желтыя[709] запостѣвшія стекла чайной лавки потоптался и пошелъ тѣневой стороной деревнр[rr]: подымалась луна на опрочистившемся[ss] небѣ, поблескивали холодкомъ лужея[tt] свѣта длинныя лужи лучше было ему итти тѣневой стороной. Тихо шелъ, хлябая по лужамъ, невидный въ тѣни[710]. Когда походилъ къ концу деревни, попались парни. Они шли по грязной[711] дорогѣ, не разбирая лужъ, шлепали сапогами и опять услыхалъ мужикъ[712] пѣсню, которая такъ его растрогала въ чайной[713]. За дервней[uu], въ полѣ[714] остановился. И сюда доносило пѣсню.[715]

— Что жъ теперь дѣлать–то[716]? — спросилъ онъ[717] темное поле. — Бабѣ–то говори<ть> какъ?[718]

Не отвѣтило ему темное поле. Постоялъ[719]. Никто его тутъ не видѣлъ. Сѣлъ на обочинку дороги, у канавы и пошелъ.[720]

 

// л. 11об.

НА БОЛЬШОЙ ДОРОГѢ.

 

I

 

Дождливымъ іюльскимъ утромъ зашелъ въ чайную на большой дорогѣ высокій, худой мужикъ съ узелкомъ. Въ длинной, низенькой чайной было сумрачно отъ погоды, копоти и рябинъ за окошками и неуютно отъ пустоты; веселили глазъ только бѣлые чайники да груда баранокъ на прилавкѣ.

— Ночь косилъ, дожжъ… а въ городъ надо, — заговорилъ мужикъ, обстучавъ ноги и показывая мокрый узелокъ. — Не ждано, не гадано — сыскался!

Чайникъ дремалъ, уткнувшись головой въ баранки: другую ночь маяли его зубы. Приподнялъ тяжелую голову съ подвязанной краснымъ платкомъ щекой, поглядѣлъ тускло и сердито спросилъ:

— Кто еше сыскался?

— Вотъ те кто[721]…сынъ! Пять мѣсяцевъ ни звуку, гляжу… письмо! Шлите скорѣй посылку, въ плѣну!

—А–а… Ну, вотъ баранковъ ему пошли… — пошумѣлъ чайникъ баранками.

Мужикъ оглядѣлъ баранки, отломилъ половину и пожевалъ.

— А и то. Давай[722] пять фунтовъ, повеселю! Мать лепешекъ напекла[723], сухариковъ[724] насушила… просилъ. Думаю, еще[725], вотъ… того[726]… ши‑коладу ему, а?! Учительница все наказывала — обязательно ши‑коладу!?

— Нонче и шиколадъ ѣсть стали, мода такая! — сердито[727] сказалъ чайникъ, пососалъ зубъ и сплюнулъ. — По‑богатому пошло…

— По–шлю!

И хляснулъ картузомъ о прилавокъ. Спавшая на подносѣ кошка вскочила и вытянулась горбомъ, и затрепыхалась клѣтка у потолка. А тутъ выглянуло изъ тучи солнцѣ, еще косое, пробилось въ рябинахъ, засіяли бѣлые и красные чайники на полкѣ, — и сразу повеселѣло.

— Надо ему[728] ѣды, — говорилъ мужикъ, потягивая кипятокъ, — а то тамъ[729] и самимъ‑то, сказываютъ, жрать нечего. Теперь, главное дѣло, какъ заштрахованъ! Лѣсовое бы докосить, а все дожжи… На лошади‑то бы я живо оборотилъ, да возка… Съ полдёнъ‑то и потеряешь.

Съ чаю онъ разомлѣлъ, и клонило ко сну послѣ ночной работы. Онъ сладко зѣвалъ, показывая шишечки скулъ на[730] исхудавшемъ лицѣ, ерошилъ выгорѣвшую рѣдкую[731] бороду, еще мокрую отъ дождя, и[732] встряхивался — гналъ[733] сонъ. Чайникъ лѣниво подметалъ полъ, шугая метлой кошку, и пыль тянулась свѣтлыми столбиками въ окошки, подъ рябины, густо обвѣшанныя кистями.

// л. 12.

— Ужъ и третьяго моего звать стали…[734] — говорилъ и говорилъ мужикъ, посасывая сахаръ. — Другой–то у меня въ альтилеріи[735],  все[736] будто въ сохранности. Одинъ у тебя–то?

— Одинъ… — отозвался[737] чайникъ. — Тоже зовутъ.

Остановился съ метлой, сморщился и надавилъ щеку.

— Доняли[738] тебя зубы… щеку‑то какъ[739] разнесло! Паренаго овса[740] прикладай. Ты, сказываютъ[741], овса‑то укупилъ… полны анбары набилъ! Вотъ и припаривай. Баба моя  ску‑чала… не дай Богъ! Больно сердешная[742]. Прямо… поми‑нать, былъ, стали! Во!

Говорилъ и говорилъ, хоть и невеселый, степенный[743] былъ видомъ. Громко[744] прикусывалъ и прихлебывалъ, и все скрипѣла подъ нимъ скамейка. Допилъ чайникъ, увязалъ въ узелокъ баранки, прикинулъ на рукѣ — запертъ[745] ли всего на почтѣ‑то? — покрестился на хрустальную лампадку и побѣжалъ къ городу, за семь верстъ.

Погода опять насупилась и пошелъ дождь. Вышелъ изъ‑за переборки круглощекій[746] парень, босой и распояской, потеръ глаза и полѣзъ подъ прилавок<ъ> за гармоньей. Сѣлъ и заигралъ польку. За окошками пошелъ вѣтеръ, завернулъ на рябинахъ листья, навалилась туча, и потемнѣло. Чайникъ опять ткнулся[747] за прилавокъ.

Принесъ на ногахъ грязи проѣзжій кирпичникъ, подъ рогожкой, и спросилъ махорки.

— Слыхать у васъ чего[748] про войну, ай нѣтъ?

— Ничего не слыхать! — сердито сказалъ чайникъ.

[749] Ишь ты какой красивый! А болтали въ Марьинѣ, въ трахтирѣ… Аршаву проситъ? Ай плетутъ…

Парень прекратилъ польку, отвалился подъ картинку короля Альберта, въ голубой лентѣ, и запѣлъ, куражась:

Пишетъ‑пишетъ царь германскай

Письмо русскому царю:

Разорю твою Варшаву,

Самъ въ Расею жить пойду!

Кирпичникъ запустилъ руку въ кисетъ, пріостановился и послушалъ.

— Хорошо… — сказалъ онъ раздумчиво и пошелъ къ лошади.

Зашелъ измокшій старичокъ, въ зимней шапкѣ, босой, съ подвязанными къ мѣшку сапогами и попросилъ посушиться.

— Внучка спровѣдать иду, сироту… въ лазаретѣ[750], въ Москвѣ, лежитъ…

— Ничего, сушись[751].

— А[752] здорово зацѣпили? — спросилъ парень.

— Здорово, голубокъ… такъ‑то здорово… Это вонъ мѣсто, самая‑то жись гдѣ… —жаловался старичокъ, отжимая штанину. — Много ль до Москвы

// л. 12об.

‑то отъ васъ считаютъ?.. Сто‑то во‑о‑симъ!!..

Отжался, вытеръ шапкой ноги и сидѣлъ тихо, слушалъ, какъ играетъ парень. Потомъ порылся въ мѣшкѣ и досталъ газетку.

— Почитай‑кась… писано‑то чего… Въ Ручкинѣ баба подарила[753].

Парень поглядѣлъ газетку, повертѣлъ такъ и такъ, пошепталъ губами и отдалъ.

— Тутъ про пожары… болѣ ничего.

— Про по‑жары?! Упаси Богъ…

Въ обѣдъ зашли здѣшніе мужики: дождь, не даетъ работать. Пили чай. Спорили, какой будутъ итальянцы вѣры. И про войну спорили. Старичокъ все прислушивался. Потомъ и самъ сталъ разсказывать.

— …..рука, стало быть, у его закрючена, у груди… въ кулачокъ зажата. Такъ и ходитъ. Пятеро брались оттягивать ему — ни‑какъ!

— А чего было‑то? — выставилъ изъ‑за прилавка голову чайникъ.

— Чего было‑то… А вотъ чего было. Стало быть, въ одной деревнѣ, въ нашихъ мѣстахъ… баба померла, изба осталась. Ну, заколотили ее, потому унаслѣдниковъ нѣту. Годовъ десять заколочена и заколочена. Вотъ и видють, ночное дѣло… огонечекъ въ избѣ‑то, теплитъ. Видать издаля, скрозь доски. Стали дознавать… А подшелъ — нѣтъ ничего. Вотъ  тотъ самый человѣкъ и говоритъ, дерзкай былъ: "все дознаю, сбирайте мнѣ три рубли." Собрали ему три рубли… дверь отперъ, вшелъ. Ночевать остался<.> На печь залѣзъ, стерегетъ… Вотъ, въ самый полночь, и слышитъ: три человѣка вошедчи… а не понять, дымъ‑пламень. Сѣли за столъ… Одинъ говоритъ: "жалко мнѣ народъ православный, хрестьянскай… Мечъ мой за него, точу — не готовъ." Другой говоритъ — пущай Егорію молются. А третій говоритъ — пущай Иванъ‑Воину молются… А первый опять говоритъ — а пуще[754] пущай Хистратигу Михаилу молются. А энти опять говорять: "Хистратигъ Михаилъ, когда войнѣ конецъ, укажи строкъ‑время.  Жарко намъ отъ свѣчей‑лампадъ." А Хистратигъ говоритъ: "сперва дайте мнѣ энтого мужика, на печи лежитъ‑стерегетъ, волю Божію дознаетъ! Не дадено никому зна<ть> супротивъ времени итить! Даа… Придетъ пора — посѣку, кого знаю."  Такъ мужикъ и затресся! А его манютъ: иди, мужикъ, не бось… хитрость твою знаемъ! Всталъ онъ передъ ними ни живъ, ни мертвъ… три рубли въ кулакѣ зажаты. Вотъ и говорятъ: "злата‑серебра у тебѣ три рубли въ кулакѣ зажато… люди кровь свою проливаютъ‑зачищаютъ, а ты что–о! Показывай три рубли!" Мужикъ рознялъ кулакъ, видють — три рубли, вѣрно. "Дайте, говорить, ему еще, пущай носить." Тутъ они ему еще два рубли приклали, рука‑то и зачижалѣла… "Ступай, говорять, съ Богомъ… въ кулакѣ у тебѣ судьба, придеть время — откроется. Да крѣпше держи!" — наказали–то. В<о>тъ мужикъ и зажался, къ грудямъ придавилъ — и нѣтъ ихъ, сокрылись. Поутру вытащили — какъ безъ чуры пьяный. Такъ и ходить. Пытали разнимать‑то,

// л. 13.

анъ нѣ‑этъ! Хочь пять рублей съ нимъ, а побирается.

— Значитъ, не дознавай! Нельзя.

— Выходитъ, Хистратигъ–то за насъ! — подмигнулъ одинъ изъ мужиковъ. — Энти–то его не уважаютъ, а…

— Какъ‑такъ, не уважаютъ! — отозвался чайникъ. — Онъ и у татаровъ знаменитъ!

— Онъ‑батюшка на всю землю извѣстенъ… — сказалъ старичокъ. — А болѣ къ нашей вѣрѣ прислоняется…

— А скажи — Иванъ‑Воинъ! — погрозился рыженькій мужичокъ пальцемъ‑куколкой: о н и его никакъ не считаютъ! Нѣмецъ у насъ на заводѣ праздники держалъ хорошо! Какъ праздникъ… сейчасъ ѣдетъ пиво закупать. Ужъ ему на праздникъ двѣ бочки навсягды привозили…

Наконецъ, разошлись. Посушился и ушелъ старичокъ. Чайникъ привалился за прилавокъ. Парень поигралъ‑поигралъ и ушелъ спать за переборку[755]. Затихло въ чайной; часики только постукивали да постегивало дождемъ въ окошки.

 

II

 

Въ шестомъ часу, въ ливень, опять зашелъ по дорогѣ изъ города мужикъ. Узелка уже при немъ[756] не было, только моталась на рукавѣ вязочка[757] смокшихъ баранокъ. Присѣлъ къ окошку, поглядѣлъ на короля Альберта[758], на баранки и сталъ жевать. Изъ–за переборки[759] вышла[760] хозяйка, худощокая[761], строгая лицомъ съ  наплаканными глазами, одѣта была по‑постному — въ сѣренькомъ платьѣ и[762] въ черномъ платкѣ, как пожилая черничка. Поставила чайники и ушла за переборку[763].

Въ дальнемъ углу, подъ окошкомъ, сидѣлъ надъ газетой проѣзжій торговецъ краснымъ товаромъ — его лошадь мокла у коновязи — и громко вычитывалъ для себя, водя пальцемъ и передыхая. Явственно[764] отдавался въ безлюдной чайной его густой, будто жалѣющій голосъ:[765]

—…. ʺи былъ встрѣченъ… съ енти…[766] сентузіазмомъ[767]!.ʺ.. Да–а… ʺи сказалъ горячую рѣчь[768]!... что дѣло идетъ о спасеніи… цивилизаціи… Европы Да‑а!..

Пробовалъ пѣть щеголъ. Мужикъ жевалъ баранки и[769] глядѣлъ подъ рябины: съ красныхъ кистей сочилось; весело[770] полоскались утки въ лужѣ, пощелкивали носами; въ небѣ несло полныя дождя тучи[771]. А за спиной точилъ и точилъ однозвучно[772] вычитывающій голосъ, прерываемый вздохами[773]:

—….."измѣнить положеніе… державъ!.." Да‑а…

Противъ торговца сидѣлъ старикъ въ полушубкѣ и слушалъ, преклонивъ голову[774].

// л. 13об.

II

 

Въ шестомъ часу, въ ливень, опять зашелъ по дорогѣ изъ города мужикъ. Узелка уже не было, только моталась на рукавѣ вязка смокшихъ баранокъ. Присѣлъ къ окошку, поглядѣлъ на короля Альберта, на баранки и сталъ жевать. Изъ жилой половины вышла хозяйка, худощокая, невеселая, будто заплаканными, одѣтая по‑постному — въ черномъ платкѣ, как пожилая черничка<.> Подала чайники и ушла къ себѣ.

Въ[775] углу, подъ окошкомъ, сидѣлъ надъ газетой проѣзжій деревенскій[776] торговецъ–галантерейщикъ — его лошадь мокла у коновязи — и[777] вычитывалъ, водя пальцемъ и передыхая:[778] Его сиплый голосъ[779], будто жалѣющій, голосъ, внятно[780] отдавался въ безлюдной чайной:

—…. ʺи заявилъ парламѐнту... что разъ дѣло идетъ о спасеніи… ци–вилизаціи… Европы!... Да‑а!..

Пробовалъ пѣть щеголъ[781]. Мужикъ глядѣлъ подъ рябины: съ красныхъ кистей сочилось; въ лужѣ полоскались утки, пощелкивали госами[vv]. А за спиной точилъ и точилъ жалующійся  голосъ:

….."могутъ измѣнить ней… тральное положеніе[782]… державъ!.." Да‑а…

Противъ торговца сидѣлъ старикъ въ полушубкѣ и слушалъ, преклонивъ голову.

— Въ городѣ чего слышно? — спросилъ проснувшійся чайникъ.

Мужикъ не слыхалъ. Онъ[783] сидѣлъ[784], подпершись кулакомъ и глядѣлъ въ рябины. Шевелилась его сивая[785] борода: жевалъ.

Пришелъ получить за луговую аренду приказчикъ изъ усадьбы, высокій[786], и[787] грузный, Чугунъ — прозвищемъ[788]. Сизо‑багровое было у него лицо, безбородое, низколобое, книзу шире; и руки были сизыя, налитыя. Стекало ручейками съ его кожаной куртки. Онъ вытеръ[789] клеенчатымъ[790] картузомъ ручейки, обстучалъ грязь съ сапогъ, — даже зазвенѣло на полкахъ, — и заговорилъ, какъ въ ведро:

— Кака погодка‑то![791] А[792] чисто[793] ты заяцъ[794], съ красными ухами…— посмѣялся онъ чайнику, показывая широко открывая ротъ съ мелкими бѣлыми зубами, и рыло у тебя, стало какъ у зайца! По душу твою пришелъ[795].

Стали пить чай.

— По душу твою пришелъ[796]… выворачивай[797] потрохи‑то[798] штукатунки[799]. Наѣлся на моемъ[800] сѣнѣ нонѣшній годъ? Сѣнцо‑то твое, сказываютъ, и за Варшавой ѣдятъ, чихаютъ!

— Ска–зываютъ! — плаксиво сказалъ чайникъ, помуслилъ палецъ и сталъ пересчитывать бумажки. — По нонѣшнему времени, Чугунокъ[801], жалѣть человѣка надо. Руки‑то чего стоютъ!

// л. 14.

Чугунъ[802] согласился: да[803], тѣсно съ народомъ стало.

— Харчи даю, прямо… знаменитые! чай три раза:[804] — два[805] съ полтиной! —говорилъ плачущимъ голоскомъ чайникъ[806], еще разъ пересчитывая. — Ахъ, какъ жалѣть человѣка надо по нонѣшнему времени!

Третій разъ пересчиталъ бумажки, — сто сорокъ рублей, — подержалъ и отдалъ.

— Надо жалѣть… — повторилъ[807] и[808] Чугунъ, укладывая[809] деньги въ платокъ[810]. Всѣмъ другъ дружку жалѣть, болѣ ничего.

— Такъ надо[811] жалѣть… жальчей чего нельзя! Энти деньги… тыщи такъ не жалко, какъ![812]… по нонѣшнему‑то времени! — совсѣмъ[813] разстроился чайникъ. — Никакъ[814] соображенія[815] не выходитъ[816]. Поди–ка[817] вонъ къ нему[818], — показалъ онъ на мужика, — онъ тебя[819] пожа–лѣетъ! Онъ те такъ пожалѣетъ… шкуру сорве<тъ>[820], а не[821] чтобы… совмѣстно!

— Съ меня не сорвешь[822]… — сказалъ[823] Чугунъ, дуя на блюдечко и выворачивая бѣлки.

— Онъ вонъ три часа чай пьетъ, три часа куритъ‑зѣваетъ… въ эдакое‑то время!

Поглядѣли на мужика. Онъ все такъ же сидѣлъ, подпершись кулакомъ, въ[824] красной шерстинкѣ[825] у кисти — отъ ломоты–[ww]и, и жевалъ баранку. Грязью были залиты его сапоги и полы выгорѣвшаго кафтана.

— До гулянокъ‑то мы[826] всѣ охотники, — сказалъ Чугунъ, оглядѣлъ и свои сапоги, нагнулся грузно[827] и подтянулъ за ушки. — Черезъ это[828] самое и плѣнныхъ выписыли[829] на уборку. Работай[830], своими[831] руками завоеваны!

— Твоими!  Ну и хрястись‑пляши! — отозвался[832] мужикъ.

— Вѣдь вотъ! — ткнулъ въ ноги [833] нему пальцемъ чайникъ, словно стрѣльнулъ[834]. Не понимаетъ соображеніе[835], что у тебя тутъ… можетъ, ночи[836] не спишь[837] по отечеству[838]… Никакъ!

— Чей такой, сурьозный?

— Матвѣевскій. Чуть не съ утра сидитъ, гложетъ, пять фунтовъ баранковъ взялъ<.>[839] А позови–ка[840] косить[841] — два съ полтиной! Стало[842] мнѣ твое сѣно, веселись![843]

Поговрили объ урожаѣ: довелось бы только убрать.

— Сберешь! все[844] сберешь! —[845] крикнулъ мужикъ приказчику. — Накладешь — вилой не достать!

— Пода<й>[846] тебѣ Богъ тоже — въ рогожѣ… — сказалъ тяжело Чугунъ и тяжело поглядѣлъ.

— Ты мнѣ  Бога не суй, самъ ношу! — не въ себѣ выкрикнулъ мужикъ[847], даже побѣлѣли у него губы и перекосилось осунувшееся вдругъ лицо. — Ты меня какъ[848] знаешь?! Онъ вонъ соли укупилъ полсотни[849] кулевъ… съ меня драть[850]! Полны анбары овсу набилъ! Совмѣ‑стна! Его жалѣй[851]… да! А ты жалѣешь?!

// л. 14об.

жалѣешь меня?![852] — постучалъ мужикъ[853] по[854] груди[855].  — Совмѣстна–а! Ишь![856] Морды себѣ натроили… лопнуть хочутъ! Совмѣстна–а!?

— Ишь, ты ка–кой[857]! непромытый! — сказалъ тяжело приказчикъ и тяжело поглядѣлъ, пригнувъ голову[858]. — Тебѣ бы, сивому[859], рабо–тать. а ты который вонъ фунтъ баранокъ[860] упихалъ, съ утра–то сидѣмши? А–а… не ндравится ему, что я плѣннихъ, которые враги..! — стукнулъ Чугунъ кулакомъ по столу.[861] можетъ, ихъ мой сынъ... за отечество сражается… своими руками забралъ! а я ихъ вотъ за восемь[862] цѣлковыхъ?! А тебѣ три красныхъ подай?![863] тоже не въ себѣ кричалъ и приказчикъ. — Мой сынъ! онъ  кровь свою проливаетъ!![864] Не ндравится!?[865] Погоди… я вотъ тебя скоро на кресла посажу… въ Славанскій Базаръ обѣдать, съ господами![866]

— Онъ вонъ[867]… шиколадомъ[868] кормить желаетъ! — кричалъ чайникъ, у котораго отъ крика[869] начало стрѣлять въ ухѣ. — Шиколаду ему подай!?

У мужика тряслись губы, ходили руки[870], онъ разѣвалъ ротъ[871], кричалъ свое что–то[872], но приказчикъ и чайникъ[873] кричали оба вмѣсте и заглушали. У чайника выбилась изъ платка вата и лѣзла въ ротъ; онъ ее запихивалъ, отдувалъ и пуще сердился[874].

— Я[875] врага могу! какъ угодно могу![876]  — кричалъ Чугунъ, стуча кулакомъ. — Я сыномъ оправдаюсь![877]

Мужикъ ничего не понималъ:[878] закричали[879]. А тутъ еще подошелъ торговецъ[880], собирался ѣхать.

— Стой–погоди! — силися перекричать и онъ[881]. — Которые враги?.. погоди[882]! Которые самые враги…

— Мои враги! — крикнулъ мужикъ, улучивъ время. — Вотъ! — ударилъ онъ въ грудь. — У минѣ[883] тутъ… какъ ты меня знаешь?! а?! — съ болью, перекосивъ посѣрѣвшее[884] лицо, кричалъ онъ. — Мнѣ себѣ обдумать надо![885] ко двору время… баба дожидаетъ[886]… … а ты  минѣ[887] баранками[888]..! Какъ[889]  ты[890] минѣ знаешь?! — выкрикивалъ онъ не своимъ голосомъ[891].

[892] Отвяжись! — плюнулъ приказчикъ. — Задурѣлъ.

Тутъ вышелъ изъ–за переборки[893] парень. Теперь онъ былъ пріодѣтъ[894] въ курткѣ и картузѣ пыльнаго цвѣта, вихры примаслены и расчесаны, и ясно[895] на<чи>щены сапоги:[896] Должно быть[897], собирался[898] гулять.

— Вотъ вояка–то мой… — упавшимъ голосомъ[899] сказалъ запыхавшійся[900] чайникъ<. —> Все Захарка былъ, а теперь — гожій.

— Апачене[901] я не гожій! — ухмыльнулся Захарка и полѣзъ за гармоньей. — Съ ироплана бонбы буду кидать!

Заигралъ[902] польку,[903] оборвалъ[904], закинулъ голову и запѣлъ[905]:

Карпа–ты… каменныя го–оры!

Увижу… вашу си–няву…

// л. 15.

Назадъ…[906] ужъ бо–лѣ не верну–у–уся–а–а…

Увидалъ мать: смотрѣла она на него въ дверяхъ. Тряхнулъ головой и повелъ выше и жалостнѣй:

Прощай, про–о–щай, соколикъ я––а–снай…

Прощай, сыночекъ дор–рогой!

Мужикъ поставилъ локти и прикрылся кулаками. Слушали Захарку[907]: хорошо[908] онъ[909] пѣлъ[910], душевно, устремивъ[911], потряхивая головой и устремивъ глаза къ матери, которая — только онъ одинъ видѣлъ — стояла въ темнотѣ, въ дверяхъ переборки. Пѣлъ, тихо–тихо[912] наигрывая подъ щебетъ растревоженнаго щегла. Дождь кончился и прочищалось небо. На той сторонѣ, черезъ рябины, горѣли краснымъ огнемъ окошки, и рябины[913] Рябины были тихи теперь, стояли, грузныя, и тоже, какъ–будто, слушали. И чайники на полкахъ слушали, и задремавшая на прилавкѣ кошка.

Кончилъ Захарка пѣть[914]. Заговорили про наборъ, про захаркины сапоги, въ которыхъ пойдетъ, про артиллерію: Хорошо въ артиллеріи: самъ палишь — тебя не видать. И опять услыхали осипшій голосъ:[915]

— Все едино.[916]

— Чего — все едино? — сердито[917] спросилъ чайникъ.

Мужикъ не отвѣтилъ.

— А что убиваютъ, значитъ… —[918] сказалъ приказчикъ. — Все ему не ндравится! У меня сынъ[919] въ альтилеріи, мортирнаго дивизіона. И, напримѣръ,[920] пишетъ[921],[922] что… папаша, не безпокойтесь… въ сохранности! А тебѣ чего  не ндравится? все е–ди–но![923]

— А ты чего оборачиваешь меня[924] на себя? ну?! — выкрикнулъ мужикъ, ударяя<я>[925] кулакомъ объ столъ.

— Ты глотку–то не очень[926] дери![927]

— Ну его… тоже и у него разстройство, — примирительно сказалъ чайникъ. <> Сынъ у него въ плѣнъ попался.

Стало смеркаться. Часики простучали восемь. Мужикъ сталъ собираться. Собралъ въ карманъ баранки, полѣзъ за сапогъ, поискалъ. Пять сталъ вынимать баранки. Пошаилъ по карманамъ, вытащилъ тряпицу и сунулъ за сапогъ. Погляд<ѣ>лъ въ окошко — совсѣмъ темно[928], загустились сумерки. Поднялся, постоялъ и опять сѣлъ[929]. Чайникъ засвѣтилъ лампу.

Съ гиканьемъ и свистомъ[930] пронзительнымъ[931], съ[932] гармоньей[933], вошли [934]четверо парней, въ картузахъ пыльнаго цвѣта[935], какъ у Захарки[936], и съ піонами на груд<и:> поповы дочери  надавали имъ на прощанье. Ввалились гурьбой, въ заранны<хъ> картузахъ[937]

// л. 15об.

Засвистали, заухали всѣ[938], забили[939] ногами, загрохали[940]. Звякнули чайники, задребезжали стекла. Запрыгалъ[941] огонекъ въ лампѣ да[942] и самая лампа закачалась. Прыгали красныя лица съ разинутыми ртами, выламывались ноги, ужасно рвались гармоньи.[943]

— Жаръ–жаръ–жаръ–жаръ! — кричалъ[944], какъ въ трубу, Чугунъ.

Захарка схватилъ вязку баранокъ и накинулъ на[945] надѣлъ на шею. [946]Съ него сорвали и[947] баранки[948] полетѣли под каблуки. закрутился и разорвалъ. Крутились и крутились[949], выкидывая ногами, потряхивая раздираемой гармоньей. Сту Били[950] ногами, словно хотѣли проломить доски. Плясали, будто дѣлали нужную работу:[951] напряженно[952]–серьозны были ихъ красныя лица,[953] и[954] прыгали[955] на груди у нихъ отрепанные, почернѣвшіе піоны[956].

Смотрѣлъ на нихъ мужикъ.  — На улицу идемъ! — крикнулъ Захарка.[957]

Повалили на улицу.[958] Приказчикъ похтрогалъ[xx][959] грудь[960], гдѣ лежали деньги  и тоже пошелъ[961].

Пошелъ и мужикъ[962]. Мужикъ посдѣлъ, погрызъ ногти, поглядѣлъ въ окошко — темно. И тоже[963] пошелъ.

— А за чай[964]? — окликнулъ его чайникъ[965].

Мужикъ  остановился и посмотрѣлъ на чайника[966].

— Чего[967] за чай?[968]

— Камушки…[969]

Мужикъ поглядѣлъ къ мѣсту, гдѣ сидѣлъ. Стояли тамъ[970] бѣлые чайники, маленкій и большой, и не перевернутая чашка.

— Да[971] я жъ и[972] не пилъ… — сказалъ онъ, будто и самъ[973] удивился, что и въ[974] самомъ дѣлѣ не пилъ[975].

— Не пилъ!.. А за заварку.

— За заварку… — раздумчиво повторилъ мужикъ и полѣзъ въ карманъ.

Вынулъ помятый кошелекъ и сталъ[976] торопливо[977], нажимая[978] съ[979] силой и обѣими руками[980], даже перекосилъ ротъ и ощерился, открывать[981]. Насилу открылъ. Сталъ отдавать мѣдные[982], встрѣтился взглядомъ[983] съ чайникомъ, который какъ–то по особенному вглядывася[984] въ[985] него[986], и вдругъ[987] перек[988] покривились[989] у него губы и задрожали. Всѣ морщинки на лицѣ его задрожали[990] и обтянулись. Онъ не сводя глазъ, остановившихся и жуткихъ, будто спрашивающихъ, на[991] перегнулся черезъ прилавокъ, и глядя въ упоръ остановившимися и пугающими глазами, сказалъ  шопотомъ, выдыхая:

— Убили[992] сына[993][994]

Сказалъ[995] и[996] все[997] смотрѣлъ[998] остановившимися[999] глазами.

— Убили?[1000] —переспросилъ[1001] чайникъ,  и тоже какъ–будто[1002] испугался[1003]. — Да вѣдь вы давеча…[1004]

— Въ[1005] альтилеріи–то,[1006] былъ[1007]… — сказалъ мужикъ, собирая[1008] расползающіяся

// л. 16.

губы. — Вотъ…

Сдѣлалъ[1009] головой — какъ[1010] будто хотѣлъ сказать — то–то и есть! — и все смотрѣлъ прямо въ глаз<а>[1011] въ лицо чайнику, остановившимся[1012], неподвижнымъ взгл<ядомъ.>

Смотрѣлъ и чайникъ[1013].

— Теперь какъ…[1014] домой надо…бабѣ–то говорить надо[1015], вотъ[1016] какъое[yy]  дѣло! Жуть!— постукалъ мужикъ кулакомъ по груди[1017]. — Весь[1018] день вотъ[1019] маюсь, никакъ[1020] не придумаю. Ну[1021], какъ[1022] ей минѣ[1023] говорить? А ко вдору надо...

И опять сдѣлалъ головой движеніе[1024] — вотъ[1025] то–то и есть!

— А ты вотъ что[1026]… не сказывай…[1027] — посовѣтовалъ[1028] чайникъ.

— А какъ же[1029]? — спросилъ[1030], не понявъ[1031], мужикъ.

— Сейчасъ–то не сказывай, а тамъ… глядя какъ.

— А! вотъ что[1032]… не сказывать… — поглядѣлъ мужикъ на полки…

— А тамъ, помаленьку…

— Товарищъ его далъ… — вдумываясь говорилъ мужикъ. — Какое дѣло<.>[1033]

Потрогалъ[1034] баранки на прилавкѣ, постучалъ по нихъ пальцемъ[1035], подумалъ. Потомъ[1036] досталъ[1037] кошелекъ,[1038] опять, дѣлая усиліе, раскрылъ[1039] ногтями, и досталъ семъ копеекъ.

— Это[1040] чего[1041] же[1042]? — спросилъ чайникъ.

— А за чай съ меня…[1043]

— Да вѣдь[1044] отдалъ!

Мужикъ взялъ деньги[1045] и пошелъ,[1046] какъ сонный. Вышелъ на улицу, поглядѣлъ въ оба конца[1047] и пошелъ, куда итти надо, въ Матвѣево. У конца деревни попались парни. Они шли по дорогѣ, не разбирая лужъ, шлепали и кричали пѣсню. Далеко онъ ушелъ отъ деревни, а все доносило пѣсню. Въ темномъ[1048] полѣ мужикъ[1049] остановился, послушалъ. На небѣ были звѣзды,[1050]

— Что жъ теперь? — спросилъ онъ темное поле.

Темное[1051] поле[1052] ничего ему не отвѣтило. Онъ постоялъ еще[1053] на дорогѣ, у самаго[1054] поворота съ большой дороги на проселокъ въ Матвѣево, у[1055] большой лужи, спрашивая себя[1056] и отыскивая въ себѣ и кругомъ отвѣта. И не находил<ъ.>[1057] И пошелъ въ темнотѣ, не видя[1058] дороги, изъ колеи въ лужу и опять въ колею, — толчками.

// л. 16об.

НА БОЛЬШОЙ ДОРОГѢ[zz].

 

                                   Ив. Шмелева.

 

 

Москва, М. Полянка, 7 кв. 7.

//л. 17.

НА БОЛЬШОЙ ДОРОГѢ[1059].

 

I

 

Дождливымъ іюльскимъ утромъ зашелъ въ чайную на большой дорогѣ высокій, худой мужикъ съ узелкомъ. Въ длинной, низенькой чайной было сумрачно отъ погоды, копоти и рябинъ за окошками и неуютно отъ пустоты; веселили глазъ только бѣлые чайники да груда баранокъ на прилавкѣ.

— Ночь косилъ… дожжъ, а въ городъ надо, — заговорилъ мужикъ, обстучавъ ноги и показывая мокрый узелокъ. — Не ждано, не гадано — сыскался!

Чайникъ дремалъ, уткнувшись головой въ баранки, — другую ночь маяли его зубы. Приподнялъ тяжелую голову съ подвязанной краснымъ платкомъ щекой, поглядѣлъ тускло, и сердито спросилъ, насасывая во рту:

— Кто еше[1060] сыскался?

— Да сынъ… Пять мѣсяцевъ ни звуку, гляжу… письмо! Шлите посылку, въ плѣну!

— Вонъ что… Ну, вотъ баранковъ ему пошли… — позѣвалъ чайникъ и пошумѣлъ баранками.

— Ай и баранковъ взять? — оглядѣлъ баранки мужикъ, отломилъ половину и пожевалъ. — Вѣшай пять фунтовъ, повеселю! Мать лепешекъ напекла, сухариковъ насушила… просилъ. Думаю еще… ши‑коладу ему, а?! Учительница все наказывала — обязательно[1061] ши‑коладу!?

— Нонче и шиколадъ ѣдятъ, моду взяли… — сказалъ чайникъ, опустилъ за прилавокъ голову и плюнулъ. — По‑богатому живемъ.

— Пошлю!

// л. 18.

 

И хляснулъ мокрымъ картузомъ о прилавокъ. Спавшая на подносѣ кошка вскочила и вытянулась горбомъ, и затрепыхалась клѣтка у потолка. А тутъ выглянуло изъ тучи солнцѣ, еще косое, пробилось въ рябинахъ, засіяли бѣлые чайники на полкѣ, — и сразу повеселѣло.

— Надо ему ѣду, — говорилъ мужикъ, жадно потягивая кипятокъ съ блюдечка. — Имъ и самимъ‑то, сказываютъ, жрать нечего. Теперь, главное дѣло, вродѣ какъ заштрахованъ… Лѣсовое бы докосить, а все дожжи… На лошади‑то бы я живо оборотилъ, да возка… Съ полдёнъ‑то и потеряешь.

Съ чаю онъ разомлѣлъ, и клонило ко сну послѣ ночной работы. Онъ сладко зѣвалъ, показывая шишки скулъ на темномъ, похудавшемъ лицѣ, ерошилъ выгорѣвшую жидкую бороду, еще мокрую отъ дождя, и все встряхивался — гналъ сонъ. Чайникъ лѣниво подметалъ полъ, шугая метлой кошку, и пыль тянулась свѣтлыми столбиками въ окошки, подъ рябины, густо обвѣшанныя кистями.

— Ужъ и третьяго моего звать стали, какое дѣло! — говорилъ и говорилъ мужикъ, посасывая сахаръ. — Другой у меня въ аньтилеріи… все будто въ сохранности. У тебѣ‑то одинъ?

— Одинъ… — сказалъ чайникъ. — Тоже вонъ зовутъ.

Онъ остановился съ метлой, сморщился и подавилъ щеку.

— Видать, доняли тебя зубы… щеку‑то разнесло! Овса паренаго прикладай. Ты овса‑то укупилъ… полны анбары набилъ! Вотъ и припаривай. Баба у менѣ ску‑чала… не дай Богъ! Жалостная! Прямо, поми‑нать‑былъ стали! Во!

Все говорилъ, хоть и невеселый былъ видомъ. Звонко прикусывалъ и прихлебывалъ, и все скрипѣла подъ нимъ скамейка. Допилъ чайникъ, увязалъ въ узелокъ баранки, прикинулъ на рукѣ — заберутъ ли всего на почтѣ‑то? — покрестился на хрустальную лампадку и побѣжалъ къ городу, за семь верстъ.

Погода опять насупилась и пошелъ дождь. Вышелъ изъ‑за переборки вихрастый, круглощекій парень, босой и распояской, потеръ глаза и полѣзъ подъ прилавокъ за гармоньей. Сѣлъ и заигралъ польку. За окошками пошелъ вѣтеръ, завернулъ на рябинахъ листья, навалилась туча, и потемнѣло. Чайникъ опять приткнулся за прилавокъ.

Принесъ на ногахъ грязи проѣзжій кирпичникъ, подъ рогожкой, и спросилъ махорки. Поерошилъ баранки и отломилъ.

— Слыхать чего у васъ про войну, ай нѣтъ?

— Ничего не слыхать! — сердито сказалъ чайникъ, — а баранки не трожь.

— Ну? Ишь ты какой красивый… А болтали въ Марьинѣ, въ трахтирѣ… Аршаву проситъ? Ай плетутъ…

Парень прекратилъ польку, отвалился подъ картину короля Альберта, въ голубой лентѣ, и запѣлъ, куражась:

// л.19.

Пишетъ‑пишетъ царь германскай

Письмо русскому Царю:

Разорю твою Варшаву,

Самъ въ Рассею жить пойду!

Кирпичникъ запустилъ руку въ кисетъ, пріостановился на порогѣ и послушалъ.

— Хорошо… — сказалъ онъ раздумчиво и пошелъ къ лошади.

Зашелъ измокшій старичокъ, въ зимней шапкѣ, босой, съ подвязанными къ мѣшку сапогами, и попросилъ посушиться.

— Внучка спровѣдать иду, сироту… въ лезаретѣ, въ Москвѣ, лежитъ…

— Сушись, ничего.

— А что… здорово зацѣпили? — спросилъ парень.

— Здорово, голубокъ… такъ‑то здорово…! Это вонъ мѣсто, самая‑то жись гдѣ… — вздохнулъ старичокъ и принялся отжимать штанину. — Выправляется, писалъ… Много ль до Москвы‑то отъ васъ считаютъ? Сто‑то во‑о‑симъ!!..

Отжался, обтеръ шапкой ноги и сидѣлъ тихо — слушалъ, какъ играетъ парень. Потомъ порылся въ мѣшкѣ и досталъ газетку.

— Почитай‑кась, писано‑то чего… Въ Ручкинѣ баба подала.

Парень поглядѣлъ въ газетку, повертѣлъ такъ и такъ, пошевелилъ губами и отдалъ.

— Тутъ про пожары… болѣ ничего.

— Про по‑жары?! Упаси Богъ.

Въ обѣдъ зашли здѣшніе мужики: дождь, не даетъ работать. Долго пили чай, спорили, какой будутъ итальянцы вѣры. И про войну спорили, почему Америка не воюетъ. Старичокъ все слушалъ. Потомъ и самъ принялся разсказывать.

— …..рука, стало быть, у его закрючена, у груди… въ кулачокъ зажата. Такъ и ходитъ, и ходитъ. Пятеро брались оттягивать ему… ни‑какъ!

— А чего было‑то? — выставилъ изъ‑за прилавка голову чайникъ.

—Чего было‑то… А вотъ чего было. Стало быть, въ одноёй деревнѣ, въ нашихъ мѣстахъ… баба померла, изба осталàсь. Ну, заколотили ее, потому унаслѣдниковъ нѣту. Годовъ десять заколочёна и заколочёна. Вотъ и видють, ночное дѣло… огонечекъ въ избѣ‑то… теплитъ. Видать издаля, скрозь доски. Стали дознавать… А подшелъ — и нѣтъ ничего. Вотъ  тотъ самый человѣкъ и говоритъ…дерзкай былъ: "все дознаю, сбирайте мнѣ три рубли." Собрали ему три рубли… дверь отпёръ. вшелъ. Ночевать остался. На печь залѣзъ, стерегетъ… Вотъ, въ самый полночь, и слышить… три человѣка вошедчи, а не понять… дымъ‑пламень! Сѣли за столъ. Одинъ

// л. 20.

такъ говоритъ: "жалко мнѣ народъ православный, хрестьянскай… Мечъ мой за него, точу — не готовъ." Другой говоритъ — пущай Егорію молются. А третій говоритъ — пущай Иванъ‑Воину молются… А энтотъ опять говоритъ — а болѣ всего пущай Хистратигу Михаилу молются. А энти опять говорять: "Хистратигъ Михаилъ, когда войнѣ конецъ, укажи строкъ‑время… Жарко намъ отъ свѣчей‑ланпадъ." А Хистратигъ говоритъ: "спèрва дайте мнѣ энтого мужика, на пчеи лежитъ‑стерегетъ, волю Божію дознаетъ! Не дадено никому знать, супротивъ времю итить! Даа… Придетъ пора — посѣку, кого знаю."

— Да‑да‑да… Значитъ, намекнулъ! — сказалъ мужикъ съ порѣзаннымъ пальцемъ и погрозилъ куколкой. — Не дознавай…

— Такъ мужикъ и затресся. А его манютъ: иди, мужикъ, не бось… хитрость твою знаемъ! Всталъ онъ передъ ними ни живъ, ни мертвъ… три рубли въ кулакѣ зажато… Вотъ и говорятъ: "здата‑серебра[aaa] у тебѣ три рубли въ кулакѣ зажата… люди кровь свою проливаютъ‑зачищаютъ, а ты вонъ[1062] иtо[bbb]. Показывай три рубли!" Мужикъ рознялъ кулакъ, видютъ… три рубли. "Дайте, говорить, ему еще, пущай носить." Тутъ энти ему еще два рубли приклали, рука‑то и зачижалѣла… "Ступай, говорять, съ Богомъ… въ кулакѣ у тебѣ вся судьба… придеть время — откроется. Крѣпше[1063] держи!" Вотъ мужикъ и зажался, къ грудямъ придавилъ… и нѣтъ ихъ, сокрылись. Поутру вытащили… какъ безъ чуры пьяный. Такъ и ходить… Пытали разнимать‑то, анъ нѣ‑этъ! И пять рублей съ нимъ, а побирается…

— На каменный домъ и соберетъ… — сказалъ чайникъ. — Къ ураднику бы, онъ бы ему разжалъ.

— Выходитъ, Хистратигъ‑то за насъ… — сказалъ одинъ изъ мужиковъ. — Энти‑то его не уважаютъ, а…

— Какъ‑такъ, не уважаютъ! — отозвался чайникъ. — Онъ у татаровъ знаменитъ!

— Онъ‑батюшка на всю землю извѣстенъ… — сказалъ старичокъ. — А болѣ къ нашей вѣрѣ прислоняется.

— А скажи — Иванъ‑Воинъ! — погрозился мужикъ пальцемъ‑куколкой. — О н и его никакъ не считаютъ! Нѣмецъ у насъ на заводѣ праздники держалъ хорошо! Какъ праздникъ… сейчасъ ѣдетъ пиво закупать. Ужъ ему на праздникъ двѣ бочки навсягды привозили.

Наконецъ, разошлись. Посушился и ушелъ старичокъ. Чайникъ опять привалился за прилавокъ. Парень поигралъ‑поигралъ и ушелъ спать за переборку. Въ чайной затихло. Часики только постукивали да постегивало дождемъ въ окошки.

// л. 21.

II

Въ шестомъ часу, въ ливень, опять зашелъ по дорогѣ изъ города мужикъ. Узелка уже не было, только моталась на рукавѣ вязка смокшихъ баранокъ. Сѣлъ къ окошку, поглядѣлъ на короля Аьберта, на баранки и сталъ жевать. Изъ жилой половины вышла хозяйка, худощавая, невеселая, будто заплаканная, одѣтая по‑постному — въ черномъ платкѣ, как пожилая черничка. Поставила чайники и ушла къ себѣ.

Въ образномъ углу, подъ окошкомъ сидѣлъ надъ газетой проѣзжій торговецъ‑галантерейщикъ — его лошадь мокла у коновязи — и громко вычитывалъ, водя пальцемъ и передыхая. Его сиплый голосъ гулко отдавался въ безлюдной чайной:

….." и заявилъ… парламèнту… что разъ дѣло идетъ о спасеніи… цивилизаціи… Европы!.. Да‑а…

Мужикъ глядѣлъ подъ рябины: съ красныхъ кистей сочилось; въ лужѣ полоскались утки, пощелкивая носами. Въ небѣ несло полныя дождя тучи. А за спиной точилъ и точилъ будто жалѣющій голосъ, прерываемый вздохами:

….."могутъ измѣнить положеніе… державъ!.." Да‑а…

Противъ торговца сидѣлъ старикъ въ полушубкѣ и слушалъ, преклонивъ голову.

— Въ городѣ чего слышно? — спросилъ проснувшійся чайникъ, пробуя пальцемъ зубъ.

Мужикъ не отозвался. Онъ сидѣлъ, подпиршись кулакомъ и глядѣлъ въ рябины. Шевелилась его борода: жевалъ.

Пришелъ получить за луговую аренду приказчикъ изъ усадьбы, высокій, грузный, прозвищемъ Чугунъ. Сизо‑багровое было у него лицо, безбородое, съ низкимъ лбомъ, книзу шире; и руки были сизыя, налитыя. Стекало ручейками съ его кожаной куртки. Онъ вытеръ клеенчатымъ картузомъ ручейки, обстучалъ грязь, — даже зазвенѣло на полкахъ, — и заговорилъ, какъ въ ведро:

— Кака погодка‑то! Чисто ты заяцъ, съ красными ухами…— посмѣялся онъ чайнику, — и морду перекосило! По душу твою пришелъ.

Стали пить чай.

— Выворачивай потрохи‑то изъ шкатунки. Наѣлся на сѣнѣ нонѣшній годъ… Сѣнцо‑то твое, сказываютъ, и за Варшавой ѣдятъ, чихаютъ!

— Много сказаываютъ! — плаксиво сказалъ чайникъ, помуслилъ палецъ и сталъ пересчитывать бумажки. — По нонѣшнему времени жалѣть человѣка надо. Руки‑то чего стоютъ!

Приказчикъ согласился: да, тѣсно съ народомъ стало.

// л.22.

— Харчи даю, прямо… знаменитые! чай три раза… — два съ пол‑тиной! — плакался чайникъ, персчитывая еще разъ. — Ахъ, какъ жалѣть человѣка надо по нонѣшнему времени!

Третій разъ пересчитывая бумажки, — сто сорокъ рублей, — подержалъ и отдалъ.

— Надо жалѣть… — согласился Чугунъ, заворачивая деньги въ платокъ. Всѣмъ другъ дружку жалѣть, болѣ ничего.

— Такъ жалѣть… жальчей чего нельзя! Энти деньги… тыщи такъ не жалко, какъ… по нонѣшнему‑то времени! — разстроился чайникъ. — Никакъ не сообразишься. Поди вонъ къ нему… — показывалъ онъ на мужика, — онъ те пожалѣетъ! Онъ те такъ пожалѣетъ… шкуру сдеретъ, а не то чтобы совмѣстить.

— Съ меня не сдерешь… — передохнулъ Чугунъ, дуя на блюдечко и выворачивая красноватые бѣлки.

— Онъ вонъ три часа лучше чай пропьетъ, три часа куритъ‑зѣваетъ… въ эдакое‑то время!

Поглядѣли на мужика. Онъ все такъ же сидѣлъ, подпершись кулакомъ, съ красной шерстинкой у кисти, отъ ломоты, и жевалъ баранку. Грязью были залиты его сапоги и полы выгорѣвшаго кафтана.

— До гулянокъ‑то всѣ охотники, — сказалъ Чугунъ, оглядѣлъ и свои сапоги, грузно нагнулся и крѣпко подтянулъ за ушки. — Черезъ это самое и плѣнныхъ выписываемъ на уборку. Своими руками завоеваны!

— Твоими! — крикнулъ мужикъ и дернулся. — Ну и[1064] хрестись‑пляши[1065]!

— Встань, покрещусь! — сказалъ приказчикъ. — Чей такой, сурьозный?

— Матвѣевскій. Чуть не съ утра сидитъ, все гложетъ. А позови‑ка его косить — два съ пол‑тиной! Онъ не беретъ во вниманіе, что у тебя тутъ… можетъ, ночи не спишь, думаешь… и[1066] по отечеству…

Поговрили объ урожаѣ: довелось бы только убрать.

— Все сберешь! — злобно крикнулъ мужикъ приказчику. — Накладешь — Вилой не достать!

И отвернулся къ окошку.

— Подай и тебѣ Богъ тоже… въ рогожѣ! — сказалъ тяжело Чугунъ и тяжело поглядѣлъ.

— Ты мнѣ  Бога—то не суй, самъ ношу! — крикнулъ мужикъ не въ себѣ, даже побѣлѣли у него губы и перекосилось осунувшееся, посѣрѣвшее вдругъ лицо. — Ты минѣ какъ знаешь?! скрозь минѣ видишь? — ткнулъ онъ себя въ грудь пальцемъ. — Отечеству! Я сибѣ знаю, чего знаю! Онъ вонъ соли укупилъ сто кулевъ… съ минѣ драть будетъ! Полны сараи овсу набилъ! Совмѣ‑стны! Жалѣть его! Да‑а… А ты жалѣешь?! А то —[1067] оте–честву[1068]! Жалѣтели какіе. Морды себѣ натроили[1069]… лопнуть хочутъ! Можетъ, я болѣ тебѣ отечеству жа-

//л.23.

лѣю, не базарюсь?! Совмѣ–стна! Можетъ, у минѣ…[1070]

— Ишь, непромытый! — сказалъ тяжело приказчикъ и тяжело поглядѣлъ. — Тебѣ бы, сивому, работать… а ты который вонъ фунтъ баранковъ–то упихалъ, съ утра–то сидѣмши? А–а… не ндравится ему, что я плѣннихъ, которые враги..! — стукнулъ Чугунъ по столу кулакомъ и побагровѣлъ дотемна. — Ихъ, можеъ… мой сынъ!.. за отечество сражается… своими руками забралъ! А я ихъ вотъ за шесть цѣлковыхъ?! А тебѣ три красныхъ пожай?! Да–а!.. Чего захотѣлъ! Мой сынъ… кровь свою проливаетъ!! Не ндравится?[1071] Погоди… я вотъ тебя скоро на креслы посажу…

— Шиколадомъ кормить желаетъ! — кричалъ[1072] чайникъ, у котораго круглое лицо не разнилось отъ платка. — Шико–ладу ему подай!?

У мужика тряслись губы, ходили руки, онъ кричалъ свое, но приказчикъ и чайникъ тоже кричали. У чайника выбилась изъ платка вата и лѣзла въ ротъ; онъ ее запихивалъ, отдувалъ и еще больше разстраивался.

— Я своего врага могу! — кричалъ Чугунъ. — У меня сынъ!

— Энъ, чего защищаетъ! — помогалъ чайникъ. — Въ плѣнъ у него попалъ, такъ[1073] теперь и глотку дерешь?

МУжикъ ничего не понималъ: совсѣмъ его закричали. А тутъ еще подощелъ изъ уголка торговецъ, собирался ѣхать.

— Стой–погоди! — закричалъ и онъ. — Не разстраивайся, дай разберу. Надо не серчать, а… Которые враги...[1074] Погоди! Которые самые враги…

— Мои враги! — крикнулъ мужикъ, улучивъ время. — Вотъ! — ударилъ онъ въ грудь. — У минѣ тутъ… какъ ты знаешь?! — съ болью, перекосивъ лицо, кричалъ онъ. — Мнѣ ко двору время… баба дожидаетъ… сѣно не свезено… а ты[1075]?  Ты минѣ знаешь?!

— Ну тебя, отвяжись! — плюнулъ приказчикъ. — Задурѣлъ.

Тутъ вышелъ изъ жилой половины парень. Теперь онъ былъ въ курткѣ и картузѣ цвѣта пыли, вихры примаслены и расчесаны, и начищены сапоги: собрался гулять.

— Вотъ вояка–то мой… — устало сказалъ чайникъ. — То Захарка былъ, а теперь — гожій.

— А чего я не гожій! — ухмыльнулся Захарка и полѣзъ за гормоньей. — Я съ ероплана бонбы буду кидать!

Заигралъ, было, польку и оборвалъ. Подумалъ, закинулъ голову и запѣлъ подъ гармонью:

Карпаты… каменныя горы!

Увижу… вашу синяву…

Назадъ… ужъ болѣ не вернуся…[1076]

И увидалъ мать: смотрѣла она на него изъ–за переборки. Тряхнулъ голо-

// л.24.

вой и перевелъ выше и жалостнѣй:

Прощай, про–щай, соколикъ я–снай,

Прощай, сыночекъ дор… рогой![1077]

Мужикъ поставилъ локти и прикрылся кулаками. Хорошо пѣлъ Захарка, душевно, потряхивая головой и устремивъ глаза къ матери, которая — только онъ одинъ видѣлъ — стояла въ темнотѣ, въ дверяхъ переборки. Пѣлъ, наигрывая подъ щебетъ растревоженнаго щегла. Дождь кончилось, и прочищалось небо. На той сторонѣ, черезъ рябины, горѣли краснымъ огнемъ окошки: садилось солнцѣ. Рябины были тихи теперь, стояли грузныя и тоже, какъ–будто, слушали. И чайники на полкахъ слушали, и задремавшая на прилавкѣ кошка.

Заговорили про наборъ, про захаркины сапоги, въ которыхъ пойдетъ, про артиллерію: Хорошо служить въ артиллеріи: самъ палишь — тебя не видать.

— Все едино… — сказалъ мужикъ.

— Чего — все едино? — спросилъ чайникъ.

Мужикъ не отвѣтилъ.

— А что убиваютъ! — съ сердцемъ сказалъ приказчикъ. — Все ему не ндравится! Сынъ у меня въ артилеріи, мортирнаго дивизіона… Пишетъ такъ, что… папаша, не безпокойтесь! А ему не ндравится! Все е–ди–но! Чортъ непромытый…

— А ты чего оборачиваешь на себя, ну?! — выкрикнулъ мужикъ и стукнулъ кулакомъ объ столъ.

— Ты глотку–то дери, да не очень! Объѣлся… По водкѣ скучаемъ.

— Ну… тоже и у него разстройство, — примирительно сказалъ чайникъ. — Сынъ у него въ плѣнъ попался.

Стало смеркаться. Часики простучали восемь. Мужикъ сталъ собираться. Собралъ въ карманъ баранки, полѣзъ за сапогъ, поискалъ. Пять сталъ вынимать баранки. Пошаилъ по карманамъ, вытащилъ тряпицу и сунулъ за сапогъ. Оглядѣлъ въ окошко — совсѣмъ загустились сумерки. Чайникъ засвѣтилъ лампу[1078].

Съ пронзительнымъ свистомъ и гиканьемъ, подъ гармонью, — ихъ уже давно было слышно, — ввалилось четверо парней въ заломленныхъ картузахъ цвѣта пыли, съ піонами на груди: поповы дочери  надавали имъ на прощанье. Захарка рванулъ гармонью, вскинулся и пустилъ лихой дробью:

Анки–дранки–девиръ–другъ–

Тиберъ–фаберъ–тиберъ–фукъ![1079]

Грохнуло —потонуло все въ свистѣ и уханьѣ. Заходили чайники, задребезжали стекла, запрыгалъ огонекъ въ лампѣ, и самая лампа закачалась. Прыгали красныя лица, били ногами въ полъ.

— Жаръ–жаръ–жаръ–жаръ!... — гремѣлъ, какъ въ трубу, Чугунъ. — Валяй, наши!

Вѣтромъ несло отъ нихъ, безумнымъ разгуломъ. Схватилъ Захарка вязку

// л.25.

баранокъ, кинулъ на шею, закрутился и разорвалъ. Полетѣли баранки подъ каблуки. И долго били ногами въ полъ, словно хотѣли проломить доски. И прыгали на груди отрепанные, почернѣвшіе піоны.

Вывалились на улицу.

Приказчикъ потрогалъ у груди, гдѣ лежали деньги, и ушелъ. Мужикъ еще посдѣлъ, погрызъ ногти. Поглядѣлъ въ окошко — темно. И пошелъ.

— А что жъ платить–то? — окликнулъ его чайникъ.

Мужикъ  остановился.

— Чего?

— Чего чего? А за чай…

Мужикъ поглядѣлъ къ мѣсту, гдѣ сидѣлъ. Тамъ стояли бѣлые чайники, маленкій и большой, и не опрокинутая чашка.

— А я не пилъ… — сказалъ онъ, будто удивился, что и въ самомъ дѣлѣ не пилъ.

— Не пилъ! За заварку.

— За заварку… — раздумчиво повторилъ мужикъ и полѣзъ въ карманъ.

Вынулъ помятый кошелекъ и сталх торопливо открывать, съ усиліемъ разжимая ногтями и прижавъ къ животу, даже перекосилъ ротъ и ощерился. Насилу открылъ. Сталъ отдавать, встрѣтился глазами съ чайникомъ, который какъ–то по особенному приглядывася къ нему, и тутъ покривились и расползлись у него губы и задрожали. Всѣ морщинки на его лицѣ задрожали и обтянулись. Онъ потянулся черезъ прилавокъ, поглядѣлъ въ упоръ остановившимися, пугающими глазами и пошепталъ выдыхая:

— Сына у минѣ… убили…

И все смотрѣлъ пугающими глазами на чайника.

— Вонъ что… — сказалъ тоже тихо чайникъ  и тоже, будто, испугался.

— Убили… — повторилъ мужикъ, слясь собрать расползающіяся въ гримасу неслушающіяся губы. — Въ аньтилеріи былъ… Вотъ[1080]

Не могъ больше говорить, только подкинулъ головой, словно хотѣлъ сказать: то–то и есть!

— Что жъ подѣлаешь! — вздохнулъ чайникъ и сталъ постукивать о прилавокъ ребрышкомъ пятака.

— Домой надоть… — морщась, какъ отъ боли, шопотомъ говорилъ мужикъ, — баба говорить надоть, а какъ говорить–то… Цѣльный день маюсь вотъ, не надумаю… жуть беретъ…

И опять сдѣлалъ головой — то–то и есть!

— А ты не сказывай.

— А какъ? — не понялъ мужикъ, кривя ротъ.

— Ну… сразу–то, а тамъ… глядя какъ.

— Значитъ, не сказывать… да–да… — соображалъ мужикъ, уходя въ себя.

// л.26.

— А тамъ, помаленьку и…

— Товарищъ его далъ знать, на почтѣ мнѣ выдали, прочитали… — полѣзъ мужикъ за сапогъ и вынулъ тряпку. Хотѣлъ развернуть, подержалъ и опять сунулъ. — Какое дѣло…[1081]

Стоялъ, пошевеливая баранки на прилавкѣ. Потомъ досталъ кошелекъ и опять, натуживаясь и запуская ногти въ щелки запора, сталъ открывать. Вынулъ семь копеекъ и положилъ на прилавокъ.

— Это чего? — спросилъ чайникъ.

— А за заварку.

— Вѣдь отдалъ!

Мужикъ забралъ деньги и пошелъ, какъ сонный. Вышелъ на улицу, постоялъ, посмотрѣлъ на освѣщенныя окошки чайной и пошелъ. У конца деревни попались парни. Они шли по дорогѣ, не разбирая лужъ, шлепали и кричали пѣсню. Далеко отошелъ мужикъ отъ деревни, а все доносило крикъ. Въ темномъ полѣ мужикъ остановился. Были звѣзды, но въ полѣ было темно; чуть, приглядѣться если, свѣтлѣли доспѣвающіе хлѣба; темнѣли крестцы зажинокъ.

— Что жъ теперь? — спросилъ онъ темное поле.

По большой лужѣ, въ которой отражались звѣзды, мужикъ призналъ, что стоитъ у сворота на проселокъ въ Матвѣево. Поглядѣлъ туда и пошелъ, не разбирая дороги, изъ колеи въ лужу и опять въ колею, толчками[1082].

// л.27.

 

 

ГЕРМАНЫ[1083]

Въ іюлѣ прошелъ въ Лукинѣ слухъ, что комаровскій баринъ хлопочетъ себѣ плѣнныхъ нѣмцевъ къ уборкѣ хлѣба[1084]. Какъ–то зашелъ[1085] въ чайную приказчик<ъ> изъ Комаровки[1086] Кузьма, степенный мужикъ, и сталъ жаловаться: съ народомъ ужъ больно несвободно стало.

— Мужику, понятное дѣло, и своихъ–то дѣловъ не передѣлать, солдаткамъ паекъ идетъ… ну, а дѣвки–то чего такъ понимаютъ… рупь съ пол–тиной?! Дѣвокъ у насъ огромадное количество, а…

— Свое самолюбіе имѣютъ, — сказалъ чайникъ.

— Вотъ черезъ это самое германовъ и выписываемъ.

Слушалъ[1087] разговоръ заѣзжій[1088] мужикъ.  Сидѣлъ онъ сумрачно у окошка, макалъ въ чай баранку и жевалъ неспѣша, пошевеливая выцвѣтшей бородой.

— Мало ихъ у насъ, чертей[1089]… ито всю голову продолбили… — сказалъ онъ въ окошко.

— Народъ–то они больно ядовитый… — сказалъ и чайникъ.

— Справимся, ничего.

— А я тебѣ скажу, — отозвался опять мужикъ и постучалъ баранкой по блюдечку, — который врахъ… не допущать до свого мѣста! Больше ничего[1090].

И опять занялся баранками.

Поглядѣли — не скажетъ ли еще, но мужикъ только еще больше нахмурился, подперъ голову кулакомъ и принялся жевать.

— Чей такой, сурьозный? — спросилъ Кузьма.

— Матвѣевскій. Третьяго сына ему сдавать скоро. Су утра[1091] сидитъ… другой фунтъ баранокъ взялъ, все гложетъ.

— Кого мы[1092] хлѣбомъ своимъ[1093] воспитали? — опять заговорилъ мужикъ и погрозился баранкой. — Что[1094] змѣя[1095], что[1096] свинья — отъ ихъ благодарности не дождешься[1097]. А ты съ ими въ[1098] работу станешь[1099]! А вотъ черезъ нашу дурость и... Теперь дὸзнали, какъ кровью дошли.

— А чего они тебѣ не ндравются? — посмѣялся Кузьма. — Ежели[1100] у[1101] тебя разстройство, такъ и у меня тоже сынъ воюетъ. Такое дѣло.

— А я говорю чего[1102]?! — загорячился мужикъ и отодвинулъ [1103]отъ себя баранки. — Говорю, который врахъ! Никакъ нельзя допущать…[1104] Ты его поманилъ, а онъ тебѣ опять[1105] въ пазуху лѣзетъ!

— А тебѣ онъ залѣзъ?

— Опять — двадцать пять! — закричалъ мужикъ и отвернулся къ окошку. — Тебѣ дѣло говорятъ, а… Будетъ–то чего? Конца–краю не будетъ![1106]

— Съ тобой, братъ, говорить–то надо поѣмши, — сердито сказалъ Кузьма.

— Ну, тольки и толковъ.

// л. 28.

МУЖИКЪ

 

Въ дождливый іюльскій день[1107], въ седьмомъ часу[1108], только открыли въ Рябинкахъ[1109] чайную лавку, зашелъ мужикъ съ узелкомъ.

— Всю ночь косилъ, дожжъ… А вотъ въ городъ бѣгу[1110]! — торопливо–весело заговорилъ онъ, показывая узелокъ. — Не ждано, не гадано — сыскался!

Его большое[1111], бурое отъ солнца лицо освѣтилось хорошей улыбкой и ясно сказало, что у него большая[1112] радость. Чайникъ всю ночь промаялся[1113] зубами, а теперь у него сильно стрѣляло въ ухѣ. Онъ поглядѣлъ на мужика однимъ глазомъ — другой прятался за распухшей щекой — и спросилъ сердито:

— Кто сыскался?

— Какъ[1114] кто? сынъ[1115]! Миколай нашъ. Шесть мѣсяцевъ ни звуку… письмо! ʺШлите мнѣ[1116] скорѣй посылку!ʺ Во! ʺВо плѣну я!ʺ Бѣгу вотъ[1117].

— А–а… — сказалъ чайникъ, почвокивая зубомъ. — Ну что жъ[1118], вотъ[1119] баранковъ ему пошли…[1120] — пошевелилъ онъ сухую груду румяныхъ баранокъ на прилавкѣ.

— О?! — сказалъ мужикъ[1121], оглядѣлъ[1122] баранки, хрустнулъ одну[1123] и пожевалъ. — Вали… пять фунтовъ! Пущай [1124]веселится! Баба сухарей насушила… Думаю еще… шиколаду–лампасе ему, а? Учительница все наказывала — обязательно ему шиколаду, [1125]а?!

— Шиколаду… — подумалъ чайникъ и позѣвалъ. — Ну что жъ, можно. Нонче и шиколадъ ѣдятъ, мода такая[1126].

— Пошлю! — крикнулъ мужикъ рѣшительно и хлопнулъ[1127] картузомъ по баранкамъ. — Самъ ни раза не ѣлъ, а[1128] ему вышлю! По–минать стали!

Размахнулся[1129] и[1130] такъ крѣпко[1131] хлестнулъ кулакомъ[1132] въ ладонь, что спавшая на прилавкѣ кошка вскочила и вытянулась горбомъ. Защебеталъ щеголъ въ клѣткѣ. Пробилось изъ–за тучъ солнцѣ, освѣтило красные и зеленые чайники на полкѣ, и въ чайной сразу повеселѣло.

— Ѣды ему надо много[1133], здоровый[1134] онъ…[1135] мнѣ не удастъ… — говорилъ и говорилъ мужикъ, обжигаясь чаемъ. — А тамъ, у и х ъ[1136], голодно! Но главно<е> что живъ, заштрахованъ! Лѣсовое дкашивалъ, а[1137] все дожжи.  Будь[1138] лошадь[1139] — живо бы[1140] оборотилъ, да возка. Съ полдень потеряешь. Ну, можетъ, разведритъ…[1141]

Чай разогрѣлъ его[1142] и стала одолѣвать истома послѣ ночной работы.[1143] Сладко зѣвнулъ, крѣпко потеръ лицо, будоража[1144] свѣтлую бороду, встряхнулся и еще налилъ. Чайникъ[1145] лѣниво, въ калошахъ на босу ногу[1146], подметалъ[1147] полъ, шугая метлой кошку и поднимая[1148] пыль. Искрясь на солнцѣ, тянула она столбиками въ окна, подъ рябины. Алѣли весело[1149] ихъ зрѣющія кисти.

— Теперь[1150] третьяго[1151] моего звутъ… — говорилъ мужикъ, громко посасывая

// л. 29.

сахаръ. — Пара у тебя[1152], ай одинъ?

— Одинъ, — сказалъ чайникъ, снимая метлой паутину съ чернаго потолка и вс<п>угивая щегла. — Тоже зовутъ.

— Вотъ. А ты не скучай. Вотъ[1153] баба[1154] у менѣ какъ[1155] ску–чала! Не дай Богъ<.>[1156] Теперь обошлось, завилась[1157]. Второй у менѣ[1158] въ альтилеріи[1159], въ сохранности. Пишетъ такъ, что — стегаемъ, а насъ не достать.

Все говорилъ и говорилъ, спѣша и обжигаясь; не могъ молчать… хоть и степенный былъ видомъ — крупный. Гремѣлъ[1160] чашкой, сахаръ кусалъ звонко<,> почмокивалъ и прихлебывалъ и все скрипѣлъ скамейкой. Выпилъ два чайника, завязалъ въ другой платокъ[1161] баранки, прикинулъ на рукѣ — возьмутъ[1162] ли на почтѣ–то? — пкрестился на черный о икону въ зеленыхъ розахъ, хлопнулъ чайника по рукѣ и побѣжалъ по грязи къ городу, за семь верстъ.[1163] Опят<ь> полилъ дождь.

Вышелъ изъ–за переборки[1164] чайниковъ[1165] сынъ, Захарка,[1166] безусый, румяный[1167] паренекъ, босой,[1168] — только проснулся — протеръ глаза и полѣзъ подъ прилавок<ъ> за гармоньей. Заигралъ польку. У чайника сверлило и стрѣляло въ ухѣ, рвало щеку, гармонья ему надоѣла, а[1169] воспретить было жалко: пусть гуляет<ъ.> За окошками пошелъ вѣтеръ, заворотилъ на рябинахъ листья, нашла туча, и стало совсѣмъ черно. А полька все прыгала.[1170]

Пришолъ и[1171] принесъ[1172] на ногахъ грязи мокрый мужикъ повъ[1173] рогожкѣ, завязанной у горла, спросилъ махорки.

— Чего у васъ про войну слыхать[1174]?

— Ничего не слыхать, — сердито сказалъ чайникъ.

— Ну! А сказывали[1175] вонъ въ Лукинѣ[1176], въ трактерѣ[1177] — Аршаву проситъ. Ай плетутъ?

Захарка[1178] оборвалъ польку, откинулся къ стѣнкѣ, подъ портретъ короля Альберта, краснагьо[ccc], въ голубой лентѣ, и затянулъ[1179]:

Пишетъ–пи–и–шетъ царь герма–а–нскай[1180]

Письмо ру–у–скаму царю!

Разорю–у–у твою Варша–а–а–ву,

Самъ въ Расе–е–ею жить пойду!

Мужикъ постоялъ[1181], запустивъ два[1182] пальца въ пакетъ съ махоркой, послуша<лъ>[1183] и покачалъ[1184] головой.

— Хорошо… — сказалъ онъ раздумчиво и пошелъ къ лошади.

Потомъ пришелъ босой старичокъ въ дворянской[1185] фуражкѣ, съ подвязанными къ холщевому мѣшку сапогами. Помолился на всѣ углы, поклонился и чайнику, и Захаркѣ[1186] и попросилъ маленько пообсушиться[1187].

// л.30.

Поглядѣлъ на него чайникъ, почувствовалъ

 

МУЖИКЪ[1188]

 

Въ седьмомъ часу, только открыли въ Рябинкахъ чайную лавку, зашелъ мужикъ съ узелкомъ.

— Давай тепленькаго да поскорѣй[1189]. Всю ночь косилъ дожжъ… Въ городъ бѣгу… — поднялъ онъ узелокъ и покрутилъ головой. — Да–а![1190]

Онъ говорилъ весело и торопливо, подпрыгивая. Его крупное[1191], бурое отъ[1192] солнца лицо, свѣтилось покойной улыбкой[1193].

— Вотъ какія[1194] дѣла[1195]… не ждали[1196] — не гадали[1197]! Сынъ[1198] сыскался, цѣлъ–невредимъ! Шесть мѣсяцевъ ни звуку, похоронили[1199]… третьего–дни письмо! Шлите минѣ скорѣй посылку![1200] Бѣгу вотъ.

— А–а… — сказалъ чайникъ, зѣвая. —[1201] Баранковъ ему пошли. Ишь, какія хорошія…[1202] — ткнулъ онъ пальцемъ въ сухую[1203] груду румяныхъ баранокъ на прилавкѣ.

Мужикъ посмотрѣлъ на[1204] баранки, отломилъ[1205], пожевалъ, тряхнулъ головой[1206].

— Вали пять фунтовъ! Пущай его[1207] повеселится[1208]! Баба сухарей насушила… Думаю — шиколаду–лампасе надо[1209], а? Учительша велѣла безпремѣнно[1210]. Хорошо говоритъ, дѣствуетъ, а?[1211]

— Шиколаду… — задумался чайникъ и зѣвнулъ. — Ну што жъ… можно[1212]. Ужъ[1213] мода такая, пишутъ вонъ[1214]… шиколадъ ѣдятъ[1215].

— Пошлю! — размахнулся мужикъ[1216] и хлопнулъ картузомъ по баранкамъ. — Самъ ни раза не ѣлъ, а ему пошлю! Понимаешь, какое дѣло… Поминать стали! [1217]

Опять[1218] размахнулся[1219] и такъ хлопнулъ кулакомъ въ ладонь, что спавшая на подносѣ кошка вскочила и вытянулась горбомъ. Затрелилъ[1220] въ клѣткѣ подъ потолкомъ щеголъ. Пробилось въ тучахъ солнце и, заиграли на полкѣ пузатыя [1221] красные и бѣлые чайники, и въ сумрачной чайной стало[1222] повеселѣло.

— Главно дѣло — живъ[1223]! — допивая третью чашку,[1224] сказалъ[1225] мужикъ[1226] и налилъ[1227] четвертую[1228]. — Скольки не воюй — при насъ будетъ.[1229] Заштрахованъ! Лѣсовое докашивалъ, все дожжи… На[1230] лошади[1231] бы я живо оборотилъ, да сѣно[1232] возимъ. Полдня–то[1233] потеряешь…[1234]

Крѣпко потеръ лицо, не жалѣя распушившейся свѣтлой бороды, высморкался, стряхнулъ съ пальцевъ[1235] и еще налилъ. Чайникъ, лѣнивый,[1236] отечный, въ калошахъ на босу ногу, мелъ метлой полъ, шугая[1237] кошку, и поднимая облака[1238] пыли[1239], которая искрясь тянула столбами[1240] въ окна въ солнце[1241]. За окномъ стояли въ красныхъ кистяхъ рябины и на той сторонѣ выглядывали изъ–за рябины<ы> избы.

— Третьяго моего зовутъ скоро… — обрвалъ[ddd] мужикъ тишину. — У тебя двое[1242] ай одинъ?

— Одинъ, — сказалъ чайникъ, снимая метлой паутину съ чернаго потолка и

// л. 31.

вспугивая щегла. — Тоже зовутъ.

— Такое дѣло, всѣмъ чтобъ, не обидно чтобъ… Въ горячую пошло.[1243] А ты не скучай, главно дѣло[1244] — не скучай.[1245] Баба моя но какъ[1246] скучала! Теперь завилась[1247]. Другой у меня въ антилеріи[1248]… въ полной[1249] сохранности. Шибаемъ[1250], пишетъ, а насъ не достать.

Мужикъ говорилъ спутано[1251], не могъ молчать, хоть и крупный, и неуклюжій[1252] былъ съ виду[1253]. Гремѣлъ чашкой, сахаръ кусалъ звучно[1254], почмокивалъ и всхлебывалъ шумно[1255], и все ерзалъ[1256] на[1257] лавкѣ[1258]. Допилъ восьмую чашку[1259], увязалъ[1260] въ другой платокъ баранки, прикинулъ на рукѣ, сказалъ[1261] — примутъ[1262] ли на почтѣ–то? — помолился на образъ въ красныхъ[1263] розахъ, хлопнулъ чайника по рукѣ, опять сказалъ — главно дѣло, не скучай, такое дѣло,[1264] и пошелъ[1265] проворно, прямо[1266] по грязи, поматывая узелками.

— Шико–ладъ! — сказалъ[1267] чайникъ[1268] въ окошко, плюнулъ и[1269] хлопнулъ метлой подвернувшуюся кошку. — У, сволочь![1270]

Вышелъ изъ–за стѣнки чайниковъ сынъ,[1271] молодой безусый паренекъ, въ сапогахъ съ глянцемъ,[1272] полѣзъ подъ прилавокъ и вытащилъ гармонью–двухряднку. Заигралъ польку.

Солнце ушло, полилъ дождь. Поднялся вѣтеръ, завернулъ листья рябинъ и сумрачно стало[1273] въ чайной[1274].

Захарка[eee] Зашелъ и принесъ грязи[1275] мокрый мужикъ подъ рогожкй[1276], спросил<ъ> махорки.

— Чего пр[1277] у васъ про войну слышно[1278]?

— Ничего не слышно[1279], — сказалъ чайникъ.—

— А–а[1280]… А вотъ сказывали[1281], Аршаву проситъ. Ай не слышно[1282] плетуъ[1283]?

— Намъ телераммы не было… — сердито сказалъ чайникъ. —

Захарка оборвалъ польку, откинулся къ стѣнкѣ, подъ портретъ короля Альберта, краснаго въ голубой лентѣ, и затянулъ:

Пишетъ–пишетъ царь германскій ка–ай[1284]

Письмо ру–ускаму царю!

Разо–рю–у твою Варша–а–ву.

Самъ въ Россе–ею жить пойду–у!

Мужикъ обернулся къ нему, распечатывая махопку, послушалъ, все не снимая рогожи, постоялъ.

—Хорошо! — сказалъ онъ[1285] и пошелъ къ лошади.

Потомъ пришли шелъ[fff] старичокъ, босой[1286], съ подвязанными къ холщевому мѣшку крѣпкими сапогами, съ ясными гвоздям на каблукахъ. Помолился на всѣ углы, поклонился чайнику и Захаркѣ и попросилъ?

— ОПообсушиться[ggg] маненько[1287].

И сѣлъ сушиться, не получивъ отвѣта.

// л. 31об.

 

 

 

Захарка все игралъ, напѣвая подъ носъ[1288]. Чайникъ возился за прилавко<мъ,> [1289] поглядывая на сына и морща лобъ[1290]. Надоѣла ему гармонья — а жалко сына: пусть гуляетъ. Пришли въ обѣдъ[1291] двое рябинковскихъ — дождь, работать не даетъ. Про войну заговорили. Пушки у е г о есть — на сто верстъ хватают. Потомъ такое удумали, чтобы безъ хлѣба жить:[1292] напьются капель и силу большую чуютъ[1293] — на три дня ходу получаютъ.

[1294] Газы пущаетъ — черви на три аршина[1295] въ землѣ дохнутъ! Такъ оболоками и стелетъ.[1296]

Старикъ, сушившійся  старикъ разсказалъ[1297]:

— Подъ Вологдой у насъ[1298]… рука[1299] у его закрючена, у груди, въ кулакъ[1300] зажата. Такъ и ходитъ и ходитъ… И шть! Значитъ, пять человѣкъ[1301] оттягивали[1302] ему руку[1303] — ни–екакъ!

— А чего было–то? — спросилъ и чайникъ.

— А вотъ чего. И мужика–то того тамошніе[1304] знаютъ, три дни безъ чуры какъ пьяный валялся. Господь наказалъ.[1305]

— Да чего было–то?

— Чего было–то… Вотъ, стало быть, въ одноее[hhh] деревнѣ баба померла, изба ее осталась. Ну, заколотили ее, потому безъ нужды, никому не надо[1306]. А унаслѣдниковъ нѣту. Годовъ десять заколочена и заколочена. Ну, хорошіе мои… значитъ, пришло[1307] время. вотъ[1308] это время[1309]. Видють, какъ ночь — огонекъ въ избѣ–то будто горить. Видать огонекъ издаля скрозь доски. Стали говорить — чего такое. А какъ подшелъ — нѣту ничего. Ладно. Мужики потому опасаться стали, а бояться въ избу–то итить. Вотъ этотъ человѣкъ самый[1310] и говорить, значитъ[1311], дерзкій былъ: ʺвсе дознаю, сбирайте мнѣ три рубли серебра[1312]!ʺ Сбрали ему три рубли… дверь отперъ, вшелъ. Ночевать остался. Залѣзъ на печьш[iii], лежитъ. Вотъ полночь настала, слышитъ — три человѣка вошли, старенькіе, какъ монахи[1313]. Значитъ, вошли и сѣли за столъ[1314]. Разговариваютъ. Одинъ говоритъ: жалко мнѣ народъ русскій, очень жалко[1315]. Другой говоритъ: такъ нужно[1316], пущай Егорію молются. А третій говоритъ: пущай Ивану Воину молются. А тутъ первый опять говоритъ: а пуще всего пущай Хистратигу Михаилу молятся. А тутъ другой<–>то и говоритъ: Хистратигъ Михаилъ, когда войну[1317] кончаешь прикажешь[1318], укажи срогъ[1319], души наши озболѣлись[1320]. Жарко намъ отъ свѣчей лампадъ, отъ[jjj] гор<ь>ко намъ отъ слезъ–горя. А Хистратигъ–то и[1321] говоритъ: сперва дайте мнѣ энтого мужика, на печи лежитъ, насъ стерегетъ, волю Божію дознаетъ. Не дано ему знать[1322] никому знать, выше Бога стать, супротивъ времени итить<.> Придетъ пора, посѣку, кого знаю. Такъ мужикъ и затрясся. А его манятъ: Иди, мужикъ, не бойся, хитрость твою знаемъ! И Вотъ онъ и сталъ пере<дъ> ними, ни живъ–ни– мертвъ, три рубли въ кулакѣ зажаты. Ничего не видитъ, вродѣ какъ ослѣпъ. Вотъ и говоритъ одинъ: злата–серебора[kkk]

// л. 32.

у тебѣ въ кулакѣ зажато, три рубли. Люди кровь свою проливаютъ, — зачищаютъ, а ты энъ что! корысть въ тебѣ[1323] на тебя обернется. Показывай три рубли.ʺ Мужикъ рознялъ кулакъ, показалъ. ʺДайте, говоритъ, ему еще, пусть носитъ.ʺ Тутъ они ему еще два рубли приклали. Такъ рука и затяжелѣла. Ступай, говоритъ, съ Богомъ, въ рукѣ у тебя своя судьба, придетъ время — откроется. Значитъ, пять рублей у него стало. Да крѣпче держи–то — наказали. Зажалъ мужикъ кулакъ–то, къ груди придавил<ъ> и нѣтъ ихъ. Сокрылись. Утромъ ужъ его вытащили — безъ чуры, какъ пьяный. Вотъ такъ[1324] и ходтъ съ рукой — Ужъ пробовали раскрывать–то, пять рублей, а[1325] милостыньку проситъ, плачетъ. Значитъ, пять годовъ! Такъ понимать, будто, надо.[1326]

— Та–акъ.[1327] Значитъ, въ наказаніе. Хотѣлъ уздознать[1328], вывѣдать–то. Да–а… Нѣтъ, ужъ видно, дознать нельзя.[1329]

  А ты видалъ мужика–то того? — спросилъ чайникъ строго. —[1330]

— Въ нашей сторонѣ ходиъ — побирается. Другіе видали, а мнѣ Господь не привелъ[1331]. Шибко ему[1332] подаютъ.

— Каменный домъ[1333] выстроитъ. Такъ–то вотъ[1334] дураковъ и учатъ!

— Вотъ, — сказалъ маленькій мужикъ, рябенькій, косой. — Хистратигъ–то за насъ, стало быть[1335], выходитъ. У и х ъ–то его не уважаютъ,[1336] другой вѣры…[1337]

Но тутъ чайникъ погрозился.

— Зачѣмъ, не уважаютъ. Онъ и у татаровъ знаменитъ. Спроси–ка, тата<ровъ>–то вотъ ходютъ съ телѣжкой…[1338] знаютъ.

— Онъ, батюшка, на всю землю извѣстенъ… — сказалъ и старичокъ. — А больше къ нашей вѣрѣ склоняется[1339]. А о н и въ другой край отшибаютъ.[1340] То скатолики, а вотъ энти… вотъ[1341]… у ихъ[1342] попы стрыженные…

— Какъ[1343] крылья[1344] у нихъ по плечамъ, самъ бритый. Знаю,[1345] — сказалъ мужикъ[lll] высокій мужикъ съ умнымъ лицомъ и, похожій на учонаго: красиво взбиты были кудрявившіеся сѣдѣющіе волосы надъ бѣлымъ лбомъ наполовину бѣлымъ.

— Католическая вѣра у н и х ъ…[1346] — сказалъ чайникъ. — Поповъ не имѣютъ[1347], а замѣсто ихъ[1348] кажный можетъ. Вымоется[1349], скинетъ частную одежу и можетъ править. Ну, такъ что въ Бога вѣруютъ.[1350]

— А мощи никакъ не считаютъ! — погрозилъ пальчикомъ