Ив. Шмелевъ

 

ПУТИ НЕБЕСНЫЕ

 

романъ

 

 

книгоиздательство

“ВОЗРОЖДЕНiЕ” -LA RENAISSANCE

73, Avenue des Champs-Elysées, Paris-8

1937


Эту книгу - послѣднюю написанную мной при жизни незабвенной жены моей Ольги Александровны и при духовномъ участiи ея - съ благоговѣнiемъ отдаю ея светлой Памяти

ИВ. ШМЕЛЕВЪ

 

 

 

22 декабря 1936 г.

Boulogne-sur-Seine

 


1.     - ОТКРОВЕНIЕ.

 

Эту ч у д е с н у ю истрорiю – въ ней земное сливается съ небеснымъ – я слышалъ отъ самого Виктора Алексѣевича, ав заключительныя ея главы проходили почти на моихъ глазахъ.

Викторъ Алексѣевичъ Вейденгаммеръ происходилъ изъ просвѣщенной семьи, въ которой прермѣшались вѣроисповѣданiя и крови: мать его была русская, дворянка; отецъ – изъ нѣмцевъ, давно обрусѣвшихъ и оправославивишихся. Фамилiя Вейденгаммеръ упоминается въ истроiи русской словесности: въ 30-40-хъ годахъ прошлаго вѣка въ Москвѣ былъ «благородный пансiонъ» Вейденгаммера, гдѣ подготовлялись къ университету дѣти именитыхъ семей, между прочимъ – И. С. Тургеневъ. Старикъ Вейденгаммеръ былъ педагогъ требовательный, но добрый; онъ напоминалъ, по разсказамъ Виктора Алексѣевича, Карла Ивановича, изъ «Дѣтства и Отрочества». Онъ любилъ вести со своими питомцами бесѣды по разнымъ вопросамъ жизни и науки, для чего имѣлась у него толстая тетрадь въ кожанномъ переплетѣ, прозванная остряками – «кожанная философiя»: бесѣды были расписаны въ ней по днямъ и мѣсяцамъ, - своего рода «нравственный календарь». Зимой, напримѣръ, бесѣдовали о благотворномъ влiянiи суроваго климата на волю и характеръ; великимъ постомъ – о душѣ, о старстяхъ, о пользѣ самоограниченiя; въ маѣ – о влiянiи кислорода на организмъ. Въ семьѣ хранилось воспоминанiе, какъ старикъ Вейденгаммеръ заставилъ разъ юнаго Тургенева ходить въ таломъ снѣгу по саду, чтобы расходить навалившееся «весенннее онѣмѣнiе». Такому-то систематическому воспитанiю подвергся и Викторъ Алексѣевичъ. И, по его словамъ, не безъ пользы.

Викторъ Алексѣевичъ родился въ началѣ сороковыхъ годовъ. Онъ былъ высокаго роста, сухощавый, крѣпкiй, брюнетъ, съ открытымъ, красивымъ лбомъ, съ мягкими, синими глазами, въ которыхъ свѣтилась дума, и вспыхивало порой тревогой. Всегда въ немъ кипѣли мысли, онъ легко возбуждался и не могъ говорить спокойно.

Въ дѣтствѣ онъ исправно ходилъ въ церковь, говѣлъ и соблюдалъ посты: но лѣтъ шестнадцати, прочитавъ что-то запретное, - Вольтера или Руссо, - рѣшилъ «все подвергнуть критическому анализу» и увлекся нѣмецкой философiей. Рѣзкiй переходъ отъ «нравственнаго календаря» къ Шеллингу, Гегелю и Канту врядъ ли могъ дать что-нибудь путное юному уму, но и особо вреднаго не получилось: просто, образовался нѣкiй обвалъ душевный.

- Въ церкви, въ религiи я уже не нуждался, - вспоминалъ о томъ времени Викторъ Алексѣевичъ, - многое представлялось мнѣ наивнымъ, дѣтски-языческимъ. «Богу – если только Онъ есть, - надо поклоняться въ духѣ, да въ поклоненiи Богъ и не нуждается», - думалъ я.

Онъ сталъ никакимъ по вѣрѣ.

Сороковые годы ознаменовались у насъ увлеченiемъ нѣмекой философiей, шестидесятые – естественными науками. Въ итогѣ послѣдняго увлеченiя – крушенiе идеализма, освобожденiе плѣнной мысли, бунтарство, нигилизмъ. Викторъ Алексѣевичъ и этому отдалъ дань:

- Я сталъ, въ нѣкоторомъ смыслѣ, нигилистомъ, - разсказывалъ онъ, - и даже по такой степени, что испытывалъ какъ-бы сладострастiе, когда при мнѣ доходили въ спорахъ до кощунства, до скотскаго отношенiя къ религiи.

Въ немъ нарастала, по его словамъ, - «похотливая какая-то жажда-страсть все рѣшительно опрокинуть, дерзнуть на все, самое-то священное… духовно опустошить себя». Онъ перечиталъ всѣхъ борцовъ за свободу мысли, всѣхъ безбожниковъ-отрицетелей, и испыталъ какъ бы хихикающiй восторгъ.

- Съ той поры «вся эта ерунда», какъ называлъ я тогда религiю, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - перестала меня тревожить. Нѣтъ ни Бога, ни дьявола, ни добра, ни зла, а только – «свободная игра явленiй». И все. Ничего «абсолютнаго» не существуетъ. И вся вселенная – свободная игра матерiальныхъ силъ.

Окончивъ московское техническое училище, Викторъ Алексѣевичъ женился по любви на дочери помѣщиковъ-сосѣдей. Пришлось соблюсти порядокъ и окрутиться у аналоя. Скоро и жена стала никакой, поддавшись его влiянiю, и тѣмъ легче, что и въ ея семьѣ склонялись въ «свободной игрѣ матерiальныхъ силъ».

- Съ ней мы рѣшали вопросы: что такое – нравственное? что есть развратъ? свободная любовь унижаетъ ли нравственную личность или, наоборотъ, возвышаетъ, освобождая ее отъ опеки отжившихъ заповѣдей? И приходили къ выводу, что въ извѣстныхъ отношенiяхъ между женщиной и мужчиной нѣтъ ни нравственности, ни разврата, а лишь физiологическiй законъ отбора, зовъ, которому, какъ естественному явленiю, полезнѣй подчиняться, нежели сопртивляться, что брезгливость и чистоплотность являются вѣрнымъ регуляторомъ, что отношенiе къ явленiямъ зависитъ отъ нашихъ ощущенiй, а не отъ ккихъ-то тамъ «ве-лѣiй». И вотъ когда   т о  случилось, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - о н а… - онъ никогда не говорилъ «жена», - о н а  мнѣ съ усмѣшкой бросила: «никакого разврата, а… «физiологическiй законъ отбора»… и «зависитъ отъ нашихъ настро-енiй»!

Курсъ онъ кончилъ съ отличiемъ. Еще студентомъ, онъ сдѣлалъ какiя-то открытiя въ механикѣ, натолкнулся на идею двигателей новаго типа, «какъ бы предвосхитилъ идею двигателей внутренняго сгоранiя Дизеля».

Первые годы женитьбы онъ все свободное время сидѣлъ за своими чертежами, пытаясь осуществить идею. Жена любила наряды, хотѣла блистать въ свѣтѣ и блистала, а онъ, при всей своей страстности къ жизни и ея дарамъ, - «чуть ли не похотливости къ жизни», какъ онъ откровенно признавался, вычислялъ и вычерчивалъ, уносился въ таинственный мiръ механики, тщась раскрыть еще неразгаданныя ея тайны. Его стали томить сомнѣнiя: хорошо ли сдѣлалъ, что сталъ инженеръ-механикомъ? не лучше ли было бы отдаться «механикѣ небесной» - астрономiи? Онъ схватился за астрономiю, за астрономическую механику, и ему открылась величественная картина «движенiй въ небѣ». Онъ читалъ дни и ночи, выписывалъ книги изъ Германiи, и на стѣнахъ его кабинета появились огромныя синiя полотна, на которыхъ крутились бѣлыя линiи, орбиты, эллипсы… - таинственные пути силъ и движенiй въ небѣ.

А пока отдавался онъ астрономiи, семейная его жизнь ломалась.

Онъ тогда служилъ на желѣзной дорогѣ, проходилъ стажъ: ѣздилъ и качегаромъ, и машинистомъ, готовясь къ службѣ движенiя. Какъ разъ въ ту пору началась желѣзнодорожная горячка, инженерами дорожили, и ему открывалась блестящая дорога. И вотъ, когда онъ трясся на паровозѣ и подкидывалъ дрова въ топку или вглядывался въ звѣздами засыпанное небо, и въ мысляхъ его пылали «пути небесные», строго закономѣрные для него, какъ пара блестѣвшихъ рельсовъ, - семейная его жизнь сгорѣла.

Вернувшись какъ-то домой раньше обѣщаннаго часа, онъ увидалъ это съ такой оголенной ясностью, что, не сказавъ ни слова, - чего ему это стоило! - рѣшительно повернулся и, какъ былъ, въ промасленной блузѣ машиниста, такъ и ушелъ изъ дома: здѣсь ему дѣлать нечего. Снялъ комнату и послалъ за вещами и книгами. У него уже было двое дѣтей, погодки. Онъ написалъ родителямъ жены, прося заботится о дѣтяхъ, - старики Вейденгаммеры уже померли. Родители пробовали мирить, приводили дѣтей, чтобы тронуть «каменное сердце», но онъ остался неумолимъ. Жена требовала на содержанiе и отказалась принять на себя вину. Онъ даже не отвѣтилъ, и она написала ему въ насмѣшку: «никакой вины, а просто… «законъ отбора». Онъ написалъ на ея запискѣ – «потаскушка» и отослалъ. Тѣмъ семейная жизнь и завершилась. Онъ давалъ дѣтямъ на воспитанiе, но потребовалъ, чтобы жили они у бабушки, и иногда прзжалъ ихъ поцѣловать.

Вскорѣ онъ занялъ видное мѣсто на дорогѣ, но скромной жизни не измѣнилъ: жилъ замкнуто, рѣдко даже бывалъ въ театрѣ, - «жилъ монахомъ», - и все свободное время отдавалъ своимъ чертежамъ и книгамъ.

- И вотъ, - разсказывалъ онъ, - что-то мнѣ стало проясняться. Я видѣлъ   с и л ы, направляющiе движенiе тѣлъ небесныхъ, разлагалъ ихъ и складывалъ, находилъ точки, откуда онѣ исходятъ, прокладывалъ на чертежахъ силы главнѣйшаго порядка… и видѣлъ ясно, что эти новыя силы предполагаютъ наличiе новыхъ силъ. Но и этотъ новый порядокъ силъ… однимъ словомъ, открывались новыя силы, еще, еще… и эти новыя, назовемъ ихъ «еще-силы», необходимо было сложить и свести къ единой. Хорошо-съ. Но тогда къ чему ее-то свести, эту единую?.. И откуда она, этотъ абсолютъ, этотъ истокъ-сила? Этотъ истокъ-сила необъяснимъ никакими гипотезами натуральнаго порядка. А разъ такъ, тогда всѣ законы механики летятъ, какъ пыль! Становилось мнѣ все яснѣй, что тутъ наше мышленiе, наши законы-силы оказываются – передъ небомъ! - ку-цыми. Или же тутъ особая сверхъ-механика, которая въ моей головѣ не умѣщается. Тутъ для меня тупикъ, бездонность Непознаваемаго, съ прописной «Н» - н е знаю, н е понимаю, н е… принимаю, наконецъ! Всѣ гипотезы разлетались, какъ мыльные пузыри. Но какъ-то мелькнуло мнѣ, озарило и ослѣпило, какъ молнiей, что я узнаю, увижу… не глазами, не мыслю, а за-глазами, за-мыслью… понимаете, что я хочу сказать?.. - что я найду доказательство особой, какъ бы внѣ-пространственно-матерiальной силы, и тогда станетъ ясно до осязаемости, что всѣ наши формулы, гипотезы и системы т у т ъ – ничто, ошибка приготовишки, сплошное и смѣхотворное вранье, что всѣ эти «законы» - для Безпредѣльнаго – чистѣйшая чепуха. И удивительно что еще? Да то, что называется – «по Сенкѣ и шапка»: какъ еще изъ всей этой чепухи что-то еще мы получаемъ, какiе-то все-таки законцы, и эти законцы относительно даже вѣрны, въ прѣделахъ приготовительнаго класса.

Какъ-то ранней весной, когда уже таялъ снѣгъ и громыхали извозчики, онъ  засидѣлся за чертежами, докурился до одури. Взглянулъ на часы – часъ ночи. Онъ открылъ форточку, чтобы освѣжиться, и у него закружилась голова. Это прошло сейчасъ же, и взглядъ его обратился къ небу. Черная мартовская ночь, небо пылало звѣздами. Такихъ яркихъ, хрустально-яркихъ, онъ еще никогда не видѣлъ. Онъ долго смотрѣлъ на нихъ, за нихъ, въ черную пустоту проваловъ.

- И такую страшную почувствовалъ я тоску, - разсказывалъ онъ, - такую безпомощность ребячью передъ этимъ бездоннымъ   н е п о н я т н ы м ъ, пердъ этимъ Источникомъ всего: силъ, путей, движенiй!..

Черно-синiе бархатные провалы перемежались пятнами, звѣзднымъ дымомъ, дыханьемъ звѣзднымъ, - мирiадами солнечныхъ системъ. Онъ безпомощно обводилъ глазами ночное небо, въ глазахъ наплывали слезы, и ему вдугъ открылось…

- Трудно передать словами, что тутъ случилось со мной, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Прошло лѣтъ тридцать, но я такъ сейчасъ вижу: все дрогнуло, все небо, со всѣми звѣздами, вспыхнуло взрывами огней, какъ космическiй фейерверкъ, и я увидалъ бездонность… нѣтъ, не бездонность, а… будто все небо разломилось, разодралось, какъ сверкающая безкрайняя завѣса, осыпанная пылающими мiрами, и тамъ, въ открывшейся пустотѣ, въ непостижимой мыслью бездонной глыби… - крохотный, тихiй, постный какой-то огонечек, булавочная головка свѣта, чутошный-чутошный проколикъ! И въ неопредѣлимый мигъ, въ микро-мигъ, не умомъ я постигъ, а чѣмъ-то… какимъ-то… ну, душевнымъ, что ли, вотъ отсюда идущимъ чувствомъ?.. - показалъ онъ на сердце, - что изслѣдовать надо тамъ, та-амъ, въ этомъ проколикѣ… но - и это самое оглушающее! - и тамъ-то… опять на-ча-ло, начало только, - все такое же, какъ и это, только что разломившееся небо! Меня ослѣпило, оглушило, опалило, какъ въ откровенiи: дальше уже   н е л ь з я, дальше – конецъ человѣческаго, предѣлъ.

Это былъ обморокъ, отъ переутомленiя, отъ перенапряженiя мысли и зрѣнiя, можетъ быть – отъ чрезмѣрнаго куренья, отъ дохнувшей въ него весенней ночи. Онъ увидалъ себя на полу, лицомъ въ полуосвѣщенный потолокъ. Въ открытую форточку  вливался холодный воздухъ. Онъ поднялся, совсѣмъ разбитый, и поглядѣлъ въ небо съ неопредѣлимо-тревожнымъ чувствомъ. Звѣздъ уже не было: такъ, кое-гдѣ, мерцали, въ сквозистой ваткѣ наплывающихъ облаковъ. Все было обыкновенное, ночное.

Это былъ обморокъ, продолжавшiйся очень долго: часы показывали половину второго.

Послѣ онъ вспоминалъ, что въ блескѣ раздавшагося неба огненно передъ нимъ мелькали какiя-то незнакомыя «кривыя», ж и в ы я, другъ друга сѣкущiя параболы… новые «пути солнцъ», - новые чертежи небесной его механики. Тутъ не было ничего чудеснаго, конечно, - разсуждалъ онъ тогда, - а просто – отраженiе свѣта въ мысляхъ: мыслители видятъ свои мысли, астрономы – «пути планетъ», и онъ, инженеръ-механикъ и астрономъ-механикъ, могъ увидеть небесные чертежи – «пути». Но и еще, иное, увидѣлъ онъ: «бездонную бездну безднъ», - иначе и не назвать. И въ этомъ – еще, другое, до осязанiя внятое всѣмъ существомъ его: тотъ огонекъ-проколикъ, «точку точекъ», - такъ въ немъ опредѣлилось, - «предѣлъ человѣческихъ предѣловъ, конецъ, безсилiе».

- Со всякимъ подобное случалось, только безъ вывода, безъ «послѣдней точки», - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Вы лежите на стогу въ полѣ, ночью, и заглядѣлись въ небо. И вдругъ, звѣзды зарѣяли, заполошились, и  вы летите въ бездонное сверканье. Но, что же вышло, какой итогъ? Я почувствовалъ пустоту, тщету. И раньше сомнѣнiя бывали, но тутъ я понялъ, что я огра-бленъ, что я передъ э т и м ъ, какъ слѣпой кротъ, какъ эта пепельница! что мои силы,  что силы всѣхъ Ньютоновъ, Лапласовъ, всѣхъ генiевъ, всѣхъ вѣковъ, до скончанiя всѣхъ вѣковъ, - ну, какъ окурокъ этотъ..! - передъ этимъ «проколикомъ», передъ этой булавочной головкой-точкой! Мы дойдемъ до седьмого неба вывѣримъ и начертимъ всѣ пути и движенiя всѣхъ до-предѣльныхъ звѣздъ, вычислимъ исчислимое, и все же - пепельница, и то-лько. Въ отношенiи Тайны, или, какъ я теперь говорю благоговѣйно, - Господа-Вседержителя. Вседержи-те-ля[1]! Это вотъ прежняго моего, что я найти-то тщился, занести на свои «скрижали», - Источника силъ, изъ Котораго истекаетъ Все. Я почувствовалъ, что ограбленъ. Вотъ подите же, кѣмъ-то ограбленъ! протестъ! Я, окурокъ, - тогда-то! – не благоговѣю, а проклинаю, готовъ разодрать сверкающее небо, будто оно ограбило. Не благодарю за то, что было мнѣ откровенiе[2], - было мнѣ откровенiе, я знаю! - а плюю въ это небо, до обморока плюю. Теперь я понимаю, что и обморокъ мой случился не отъ чего-то, а отъ этого «оскорбленiя», когда я въ одинъ микро-мигъ постигъ, что дальше – н е л ь з я, конецъ. И почувствовалъ пустоту и тоску такую, будто сердце мое сгорѣло, и тамъ, въ опаленной пустотѣ, только пепелъ пересыпается. Нѣтъ, не сердце сгорѣло: сердце этой тоской горѣло, а сгорѣло вотъ это… - показалъ онъ на лобъ, - чудеснѣйшiй инструментъ, которымъ я постигалъ, силился постигать сверхъ-все.

Послѣ открывающагося ему, комната показалась такой давящей, будто закрыли его въ гробу, и ему нехватаетъ воздуху. Онъ забѣгалъ по ней, какъ въ клѣткѣ, увидалъ синѣющiя кальки съ путанными на нихъ «путями неба», хотѣлъ сорвать со стѣны и растоптать, и почувствовалъ приступъ сердца – «будто бы раскаленными тисками». Подумалъ: «конецъ? не страшно».

Онъ не могъ оставаться въ комнатѣ и выбѣжалъ на воздухъ. Была глубокая ночь, часъ третiй. Онъ пошелъ пустынными переулками. Подъ ногой лопались съ хрустомъ пленки подмерзшихъ лужъ, булькало и журчало по канавкамъ. Пахло весной, навозцемъ, отходившей въ садахъ землей. Москва тогда освѣщалась плохо. Онъ споткнулся на тумбочку, упалъ и ссадилъ объ ледышки руку. «По землѣ-то не умѣешь ходить, а…» - съ усмѣшкой подумалъ онъ, и услыхалъ окликъ извозчика: «нагулялись, баринъ… прикажите, доставлю… двугривенничекъ бы, чайку попить». Голосъ извозчика его обрадовалъ. Онъ нашарилъ какую-то монету и далъ извозчику: «на, попей». И услыхалъ за собой: «а что-жъ не садитесь-то? ну, покорно благодаримъ». Это «покорно благодаримъ» будто тепломъ обвѣяло.

На Тверскомъ бульварѣ горѣли рѣдкiе фонари-масленки. Ни единой души не попадалось. Онъ наткнулся на бульварную скамейку, присѣлъ и закурилъ. Овладѣвшая имъ тоска не проходила. Все казалось ему никчемнымъ, безъ выхода: то были цѣли, а теперь, вдругъ открылось, что – ни-чего. Кончить..? - сказало въ немъ, и ему показалось, что это выходъ. Такъ же, какъ въ юности, въ пору душевной ломки, когда онъ рѣшилъ «все пересмотрѣть критически», когда полюбилъ первой любовью, и эта любовь его – дѣвочка совсѣмъ – въ три дня умерла отъ дифтерита. И, какъ и тогда, онъ почувствовалъ облегченiе: выходъ есть.

 

II. - НА ПЕРЕПУТЬИ.

 

Мартовская ночь, потрясшая Виктора Алексѣевича видѣнiемъ раскрывшагося неба, стала для него о т к р о в е н i е м ъ. Но постигъ онъ это лишь по прошествiи долгихъ лѣтъ. А тогда, на Тверскомъ бульварѣ, онъ былъ во мракѣ и тоскѣ невообразимой.

- Стыдно вспомнить, - разсказывалъ онъ, - что это «неба содраганье» лишь скользнуло по мнѣ… хлыстомъ. Какое тамъ откро-венiе! Просто, хлестнуло по наболѣвшему мѣсту – по пустотѣ, которая завелась во мнѣ, давно завелась, съ самой утраты Бога, и заполнила все во мнѣ, когда лопнуло мое «счастье». Вмѣсто того, чтобы принять «серафима», явившагося мнѣ на перепутьи, внять «горнiй ангеловъ полетъ», я только всего и внялъ, что «гадъ морскихъ». Закопошились во мнѣ, поддушные, и отравляющей верткой мыслью я истачивалъ оставшееся во мнѣ живое: «все миражъ и самообманъ, и завтра все то же, то же». Если бы не покончилъ съ собой, навѣрное заболѣлъ бы, нервы мои кончились. Но тутъ случилось, что случается только въ самыхъ что ни на есть романтическихъ романахъ и – въ жизни также.

Онъ сталъ представлять себѣ, не безъ остарго наслажденiя, какъ э т о будетъ: не больше минуты, и… спазмъ дыханiя, судороги, и – ничего, мракъ. Онъ зналъ одинъ кристалликъ, какъ рафинадъ… если въ стаканѣ чаю размѣшать ложечкой, и - глотокъ!.. Когда-то, при немъ, техникъ Бѣляевъ, въ лабораторiи ошибся – не вскрикнулъ даже. И потомъ  н и ч е г о  не будетъ. Эти грязные фонари будутъ себѣ горѣть, а тамъ… - поглядѣлъ онъ въ небо, гдѣ проступали звѣзды, - эти, свѣтлыя, будутъ сiять все такъ же, пока не потухнутъ всѣ отъ какихъ-то невѣдомыхъ «законовъ», и тогда всѣ «пути» закончатся… чтобы начать все снова? И ему стало грустно, что онѣ еще будутъ, и долго будутъ, когда его не будетъ. А вдругъ, послѣ т о г о, послѣ «кристаллика», и – о т к р о е т с я? Мысль о «кристалликѣ» становилась острѣй, заманчивѣй. «Ничего не откроется, а… «лопухъ вырастетъ», вѣрно сказалъ тургеневскiй Базаровъ!…» - проговорилъ онъ громко, язвительно, и услыхалъ вздохъ, рядомъ. Вздрогнулъ и поглядѣлъ:  на самомъ краю скамейки кто-то сидѣлъ, невидный. Кто-то подсѣлъ къ нему, а онъ и не замѣтилъ. Или - кто-то уже сидѣлъ, когда онъ пришелъ сюда?

Онъ сталъ приглядываться: кажется, женщина?.. сжавшаяся, въ платкѣ… какая-нибудь несчастная, неудачница, - для «удачи» всѣ сроки кончились. Какъ съ извозчикомъ въ переулкѣ, стало ему свободнѣй, будто тепломъ повѣяло, и ему захотѣлось говорить; но что-то удержало, - пожалуй, еще за «кавалера» приметъ, и обратится въ пошлость, въ обычное – «угостите папироской». Онъ испугался этого, поднялся – и сѣлъ опять.

- Я вдругъ ясно въ себѣ услышалъ – «не уходи!» - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Никакого тамъ «голоса», а… жалость. Передалось мнѣ душевное томленiе жавшейся робко на скамейкѣ, на уголку. Если бы не послушалъ жалости, «кристалликъ» сдѣлалъ бы свое дѣло, навѣрняка.

- Я испугалась, что станутъ приставать, - много спустя разсказывала Дарья Ивановна, - сидѣла вся помертвѣлая. Какъ они только сѣли, хотѣла уйти сейчасъ, но что-то меня пристукнуло. У меня мысли путаются, а тутъ кавалеръ бульварный, свое начнетъ. Встали они – сразу мнѣ легче, а они опять сѣли.

Онъ закурилъ – и при свѣтѣ спички уловилъ обѣжавшимъ взглядомъ, что сидѣвшая – въ синемъ платьѣ, въ кровавой шали, въ голубенькомъ платочкѣ, и совсѣмъ юная. Не могъ усмотрѣть лица: показалось ему, - заплакано. По всему – дѣвушка-мастерица, выбѣжала какъ-будто наспѣхъ.

- Я сразу поняла, что это серьезный баринъ, - разсказывала Дарья Ивановна, - и имъ не до пустяковъ, и очень они разстроены. И сразу они мнѣ понравились. Даже мнѣ безпокойно стало, что они покурятъ и отойдутъ.

При первыхъ его словахъ, чтобы только заговорить, - «а который теперь часъ, не знаете?» - сидѣвшая сильно вздрогнула, будто ее толкнули, - это онъ почувствовалъ въ темнотѣ, не видѣлъ, - и не отвѣтила, словно хотѣла остаться незамѣтной. Онъ повторилъ вопросъ насколько возможно мягче, чтобы ее ободрить. Она чуть слышно отвѣтила – «не знаю-съ…» - и вздохнула. По воздуху и по этому робкому «не знаю-съ», онъ почувствовалъ, что она, дѣйствительно, несчастна, запугана, и, кажется, очень юная: голосъ у ней былъ какъ-будто дѣтскiй, с в ѣ т л ы й. Онъ почувствовалъ, какъ она отодвинулась на край скамейки и даже какъ-будто отвернулась, и понялъ, что она его боится. Это его растрогало, и онъ сталъ ласково увѣрять, что бояться ей нечего, если она позволитъ, онъ проводитъ ее домой, а то ужъ очень поздно, и могутъ ее обидѣть. Она нежданно заплакала. Онъ растерялся и замолчалъ. Она плакала вслипами, по-дѣтски, и старалась укрыться шалью. Онъ сталъ ее успокаивать, называть нѣжно – милая, остро ее жалѣя, спрашивалъ, какое у ней горе, или, можетъ быть, кто ее обидѣлъ..? Она продолжала плакать.

- Я сразу поняла, что это особенный господинъ, - разсказывала Дарья Ивановна объ этой «чудесной встрѣчѣ», о самомъ свѣтломъ, что было въ ея жизни до той поры, - и, должно быть, очень несчастный, какъ и я. Я плакала и отъ того, что со мной случилось, что некуда мнѣ итти… а мнѣ хоть руки на себя наложить, пойти на Москва-рѣку, въ самое водополье кинуться… выхода мнѣ не видѣлось. Ждала только, церковь когда откроютъ, помолиться передъ Владычицей. Сидѣла на лавочкѣ и ждала, все думала – нѣтъ мнѣ доли. И отъ ихней ласки я плакала, жалко себя мнѣ стало.

- Я забылъ о своемъ… - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - сердце мое расплавилось, и загорѣлось во мнѣ желанiе утѣшить, спасти это юное существо, которому что-то угрожало. Я тогда подумалъ, что ее обезчестили, растоптали, и я присутствую при живой человѣческой трагедiи, и въ моей власти эту трагедiю разрѣшить. Подумайте: глухая ночь, на Тверскомъ бульварѣ, и одинокая дѣвушка, рыдаетъ! Могъ ли я пройти мимо?

Онъ продолжалъ успокаивать ее, предлагалъ проводить ее до дому. Захлебываясь отъ слезъ, выдавливая слова толчками, - «совсѣмъ, какъ обиженный ребенокъ!» - она несвязно выговорила: «у меня… не… куда… итти…» Онъ сказалъ, что оставаться ночью на улицѣ ей нельзя, ее заберутъ въ кварталъ, каждый человѣкъ долженъ иметь хоть какой-нибудь кровъ, что, наконецъ, онъ можетъ нанять ее въ прислуги, и ему очень нужна прислуга, онъ совершенно одинокiй, а ему надо по хозяйству, у него служба, книги, и… - «пусть только ему повѣритъ, у него никакой задней мысли, и не надо обращать вниманiя на предразсудки.» Онъ не раздумывалъ, понятно ли ей все то, что онъ насказалъ такъ страстно. А онъ, именно, «страстно» уговаривалъ, - вспоминала Дарья Ивановна, - «такъ уговаривалъ, что мнѣ думаться стало, и страхъ на меня  напалъ». Онъ говорилъ ей съ жаромъ, съ восторгомъ даже:

- Да, съ восторгомъ! - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Все идеальнѣйшее, что жило во мнѣ когда-то… - оно никогда не умирало! - во мнѣ проснулось. Я почувствовалъ, какъ во мнѣ оживетъ отмиравшее, задавленное «анализомъ», какъ пустота заполняется… какъ-бы краны какiе-то открылись, и хлынуло!… Заполнилось этой вотъ незнакомой дѣвушкой, «несчастной», о которой я еще ничего не зналъ. Плачъ ея, прерывавшiйся дѣтскiй голосъ – сказали мнѣ все о ней, а я и не видѣлъ ея лица. И тогда же, при этой страстности, я какимъ-то краешкомъ думалъ и о своемъ: «пусть т а м ъ  бездонность и пустота, обманъ и миражъ, а вотъ ж и в о е, и это страдающее живое протестуетъ, вмѣстѣ со мною протестуетъ противъ хлада пространствъ небесныхъ, противъ нѣмой этой пустоты… создавшей страдающее ж и в о е.» Мнѣ даже тогда мелькнуло, что эти слезы, этотъ безпомощный дѣтскiй всхлипъ опрокидываютъ «бездонность» и «хладъ», и «пустоту»… что… э т о  какъ-то выходитъ изъ чего-то и – для чего-то. Ну, словомъ, я почувствовалъ, что пустота заполняется. Тогда еще я не видѣлъ ни ея свѣтлыхъ глазъ, ни ея нѣжнаго юнаго лица… голосъ только ея я слышалъ, дѣтскiй, горько жалующiйся на жизнь. Ни тѣни дурной мысли, какого-нибудь пошлаго, затаеннаго намека, что вотъ, юная, дѣвушка… а я мужчина, давно безженый, уговариваю ее пойти ко мнѣ. Только жалость во мнѣ горѣла и грѣла душу.

Она перестала плакать, довѣрилась. Сказала, - «какъ батюшкѣ на-духу сказала, такъ я увѣрилась», - что она золотошвейка, отъ Канителева, съ Малой Бронной, съ семи лѣтъ все золотошвейка, стала ужъ мастерица, что опредѣлила ее тетка, а теперь сирота она… что Канителиха тоже померла недавно, и теперь отъ хозяина нѣтъ житья, проходу не даетъ… всѣхъ мастерицъ въ «Вербу» отпустилъ, на гулянье, а ее оставилъ, приставать сталъ… заперлась отъ него въ чуланѣ… до ужина еще вырвалась, въ чемъ была, все сидѣла-дрожала на бульварѣ.

Онъ узналъ, что не къ кому ей итти, только матушка Агнiя ее жалѣетъ, монахиня въ Страстномъ, знакомая теткина… лоскутки ей носитъ, матушкѣ Агнiи, а она одѣяла шьетъ… что теперь бы съ радостью въ монастырь укрылась, и матушка Агнiя можетъ похлопотать, только всѣ ея деньги у хозяина, семьдесятъ рублей и паспортъ, а монастырь богатый, такъ не берутъ, вотъ она и сколачивала на вкладъ, двѣсти рублей желаетъ матушка Ириада, казначея… что, можетъ, возьмутъ за личико, всетаки не уродъ она… матушка-игуменья съ чистымъ личикомъ очень охотно принимаетъ, для послушанiя… и голосъ у ней напѣвный, въ крылошанки сгодиться можетъ… головщица съ праваго крылоса матушка Руфина не откажетъ, матушка Агнiя попроситъ… что святыя врата закрыты, и она ждетъ заутрени: какъ ударятъ – тогда отворятъ.

Онъ слушалъ этотъ путанный полудѣтскiй лепетъ, въ которомъ еще дрожали слезы, но сквозила и дѣтская надежда, когда она говорила – «матушка Агнiя попроситъ». Говорила съ особенною лаской, нѣжно – «Агнiя», со вздохомъ. Онъ, такъ же, ласково, невольно перенимая тонъ, какъ говорятъ съ дѣтьми взрослые, радуясь, что не случилось «непоправимаго», сказалъ ей, что все устроится, что, «конечно, матушка А-гнiя попроситъ, и двѣсти рублей найдутся…» - и тутъ, въ сторонѣ Страстного, вправо отъ нихъ, ударили. «Пускаютъ»… - сказала она робко и встала, чтобы итти на звонъ. Но онъ удержалъ ее:           

- Я хочу вамъ помочь. Вамъ надо раздѣлаться съ хозяиномъ, получить жалованье и паспортъ, - сказалъ онъ ей. - Вотъ моя карточка, я живу тутъ недалеко. Если что будетъ нужно, зайдите ко мнѣ, я заявлю въ полицiю, и…

Она поблагодарила и сказала, что матушка Агнiя заступится, сходитъ сама къ хозяину.

- Я испугалась, что такой господинъ такъ для меня стараются, - разсказывала Дарья Ивановна, - изъ-за дѣвчонки-золотошвейки, да еще нашъ хозяинъ начнетъ позорить, а онъ ругатель… и что подумаютъ про меня, что такой господинъ вступился…

Но онъ заставилъ ее взять карточку – мало ли, что случится. А Страстной благовѣстилъ и звалъ. Она быстро пошла на разсвѣтѣ. Онъ догналъ ее и сказалъ, что дойдетъ съ ней до монастыря, проводитъ. Она стала просить, чтобы не провожалъ: «матушка Виринея нехорошо подумаетъ, вратарница…» И тутъ онъ ее увидѣлъ: смутныя, при разсвѣтѣ, очертанiя дѣвичьяго лица, дѣтскiя совсѣмъ губы, дѣвственно-нѣжный подбородокъ, молящiе, свѣтлые глаза. На него повѣяло съ ея блѣднаго, полудѣтскаго лица кроткостью, чистотой и лаской. Онъ подумалъ: «юная, ми-лая какая!» Она поблагодарила его за доброту, - «такъ обошлись со мной…» - въ голосѣ задрожали слезы, - и пошла черезъ площадь къ монастырю. Онъ стоялъ у конца бульвара, слѣдилъ за ней. Разсвѣтъ вливался, розовѣли стѣны монастыря. Было видно, какъ въ святыя ворота, подъ синiй огонекъ фонарика-лампады, одиноко вошла она. Онъ почувствовалъ возвращавшуюся тоску свою.

Домой… Чтобы вернуть то свѣтлое, что почувствовалъ онъ въ  себѣ на ночномъ бульварѣ, что вдругъ пропало, какъ только она ушла, онъ перешелъ площадь и, раздумчиво постоявъ, вошелъ въ монастырскiя ворота.

Онъ узналъ широкiй настилъ изъ плитъ, - въ дѣтствѣ бывалъ тутъ съ матерью, - занесенные снѣгомъ цвѣтники, и съ чувствомъ неловкости и ненужности того, что дѣлаетъ, вошелъ въ теплый и полутемный храмъ, пропитанный душно ладаномъ. Глубоко впереди, передъ смутнымъ иконостасомъ, теплилась одиноко свѣчка. Тонкiй дѣвичiй голосъ скорбно вычитывалъ молитвы. Онъ прислонился къ стѣнѣ и озирался, не понимая, зачѣмъ онъ зашелъ сюда. И увидѣлъ е е: она горячо молилась, на колѣняхъ. Тутъ хорошо запѣли, - словно пѣлъ одинъ нѣжный, хрустальный голосъ: пѣлъ такое знакомое, забытое… - когда-то и онъ пѣлъ это, въ церковномъ хорѣ, у Срѣтенья: «Чертогъ Твой вижду, Спасе мой, украшенный… и одежды не имамъ, да вниду въ онъ…» Онъ слушалъ, не безъ волненiя, какъ повторили слѣва, мысленно пропѣлъ самъ – «просвѣти одѣянiе души моея, Свѣтода-вче…» - разсѣянно перекрестился, думая, - «а хорошо, о-чень хорошо». - и подъ зоркими взглядами монахинь вышелъ на свѣжiй воздухъ.

Такъ, въ темную мартовскую ночь, на Тверскомъ бульварѣ, гдѣ поздней порой сталкиваются обычно ищущiе невысокихъ приключенiй, скрестились пути двухъ жизней: инженеръ-механика Виктора Алексѣевича Вейденгаммера, 32 лѣтъ, и золотошвейки Дарьи Ивановны Королевой, 17 лѣтъ. Случилось это въ ночь на Великiй Понедѣльникъ.

 

III. - ИСКУШЕНIЕ

 

Эта ночная встрѣча на Тверскомъ бульварѣ стала для Виктора Алексѣевича переломомъ жизни. Много спустя, пердъ еще болѣе важнымъ переломомъ, онъ прозналъ въ этомъ – «нѣкую, благостно направляющую Руку». Но въ то раннее мартовское утро, на Страстной площади, случившееся представилось ему только забавнымъ приключенiемъ. Смѣшнымъ даже показалось, какъ это онъ разыгралъ романтика: утѣшалъ на бульварѣ незнакомую дѣвицу, растрогался, проводилъ до святой обители, для чего-то и самъ вошелъ, постоялъ у заутрени и даже не безъ волненiя взглядомъ искалъ е е въ полумракѣ храма, - совсѣмъ, какъ герой Марлинскаго или Карамзина. Но за усмѣшкой надъ «нещастнымъ героемъ нашимъ» была и мимолетная грусть, что милое это личико больше ему не встрѣтится.

И вотъ, что еще случилось.

Выйдя на площадь, освѣщенную раннимъ солнцемъ, розовую, «весеннюю», - такъ и назвалъ тогда, - онъ почувствовалъ небывалую легкость, радостное и благостное, позабытое въ юныхъ дняхъ, - «розовый свѣтъ какой-то, освобожденiе отъ какихъ-то путъ, какъ бы душевное выпрямленiе». Мысль о «кристалликѣ», казавшаяся ему ночью выходомъ, теперь представлялась совершенно дикой. Мало того: началось сразу, и очень бурно, совсѣмъ иное.

- Спецiалисты, - невропотологи или физiологи… - разберутся въ этомъ по своему.. - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Стыдно вспомнить, но мной овладѣло бурное чувство вожделѣнiя. Теперь я знаю, - и не только по «житiямъ», - что нѣчто подобное бываетъ съ иноками, съ подвижниками даже, и замѣтьте: во время сильнѣйшаго душевнаго напряженiя, когда все въ нихъ «вознесено горѣ», когда они предстоятъ передъ наисвященнѣйшимъ, такъ сказать… и вдругъ - «бѣсовское наважденiе», бурное вожделѣнiе, картины великаго соблазна. Люди духовнаго опыта это знаютъ. Бывало со мной и раньше нѣчто похожее: послѣ большой умственной работы, экзаменовъ, напримѣръ, когда тѣло изнемогло, - въ нѣдрахъ, какъ бы въ протестъ, начинается будораженье, раздраженiе «темныхъ клѣтокъ», должно быть смѣжныхъ со «свѣтлыми». Я тогда такъ и объяснялъ, увлеченный работой Сѣченова – «Рефлексы головного мозга». Тоже бываетъ послѣ радѣнiй у сектантовъ. И вотъ, въ то утро, послѣ величественнаго «Чертога»… - и тогда мнѣ, невѣру, н и к а к о м у, этотъ тропарь показался проникновеннѣйшимъ: «просвѣти одѣянiе души моея, Свѣтодавче!»… - послѣ цѣломудреннѣйшихъ, хрустальныхъ голосовъ юницъ чистыхъ, куренiй ладанныхъ, я почувствовалъ бурный приливъ хотѣнiй. Не сразу, правда. Сперва - восторгъ, такъ сказать, пейзажнй: изъ-за монастыря, влѣво отъ меня, за голыми деревьями бульвара, надъ гдѣ-то тамъ Трубной площадью, мѣстомъ довольно «злачнымъ», замѣтьте это… - розовымъ шаромъ, солнце, первовесеннее. Воздухъ..! розовый воздухъ, розовый монастырь, розовыя облачка, огнисто-розовые дома, розоватый ледокъ на лужахъ, золотистый навозъ, подмерзшiй, но раздражающе-остро пахнущiй. Ледокъ… въ кружевцахъ ледокъ, въ кружевныхъ пленочкахъ-иголкахъ, и подъ ними журчитъ водичка, первовесенняя. Увидалъ эти лужи-пленки, и, какъ мальчишка, давай похрустывать и смотрѣть, какъ изъ дырокъ свистятъ фонтанчики. Страстную радость жизни почувствовалъ, всѣми нѣдрами… и меня вдругъ оосыпалъ-защекоталъ какой-то особенно задорный, трескучiй щебетъ откуда-то налетѣвшихъ воробьевъ.

Въ такомъ розовомъ настроенiи онъ проходилъ по площади, и его чуть не сшибла мчавшаяся коляска съ офицерами и дѣвицей: мелькнули золотые эполеты, играющiй женскiй голосъ задорно крикнулъ - «гут-моэн-майн-киндхен!», - блеснула крахмальная оборка юбки. Его кинуло въ жаръ отъ этого лета и голоса. Захотѣлось курить, но спичекъ не было, - оставилъ, пожалуй, на скамейкѣ. Онъ пошелъ бульваромъ, размашисто, распахнувъ пальто, - стало вдругъ очень жарко. Издали увидалъ скамейку, подумалъ – не она ли? - и угадалъ: валялась подъ ней коробка сѣрничковъ. Онъ сѣлъ, съ жадностью закурилъ, и тутъ началось «искушенiе», - бурный наплывъ хотѣнiй.

- Такихъ бурныхъ – разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ – никогда еще не бывало… и въ самыхъ кощунственныхъ подробностяхъ, которыми я разжигалъ себя. И въ центрѣ всего этого омерзительнаго сора былъ этотъ чудесный монастырь съ его благостной лѣпотой, съ голосами юницъ, и съ той, которую  я только что «спасалъ», а теперь… мысленно растлѣвалъ.

Онъ вызывалъ въ мечтахъ милое личико, полудѣтское, нѣжное, блѣдное въ налившемся разсвѣтѣ, и трогательный голосъ, въ которомъ теперь звучало глубокое-грудное, задорное, какъ крикъ промелькнувшей нѣмки. Тутъ же припуталась и бѣлая оборка юбки, и синее платье, обтягивавшее ноги, и темныя кудряшки, выбившiяся прядкой изъ-подъ платочка, и сѣрые глаза въ испугѣ, и по-дѣтски раскрытый, безпомощный и растерянный, блѣдный ротъ, съ чуть отвисавшей губкой. Эта безпомощность и растерянность привлекали его особенно. Ему представлялась такая возможная, но – досадно – неосуществившаяся картина: онъ уговариваетъ ее пойти съ нимъ, и она растерянно готова, и вотъ они идутъ, въ разсвѣтѣ… и она остается у него. Онъ досадовалъ на себя, что поступилъ необдуманно, не отговорилъ ее отъ этой прикрытой благочестiемъ кабалы, отъ даровой работы на тунеядокъ, на этихъ чернохвостницъ, важно пожевывающихъ губами матушекъ, игуменiй, кзначей. Припоминалъ разсказы-анекдоты о столичномъ монастырѣ у веселаго бульвара, о миловидныхъ послушницахъ и клирошанкахъ, которыхъ настоятельницы-ловкачки отпускаютъ на-ночь къ жертвователямъ-купцамъ и всякимъ тамъ власть имущимъ. И онъ, въ сущности, самъ толкнулъ юную, чистую дѣвушку въ эту яму, сказавъ, что двѣсти рублей для вступленiя въ монастырь найдутся. Возьмутъ ее съ радостью, конечно… за одно золотошвейное мастерство, помимо всего другого… - хорошенькая, глаза какiе! - тамъ это нужно для всѣхъ этихъ пустяковъ-прикрытый, - для «воздуховъ», покрововъ, хоругвей, чего тамъ еще!… - а въ свободный часокъ будутъ отпускать напрокатъ, «во славу святой обители».

- Такiя и еще болѣе растлѣвающiя мысли меня сжигали, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Я, человѣкъ культурный, несъ всю эту – убѣдительную для меня тогда – чушь. Мнѣ хотѣлось, просто,  и м ѣ т ь   эту беззащитную, но это хотѣнiе я старался прикрыть отъ таившагося во мнѣ надсмотрщика. А хотѣнiе напирало, и я напредставлялъ себѣ, какъ веду ее, какъ она нерѣшительна, но потомъ, шагъ за шагомъ… Даже утреннiй чай представилъ, съ горячими калачами и «рюмочкой портвейнца»… - тутъ же у гастрономщика Андреева, противъ генералъ-губернатора, прихватитъ икорки, сыру швейцарскаго, тяну-чекъ… - непремѣнно тянучекъ, онѣ очень тянучки любятъ, такiя полудѣти, - фисташекъ и миндальныхъ тоже, - все до точности расписалъ. И какъ она будетъ ошеломлена всей этой роскошью, какъ будетъ благодарна за спасенiе, и… Словомъ, я уже не могъ сидѣть спокойно. Наворачивать раздражающаго мнѣ уже было мало. Я даже позабылъ, что къ десяти мнѣ надо въ депо на службу, провѣрять паровозы изъ ремонта.

Въ такомъ состоянiи одержимости онъ направился дальше по бульвару. Было еще безлюдно, а ему хотѣлось какой-нибудь подходящей встрѣчи. Поднявшееся въ немъ т е м н о е  закрыло чудесное розовое утро, и его раздражало, что бульваръ пустъ, что нѣтъ на немъ ни вертлявыхъ весеннихъ модницъ, ни жеманныхъ нѣмочекъ-гувернантокъ, ни даже молодыхъ горничныхъ или модистокъ, шустро перебирающихъ ногами, подхвативъ развѣвающiйся подолъ. Дойдя до конца бульвара, онъ опять повернулъ къ Страстному и увидалъ монастырь съ пятью синими-золотыми главками за колокольней. Эти главки жгли его колкимъ блескомъ сквозныхъ крестовъ, скрытымъ подъ ними ханжествомъ. Дразнила мысль – зайти какъ-нибудь еще, послушать миловидныхъ клирошанокъ, блѣдноликихъ и восковыхъ, въ бархатныхъ, франтовыхъ, куколяхъ-колпачкахъ. Это казалось такимъ пикантнымъ: «какъ траурныя институтки». Казалось, что в с е можетъ легко осуществиться: у ней есть его карточка, она можетъ притти къ нему, попросить насчетъ паспорта или, просто, поблагодарить за участiе… - «какъ обошлись со мной!» - можно уговорить, и она останется у него. Все казалось теперь возможнымъ. Онъ спустился Страстнымъ бульваромъ, постоялъ нерѣшительно у Петровскихъ Воротъ и пошелъ внизъ, къ Трубѣ. На бульварѣ попалась ему бѣжавшая съ калачами горничная, и онъ посмотрѣлъ ей вслѣдъ, на ея бойкiя, въ бѣлыхъ чулочкахъ, ноги. На Трубной площади, у «грѣховнаго» «Эрмитажа», стоялъ только одинъ лихачъ. Онъ поманилъ его, даже не думая, куда и зачѣмъ поѣхать, но лихачъ почему-то отмахнулся.

Съ того утра началась угарная полоса блужданiй, удачныхъ и безразличныхъ встрѣчъ. И во всѣхъ этихъ встрѣчахъ и блужданьяхъ дразнило и обжигало неотступно, - «какъ зовъ какой-то», - казалось бы, уже потускнѣвшее, какъ бы видѣнное во снѣ подъ сине-золотыми главками, за розовыми стѣнами, - милое личико подъ куколемъ. Въ блужданiяхъ, ставшихъ теперь обычными, средоточiемъ оставался монастырь. Викторъ Алексѣевичъ, «какъ одержимый, въ  дрожи», приходитъ слушать пѣнiе, разглядывалъ миловидныхъ клирошанокъ, но  е е  не видалъ ни разу. Были изъ нихъ красивыя, и всѣ были затаенно-скромны. «Изъ приличiя», онъ давалъ на свѣчи и даже снискалъ благоволенiе старушки-свѣщницы, которая уважительно ему кланялась и всегда спрашивала: «кому поставить накажите-съ?». Но за три мѣсяца такъ и не рѣшился спросить у ней, здѣсь ли послушница Даша Королева.

- Я кружился у монастыря, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - какъ лермонтовскiй Демонъ, и посмѣивался – язвилъ себя. И чѣмъ больше кружилъ, тѣмъ больше разжигался. Тутъ столкнулись и наважденiе, и… какъ бы при-вожденiе. Меня  в е л о. Иначе нельзя и объяснить того, что со мной случилось. И вотъ, когда я почувствовалъ, что такъ дальше не можетъ продолжаться, - я отказался отъ перевода въ Орелъ съ значительнымъ продвиженiемъ по службѣ, сталъ запускать работу, и нервы мои разстроились невѣроятно, - я, наконецъ, рѣшился.

Въ душный iюльскiй вечеръ, когда даже на бульварахъ нечѣмъ было дышать, он вдругъ почувствовалъ мучительную тоску, такую же безысходную, какъ въ памятную мартовскую ночь, когда съ облегченiемъ думалъ о «кристалликѣ». Это случилось на бульварѣ. Онъ пошелъ обычной дорогой – къ монастырю. Было часовъ шесть, воротъ еще не запирали. Совсѣмъ не думая, что изъ этого можетъ выйти, онъ спросилъ сидѣвшую, какъ всегда, у столика съ оловянной тарелочкой пожилую  монахиню, можно ли ему повидать «матушку А-гнiю». Старушка привѣтливо и даже съ поклономъ сказала, что сейчасъ вызоветъ привратную бѣлицу, она и проводитъ къ матушкѣ. И позвонила въ сторожевой. Этотъ «зовущiй» колоколъ отозвался въ сердцѣ Виктора Алексѣевича звономъ «пугающимъ и важнымъ: «н а ч а л о с ь», - такъ и подумалъ онъ. А старушка допрашивала, не родственничекъ ли будетъ матушкѣ Агнiи: «она у насъ изъ хорошаго званiя, дочка 2-ой гильдiи московскаго купца была, изъ Таганки… пряниками торговали».  Привратная бѣлица повела его въ дальнiй корпусъ, мимо густо-пахучихъ цвѣтниковъ, полныхъ петунiй и резеды; бѣлицы, во всемъ бѣломъ, ихъ поливали молча.

Въ глубокой, благостной, тишинѣ, въ запахѣ цвѣтовъ, показавшемся ему цѣломудреннымъ и благодатнымъ, въ робкихъ и зтаенныхъ взглядахъ изъ-подъ напущенныхъ на глаза бѣлыхъ платковъ трудившихся надъ цвѣтами бѣлицъ, въ шорохѣ поливавшихъ струекъ, въ верезгѣ ласточекъ, въ дремлющихъ на скамьяхъ старушкахъ, во всемъ почувствовался ему «мiръ иной». Тутъ, впервые, онъ ощутилъ неуловимо-бѣгло, что «эта жизнь имѣетъ право на бытiе», что она «чувствуетъ и поетъ молчанiемъ».

- Я ощутилъ, вдругъ, боясь и стыдясь додумывать, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - что всѣ эти дѣвушки и старухи  в ы ш е  меня и чище, глубже… что я забрался сюда, какъ врагъ. Я тогда въ самомъ дѣлѣ почувствовалъ себя  т е м н ы м ъ… не-чистымъ, себя почувствовалъ. Я старался прятать глаза, словно боялся, что эти,  ч и с т ы я, все узнаютъ и крестомъ преградятъ дорогу. Но при этомъ было во мнѣ и поджигающее, «бѣсовское», что вотъ, молъ, я, демонъ-искуситель,  п е р е с т у п л ю! Нѣкое романтическое ухарство. И – присутствiе с и л ы, которая ведетъ меня, и я безсиленъ сопротивляться ей.    

«Преступалъ», а ноги дрожали и слабѣли. Онъ кланялся вѣжливо особенно почтеннымъ старицамъ, недвижно сидѣвшимъ съ клюшками. Властный голосъ опросилъ бѣлицу: «не къ матери ли Ираидѣ- и бѣлица отвѣтила, склонившись: «къ матушкѣ Агнiи, сродственникъ». Вотъ ужъ и ложь; но – «началось», и теперь будетъ продолжаться. Въ прохладномъ каменномъ коридорѣ бѣлица тихо постучала, пропѣла тоненько «входное», и Викторъ Алексѣевичъ получилъ разрѣшанiе войти.

Онъ увидалъ высокое окно въ садъ, наполовину завѣшанное полотняной шторой, а у окна на стулѣ сухенькую старушку, торопливо повязавшуюся платочкомъ. Старушка, видимо, только что читала: лежала толстая книга и на ней серебряные очки. Были большiе образа и ширмы, и обвитая комнатнымъ виноградомъ арка въ другой покой. Старушка извинилась, что встать не можетъ, ноги не слушаютъ, предложила сѣсть и спросила: «отъ какого же родственника изволите вы пожаловать?». Спросила объ имени и отчествѣ. Онъ смотрѣлъ на нее смущенно: такая она была простая, ясная, ласковая, довѣрчивая.

- Я растерялся, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - смотрѣлъ на нее, будто просилъ прощенiя, и чувствовалъ, что матушка А-гнiя в с е проститъ. И тутъ же сообразилъ, что вполнѣ естественно мнѣ спросить: старушка такая и не подумаетъ ничего худого, совсѣмъ она простосердая… такую всегда обманешь. «Началось» - надо продолжать.

И онъ спокойно, даже дѣловито сказалъ, въ чемъ дѣло… что его интересуетъ участь несчастной дѣвушки, и надо бы ему раньше, но по дѣламъ былъ въ отлучкѣ и запоздалъ. Старушка выслушала, ласково поглядѣла, улыбнулась, и засiяло ея лицо. Она обернулась къ аркѣ, въ другой покойчикъ, и свказала, какъ бы показывая туда:            

 - А какъ же, батюшка… со мной живетъ, вонъ она, сѣроглазая-то моя!

Эти простыя слова показались ему «громомъ и молнiей»: ослѣпило его и оглушило. Онъ даже всталъ и поклонился матушкѣ Агнiи. Но она приняла это совсѣмъ спокойно, сказала – «зачѣмъ же благодарите, батюшка… сирота она, и я ее тетку знала, а золотыя руки-то какiя… такую-то каждый монастырь приметъ, да еще порадуется. И не благодарите, батюшка… и матушка-игуменья рада. Мы бы давно къ вамъ пришли, да ноги не пускаютъ… велѣла ей, сколько разъ говорила – пошли хоть письмецо доброму барину, поблагодари, а она… совѣстливая такая, стѣсняющая, боялась все – «ну-ка, они обидятся». - «Ну, вотъ, Дашенька, а теперь самъ баринъ пришли справляться… хорошо развѣ, человѣка такого безпокоимъ!» - сказала старушка въ другой покой, а Викторъ Алексѣевичъ сидѣлъ и мучился – теперь уже другимъ мучился: и такихъ-то – обманывать!

- Будто случилось чудо, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Простыя слова, самыя ходячiя слова сказала матушка Агнiя, но эти слова освѣтили всего меня, всю мерзость мою показали мнѣ. Передо мной была чистота, подлинный человѣкъ, по образу Божiю, а я – извращенный обликъ этого «человѣка», и я съ ужасомъ… съ у-жасомъ ощутилъ бездну паденiя своего. То, т е м н о е, вырвалось изъ меня, - будто оно сидѣло во мнѣ, какъ ч т о-то, отдѣлимое отъ меня, вошедшее въ меня черезъ наважденiе. Оно томило меня, и вотъ, какъ «бѣсъ отъ креста», испарилось отъ этихъ душевныхъ словъ. Ну-да, физiологи, психологи… они объяснятъ, и по-своему они правы… но и я, въ своихъ ощущенiяхъ, тоже правъ: темная сила меня оставила. А вѣдь я шелъ на грѣхъ, - ну, «грѣха» тогда я не признавалъ, - на низость, если угодно, шелъ, на обманъ. Обмануть эту Агнiю…. Человѣческую овечку эту, вывѣдать про дѣвицу и эту дѣвицу совратить, сманить, обманно вытащить ее изъ-за этихъ стѣнъ, увлечь, голову ей вскружить и оставить для себя, пока она мнѣ нужна… а тамъ..! Не задумывался, что будетъ «тамъ». И - сразу перевернулось на иное…

А вышло такъ. Старушка не разъ выкликала Дашеньку, но та только робко, чуть слышно, «какъ вѣтерокъ», отвѣчала: «я сейчасъ, матушка». Онъ ожидалъ смущенно, раздавленный всей этой чистотой и ясностью, а матушка Агнiя, благодушно мигая, какъ дѣлаютъ, когда говорятъ о дѣтяхъ, повѣдала шепоткомъ, что это она стыдится такого господина, глазъ показать боится… - «А ужъ  какъ она про васъ… рѣдкiй день не помянетъ…. - «Господь мнѣ послалъ такого святого господина», - такъ все и поминаетъ. Она и въ обитель-то къ намъ боялась тогда, какъ тоже поглядятъ… ну-ка, побрезгуемъ, не повѣримъ, матушка-то игуменья стро-гая у насъ, ни-ни… ну-ка, какое недоумѣнiе съ квартальнымъ или тамъ дѣвичье обстоянiе, - вотъ и боялась. А вы, какъ ангелъ-хранитель были, наставили ее про обитель, она и укрѣпилась. Разобрали дѣло, послали письмо квартальному, а насъ онъ уважаетъ, - съ Канителева и истребовали пачпортъ. А она – золотыя руки, и голосокъ напѣвный, скоро и въ крылошанки благословится, на послушанiе пѣвное… стихирки со мной поетъ, живая канареечка».

Онъ слушалъ воркующiй шепотокъ, и тутъ появилась Дашенька. Она не вошла въ покой, а остановилась подъ виноградомъ, молвивъ послушливо: «что, матушка, угодно?»

- Въ этотъ мигъ все для меня рѣшилось, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Это была не та, какую я,  т е м н ы й, вожделѣнiемъ рисовалъ себѣ. Передо мной была освѣтленная, возносящая красота. Не красота… это грубое слово тутъ, а прелестная дѣвичья чистота… юница, воистину непорочная. Большiе, свѣтлые, именно – освѣтляющiе, звѣздитсые, глаза… такiе встрѣчаются необычайно рѣдко. Въ нихъ не было тревожнаго вопрошанiя, какъ тогда: они кротко и ласково свѣтили. Разъ всего на меня взглянула, осiяла и отвела. И я понялъ, что отнынѣ жизнь моя – въ ней, или все кончится.

Матушка Агнiя сказала: «ну, сѣроглазая моя, подойди поближе, не укусятъ». Она подошла ближе и сказала, кланяясь чинно, какъ бѣлица: «благодарю васъ покорно, баринъ». Онъ поднялся и поклонился ей молча, какъ передъ тѣмъ поклонился матушкѣ Агнiи: исходившему отъ нея  с в ѣ т у поклонился.

- Теперь это мнѣ ясно, - вспоминалъ Викторъ Алексѣевичъ, - я поклонился  п у т и, по которому она повела меня…

Онъ сказалъ, обращаясь къ матушкѣ Агнiи, что онъ очень радъ, что благой случай устроилъ все. Старушка поправила: «не случай, батюшка, а Божiе произволенiе… а случай, - и слово-то неподходящее намъ…» - и улыбнулась ласково.

Онъ «въ послѣднiй разъ», - казалось ему тогда, - оглянулъ бѣлицу, отъ повязаннаго вкругъ бѣлаго платочка съ ясной полоской лба, отъ сiяющихъ глазъ, отъ дѣтски-пухлаго рта, по стройному стану, въ бѣломъ, все закрывающемъ одѣянiи, до земли. Поклонился и вышелъ, провожаемый добрымъ взглядомъ и словами матушки Агнiи, спохватившейся: «да проводи ты, чего замялась… какъ бы они не заплутали».

Не было слышно шаговъ за нимъ.

 

IV. - ГРѢХОПАДЕНIЕ

 

По разсказамъ Виктора Алексѣевича и по «смертной запискѣ къ ближнимъ» Дарьи Ивановны, эта iюльская встрѣча въ кельѣ матушки Агнiи осталась для нихъ благословеннѣйшимъ часомъ жизни. Съ этого часа-мига для него началось «высвобожденiе изъ потемокъ», для нея – «грѣховное счастье, страданiемъ искупаемое».

Выйдя изъ монастырскихъ воротъ на Тверской бульваръ, Викторъ Алексѣевичъ даже и не замѣтилъ ни многолюдства, ни «черной ночи», вдругъ свалившейся на Москву: отъ Трiумфальныхъ воротъ съ заката, катилась туча, заваливая всѣ отсвѣты потухающей зари, всѣ небесныя щели, откуда еще, казалось, текла прохлада; сдавила и высосала воздухъ и затопляющимъ ливнемъ погнала пеструю толпу, устрашая огнемъ и грохотомъ. Викторъ Алексѣевичъ стоялъ на пустомъ бульварѣ, насквозь промокшiй, снявъ свою майску фуражку и съ чего-то размахивая ею, - «привѣтствовалъ Божiй громъ».

- Я тогда все привѣтствовалъ, словно впервые видѣлъ, - разсказывалъ онъ: - монастырь, розовато вспыхивающiй изъ тьмы, бившiя въ кресты молнiи. Я былъ блаженно счастливъ. Все измѣнилось вдругъ, получило чудесный смыслъ, - какой, я не понималъ еще, но… великiй и важный смыслъ. Будто сразу прозрѣли душевно… не отшибкомъ себя почувствовалъ, какъ это было раньше, а связаннымъ со  в с ѣ м ъ… съ Божьимъ громомъ, съ горящими крестами, съ лужами даже, съ плавающими въ нихъ листьями. Озарило всего меня, и сокровенная тайна бытiя вдругъ открылась на мигъ какой-то, и  в с е   о п р е д ѣ л и л о с ь, представилось  непреложно-нужнымъ, осмысленнымъ и живымъ, въ свято-премудромъ Планѣ, - въ «Живой Механикѣ», а не въ «игрѣ явленiй»… иначе не могу и выразить: и этотъ страшный громъ, и освѣжающiй ливень, и монастырь у веселаго бульвара, и кроткая матушка Агнiя, и – о н а, дѣвичья чистота и прелесть. Смыло, смѣло грозой всю мою духоту-истому, отъ которой хотѣлъ избавиться, и я почувствовалъ ликованiе – в с е  обнять!

Это желанiе «обнять мiръ» вышло не отъ избытка духовности, какъ у Дамаскина или Франциска Ассизскаго, а изъ родственнаго сему, - изъ свѣтлаго озаренiя любовью.

- Съ той встрѣчи, съ того  в и д ѣ н i я  въ кельѣ, съ той освѣжительной грозы я полюбилъ впервые, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - хотя я любилъ и раньше. Но тѣ любови не озаряли душу. Да что же  э т о?! Она, простая дѣвушка, монастырка, не сказала мнѣ и двухъ словъ, ничего я о ней не зналъ, и вотъ… только звукъ ея голоса, грудного, несказанная чистота ея, внятая мною вдругъ, и эти глаза ея, кроткiй и лучезарный свѣтъ въ нихъ… очаровали меня, плѣнили и повели. И, не разсуждая, я вдругъ почувствовалъ, что именно въ этомъ моемъ очаровнiи и есть с м ы с л ъ, какая-то безконечно-малая того Смысла, который я ощутилъ въ грозу, - въ связанности моей со   в с ѣ м ъ.

Съ того iюльскаго вечера начались для Виктора Алексѣевича мученiя любовью и въ мученiяхъ – «духовное прорастанiе». А для Дарьи Ивановны было совсѣмъ иное. Въ оставленной ею «смертной» значилось такъ:

«Сердце во мнѣ сомлѣло, только его голосъ услыхала. И тутъ почудилось мнѣ, что это моя судьба, великая радость-счастье, и большое горе, и страшный грѣхъ. Я побоялась показаться, а сами руки стали повязывать платочекъ. А зеркальца не было, и я къ ведерку нагнулась, только что воды принесла цвѣточки полить, жара была. Взглянула на Страстную Матерь Божiю и подумала въ сердцѣ, будто Пречистая мнѣ велитъ: «все прими, испей». И вотъ, испила, пью до сего дня. Сколько мнѣ счастья было, и сколько же мнѣ страданiя. А какъ вышла и увидала лицо его, и глаза, ласковые ко мнѣ, тутъ я и отнялась вся и предалась ему. И такая стала безсильная, что вотъ возьми меня за руку, и я ушла бы съ нимъ и все оставила».

 И черезъ страницы, дальше:

«Тогда томленiе во мнѣ стало грѣховное, и онъ приходилъ ко мнѣ въ мечтанiяхъ. А молитвы только шептались и не грѣли сердце».

А для него началось «горѣнье вдохновенное». Его оставили темныя помышленiя, и онъ одного хотѣлъ: видѣть ее всегда, только хотя бы видѣть. Ему предложили уже не Орелъ, а Петербургъ: его начальникъ, очень его цѣнившiй, былъ назначенъ по Главному Управленiю и тянулъ съ собой. Но онъ отказался, «сломалъ карьеру».

Съ того грозового вечера кончились его встрѣчи на бульварахъ, прогулки на лихачахъ, съ заѣздами на Ямскую и въ укромныя норки «Эрмитажа». Все это отступило передъ прелестной дѣвичьей чистотой, передъ освѣтляющими, лучистыми глазами. Это была самая чистая, благоуханная пора любви, даже и не любви, а «какого-то восхищенiя всѣмъ, меня окружающимъ, надъ которычъ была  о н а, за монастырской стѣной, уже пости отрѣшенная отъ мѣра, какъ бы уже  н а з н а ч е н а я». Онъ не думалъ, что она можетъ стать для него доступной. Онъ перечиталъ – что-то его толкнуло – «Дворянское гнѣздо» и вотъ, Лиза Калитина чѣмъ-то напомнила ему Даричку, - въ мысляхъ такъ называлъ ее. Онъ припоминалъ все, что случилось въ кельѣ, даже какъ прыгали сѣмечки и брызги изъ клѣтки съ чижикомъ, и какъ одно зернышко упало на бѣлый платочекъ Дариньки, и она повела глазами. И чайную чашку вспомнилъ, съ синью и золотцемъ, въ «День Ангела», и вѣточку синяго изюмца. И огромные пяльцы у изразцовой печи, съ голубымъ атласнымъ одѣяломъ, «для новобрачущихся», сказала матушка Агнiя.

Онъ призналъ благовѣстъ Страстного и таилъ отъ себя, что ждетъ его каждую субботу. Заслышавъ тягучiй зовъ, онъ шелъ на Тверской бульваръ, бродилъ до сумерекъ и незамѣтно оказывался въ толпѣ молящихся. Ему уже кланялись монахини и особенно низко – свѣщница съ блюдомъ, когда онъ совалъ смущенно рублевую бумажку. Разъ даже увидалъ сидѣвшую въ уголку, съ четками, кроткую матушку Агнiю и постительно поклонился ей, и она тоже поклонилась. Не безъ волненiя слушалъ напѣвные голоса милоликихъ клирошанокъ, стараясь признать знакомый.

И вотъ, глубокой зимой, когда помело метелью, за всенощную подъ Николинъ день, потянулись для величанiя с клиросовъ, и въ перервавшемъ дыханiе восторгѣ онъ увидалъ, наконецъ, е е. Шла она отъ праваго клироса за головщицей, высокой, строгой, съ каменно-восковымъ лицомъ, манатейной монахиней Руфиной. Другая она была, не та, какую увидѣлъ на разсвѣтѣ, дѣтски-испуганную… и не та, освѣтленная, съ осiявшими его лучезарными глазами. Траурная была она. Въ бархатномъ куколѣ-колпачкѣ, отороченномъ бархатной, въ мелкой волнѣ, каемкой, выдѣлявшемъ блѣдное, восковое, прозрачное лицо, на которомъ свѣтились звѣздно, отъ сотни свѣчей-налѣпокъ, восторженно-праздничные глаза. Лицо ея показалось ему одухотвореннымъ и безконечно милымъ, судесно-дѣтскимъ. Наивно-дѣтски-полуоткрытый ротъ, устремленные ввысь глаза величали Угодника, славили восхищенно – «правило вѣры и образъ кротости». Онъ слышалъ эти слова, и «образъ кротости» для него былъ ея образъ кротости, чистоты, нѣжной и свѣтлой ласки.

- Я слушалъ пѣнiе, и эта святая пѣснь, которую я теперь такъ люблю, пѣлась какъ-будто ей, этой юницѣ чистой. Во мнѣ сливались обожествленiе, восхищенiе, молитва…. - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Для меня - «смиренiемъ высокая, нищетою богатая»… - это были слова о ней. Кощунство. Но когда я могъ упасть передъ ней, ставить ей свѣчи, пѣть ей молитвы, тропари, какъ…. Пречистой!  Да, одержимость и помутнѣнiе, кощунство. Но въ этомъ кощунствѣ не было ничего грѣховнаго. Я пѣлъ ей взглядомъ, себя не помня, продвинулся ближе, расталкивая молящихся, и смотрѣлъ на нее изъ-за шлычковъ-головокъ лѣваго клироса. На балахъ, даже простенькiя дѣвичьи лица кажутся отъ огней и возбужденiя прелестными. Такъ и тутъ: въ голубыхъ клубахъ ладана, въ свѣтѣ паникадилъ, въ пыланьи сотенъ свѣчей-налѣпокъ, въ сверкающемъ золотѣ окладовъ, свѣтлые юные глаза сiяли свѣтами неземными, и утончившееся лицо казалось иконнымъ ликомъ, ожившимъ, очеловѣчившимся въ восторженномъ моленьи. Не дѣвушка, не юница, а…. иная, преображенная, н о в а я.

 Онъ неотвратимо смотрѣлъ, но она не чувствовала его, вся – въ иномъ. И вотъ, - это бываетъ между любящими и близкими по духу, - онъ взглядомъ проникъ въ нее. Молитвословiе пресѣкалось на мигъ, и въ этотъ мигъ она встрѣтилась съ нимъ глазами… и сомлѣла. Показалось ему, будто она хотѣла вскрикнуть. И она чуть не вскрикнула, - разсказывала потомъ ему:

«Я всегда слѣдила за молящимися, ждала. И много разъ видѣла, и пряталась за сестеръ. И тогда я сразу увидала, и, какъ сходились на величанiе, молила Владычицу дать мнѣ силы, уберечь отъ соблазна, - и не смотрѣть. И когда уже не могла, - взглянула, и у меня помутнилось въ головѣ. Я едва поднялась на солею и благословилась у матушки Руфины уйти изъ храма, по немощи».

Онъ видѣлъ, какъ ее повела клирошанка, тутъ же пошелъ и самъ, но на паперти не было никого, крутило никольскою метелью.

А наутро накупилъ гостинцевъ: халвы, заливныхъ орѣховъ, яблочной пастилы, икры и балычка для матушки Агнiи, не забылъ и финиковъ, и винныхъ ягодъ, и синяго кувшиннаго изюму, и приказалъ отнести въ Страстной, передать матушкѣ Агнiи, - «отъ господина, который заходилъ лѣтомъ».

- Онѣ были потрясены богатствомъ, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - и матушка Агнiя возвела меня въ святые, сказала: «это Господь послалъ».

 Началось разгоранiе любви. Они видѣлись теперь каждую всенощную и искали другъ друга взглядами. Находили и не отпускали. Ему нравилось ея робкре смущенiе, вспыхивающiй румянецъ, загоравшiеся глаза, не освѣтляющiе, не кроткiе, а вдругъ опалявшiе и прятавшiеся въ рѣсницахъ. Взглядъ ея дѣлался тревожнѣй и горячей. Послѣ этихъ всенощныхъ встрѣчь она молилась до изступленiя и томилась «мечтанiемъ».

- Я ее развращалъ невольно, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Она каялась въ помыслахъ, и старенькiй iеремонахъ-духовникъ наложилъ на нее послушанiе, - по триста земныхъ поклоновъ, сорокодневiе.

Такъ, въ обуревавшемъ томленiи, подошла весна. Хотѣлось, но не было предлога, какъ въ iюлѣ, зайти къ матушкѣ Агнiи, справиться о дѣвицѣ Королевой. На Страстной недѣлѣ, за глубочайшими службами, распаленный весеннимъ зовомъ, Викторъ Алексѣевичъ соблазнялся и въ храмѣ и соблазнялъ. Это были томительно-сладостные дни, воистину – с т р а с т н ы е. За Свѣтлой заутреней былъ восторгъ непередаваемый: «въ эту Святую ночь я только ее и видѣлъ!» Они цѣловались взглядами – сухо-пылавшими губами. Онъ едва сдержался, чтобы не пойти въ келью матушки Агнiи. И опять, какъ въ Николинъ день, послалъ съ молодцемъ изъ магазина заранѣе заготовленное «подношенiе», до…. Цвѣтовъ. Послалъ и сластей, и закусокъ, и даже отъ Абрикосова шоколадный тортъ, и высокую «бабу», изукрашенную цукатами и сахарнымъ барашкомъ, и - верхъ кощунства! - «христосованье»: матушкѣ Агнiи большое розовое яйцо, фарфоровое, съ панорамой «Воскресенiя», е й – серебряное яичко, отъ Хлѣбникова, съ крестикомъ, сердечкомъ и якорькомъ, на золотой цѣпочкѣ.

- Представьте тридцати-трехлѣтняго господина, т а к ъ  подбирающагося къ юницѣ чистой, къ хранимому святостью ребенку… - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Безъ думы о послѣдствияхъ, да. Да еще пасхальное яичко, съ «эмблемами»!

Въ субботу на Святой, въ теплый и ясный день, когда онъ пришелъ со службы, по-праздничному рано, когда въ открытыя окна живописнаго стараго особнячка, выходившаго въ зеленѣвшiй садъ, доносился веселый трезвонъ уходившей Пасхи и нѣжное пѣнье зябликовъ… - въ то время въ Москвѣ были еще обширные и заглохшiе сады, - подгромыхалъ извозчикъ, и у параднаго тихо позвонились. Онъ пошелъ отпереть – и радостно, и смущенно растерялся. Прхали гости совсѣмъ нежданные: матушка Агнiя, въ ватномъ салопѣ, укутанная по-зимнему, въ семь платковъ, и тоненькая, простенькая черничка Даша. Тутъ же онѣ ему и поклонились, низко-низко, подобострастно даже. Онъ не могъ ничего сказать, не понималъ и не понималъ, зачѣмъ же онѣ прхали, и отступилъ передъ ними, приглашая рукой – войти.  Матушка Агнiя, которую молча раскутала черничка, стала искать иконы, посмотрѣла во всѣ углы, перекрестилась на садъ, въ окошко, и умиленно пропѣла:

«А мы къ вашей милости, сударь, премного вами благодарны за заботы о насъ, сиротахъ… втайнѣ творите, по слову Божiю… спаси васъ Господи, Христосъ Воскрсе. Узнали сердцемъ, Дашенька такъ учуяла… на Свѣтлый День взысканы отъ васъ гостинчикомъ вашимъ и привѣтомъ… ужъ такъ задарены… глазамъ не вѣримъ, а поглядишь…»

Онъ растерянно повторялъ – «что вы, что вы», - и увидалъ благоговѣющiй взглядъ, осiявшiй его когда-то, милыя руки дѣвичьи, вылѣзавшiя сиротливо изъ короткихъ рукавчиковъ чернаго простого платья совсѣмъ монастырскаго покроя, и ему стало не по себѣ, - чего-то стыдно. А матушка Агнiя все тараторила напѣвно, «человѣческая овечка»:

«Примите, милостивецъ, благословенiе обители, освященный артосъ, всю святую недѣлю во храмѣ пѣтъ-омоленъ, святою водицей окропленъ, въ болѣзняхъ цѣленiя подаетъ… - и она подала съ полуземнымъ поклономъ что-то завернутое въ писчую бумагу и подпечатанное сургучикомъ. - А это, отъ нее вотъ… ея трудами, ужъ такъ-то для васъ старалась, весь постъ все трудилась-вышивала…»

И развернула бѣлоснѣжную салфетку.

«Подъ образа подзорчикъ, по голубому полю серебрецомъ цвѣточки, а золотцемъ – пчелки… какъ живыя! Работа-то какая, заглядѣнье… и колоски золотцемъ играютъ… глазокъ-то какой… прямо, золотой, ручки серебряныя. А образовъ-то у васъ, какъ же… нѣ-ту?» - спросила она смущенно, оглядывая углы.

Онъ смутился и сталъ говорить невнятное.

- Мнѣ стало стыдно, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - что я смутилъ эту добрую старушку и оробѣвшую вдругъ черничку, свѣтлую. Но я нашелся  и объяснилъ, надумалъ, что образа тамъ… а тутъ… отданъ мастеру «починить»..! Такъ и сказалъ – «починить», какъ про сапоги, вмѣсто, хотя бы, «промыть», что ли, -  и вотъ, къ Празднику  т а к о м у…. и не вернулъ!

Матушка Агнiя посокрушалась, справилась, какой образъ и чье будетъ «благословенiе», и сказала, как бы въ утѣшенiе, что и у нихъ тоже, въ придѣлѣ Анастасiи-Узорѣшительницы, отдали такъ вотъ тоже ковчежецъ, изъ-подъ главки, посоребрить-почистить, а мастерокъ-то пья-аненькiй, онъ и позадержалъ… а время-то самое родильное, зимнее… зачинаютъ-то по веснѣ больше, радости да укрѣпленiя прзжаютъ къ нимъ получить, а ковчежца нѣтъ…. печали-то сколько было. И велѣла «сѣроглазой моей» достать подарочекъ – туфельку-подчасникъ, вишневаго бархата, шитую тонко золотцемъ: два голубка, цѣлуются. Это его растрогало, такая ихъ простота-невинность: невѣсты такое дарятъ или супруга любимому супругу. Онъ развязно раскланялся, даже расшаркался и сказалъ: «вотъ отлично, это мы вотъ сюда пристроимъ»..» - и прикололъ уже всунутой въ петельку булавкой на стѣнку къ письменному столу. А онѣ стѣснительно стояли и робко оглядывали длинныя полки съ книгами и синiе «небесные пути», давно забытые. Онъ предложилъ имъ чаю, но матушка Агнiя скромно отказалась:

«Мы къ вамъ, сударь,  ужъ попимши чайку поѣхали… а хозяюшки-то у васъ нѣту, одни живете? Что же вамъ безпокоится. Простите, ужъ мы пойдемъ. Такъ вы насъ обласкали, ужъ такъ привѣтили… и сиротка моя, перваго такого человѣка увидала, молимся за васъ, батюшка. А она теперь ужъ первый голосокъ на крылосѣ, не нахвалится матушка Руфина, всякiя ей поблажки. Узнала, благодарить мы ѣдемъ, двадцать копеечекъ изъ своихъ на извозчика намъ дала, какъ же-съ. А ужъ такая-то бережливая… да и то сказать, какiе у насъ доходишки, чего сработаешь одѣялами, вотъ стегаемъ, а то все добрые люди жалуютъ. Обитель у насъ необщежительная, а все самъ себѣ припасай. А меня ноги поотпустили, фершалиха наша изъ обѣихъ натекъ натекъ повыпустила-облегчила, а то бы и службы великiя не выстоять. Вотъ мы и добрались до вашей милости…»

Она еще долго тараторила. Онъ все-таки упросилъ ее присѣсть и выкушать хоть полрюмочки мадерцы. Она все отказывалась и благодарила, но все таки присѣла и выпила мадерцы, хоть и не надо бы. Пригубила и черничка, опустивъ долгiя темныя рѣсницы, и облизнулась совсѣмъ по-дѣтски. Онъ сталъ настаивать, чтобы она выпила все, до донышка. Она, въ смущенiи, покорилась, щеки ея порозовѣли, на глазахъ проступили слезы. Сидѣла молча и робко оглядывала стѣны и на нихъ синiе, непонятные ей листы. Потомъ стала смотрѣть въ окошко, на еще жиденькую сирень.

«Сине-льки-то у васъ что бу-детъ! - радовалась матушка Агнiя. - Да что же это мы. Дашенька… такъ и не похристосовались съ господиномъ, а онъ намъ… Яичко ваше подъ образа повѣсила, подъ лампадку, молюсь – и вспомню… А сѣроглазая-то моя сердечко ваше, и крестикъ, и цѣпочку – все на себѣ носитъ, на шейку себѣ повѣсила, покажь-ка милому барину…»

И сама вытянула изъ-за ворота Дашеньки цѣпочку и навѣски. Дашенька сидѣла, какъ изваянiе, опустивъ глаза, словно и не о ней рѣчь. Не подымая рѣсницъ, заправила цѣпочку. А старушка все тараторила:

«Какъ же, какъ же… писанки съ нами, въ плечико поцѣлуемъ хоть…» - и она вынула изъ глубокаго кармана розоватыя писанки, съ выцарапанными добѣла крестами и буковками «Х В.».

Онъ принялъ писанки, приложился къ виску матушки Агнiи, а она поцѣловала его въ плечико. Потомъ, обнявъ Дашеньку глазами, онъ взялъ сомлѣвшую ея руку и, заглянувъ въ убѣгающiе глаза, трижды крѣпко поцѣловалъ ее въ податливый дѣтскiй ротъ. Она шатнулась, и невидящiе глаза ея наполнились вдругъ слезами.

«Обычай святой, Господнiй…» - умилилась матушка Агнiя, не замѣчавшая ничего.

Онъ проводилъ ихъ, заперъ парадное и высунулся въ окно. Дашенька вела матушку Агнiю, и онъ ждалъ, не оглянется ли она. Она не оглянулась. И когда онѣ доплелись до поворота переулка, онъ вспомнилъ, что не далъ имъ денегъ на извозчика, а у нихъ, пожалуй, и на извозчика нѣтъ.

- Велъ я себя, какъ щелкоперъ, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Эти поцѣлуи я и до сего дня помню. И все вранье, и любованье ея смущенiемъ м цѣломудрiемъ. Пришли, чистыя обѣ, принесли святое, а я… смаковалъ, въ мечтахъ… И осталось это во мнѣ, грѣховное, до конца, до самаго страшнаго…

Это «самое страшное» пришло скоро и неожиданно, - «какъ вихремъ налетѣло». Викторъ Алексѣевичъ крѣпко помнилъ тотъ майскiй день - «недѣлю о слѣпомъ», - «ибо я, именно, былъ с л ѣ п о й!» - недѣлю шестую по Пасхѣ, воскресенье.

Съ «христосованья» онъ такъ и не заходилъ въ Страстной. Пришлось поѣхать въ командировку, случилось гдѣ-то крушенiе, и надо было принимать разныя комиссiи. Со взбитыми нервами, уставшiй, вернулся онъ къ себѣ раннимъ утромъ и не узналъ квартиры: за недѣли его отсутствiя все распустилось и разстроилось въ саду, въ комнатахъ потемнѣло, и сильная, пышная сирень такъ и ломилась въ окна. Онъ распахнулъ ихъ съ усилiемъ, и такъ и ткнулся въ душистыя облака цвѣтовъ. Застоявшiйся воздухъ въ комнатѣ смѣнился горько-душистой свѣжестью, кружившей голову послѣ вагонной ночи. Онъ выпилъ крѣпкаго чаю съ ромомъ, съ наслажденiемъ закурилъ и сѣлъ на подоконникъ. Сирень щекотала ему щеки, и ея горьковатый запахъ вызвалъ въ его душѣ нѣжную грусть о   н е й, - о «милой дѣвочкѣ», которую не видалъ съ самаго «поцѣлуя», его обжегшаго. И вотъ, кто-то чуть позвонилъ въ парадное. Онъ пошелъ отпереть – и вдругъ увидалъ е е! Онъ даже отшатнулся, увидавъ заплаканныя, молящiя глаза… подумалъ – «случилось что-то… убѣжала изъ монастыря..?» - и въ немъ пробѣжало искрой, «поганенькой надеждой».

- Именно, подленькой надеждой на ея беззащитность, безпомощность. Мелькнуло мнѣ: вотъ, пришла… къ «доброму барину»… И добрый баринъ достойно ее принялъ.

Что же случилось? Обыкновенное, но великое горе, для нея: ночьюю внезапно скончалась матушка Агнiя. Обливаясь слезами, какъ ребенокъ, она лепетала спутанно, словно прося защиты: «никого теперь… бабушка тихо отошла… склонилась и отошла…» - она называла теперь не по-уставному – матушка, а по-родному, - «читала Писанiе… никого теперь… побѣжала сказать, утра все дожидалась… бабушка раньше наказывала, чуть что… предупредить… похороны послѣ-завтра… парадныя похороны…» Она плакала надрывно, всхлипами, какъ на ночномъ  бульварѣ, въ мартовскую ночь, потрясшую его «откровенiемъ раздавшагося неба». Въ немъ защемило сердце, и онъ сталъ утѣшать ее. А она лепетала, всхлипывая и надрываясь: «отошла ти-хо… склонилась на бочокъ…» Онъ слушалъ, стоя надъ ней, обнимая ее за плечи и прижимая къ себѣ, жалѣя. Онъ говорилъ ей совсѣмъ невнятное, держалъ за холодную, трепетную руку и смотрѣлъ въ залитые слезами, блистающiе глаза ея, ослѣпленные яркимъ солнцемъ, поднявшимся изъ-за сиреней.

Онъ усадилъ ее на диванъ, говорилъ нѣжно, страстно - «бѣдная моя, дѣвочка моя… успокойся…» - не помня себя, сталъ цѣловать ей руки, жалкiе, мокрые глаза, прижимая ее къ груди. Не помня себя, не понимая, можетъ быть, смѣшивая его съ кѣмъ-то, ласково утѣшаюшимъ, она трепетала въ рыданiяхъ на его груди. Онъ цѣловалъ ей дѣтскiй, сомлѣвшiй ротъ, выбившiйся изъ-подъ платочка темные кудерьки… Она открыла глаза, по которымъ застлало тѣнью, и изступленная его жалость перелилась безвольно въ страстное изступленiе… - въ преступленiе.

Произошло ужасное, чего онъ хотѣлъ и ждалъ, что связало на счастье и на муки.

Онъ былъ на погребенiи матушки Агнiи. Въ тѣ часы онъ ничего не помнилъ, не помнилъ даже свѣтлаго, «какъ бы ангельскаго лика» рабы Божiей новопредставленной инокини Агнiи. Но помнилъ до мелочей, какъ черезъ день послѣ похоронъ, когда Дашенька была уже у него, какъ вошелъ въ пахнувшiе кипарисомъ и елеемъ покои настоятельницы, строгой и властной, - кажется, бывшей баронессы, и объявилъ, что дѣвица Дарья Королева оставляетъ обитель и будетъ жить у него. Настоятельница пожевала презрительно губами, отыскивая слова, и отвѣтствовала холоднымъ тономъ:

«Вы, сударь, совратили съ пути дѣвчонку… сдѣлали гадость, какъ дѣлаютъ всѣ у васъ. Наша обитель… - и холодные, черные глаза ея вдругъ зажглись, - т а к о й  въ нашей обители мѣста нѣтъ! Но паспорта ея я вамъ не дамъ, будетъ переслано въ кварталъ».

 Онъ подчеркнуто-дерзко поклонился и вышелъ, провожаемый взглядомъ испуганныхъ келейницъ, которыя слушали за дверью. Словомъ, разыгралъ оскорбленнаго за сиротку, какъ онъ разсказывалъ.

Все случилось «какъ бы въ стихiйномъ вихрѣ», какъ въ изступленiи. Онъ тутъ же поѣхалъ къ полицмейстеру, который былъ въ прiятельскихъ отношенiяхъ съ покойнымъ его отцомъ, и объяснился, «какъ на духу». Бывшiй кавалеристъ покрутилъ молодецкiй усъ, хлопнулъ нежданно по колѣнкѣ и сказалъ ободряюще:

«Молодцомъ! И никакихъ недоразумѣнiй. Для дѣвицы опека кончилась, и началось попечительство… дѣвица можетъ, если желаетъ того, избрать себѣ попечителемъ кого-угодно. А разъ избираетъ васъ, могу только привѣтствовать. А паспортъ перешлемъ вамъ черезъ кварталъ».

 Такъ завершилась первая половина жизни Виктора Алексѣевича.

               

V. - ТЕМНОЕ СЧАСТЬЕ.

 

Сiяющее утро мая, когда случилось «непоправимое и роковое», - Виктору Алексѣевичу только впослѣдствiи открылось, что это было роковое, - явилось въ его жизни переломомъ: съ этой грани пошла другая половина его жизни, - прозрѣнiе, исходъ изъ мрака. Уже прозрѣвшiй, много лѣтъ спустя, прозналъ онъ въ этомъ утрѣ – «утро жизни», перстъ указующiй: то было утро воскресенья, «недѣли о слѣпомъ», шестой по Пасхѣ. Такъ и говорилъ, прознавши: «былъ полуслѣпымъ, а въ это ослѣпительное утро ослѣпъ совсѣмъ, чтобы познать Свѣтъ Истины. Если бы ему тогда сказали, что черезъ грѣхъ прозрѣетъ, онъ бы посмѣялся надъ такой «мистикой»: «что-то ужъ о-чень тонко и… прiятно: грѣшками исцѣляться!» Невѣръ, онъ счелъ бы это за кощунство: осквернить невинность, юницу, уже назначенную Богу, безпомощную, въ тяжкомъ горѣ, - и черезъ надругательство п р о з  р ѣ т ь..! Много лѣтъ спустя старецъ Амвросiй-Оптинскiй открылъ ему глаза на тайну.

Ослѣпленный, онъ повторялъ въ то утро: «какъ разрѣшилось… какъ неожиданно счастливо!» Высунувшись въ окно, долго смотрѣлъ вослѣдъ, какъ шла она, пригнувшись, будто подъ тяжкой ношей, и повторялъ, безумный: «о свѣтлая моя… какое счастье..!» Ни сожалѣнья, ни угрызенiй, ни-чего. Видѣлъ сiявшiе глаза, въ слезахъ, руки у груди, ладошками, въ мольбѣ, въ испугѣ, слышалъ лепетъ, побѣлѣвшихъ губъ - «Господи… какъ же я пойду… т у д а?..» - Вспоминалъ безсвязныя успокоенья: «ты иди пока… на похороны надо, а потомъ устроимъ… будешь всегда со мной, моя… безцѣнная, дѣвочка моя святая…»

Все ослѣпительно сiяло въ это утро. Солнце заливало садъ, густой-зеленый, майскiй, весь въ сверканьяхъ; слѣпящая синь неба, сирень въ росѣ, въ блистаньи, заглядывала въ окна пышными кистями, буйной силой; радужно сiялъ хрусталь на люстрѣ, блескъ самовара и паркета, невыпитая ею мадера въ рюмкѣ, съ пунцовымъ отраженiемъ на скатерти… и, свѣтлая, она, съ блиставшими отъ слезъ глазами… - такъ и осталось это ослѣпленiе свѣтомъ.

Викторъ Алексѣевичъ помнилъ, «какъ свѣтъ всей жизни», это ослѣпленье счастьемъ: какъ обнималъ сирень, въ восторгѣ, «въ росѣ купался», прижималъ къ груди – свою любовь. Пунцовый шелкъ дивана пылалъ на солнцѣ, сверкало золотой искрой. Онъ узналъ цѣпочку, свой подарокъ – крестикъ съ якорькомъ и сердцемъ, прильнулъ губами и цѣловалъ, - и шелкъ, и золото, - свою любовь. Помнилъ, какъ пѣли птицы въ солнечномъ саду, и благовѣстъ Страстного, - свѣтъ и звонъ.

Подводя итоги жизни, много спустя. Викторъ Алексѣевичъ разсказывалъ:

- Странно: угрызенiй я никогда не чувствовалъ. Когда душу свою открылъ старцу-духовнику, много спустя… даже и тогда не чувствовалъ. Я всегда любилъ пушкинское – «Когда для смертнаго умолкнетъ шумный день», а теперь читаю, какъ молитву. Такъ вотъ, всегда «воспоминанiе безмолвно предо мной свой длинный развиваетъ свитокъ». Но и теперь, передъ послѣдними шагами изъ «плѣна жизни», не чувствую «змѣи сердечной угрызенья» за безумный актъ, когда любовь и жалость излились въ изступленье, въ преступленьн. Она простила, искупила все. Мой ангелъ шепчетъ мнѣ «о тайнѣ вѣчности», но – ни «меча», ни «мщенья».

Викторъ Алексѣевичъ не говорилъ, какъ приняла то утро Дарья Ивановна. Въ «запискѣ къ ближнимъ» записано объ этомъ такъ:        

«Господи, прости  мнѣ грѣхъ мой. Я тогда хотѣла бѣжать на колокольню и скинуться. Матушка Виринея меня остановила, повела, сказала: «читай псалтырь». Подошла я къ матушкѣ, и сдѣлалось мнѣ страшно, что не допуститъ ко гробику. Страшась взглянуть на ликъ усопшей, стала я читать по ней псалтырикъ, и увидала, что она лежитъ съ улыбкой. Я припала къ ней, и стало мнѣ легко, будто она простила».

«было мнѣ указанiе… - разсказывала она Виктору Алексѣевичу. - Матушка Виринея, вратарница, слыла за прозорливую. Еще въ первый день, какъ вступила я въ обитель, поглядѣла мнѣ на лицо и говоритъ: «а ты, ласточка-дѣвонька, не улети отъ насъ, глазки у тебя за стѣнку смотрятъ». А я тогда все думала о комъ-то, глупая. И вотъ, въ то утро, послѣ похоронъ матушки, когда связала въ узелокъ благословенiе ея, и яичко розовое съ «Воскресенiемъ Христовымъ», ваше, и троицкiй сундучокъ мой, и псалтырикъ отказанный, и платьишко кубовое, въ чемъ ночью тогда была, какъ вы меня повстрѣчали… и пошла, въ страхѣ, къ святымъ воротамъ, какъ съ вами уговорено было, и боюсь, ну-ка обманете вы меня, не будете ждать на лихачѣ. Ударило 6, къ воротамъ подхожу, а матушка Виринея ужъ столикъ выставила. Спаршиваетъ: «куда, ласточка-дѣвонька, крылышки востришь такъ рано?» Сказала, как вы велѣли, - «заказецъ отнести, матушка, шитьецо мое». А она, будто ей открылось, и говоритъ: «а дорогу-то не забудешь къ намъ?» А вы и подхватили меня въ пролетку, на ея глазахъ. Какъ сейчасъ вижу: крестится она, перепугалась. А вашъ лихачъ сказалъ: «Эхъ, старушка, проморгала птичку!»

Новая жизнь открылась бурнымъ счастьемъ, «безумствомъ дней»: катаньями, цвѣтами, конфетами, примѣрками у портнихъ и бѣлошвеекъ, у шляпницъ, у башмачниковъ, завтраками въ «Большомъ Московскомъ», ужинами въ «Салонъ-дэ-Варьете», поѣздками на «Воробьевку» - къ Крынкину, въ ресторанъ, въ пасажи… Голова у Дашеньки кружилась, но освѣтляющiе глаза ея даже въ ярчайшiя минуты омрачались тоской и страхомъ. Викторъ Алексѣевичъ «купался въ счастьѣ», приходилъ въ восторгъ, даже въ священный трепетъ, отъ «неземной», отъ ея дѣтской прелести, отъ восхищенiй шляпницъ и модистокъ, отъ удивленiя башмачниковъ – «на такую ножку трудно-съ и подоьрать… подъемъ, глядите-съ!» - отъ шелковистыхъ кудерьковъ, каштановыхъ, отъ голоса, грудного, съ серебрецомъ, отъ глазъ лучистыхъ. Онъ сажалъ «богиню» на бархатно кресло, называлъ нѣжно - «Дара», «Даренокъ мой», садился у ея ножекъ, цѣловалъ оборку платья, молилъ «осiять» его, называть его «ты» и «милый», - но она не смѣла. Она стыдилась, прятала отъ него глаза, робѣла, складывала у груди ладошки, какъ въ ослѣпительное утро, чуть касалась губами его волосъ, поглаживала робко, какъ маленькiя дѣти - «чужого дядю». Ей казалось, что она видитъ сонъ, и вотъ – проснется.               

Черезъ мѣсяцъ она устала отъ новизны и попросила позволить ей работать, привести все въ порядокъ, ходить ко всенощной, заказать заупокойную, по матушкѣ. Онъ спохватился, что совсѣмъ объ этомъ не подумалъ, упалъ передъ нею на колѣни и умолялъ простить его, безумца, ослѣпленнаго любовью что она несравненная, что онъ только теперь почувствовалъ въ ней ликъ безсмертный. Эти приливы нѣжности и страсти, слова - «богиня», «неземная», даже - «пречистая», - бросали ее въ ужасъ. Она закрывала уши, шептала, что это грѣхъ, ужасный, неотмолимый, что ей страшно, и принималась плакать. Послѣ такихъ «припадковъ», она неслышно вставала ночью и въ темнотѣ молилась: не было у ней лампадки.  

Она не спрашивала его, любитъ ли онъ ее, и онъ удивлялся, что она не спрашиваетъ его, женится ли онъ на ней, и кто же теперь она. Растрогало его, когда она случайно высказала, что самое для нея большое горе, что она не смѣетъ пойти на могилку матушки Агнiи, не смѣетъ поднять глазъ на матушку Виринею-прозорливую, переступить порогъ святой обители… что часто видитъ въ снахъ матушку Агнiю, всегда въ старенькой кофтѣ, всегда печальную. Онъ почувствовалъ ея боль, и умолялъ сейчасъ же поѣхать на могилку, украсит могилку розами  и отслужить самую торжественную панихиду. Она отказалась, въ ужасѣ: «матушка вратарница увидитъ… матушка Виринея-прозорливая..!»

Какъ то ночью онъ услыхалъ, что она горько плачетъ, дѣтскими всхлипами. Онъ зажегъ свѣчку и увидалъ ее: она сидѣла въ углу на стулѣ, закрывъ лицо. Онъ сталъ утѣшать ее, спрашивать, что случилось. Прильнувъ къ нему, она повѣдала, что ей страшно, что Господь не проститъ ее, что она грѣшница изъ грѣшницъ, «хуже язычницы», что у нихъ даже и лампадочка не горитъ, а она боится безъ лампадочки, и Матушка-Казанская, матушкино благословенiе, «во тьмѣ виситъ». «Дѣтское» ея горе умилило его до жалости, пронзило ему сердце. Онъ спросилъ, почему же не заведетъ лампадку, - она все можетъ, она же здѣсь полная хозяйка, «истинная его жена», пусть завтра же купитъ все, - «что тамъ у васъ полагается», всякiе образа-лампадки, и это ему прiятно, онъ въ дѣтствѣ тоже любилъ лампадки. Почему же она молчала? Она, дѣтски прильнувъ къ нему, повѣдала ему шепотомъ, какъ тайну, что боялась его спросить, что она не знаетъ, чего ей можно… и все боится, что онъ отошлетъ ее. Эта кротость, безпомощность, пронзили ему сердце. Онъ посадилъ ее къ себѣ на колѣни, какъ ребенка, отеръ ей слезы сбившимися ея кудряшками и спросилъ, неужели она чувствуетъ себя несчастной. Она, пряча глаза въ тепломъ плечѣ его, отвѣтила, не сразу, что она счастлива и о-чень его любитъ, только ихъ счастье – «темное», что она не смѣетъ смотрѣть на свѣтъ Божiй, ей очень стыдно, и дворникъ-старикъ сегодня назвалъ ее – «мадамой». Онъ взорвался, пообѣщалъ распечь дурака, но она соскользнула съ его колѣнъ, упала передъ нимъ и стала молить, чтобы не сердился на дворника, она и безъ того несчастна, и ее не проститъ Господь… и лучше ужъ ей уйти, лучше пусть отвезетъ ее въ какую-нибудь дальнюю обитель, и она будетъ вѣчной его молитвенницей. Все плача, она разсказала, какъ недавно, когда ходила на Тверскую за ленточкой, признала ее ихняя монахиня-сборщица, матушка Раиса,  обошлась ласково, ничего, поблагодарила за жертвенную копеечку, - она ей цѣлыя пятакъ дала, ничего? - и очень ее жалѣла, и всѣ ее жалѣютъ, что «живетъ незаконно, въ блудѣ»… а вчера попался ей на Малой Бронной прежнiй ея хозяинъ Канителевъ и изругалъ… такимъ ужаснымъ словомъ назвалъ, выговорить нельзя. Викторъ Алексѣевичъ гладилъ ея кудряшки, шелковую густую косу, всегда заплетаемую на ночь, и повторялъ, вкладывая въ слова всю нѣжность: «бѣдная моя… глу-пенькая моя, Да-ринька». Называлъ ее – «даренька моя, даръ мой», приводилъ ей всѣ доводы, что нѣтъ ничего грѣховнаго, и если все разобрать, то тутъ, можетъ быть, «рука ведущая», - впервые тогда сказалъ такое слово, таившееся въ немъ со «встрѣчи», - что если бы не встрѣтилась она, не осiяла его душу, онъ погибъ бы. И если вдуматься, - матушка Агнiя сама привела ее къ нему на Пасхѣ… и даже про ихъ поцѣлуй сказала – «что она сказала, по-мнишь?» - что онъ впервые почувствовалъ въ монастырѣ святое… что всѣ тамъ выше его и чище… это черезъ нее онъ дѣлается лучше, самое она святое, и такой онъ больше и не найдетъ, и нѣтъ такой, такой чистоты, ребенка, такой пре-чистой!

- Говорилъ ей, себя не помня… - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ,  вспоминая «ночь откровенiя», - «всю жизнь свою разсказалъ ей, съ дѣтства, какъ сталъ мы-слителемъ и вольнодумцемъ, какъ женился, какъ разбилась, сгорѣла жизнь… все разсказалъ, до встрѣчи на бульварѣ. Мудрая не нашей мудростью, все поняла она. Сказалъ, что это матушка Агнiя провидѣла, наказывала ей бѣжать ко мнѣ, если что съ ней случится. И вотъ, пришла она въ то утро… и осталась. Не грѣхъ тутъ, а нужно такъ, для ч е г о –то нужно.

Она внимала ему, въ слезахъ, но это были радостныя слезы, «сiянiе сквозь слезы». Въ ея «запискѣ» объ этомъ «откровенiи» такъ записано:

«Сразу я успокоилась, и стало мнѣ легко, и я вся пердалась ему. Я поняла, что это Господь велитъ мнѣ не покидать его, больная у него душа, жаждущая Духа. Все я ему тогда сказала, все онъ хотѣлъ дознать, какая я».

Они проговорили до солнца, до первыхъ птичекъ.    

- Странно, въ голову мнѣ не приходило раньше узнать, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - какъ-будто я боялся правды, темнаго происхожденiя ея. Я зналъ о какой-то ея теткѣ, о ея сиротствѣ, - чего докапываться. Было мнѣ странно, откуда въ ней такое проникновенное, стыдливость, кротость, тонкость духовности. Мѣщанка, цеховая, золотошвейка, - по паспорту. Сложнѣе оказалось. Мать ея, бездѣтная вдова московскаго псаломщика, очень красивая и молодая, служила экономкой у графа Д., холостяка… - родъ старый, вымирающiй. Ну, понятно… Графъ былъ игрокъ, - обо всемъ этомъ разсказывала ей тетка, - и застрѣлился, когда ей было два-три года. Мать выгнали наслѣдники, съ ребенкомъ. Жили въ подвалѣ, въ прачешной, мать простудилась на рѣкѣ, на портомойнѣ, и умерла въ горячкѣ. Малютку прiютила тетка, дьяконица-вдова, воспитала, по монастырямъ водила, учила грамотѣ,  отдала въ золотошвейки, померла недавно. Вотъ она чья, откуда… перекрестъ кровей. Говорили, что изъ предковъ графа, изъ бояръ, кто-то прославленъ Церковью. Объ этомъ она страшилась говорить. Я зналъ, и она знала.ю Но мы не говорили о Святителѣ, - страшились.

Они въ то утро «повѣнчались передъ небомъ». Викторъ Алексѣевичъ, съ кипящимъ сердцемъ, -  такъ и говорилъ: «съ кипящимъ сердцемъ», - подошелъ къ открытому окну, откуда было видно, какъ подымалось солнце, и, обнявъ ее, сказалъ растроганно: «помни, ты – моя жена, до смерти…»

Это былъ мигъ, свѣтлѣйшiй, - ихъ любви начальной.

Съ этого дня Даринька стала привыкать, ручнѣть. Съ этого дня она называла его – «милый», но «ты» ее пугало. Передъ Казанской, въ спальнѣ, затеплилась неугасимая лампадка. Въ комнатахъ висѣли образа, разысканные въ сундучкахъ, старинные. Она все спрашивалась, можно ли повѣсить, купить лампадку, можно ли пойти ко всенощной. Онъ говорилъ ей, съ укоризной: «Да-ра, какъ же тебѣ не стыдно! тебѣ в с е можно, ты – хозяйка, моя жена». Она вздыхала. Цѣлый день сновала она въ домѣ, по хозяйству, ходила за покупками, стряпала, стирала даже. Онъ предлагалъ ей нанять прислугу, говорилъ, что средствъ у нихъ достаточно, лучше пусть читаетъ, развивается, ручки ея дороже всякихъ денегъ. Она сказала, что лучше безъ прислуги, она къ прислугѣ не привыкнетъ, и… ей стыдно. Что стыдно? Она сложила у груди ладошки, и поглядѣла осiявшимъ взглядомъ. Онъ подошелъ къ ней и нѣжно обнялъ. Она шепнула: «лучше… быть однимъ». Онъ радовался, что она ручнѣетъ: «ты» еще не говоритъ, но уже шепчетъ. Такъ прiучаются пѣть птицы въ клѣткѣ, щебечутъ робко. Въ квартирѣ все было прибрано, уютно, чисто, завелись цвѣты. Онъ удивлялся, какъ мало она тратитъ, какъ хорошо она готовитъ, лучше ресторана. И вотъ, однажды, возвратясь со службы, далъ ей какую-то тетрадку и велѣлъ хранить. Она спросила, что это за тетрадка. Это былъ вкладъ на ея имя въ банкѣ – десять тысячъ. Она взглянула на него молящимъ взглядомъ, глаза наполнились слезами. Зачѣмъ ей деньги? Онъ сказалъ – мало ли, случиться можетъ… съ матушкой Агнiей случилось. Она перекрестилась, прошептала, - «Господи, спаси…» и отдала ему тетрадку. Онъ сунулъ ей тетрадку за кофточку, гдѣ крестикъ, якорекъ и сердце. Она заплакала: «не надо… страшно». Сама вскопала въ саду клумбы, купила лѣтниковъ и посадила – георгины, петунiи, горошекъ, резеду и астры, - цвѣты обителей. Каждый вечеръ онъ слышалъ шорохи поливки, легкiе шажки, гремъ жести-лейки. Курилъ и думалъ – благодарилъ к о г о-то: «какъ хорошо… чудесно… Дара… д а р ъ..?»

Какъ-то, въ концѣ iюля, сидѣли они въ ночномъ саду, вдыхали сладкiй ароматъ петунiй. Звѣзды бороздили небо. Они слѣдили – «вотъ еще, еще… упала!» Онъ сказалъ на звѣзды: «когда-то искалъ я, т а м ъ…» Она спросила: «что искалъ, кого?.. Бога, да?..» Онъ не отвѣтилъ.  - Она опять спросила, робко: «что же, нашелъ?..» Онъ притянулъ ее къ себѣ, нашелъ ея дыханье и поцѣлуями шепталъ ей: «нашелъ… тебя, пресвѣтлую… въ ту ночь… когда искалъ Бога… и - д а р ъ   нашелъ, Его».

Въ эту ночь плакала она во снѣ: пришла къ ней матушка Агнiя, грустная такая, въ затрапезной кофтѣ, долго смотрѣла на нее, болѣзно… жалѣла такъ, глазами… «положила ручку, вотъ сюда, на чрево… и ушла». Онъ разбудилъ ее и успокоилъ. Ушелъ на службу. Весь день проплакала она. О чемъ – не знала. Когда онъ воротился и спросилъ, замѣтивъ, что ея глаза напухли, - «ты плакала?» - она сказала: «да, мнѣ было очень скучно».

- Много разъ случалось подобное, и я увѣрился въ ея примѣтѣ, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Сколько несчастiй было, и мы знали, когда несчастье постучится. Такъ и въ этотъ разъ: несчастье постучлось, нежданное. Даринька его ждала, а я не вѣрилъ.

Въ началѣ сентября Даринька снимала парусину на терасѣ. Напѣвала тропарь: «Рождество Твое, Богородице Дѣво, радость возвѣсти всей вселенной»… Былъ чудесный, свѣжiй осеннiй день. На клумбахъ почернѣли георгины, но астры еще сiяли. Вдругъ, осы, изъ потревоженнаго гнѣзда, должно быть, - онѣ все лѣто налоѣдали намъ, - испугали ее зудливымъ гуломъ, стулъ качнулся, и она упала за терасу, слегка животъ ушибла, лейкой. Вечеромъ она почувствовала боли, но таилась. Викторъ Алексѣевичъ спрсилъ въ тревогѣ - «что съ тобой?» - «Сегодня я упала, что-то мнѣ больно, вотъ тутъ…» И показала на животъ, вздохнула. Лицо ея осунулось, глаза погасли. Викторъ Алексѣевичъ взялъ ее на руки, и тутъ, увидѣлъ на паркетѣ- ахнулъ.

Только къ ноябрю она оправилась, опасность миновала. Докторъ Хандриковъ и начинавшiй въ тѣ дни, впослѣдствiи извѣстный Снегиревъ, сказали, что послѣ такого «казуса» дѣтей – увы! - не будетъ.

Даринька уже переходила на диванъ, сидѣла въ креслахъ. Какъ-то Викторъ Алексѣевичъ взялъ ея руку, заглянулъ въ глаза. Она шепнула: «не разлюбишь…?» - и оробѣла: «не разлюбите… такую?» Онъ прголотилъ комъ въ горлѣ: «что ты… Да-ра..!»  Двѣ слезы повисли на ея рѣсницахъ – и покатились по щекамъ, за шею. Прозрачное ея лицо застыло въ скорби. Онъ гладилъ ея руку и молчалъ.

- И тутъ случилось странное. Бываетъ это, совпаденье въ мысляхъ… съ ней у насъ бывало часто… - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Я молчалъ, но гдѣ-то, въ сокровенной глубинѣ, не мысль… а дуновенье мысли: «за что?!» При всемъ моемъ душевномъ оголенiи, опустошенности душевной, я вопршалъ, к о г о-то: «за что?!» Съ негодованьемъ, протестуя. Она таила отъ меня с в о е, беременность… ей было стыдно… И вотъ, скользнуло «дуновенье», передалось, и яуслышалъ глубокiй вздохъ и шелестъ дѣтскихъ губъ, въ пеленочкахъ, сухихъ, безкровныхъ. Она отвѣтила на мой вопросъ, н е  сказанный:

«З а   г р ѣ х ъ».

Викторъ Алексѣевичъ впервые тогда повѣрилъ – не повѣрилъ , но призналъ возможнымъ: «за грѣхъ».

 

VI. - ОЧАРОВАНIЕ

 

Болѣзнь Дариньки оставила въ душѣ Виктора Алексѣевича глубокiiй слѣдъ. Онъ не считалъ себя склоннымъ къ «мистикѣ», къ проникновенiю въ ликъ вещей, и въ роду ихъ не замѣчалось подобной склонности. Были религiозны въ мѣру и по обычаю, а дѣдъ хоть и перешелъ изъ лютеранъ въ православiе, но сдѣлалъ это по житейскимъ соображенiямъ, изъ-за каприза тестя, богатаго помѣщика, не желавшаго отдать дочь за «нѣмца чухонской вѣры». Самъ Викторъ Алексѣевичъ считалъ себя неспособнымъ къ богомыслiю и созерцанiю безднъ духовныхъ, отмахнулся отъ Гегеля и Канта и отдался мышленiю «здравому» и точному, такъ сказать – «механическому», что соотвѣтствовало какъ разъ его инженерскому призванiю.

И вотъ, во время болѣзни Дариньки произошло такое, чего никакъ нельзя было объяснить точнымъ и «здравымъ» мышленiемъ.

Что болѣзнь Дариньки была какъ бы предуказана знаменiемъ во снѣ – «видѣнiемъ матушки Агнiи», это никакъ въ немъ не  умѣщалось, и онъ объяснилъ это «знаменiе» естественными причинами: въ организмѣ Дариньки случилось ч т о-то еще до сна, и это ч т о-то, при ея слишкомъ нервной организацiи, неясными ощущенiями уже грозящей боли и могло вызвать видѣнiе матушки Агнiи, «положившей съ грустью ручку свою на чрево», въ которомъ ч т о-то уже случилось. Онъ сказалъ докторамъ про сонъ, чтобы освѣтить имъ картину заболѣванiя, далъ объясненiе «видѣнiю», и они согласились съ нимъ. Узнавъ, какъ больная проводила время до своего паденiя съ терасы, и принимая въ соображенiе, что никакихъ видимыхъ слѣдовъ ушиба объ лейку не обнаружено, они приходили къ выводу, что паденiе могло бы обойтись и безъ послѣдствiй, особенно такихъ  молнiеносныхъ, если бы не случилось ч е г о-то раньше; а это ч т о-то какъ разъ и было: за два дня передъ тѣмъ Даринька снимала въ саду антоновку, прыгала, какъ ребенокъ, карабкалась даже на деревья, - что очень важно! - и не разъ тянулась, - что чрезвычайно важно! - сбивая яблоки довольно тяжелой палкой, - что также чрезвычайно важно. Докторъ Хандриковъ, уже немолодой, похожiй на Достоевскаго, - его отецъ знавалъ отца Достоевскаго по Марiинской больницѣ, - при семъ замѣтилъ, что полной истины мы не знаемъ, а если больная вѣрующая, такъ это можетъ только помочь въ болѣзни, - вѣра горами двигаетъ. Съ этимъ шутливо согласился и молодой акушеръ Снегиревъ и ободряюще сказалъ Даринькѣ, лежавшей при нихъ съ закрытыми глазами: «а вы, милая сновидица, помогайте намъ, старайтесь какой-нибудь попрiятнѣе сонъ увидѣть… напримѣръ, какъ ваша милѣйшая старушка поставила васъ скоренько на ножки». На эту шутку Даринька не отвѣтила и прикрыла лицо руками, - ей было стыдно. Послѣ утомительной работы, акушеръ съ удовольствiемъ выпилъ водки и объявилъ, что при такомъ идеальномъ сложенiи и такомъ сильномъ сердцѣ можно вполнѣ надѣяться, что все благополучно обойдется.

- Я старался себя увѣрить, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - что этотъ сонъ могъ повлiять на Дариньку, ослабить ея борьбу съ болѣзнью, и проклиналъ эту каркалу, матушку Агнiю, съ ея затрапезной кофтой и грустнымъ взглядомъ. Отъ этого ея взгляда Даринька и почувствовала себя какъ бы обреченной. Убѣждалъ себя, а во мнѣ наростало что-то пугающее и мрачное. И чѣмъ разумнѣй, казалось мнѣ, разбивалъ я родившуюся во мнѣ тревогу, она укоренялась крѣпче.

И эта тревога оправдалась. Двѣ недѣли упорно держалась лихорадка, доктора ѣздили каждый день и становились день ото дня тревожнѣй: температура показывала съ упорнымъ постоянствомъ: 37 и 7 - утромъ, 38 и 2 - вечеромъ. Даринька слабѣла, отказывалась принимать микстурки и пилюльки, - «то-шно!» - перестала пить миндальное молоко и строго предписанное - «черезъ четверть часа по глотку шампанскаго». И вдругъ, вспомнивъ что-то, радостно попросила дать ей святой водицы. Викторъ Алексѣевичъ, чтобы доставить ей удовольствiе, погналъ дворника Карпа въ ближнюю церковь – «взять на цѣлковый, что ли… святой водицы». Дворнику воды не дали, а пришла курносенькая говорливая старушка, сама просвирня, и благочестиво вручила самому барину запечатанную сургучомъ бутылочку со святой водой, «съ крещенской самой… чи-истая, какъ слеза». Съ радости, Викторъ Алексѣевичъ далъ ей еще цѣлковый, отмахнулся на какiя-то ея совѣты – довѣриться, спрыснуть болящую съ уголька и отслужить молебенъ Гурiю, Самону и Авиву, насилу выпроводилъ, - старушка все порывалась что-то поговорить больной, и былъ несказанно счастливъ, когда милая Даринька выпила съ наслажденiемъ почти чашку, и глаза ея засвѣтились счастьемъ.

Въ тотъ же вечеръ, осмотрѣвъ больную, доктора вышли въ залу съ особенно строгимъ видомъ, поговорили между собою по-латыни, - Викторъ Алексѣевичъ понялъ, что положенiе серьезно, грозитъ воспаленiе брюшины, - и сообщили ему уклончиво, что у больной начинаетъ опредѣляться родильная горячка, принявшая «литическую» форму, - онъ этого не понялъ и попросилъ разъясненiя, - что, конечно, молодой организмъ можетъ выдержать, если не случится «непредвидѣнныхъ осложненiй», а пока надо акуратно держать компрессы, слѣдить за пульсомъ, и они сейчасъ же пришлютъ опытную сидѣлку - акушерку: больную нельзя оставлять ни на минуту, иакъ какъ можетъ случиться кризисъ.

Викторъ Алексѣевичъ особенно остро принялъ изо всего одно только слово – к р и з и с ъ, показавшееся ему «мохнато-чернымъ и злымъ, съ лапами, какъ паукъ». Взятая изъ богадѣльни старушка для ухода самовольно ушла ко всенощной. Викторъ Алексѣевичъ, въ оцѣпенѣнiи и тоскѣ, сидѣлъ у постели Дариньки, прислушивался къ ея дыханiю, казавшемуся тревожнымъ, и внутренними глазами видѣлъ, какъ этотъ ужасный к р и з и с ъ, съ горбатыми черными лапами, возится гдѣ-то тутъ, въ темномъ углу, за ширмой, куда не доходитъ отсвѣтъ голубоватаго ночника. Даринька начинала бредить, передыхать, хрипло вышептывала слова, что-то невнятное, - можетъ быть слова молитвы. Просила не открывать ей ноги, не подымать рубашку, вскрикивала – «не мучайте… закройте одѣяло… какъ не стыдно!..» Говорила про какую-то великомученицу Анастасiю-Узорѣшительницу: «главка ея у насъ, въ ковчежцѣ… помолитесь, миленькiе….» Викторъ Алексѣевичъ испугался, когда Даринька вдругъ стала подниматься, что было строго запрещено, хотѣлъ уложить ее, но она металась въ его рукахъ и повторяла: «нельзя… надо… скорѣй вставать, велѣла с а м а… Пресвѣтлая…» Онъ уложилъ ее, поправилъ на лобикѣ уксусный компресикъ и поцѣловалъ въ обметанныя жаромъ губы. Она взглянула на него, «разумными глазами», и лихорадочно-быстро стала говорить, вполнѣ сознательно: «такъ нельзя, въ темнотѣ, безъ лампадочки… затепли, миленькiй… поставь поближе ко мнѣ на столикъ, благословенiе мое… Казанскую-Матушку». Обрадованный, что она говоритъ разумно, что, должно быть, ей стало лучше, онъ перенесъ и устроилъ на столикѣ у ея постели образъ Богородицы Казанской, благословенiе матушки Агнiи, долго искалъ масло и фитильки, оправилъ, какъ могъ, лампадку, зажегъ и пристоилъ ее въ коробку съ ватой, чтобы она стояла. Даринька слѣдила за нимъ и говорила – «какъ ты хорошо умѣешь…. Только стыдно мнѣ, тревожу тебя». Потомъ перекрестилась и сказала, совсѣмъ разумно: «я завтра встану, мнѣ хорошо, я совсѣмъ здорова». И успокоилась, затихла. Онъ послушалъ ея дыханiе, и ему показалось, что она дышитъ ровно. И тутъ ч т о-то сказало въ немъ, что  к р и з и с ъ  не посмѣетъ ее отнять, что тогда… для чего же тогда  в с е  было?!

Сталъ приводить всѣ доводы, что э т о – невозможно. Перебралъ въ памяти все, какъ они встрѣтились, какъ знаменательно все случилось, и все ему говорило, что э т о – невозможно: для чего же тогда  в с е  было?!

Прхала акушерка, развязная, костлявая, стриженая и непрiятная, - «солдатъ въ юбкѣ», - нестерпимо невоняла пахитоской, напрыскала вездѣ карболкой и велѣла убрать со столика «все это сооруженiе»: «зацѣпимъ – и больную еще спалимъ!» Викторъ Алексѣевичъ нерѣшительно отодвинулъ столикъ. Акушерка швырнула пахитоску на полъ, придавила ногой, хлопнула себя по бокамъ, засучила пестрые рукава, откинула одѣяло съ Дариньки, - Викторъ Алексѣевичъ смутился и попросилъ - «поосторожнѣй, пожалуйста… можно испугать больную!» - не обратила никакого вниманiя на его слова, разбинтовала у Дариньки животъ и принялась что-то быстро продѣлывать надъ нимъ, приказавъ Виктору Алексѣевичу свѣтить пониже. Даринька, должно быть, испугалась, смотрѣла безумными глазами и шептала, тоненько, «какъ комарикъ»: «ой, потише…» - но акушерка не обратила вниманiя, пробасила отрывисто: «терпите, милая, надо же мнѣ изслѣдовать..!» - и должно быть сдѣлала очень больно: Даринька охнула, а Викторъ Алексѣевичъ, потерявъ голову, схватилъ акушерку и отшвырнулъ. Она ни мало не смутилась и дѣловито спросила, гдѣ у нихъ… вымыть руки? Потомъ, привела все въ порядокъ, пощупала пульсъ, поставила градусникъ и пробасила: «молодцомъ, непремѣнно шампанскаго съ сахаромъ!»

Градусникъ показывалъ невѣроятное: 40 и 3! Викторъ Алексѣевичъ схватился за голову, чувствуя наступавшiй «кризисъ». Но акушерка была невозмутима: налила шампанскаго въ бокальчикъ и бросила кусокъ сахару: «пейте, милая». Даринька глядѣла «совсѣмъ безумно», стиснула крѣпко зубки, и, какъ ни возилась акушерка, не позволила влить шампанскаго. Викторъ Алексѣевичъ нагнулся и ласково пошепталъ: «хочешь святой водицы?» Она сказала ему глазами, и онъ далъ ей святой водицы. Она выпила съ наслажденiемъ, закрыла глаза и задремала. Акушерка настаивала: «шампанскаго съ сахаромъ!» Но какъ не шепталъ Викторъ Алексѣевичъ про водицу, въ надеждѣ, что она снова откроетъ ротъ, и они вольютъ ей шампанскаго съ сахаромъ, которое «незамѣнимо въ такiя серьезныя минуты», она не отзывалась, и акушерка впрыснула камфору. Ларинька стала бредить: «подымаютъ… велятъ вставать… недостойна я… Господи…» Викторъ Алексѣевичъ схватился за голову и помчался за Хандриковымъ, хотя былъ уже третiй часъ ночи. Акушерка обидчиво сказала - «что же вы мнѣ не довѣряете, я же тутъ!» - и когда Викторъ Алексѣевичъ уѣхалъ, она какой-то пластинкой разжала у больной ротъ и влила ей бокалъ шампанскаго съ сахаромъ. Потомъ выпила и сама и закурила отъ лампадки. Обо всемъ этомъ она лихо разсказывала послѣ, какъ она «подняла» больную.

Викторъ Алексѣевичъ привезъ Хандрикова, съ постели поднялъ. Докторъ пощупалъ пульсъ, смѣрилъ температуру, пожалъ плечами: температура  стремительно упала: 38 и 2. Велѣлъ сейчасъ же къ ногамъ горячiя бутылки и повторить камфору. Даринька отъ бутылокъ вздрогнула, открыла глаза и – улыбнулась. Хандриковъ щупалъ пульсъ. Лицо его стало напряженнымъ, глаза насторожились, и онъ не сказалъ, а хрипнулъ: «что же это она съ нами вы-дѣ-лываетъ… ничего не понимаю… возьмите-ка…?» - торопливо сказалъ онъ акушеркѣ, словно поймалъ что-то необыкновенно интересное, - «совершенно нормальный… хорошаго наполненiя! ну-ка, поставьте  еще, помѣряемъ…?» Акушерка пощупала и сказала увѣренно: «шампанское съ сахаромъ». Градусникъ показалъ – 36 и 8. «Кризиса» не случилось: температура дальше не падала и не повышалась. Даринька хорошо уснула. Викторъ Алексѣевичъ зашелъ за ширму, быстро перекрестился и беззвучно затрясся въ руки.

 Уѣзжая, уже на разсвѣтѣ, Хандриковъ говорилъ: «тридцать лѣтъ практикую, но  т а к о г о   у меня еще ни разу не случалось». Уже въ шубѣ, онъ вернулся къ больной, безмятежно спавшей, поглядѣлъ на нее внимательно, «восторженно, какъ мастеръ любуется на свое искусство», - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - даже нагнулся къ ней, словно хотѣлъ поцѣловать ее въ разметавшiеся на лбу кудерьки, и тихо, растроганно сказалъ стоявшему рядомъ Виктору Алексѣевичу: «удивительная она у васъ… какая-то… особенно очаровательная, дѣтская вся… чудесный, святой ребенокъ!» Викторъ Алексѣевичъ не могъ ничего отвѣтить, пожалъ ему крѣпко руку и проглотилъ подступившее къ горлу - «благодарю». Въ пердней, все еше въ возбужденiи, Хандриковъ говорилъ, принимая отъ акушерки бокалъ шампанскаго: «присутствовали при чудѣ? опредѣленно начинавшiйся перитовитъ… р а с т а я л ъ! запишемъ въ анналы, но, конечно, не объяснимъ». Акушерка увѣренно сказала: «шампанское съ сахаромъ!» Онъ отмахнкулся и потрепалъ ее по плечу: «знаю ваше «шампанское съ сахаромъ!» сами отлично понимаете, Надежда Владимiровна… разъ уже начиналось тлѣiе, никакiе «шампанскiя» не спасутъ…. А вы можете констатировать собственнымъ вашимъ носомъ, что характернаго т л ѣ н i я   п  о ч е м у-то не стало слышно… и я ничего т у т ъ не понимаю».                   

Случилось то, чего страстно хотѣлъ, о чемъ м о л и л с я  Викторъ Алексѣевичъ, и чего «не могло не быть».

- Да, я молился безъ словъ, безъ мысли, - разсказывалъ онъ, - молился душой моей. Кому? Въ страшные тѣ часы все обратилось для меня въ Единосущее-Все. Когда тотъ черный, мохнатый «кризисъ» подкрадывался на горбатыхъ лапахъ, чтобы отнять у меня ее и съ нею отнять все, что внялъ я черезъ нее, я   з н а л ъ, что ему не совладать съ… п л а н о м ъ. Вѣянiемъ какимъ-то я чувствовалъ, что я уже нахожусь въ опердѣлившемся п л а н ѣ, и все совершается по начертаннымъ чертежамъ, п у т я м ъ. Я зналъ, что она необычайная, н а з н а ч е н н а я. И ей умереть н е л ь з я. Если бы она покинула меня тогда, когда я еще былъ т е м н ы м ъ, послѣ всего, что случилось съ нами, это было бы такимъ безсмысленнымъ, такимъ бездарнымъ, такимъ абсурдомъ, что… оставалось бы только – все это ви-ди-мое взорвать, и самому стереться. Абсурдъ, обращающiй въ пыль даже наши ребяческiя представленiя о «грошевомъ смыслѣ», о нашей «измѣряемой закономѣрности». Я чувствовалъ, что не случайно явилась она мнѣ «на перепутьи», что она въ моей жизни – какъ  и д е я  въ чудесномъ произведенiи искусства, что она брошена въ мiръ, въ меня, и «произведенiе будетъ завершено».

Поднялось радостное утро – утро очарованiя. Было начало октября, но въ ночь выпало столько снѣгу, какъ бываетъ только глухой зимой. Даринькѣ было съ постели видно, какъ сирень никла подъ снѣгомъ, какъ розовыя и голубыя астры сiяли изъ-подъ сугроба розовыми и голубыми звѣздами, снѣговыми гирляндами свисали вѣтви березъ надъ садомъ, а листья винограда на терасѣ, пронизанные солнцемъ, ало сквозили изъ-подъ снѣга. И на этой живой игрѣ – солнца, цвѣтовъ и снѣга - нѣжно дышали розы, на столикѣ, привезенныя докторами, какъ побѣда.

 И на всю эту прелесть жизни радостно-дѣтски смотрѣли глаза больной.

- Лна, положительно, всѣхъ очаровала, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - доктора просидѣли у насъ тогда до вечера, празднично-возбужденные, можетъ быть чуть влюбленные, какъ съ шампанскаго. И надо всѣиъ вѣяло свѣтлымъ очарованiемъ. Я былъ душевно пьянъ, что и говорить. Но она, воскресшая чудесно, была не прежняя, а какя-то… внѣ-земная, просвѣтленная, на все взиравшая, какъ на чудо. Бываетъ это послѣ тяжелой болѣзни. Въ ней это было особенно какъ-то ярко.

Въ «запискѣ къ ближнимъ» Дарья Ивановна записала о «чудѣ» такъ:

«Мнѣ страшно вспоминать о благодати Божiей. Я готовилась о т о й т и, но страшилась, что онъ останется, и ему будетъ больно. Неужели Владычица снизошла къ недостойной моей молитвѣ! Я видѣла мохнатую собаку, какъ лѣзла лапами на постель, и такой духъ отъ нея тяжелый, и стало душно, и я обмерла. И вотъ, Пресвѣтлая, какъ Царица, подняла меня за главу, а голоса сказали: «возстань и ходи». Я проснулась и увидала свѣтъ, много снѣгу, и по немъ цвѣты, и солнышко такъ свѣтило, а на столикѣ палевыя розы, чайныя, такое очарованiе. Это доктора мнѣ привезли въ знакъ радости. И все было новое въ тотъ день».

Оба они не смѣли вѣрить, что было чудо. И оба вѣрили. Даринька долго не говорила о «чудѣ» Виктору Алексѣевичу. Только послѣ переѣзда въ Мценскъ, послѣ случившагося съ ними, когда и онъ былъ на краю гибели, открыла она тайну, чтобы укрѣпить его. А въ тотъ день, снѣжный, о «чудѣ» никто не зналъ, доктора говорили объ исключительной натурѣ, о случаѣ рѣдчайшемъ, и Даринька не тайной-чудомъ влекла къ себѣ, а очаровательной дѣтскостью, «небесными» глазами: «свѣтилась тайной очарованiя». Даже акушерка, самоувѣренная и рѣзкая, - много было такихъ въ тѣ дни, подъ кличками «синiй чулокъ» и «нигилистка», - чувствовала себя, какъ откровенничала она съ шампанскаго, «немножко щенячьи-нѣжной» и называла Дариньку – «чудесная-милая» и «тихiй свѣтикъ». И правда: Даринька свѣтилась внутреннимъ какимъ-то свѣтомъ, лежала – «снѣжно-восковая, какъ бы изъ рѣдкостнаго тончайшаго фарфора, словно лампада свѣтилась въ ней». Сѣрые съ голубинкой глаза ея стали огромными отъ болѣзни, не озаряли, а теплились, взирали изумленно и вопрошающе, - радовались ч е м у-то, что теперь было въ ней.

- Она была  н о в а я  для меня,  я в л е н н а я… иконная! - разсказывалъ восторженно Викторъ Алексѣевичъ. - Уже тогда показалось мнѣ, что не отъ мѣра сего она. Часто я спрашивалъ себя – к т о  она? И не могъ отвѣтить. Свяиая..? Были и у ней грѣхи, и одинъ, по ея словамъ, тягчайшiй. Она таила его отъ всѣхъ, томилась имъ до послѣдняго часа жизни. «Удивительная она», - сказалъ тогда докторъ Хандриковъ, - «чудесныя святой ребенокъ». Нѣтъ, она была о-чень мудрая. Только испытавъ все, я какъ-будто понялъ, откуда въ ней такое «неземное очарованiе». Въ ней была чудесная капля Свѣта, зернышко драгоцѣнное, о т т у д а, отъ Неба, изъ Лона Господа. Отблескъ С в ѣ т а, невѣдомыми намъ путями проникающiй въ прахъ земной… какой-то прорывъ случайный… «случайный» - для насъ, конечно… Этотъ рѣдчайшiй от свѣтъ бываетъ въ людяхъ: въ лицахъ, въ глазахъ. Бываетъ чрезвычайно рѣдко. Въ женскихъ глазахъ, въ улыбкѣ. У мужчинъ – не знаю. Въ улыбкѣ матери, когда она бездумно грезитъ надъ младенцемъ. Недаромъ великiе художники Мадоннъ писали - неуловимое ловили. Вдругъ, блеснетъ тотъ отсвѣтъ въ искусствѣ, въ музыкѣ. Нездѣшнее, о т т у д а. Въ природѣ, - знаемъ по житiямъ, - когда благословляетъ сердце «и въ полѣ каждую былинку, и въ небѣ каждую звѣзду». Въ поэзiи. У Пушкина… до осязаемости ярко. Въ русскихъ женскихъ лицахъ ловилъ я этотъ отсвѣтъ. Рафаэли творили своихъ Мадоннъ, но вспомните… чувствуется плоть, съ «любви» писали. Въ милыхъ русскихъ  л и к а х ъ  улавливалъ я эти  проблески  с в я т о г о, - изъ той Кошницы, изъ Несказуемаго пролились они какимъ-то чудомъ на великiе просторы наши, и вкрапились. Эти золотники Божества въ глаза упали и остались. Кротость, неизъяснимый свѣтъ, очарованiе… святая ласка, чистота и благость. Черезъ страданiе дается..? Сколько страданiй было, и вотъ отлилось въ эти золотники, въ Божiй Свѣтъ. З о в у т ъ, напоминаютъ, манятъ т а й н о й. Вотъ это и свѣтилось въ ней, - в ѣ ч н о е, изъ той Кошницы.

Къ ноябрю Даринька окрѣпла. Почувствованное всѣми въ снѣжный день очарованiе ея осталось, но въ глазахъ ея простерлось грустью сказанное ею: «темное наше счастье». Доктора сказали: дѣтей не будетъ. Викторъ Алексѣевичъ видѣлъ въ ея глазахъ оставшееся навсегда : «за грѣхъ».  

                 

VII. - ОТПУЩЕНIЕ

 

Къ Рождеству Даринька вполнѣ окрѣпла и очень похорошѣла, какъ хорошѣютъ послѣ родовъ здоровыя молодыя женщины. Въ радости материнства судьба ей отказала и бурно отказала, съ угрозой жизни, и все же - «Даринька расцвѣла, раскрылась во всей полнотѣ душевной», - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ: - «Нетронутая почва, вчерашняя монастырка… она вся свѣтилась изяществомъ прирожденнымъ, легкимъ, - не странно ли?..»

Вскорѣ послѣ того октябрьскаго утра, когда цвѣты подъ снѣгомъ праздновали ея выздоровленье, Викторъ Алексѣевичъ вошелъ въ спальню, радостно возбужденный, какъ бы желая чѣмъ-то ее обрадовать. Она лежала въ нарядной, тончайшаго батиста, кофточкѣ, еще во время ея болѣзни купленной имъ въ англiйскомъ магазинѣ на Кузнецкомъ. Тогда она только устало поглядѣла и сказала – «п о т о м ъ… не надо», а въ этотъ день сама попросила ходившую за ней старушку дать ей новую кофточку. Послѣ она призналась, что думала тогда о «послѣднемъ уборѣ», какъ она будетъ лежать нарядной, и ему будетъ легче видѣть ее т а к о й. Викторъ Алексѣевичъ видѣлъ еще отъ двери, какъ она, оттянувъ рукавчикъ, смотрѣла черезъ батистъ на свѣтъ, какъ дѣлаютъ это дѣти. Онъ шутливо спросилъ, что это она закрывается отъ свѣта. Она сказала, обтягивая батистомъ губы, сквозившiя сквозь батистъ: «совсѣмъ прозрачный… должно быть, о-чень дорого стоитъ… ну, по правдѣ, ско-лько..?» Раньше онъ все отшучивался, - «не все ли равно, двугривенный!» Но теперь сказалъ правду, желая ее обрадовать любовью: пустяки, полсотни. Она всплеснула ладошками, въ испугѣ: «Го-споди… грѣхъ такой! теперь мнѣ страшно ее надѣть».

- И это не притворство было, вся жизнь ея это подтвердила, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ: - ей было передъ жизнью стыдно за довольство, въ которомъ она жила, за «такое ужасное богатство»..

Онъ взялъ ея руку, пошарилъ въ жилеточномъ кармашкѣ и, цѣлуя ей безымянный палецъ, надѣлъ на него обручальное кольцо. И тутъ она увидала, что и у него такое же. Она глядѣла въ радостно-вопрошающей тревогѣ, а онъ сказалъ весело: «вотъ мы и повѣнчались». Она лежала молча, покручивая кольцо на пальцѣ, и онъ увидѣлъ, какъ глаза ея наполняютяс слезами. - «Нѣтъ…» - вымолвила она чуть слышно, вздохомъ, будто сказзали это ея слезы, ея рѣсницы, поднявшiеся къ нему отъ изголовья, дышавшiя на груди каштановыя косы, - «это… нельзя шутить…» - и стала выкручивать кольцо. Онъ старался ее утѣшить, что это только пока, домашнее обрученiе, что онъ написалъ т о й  рѣшительное письмо, и теперь все устроится. Она поцѣловала  его руку, пощекотала ее рѣсницами, въ молчаньи, и повторила, будто сама съ собой: «самовольно нельзя… себя обманывать». 

 - Съ этого дня она ни разу не надѣла кольца, ждала. Всю жизнь пролежало кольцо въ шкатулкѣ- разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - э т и м ъ  она повѣнчала меня съ собой крѣпче вѣнцовъ церковныхъ.

Пердъ Рождествомъ произошли событiя. Изъ Петербурга пришла бумага – явиться на испытанiе его проекта, новой модели паровоза. Бывшiй его начальникъ частно писалъ ему, что министерство, несомнѣнно, приметъ его проектъ, надо ковать желѣзо и перебираться въ Питеръ. Онъ подѣлился радостью съ Даринькой - «ты принесла мнѣ счастье!» - и они рѣшили, что надо перебираться. Рѣшилъ, вѣрнѣе, одинъ Викторъ Алексѣевичъ: Даринькѣ было чего-то страшно, но она объ этомъ промолчала. Другое событiе было грустное, но, какъ многое въ жизни, связанное съ прiятнымъ: далеко въ Сибири, на какой-то рѣкѣ Б, - письмо шло оттуда два мѣсяца, - застрѣлился отъ сердечныхъ непрiятностей, - писалъ довѣренный, - старшiй братъ Виктора Алексѣевича, изыскатель-золотопромышленникъ; тамъ и похоронили, денегъ наличныхъ не осталось ни копѣйки, и компаньоны-англичане грозятся забрать всѣ прiиски, за долги; прiиски – золотое дно, «прзжайте сами или пришлите довѣренность судиться». Покойный былъ мотъ и холостякъ, красавецъ и женолюбъ, и это вполнѣ возможно, что денегъ не осталось, но оставался огромный дом на Тверскомъ бульварѣ, тогда еще не носившiй клички - «Романовка». Подъ домъ было взято, конечно, въ Кредитномъ Обществѣ, но видѣнiе было миллiонное, и наслѣдникомъ оказался Викторъ Алексѣевичъ, если не осталось завѣщанiя.

Викторъ Алексѣевичъ чувствовалъ раздвоенiе: онъ очень любилъ брата, и – «что то захватывало дыханiе» при мысли, что теперь жизнь устроится, можно  т о й  выкинуть тысячъ пятьдесятъ и купить разводъ, зажить – какъ хочется, заняться наукой, поѣхать съ Даринькой заграницу. Онъ показалъ Даринькѣ портретъ брата, - «красавецъ, правда?» - и разсказалъ кое-что изъ его «исторiй». Даринька нашла, что они «ужасно похожи», только у Виктора Алексѣевича глаза «тоже горячiе и глубокiе, но мягче». Отъ «исторiй» - она приходила въ трепетъ, вспыхивала стыдомъ, и въ глазахъ ея пробѣгало огоньками. Онъ примѣтилъ, какъ она слушаетъ, и сказалъ: «о, и ты, сѣроглазая, кажется, не такая ужъ без-страстная!» Послѣ болѣзни она совсѣмъ освоилась – «приручилась». Спросила его: «неужели и ты такой же, какъ Алеша?» Съ полной откровенностью онъ сказалъ, что  э т о   у нихъ – татарское, по материнскому роду, и онъ женолюбъ немножко, но она закрыла для него всѣхъ женщинъ: «всѣ женщины въ ней соединились». Она слушала зачарованно.

На другой день она попросила Виктора Алексѣевича пойти съ ней въ приходскую церковь, недалеко отъ нихъ, и отслужить панихиду по новопреставленной рабѣ- «нѣтъ, теперь уже не новопреставленный онъ, больше сорока дней прошло…» - по рабѣ Божiемъ Алекс: «о немъ надо особенно молиться». Викторъ Алексѣевичъ охотно согласился и даже опускался на колѣни, когда опускалась Даринька. За одно отслужили и по матушкѣ Агнiи. Курносенькая просвирня, та самая, что принесла во время Даринькиной болѣзни святой водицы, Марфа Никитична, - она теперь хаживала къ нимъ, но боялась обезпокоить барина и пила чай съ Даринькой на кухнѣ, - подкинула и Виктору Алексѣевичу подъ ножки коврикъ, и онъ, растроганный печальными пѣснопѣнiями и мыслями объ Алешѣ, прибавилъ ей и отъ себя полтинникъ. Даринька расплакалась за панихидой, остро почувствовавъ утрату матушки Агнiи, вспомнивъ тихую жизнь у ней и страшныя похороны – безумство; плакала и отъ счастья, которое въ ней томилось сладко. Уже на выходѣ, просвирня просительно помянула, - «а не помолебствуете великомучиницѣ Узорѣшительницѣ, нонѣ день памяти ея празднуемъ?» - и Даринька вспомнила, въ испугѣ, что сегодня какъ разъ 22 декабря, великомученицы Анастасiи-Узорѣшительницы память. Вспомнила, - и съ ней случилось необычайное: «она стала будто совсѣмъ другая, забыла страхъ», - она до сего боялась даже проходить близко отъ монастыря, - и взволнованно объявила Виктору Алексѣевичу, что надо ѣхать сейчасъ въ Страстной, отслужить благодарственный молебенъ передъ ковчежцемъ съ главкой великомученицы, - она служила молебенъ съ акафистомъ по выздоровленiи и Богородицѣ, и Узорѣшительницѣ, но только въ своемъ приходѣ, - что «Узорѣшительница предстательствовала за нее передъ Пречистой», что «сердце у ней горитъ, и теперь ужъ ей все равно, иначе и не найдетъ покоя». Викторъ Алексѣевичъ какъ-то встревожился, но тутъ же и согласился, плѣненный ея молитвеннымъ восторгомъ, необычайной доселѣ страстностью, тревожной мольбою ея взгляда, по-новому очарованный. Она была восхитительна, подъ поникшей отъ инея березой, у сугробовъ, на похрустывавшемъ снѣжку, въ зимне-червонномъ солнцѣ, ожившая Снѣгурочка: въ бархатныхъ мѣховыхъ сапожкахъ, въ котиковой-атласной шапочкѣ, повязанной воздушно шалью, въ бархатной распушеной шубкѣ, - пышно-воздушно-легкая, бойкая, необычайная. Онъ на нее залюбовался. И вдругъ, - взглядъ ли его понявъ, - она оглянула себя тревожно и затрясла руками: «Го-споди, что со мной! на панихиду – и такая!.. это же непристойно такъ…» Онъ ее успокаивалъ, любуясь, не понимая, что тутъ особеннаго, шубка совсѣмъ простая. Она ужасалась на себя, а онъ любовался ея тревогой, дѣтской растерянностью, голубоватымъ, со снѣга, блескомъ разгорѣвшихся глазъ ея. Она корила себя, какая она стала, ничего на себя не заработаетъ, избаловалась. Все повторяла – «ахъ, что бы матушка Агнiя сказала, если бы видѣла!» Стала пенять, что онъ ее такъ балуетъ – портитъ, столько роскоши накупилъ, такiя сорочки прорѣзныя… - «ко-фточка одна, господи… пятьде-сятъ рублей..! надо съ ума сойти… а самаго простого, расхожаго, что нужно…» Это было такъ неожиданно для него, такъ чудесно. И такъ было это дѣтски-просто и искренно, что въ глазахъ у нея заблистали слезы. Онъ сказалъ ей, что теперь купимъ все, цѣлую Москву купимъ… - «Вонъ, видишь…» - показалъ онъ на что-то вдаль, когда они вышли изъ переулка на Тверской бульваръ, - «огромный, съ куполомъ, на углу..? сколько… четыре, пять, чуть ли не шесть этажей… это брата Алеши домина, и теперь н а ш ъ, какъ-будто!» Оня взглянула – и ужаснулась: этотъ огромный домъ она хорошо знала, помнила, какъ онъ строился… - и теперь этотъ домъ… н а ш ъ?! Нѣтъ, это сонъ какой-то… и все, что было, и все, что сейчасъ, - все сонъ. Она заглянула въ его глаза, въ синюю глубину, въ которой утонула, и робко сказала – «милый…»

Они остановились наискось отъ того углового дома: со стороны Страстного, въ облакѣ снѣжной пыли, мутно мчался на нихъ рысакъ. - «Постой, проѣдетъ….» - сдержалъ Викторъ Алексѣевичъ Дариньку, которая хотѣла перебѣжать. Рысакъ посбавилъ, снѣжное облачко упало, и, бросая клубами паръ, отфыркиваясь влажно, выдвинулся на нихъ огромный вороной конь, съ оскаленной удилами мордой. Они полюбовались на рысака, на низкiя бѣговыя саночки-игрушку, новенькiя, въ лачку, на завѣяннаго снѣжной пылью статнаго черномазаго гусара, въ алой фуражкѣ, въ венгеркѣ-доломанѣ, расписаннаго жгутами-кренделями, съ калмыжками на штанахъ, - подмятая шинель мела рукавомъ по снѣгу, - невиданное, праздничное пятно. Это былъ чудесный «игрушечный гусарчикъ», какими, бывало, любовалась Даринька въ игрушечныхъ лавчонкахъ, только живой и самый настоящiй. И этотъ гусарчикъ крикнулъ: «Ба, Викторъ, ты?!..» Викторъ Алексѣевичъ радостно удивилсмя, представилъ Даринькѣ – «князь Вагаемъ, вмѣстѣ учились въ пасiонѣ..» - и гусаръ отчетливо отдалъ честь, снявъ бѣговую рукавицу. Они весело поболтали, гусаръ опять четко приложился, склонившись въ сторону Дариньки, окинувъ чернымъ, какъ вишня, глазомъ, и послалъ рысака къ Никитской. - «Совсѣмъ игрушечный!» - сказала Даринька умиленно, - «никогда еще не видала настоящихъ». Викторъ Алексѣевичъ объяснилъ, что это лейбъ-гусаръ, питерскiй, прхалъ на праздники къ дядѣ, извѣстному богачу-спортсмену, и будетъ б ѣ ж а т ь  на Прѣснѣ, у Зоологическаго Сада, на Рождествѣ, на этомъ вотъ рысакѣ «Огаркѣ», хочетъ побить извѣстнаго «Бирюка» - орловца. На «Бирюкѣ» ѣдетъ тоже владѣлецъ,  кирасиръ, - оба подъ звѣздочками въ афишкѣ, такъ какъ офицерамъ съ вольными ѣздить запрещено. Даринька ничего не поняла. - «Послѣ поймешь», - сказалъ, смѣясь, Викторъ Алексѣевичъ, - «ложу намъ обѣщалъ прислать, непремѣнно ѣдемъ, пора тебѣ свѣтъ увидѣть». Даринька очень любила лошадей, а этотъ огромный вороной, котораго зовутъ такъ смѣшно – «Огарокъ», особенно ей понравился: все косилъ на нее плутоватымъ глазомъ и выкручивалъ розовый языкъ.

День былъ предпраздничный, сутолочный, яркiй, съ криками торгашей, съ воздушными шарами, съ палатками у Страстного, гдѣ подъ елками продавали пряники, крымскiя яблоки, апель-цы-ны, и сыпали приговорками, поплевывая на морозѣ, сбитеньщики, съ вязками мерзлыхъ калачей. Бѣшено проносились лихачи, переломившись на передкѣ и гейкая на зѣвакъ, какъ звѣри: тащили ворохами мороженыхъ поросятъ, гусей; студенты, съ долгими волосами, въ пледахъ, шли шумно, въ спорѣ; фабричные, уже вполпьяна, мотались подъ лошадьми съ мѣшками, - всѣ спѣшили. Даринтка небывало оживилась, будто видѣла все впервые: пьянѣла съ воздуха послѣ болѣзни. Въ такомъ возбужденiи, «на нервѣ», она быстро прошла подъ святыми воротами, мимо матушки Виринеи, сидѣвшей копной у столика съ иконкой, - одинъ только носъ былъ виденъ. Все было снѣжно въ монастырѣ, завалено, - не узнать. Они прошли направо, къ южнымъ дверямъ собора, въ свѣтлую. Галерею – придѣлъ великомученицы Анастасiи-Узорѣшительницы, и Даринька вдругъ упала на колѣни передъ сѣнью въ цвѣтныхъ лампадахъ, передъ маленькой, въ серебрѣ, гробницей съ главкой великомученицы, склонилась къ полу и замерла. Викторъ Алексѣевичъ смотрѣлъ расстерянно, какъ, въ молитвенномъ изступленiи, мелко дрожали ея плечи.              

- Я понималъ, что это нервное съ ней, и не надо ее тревожить, - разсказывалъ онъ про этотъ сумбурный день, - что она у предѣла силъ, что теперь она вся въ и н о м ъ, вырвавшись страшнымъ напряженiемъ изъ жизни, ее вбиравшей. Я боялся, что съ ней сдѣлается дурно, что она не осилитъ боли, которая въ ней таилась и вотъ, обострилась нестерпимо. Послѣ  она призналась, что былъ одинъ мигъ, когда хотѣла она пердъ старенькимъ iеромонахомъ, который служилъ молебенъ, пердъ какими-то нищими старушками и беременными женщинами, тутъ бывшими, и монахиней пригробничной, отъ которой она скрыл алицо вуалькой, покаяться во всеуслышанiе и молить-молить передъ великомученницей, всѣхъ молить, валяться у всѣхъ въ ногахъ, чтобы простили ей ея «мерзкую жизнь», ея «смертный грѣхъ блуда и самовольства».

Но она пересилила крикъ души: молилась въ нѣмомъ оцѣпенѣнiи. Вышли они неузнанными и пошли за iеромонахомъ на кладбище, къ занесенной могилкѣ матушки Агнiи. Викторъ Алексѣевичъ поддерживалъ Дариньку, которая двигалась, какъ во снѣ. Нѣтъ, могилка матушки Агнiи была не занесена, - расчищена, и даже было усыпано песочкомъ. Даринька безсильно упала на колѣни и крестилась мелкими крестиками, какъ съ испуга. На дубовомъ крестѣ было начертано: «блажени чистiи сердцемъ, яко тiи Бога узрятъ»[3]. А когда iеромонахъ съ двумя перешептывавшимися послушницами запѣлъ – «со святыми упокой», Даринька не могла сдержаться и излилась въ рыданьяхъ. Викторъ Алексѣевичъ поспѣшилъ дать iеромонаху рублевую бумажку, сунулъ шептавшимся послушницамъ, что нашлось, и всѣ, наконецъ, ушли. Даринька терлась лицомъ объ оледенѣвшую могилку и взывала: «матушка, прости… ма-тушка..!»

- Матушка Агнiя, кроткая, «человѣческая овечка», ее простила. Сказала ей, черезъ ледяной бугорокъ сказала, сердцу о т к у д а-то сказала, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Даринька у с л ы х а л а  ея д у ш у, я это видѣлъ: она вдругъ подняла заплаканное лицо отъ бугорка, будто ее позвали, сложила, какъ всегда отъ большого чувства, руки ладошками у груди и бездумно глядѣла, вглядывалась въ-полнеба. Я не видѣлъ ея лица, только рѣсницы видѣлъ, съ каплями слезъ на нихъ.

 Кладбище было маленькое, уютное, въ старыхъ липахъ. Снѣгъ сiялъ ослѣпительно на солнцѣ, и усыпанная пескомъ дорожки казались розовыми на немъ. Эта снѣжная бѣлизна и тишина утишали всѣ думы, усыпляли. Даринька отошла, стряхнула съ шубки, утерла глаза платочкомъ и примиреннымъ, усталымъ голосомъ, съ хрипотцой, сказала, что здѣсь е й хорошо покоиться, и она очень рада, что  н а в ѣ с т и л а. Ея напряженное лицо, скорбно захваченное большой заботой, обмякло въ усталую улыбку. Онъ увидалъ глаза, тѣ самые, какъ въ iюльскiй вечеръ, въ кельѣ матушки Агнiи, освѣтляющiе, звѣздистые; не было въ нихъ ни боли, ни испуга, ни тревожнаго вопрошанiя: они кротко и ласково свѣтили. И онъ почувствовалъ, какъ тогда, что судьба одарила его счастьемъ, что отнынѣ жизнь его - только въ ней. Онъ взялъ ея руку и молча поцѣловалъ. Она прошептала вздохомъ, какъ бы ища поддержки: ми-лый… - и сжала его руку.

Пердъ святыми воротами Даринька сдернула съ головы кутавшую ее шальку, словно ей стало жарко, и, обернувшись къ Виктору Алексѣевичу, сказала н о в ы м ъ  какимъ-то тономъ, рѣшительнымъ и легкимъ: «вотъ матушка Виринея удивиться!» - и длинныя ея серьги-изумруды закачались. Онъ не успѣлъ подумать, какъ она подбѣжала къ милостынному столику, положила серебреца на блюдо, перекрестилась на образокъ, и, какъ когда-то бѣлицей, поклонилась въ поясъ матушкѣ-вратарницѣ, закутанной отъ  мороза до самыхъ глазъ: «здравствуйте, матушка… не узнаете?..»    

- Я не вѣрилъ своимъ глазамъ, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - что сталось съ Даринькой, откуда эта легкость, даже бойкость. Подумалось – не болѣзнь ли… Послѣ недавняго еще страха передъ монастыремъ! Мимо, вѣдь, проходить боялась, а тутъ…

Матушка Виринея оттянула свою укутку, приглядѣлась, и ея мягкiй ротъ искосился въ счачтливую улыбку: - «Ластушка… дѣ-вонька наша… да тебя и не узнать стало, хорошая какая, бога-тая… къ намъ была, не забыла Владычицу. Ну, какъ, счастлива ли хоть?.. Ну, и хорошо, дай Господи… не забывай обители. Ну, что тутъ, всяко бываетъ… иной и въ мiру спасается, а то и въ монастырѣ кусается. А это супругъ твой, маленько припоминаю, душевный глазъ. А вы, батюшка, жалѣйте ее, сиротку. Господь васъ обоихъ и пожалѣетъ, обоихъ и привѣетъ, какъ листочки въ уюточку». Онѣ поцѣловались, какъ родныя, облапила матушка Виринея Дариньку.      

Блестя оживленными глазами, отъ слезъ и солнца, Даринька, - что съ ней сталось! - запыхиваясь, какъ радостныя дѣти, высказывала свое, рвавшееся къ нему, ко всѣмъ и всему въ этомъ яркомъ, чудесномъ днѣ: - «Ты слышалъ, что она сказала?… матушка Виринея прозорливая, дознано сколько разъ… добрые глаза, милые глаза у тебя, сказала… Господь насъ пожалѣетъ, привѣетъ, какъ листочковъ въ уюточку!..»

Онъ любовался ею, свѣтился ею, - вдругъ ее озарившимъ счастьемъ. Онъ хотѣлъ цѣловать ее – и цѣловалъ глазами ея глаза, всѣ ея волоски и жилки, рѣсницы, губы, которыя что-то говорили, легкiй парокъ дыханья, и все это пестрое мельканье чудесной площади, отражвшееся въ ея глазахъ. Она это знала, чувствовала, что онъ ее т а к ъ  цѣлуетъ, смѣялась ему счастливыми глазами, и все говорила, лицо въ лицо, засматривала снизу, изъ-подъ рѣсницъ, изъ-подъ заиндевѣвшихъ густыхъ бровей, которыя такъ влекли, изъ-подъ ласковой шапочки. Дѣвичьей нѣжной свѣжестью вѣяло отъ нея, отъ влажныхъ, въ блескѣ, ея зубовъ, - снѣжнымъ, морознымъ хрустомъ. Онъ видѣлъ ея радость, - н о в о е  чудо въ ней. Или это отъ крѣпкаго воздуха-мороза, отъ пламеннаго солнца, клонившагося за крыши, за деревья… отъ крымскихъ яблочковъ на лоткахъ, отъ звонкаго цоканья по снѣгу стальныхъ подковъ, отъ визга полозьевъ мерзлыхъ? Онъ любовался ею, какъ новымъ даромъ, к ѣ м ъ-то ему дарованнымъ. Вся друга являлась она ему на этой чудесной площади, ожившая, полная новыхъ откровенiй. И, какъ тогда, въ душный iюльскiй вечеръ, подъ бурнымъ ливнемъ, почувствовалъ онъ восторгъ ирадостное сознанiе связанности его со  в с ѣ м ъ. А она радостно спѣшила, сжимая его руку, сбивалась, торопилась сказать ему, какъ ей сейчасъ легко, будто послѣ причастiя, такъ легко… - и слова у ней путались, не находились. - «Мнѣ теперь такъ легко… все у меня другое теперь… мнѣ не стыдно… понимаешь, о н а   простила, я это  с л ы ш у… ты слышишь..? Господи, как легко!..» Ея сочный, грудной, какой-то глубинный голосъ, пробудившiй въ немъ сладкое томленье при первой еще встрѣчѣ на бульварѣ, - «звонкiй, живой хрусталь», - теперь, въ ея оживленности-восторгѣ, вызывалъ въ немъ томительную нѣжность, свѣтлое опьяненiе, желанья. Онъ видѣлъ, или ему казалось, что рѣшительно всѣ любуются его Даринькой, озаряющими, чудесными глазами, ея бровями, раскинутыми бойко, дѣтскими пухлыми губами, бьющими по щекамъ сережками. И хотѣлось, чтобы всѣ эти женщины и дѣвушки, всѣ такiя чудесныя, съ картонками и кульками, остановились и любовались ею, и послѣ, дома, разсказывали – «какую прелестную видѣли мы сегодня!» - и помнили бы всю жизнь.

Все манило ея глаза, все радовало восторженно: оторвавшiйся красный шаръ, пропадавшiй въ дымахъ лиловыхъ, красные сахарные пѣтушки въ палаткахъ, осыпанные бертолеткой Ангелы Рождества, мороженные яблоки, маски въ намерзшихъ окнахъ,  пузатыя хлопушки, елки, раскинутые ситцы, цвѣты бумажные, къ образамъ, смѣшной поросенокъ, - съ хвостикомъ! - выпавшiй изъ кулька у дамы, золотыя цѣпочки, брошки, - вся пестрота и бойкость радостной суматохи Праздника. Имъ задотѣлось ѣсть, и они помчались на лихачѣ въ торговые древнiе Ряды, спустились, скользя, по изъерзаннымъ каменнымъ ступенькамъ – «въ низокъ, въ Сундучный»,  и съ наслажденiемъ, смѣясь и обжигаясь, ѣли пухлые пироги съ кашей и съ грибами, - она была здѣсь «только одинъ разъ въ жизни, давно-давно-о!» - и выпили нашего шампанскаго – «кислыхъ щей». Онъ купилъ ей – такъ, на глаза попалось, - бинокль и вѣеръ, заграничные, въ перламутрѣ, съ тончайшею золотой прокладкой, съ красавицами на синихъ медальонахъ, - «имѣйте въ виду-съ… э-маль-съ, заграничная-съ, перрвый сортъ-съ!» - и она не говорила больше - «зачѣмъ такое..?!» - не ужасалась, какъ это дорого, а была дѣтски рада.

Возвращаясь домой съ покупками, они опять увидали огромный домъ, темнѣвшiй куполомъ въ дымномъ небѣ. И опять, - «вотъ, случайность!» - на томъ же мѣстѣ, встрѣтился имъ»гусарчикъ» на ворономъ, въ шинели, сразу призналъ ихъ въ сумеркахъ, весело крикнулъ – «Огарка» работаю, съ проѣздки!» - и обѣщалъ заѣхать.

Дома, не снимая шубки, морозная, свѣжая, какъ крымское яблочко, она прильнула крѣпко и прошептала: «я такъ счастлива… ми-лый, я такъ люблю..!» И Викторъ Алексѣевичъ, въ бурномъ восторгѣ, понялъ, что въ ней пробудилась женщина.       

 

 

VII. -СОБЛАЗНЪ

 

Чудесное о б н о в л е н i е  Дариньки – сама она называла это «отпущенiемъ» - стало для Виктора Алексѣевича утвержденiемъ «настоящей жизни».   До сего жизнь его съ Даринькой была «какъ бы въ воображенiи», а сама Даринька – будто чудесно-призрачной, какъ во снѣ. И вотъ, послѣ панихиды въ монастырѣ, призрачное пропало, Даринька вдругъ открылась живой и прелестной женщиной, и эта женщина спрашивала гео – «что же дальше»? Онъ слышалъ это въ радости ея, видѣлъ въ ея порывахъ, и ему стало ясно, что «началось настоящее, и его надо опредѣлить». Въ тотъ же вечеръ, послѣ сумбурнаго, радостнаго дня, онъ рѣшительно объявилъ, что они скоро обвѣнчаются. На посланное имъ еще въ ноябрѣ письмо отвѣта не получалось, и, не откладывая на послѣ праздниковъ, онъ на другое утро поѣхалъ къ адвокату по симъ дѣламъ и поручилъ ему предложить бывшей госпожѣ Вейденгаммеръ… ну, тысячъ 15-20, лишь бы она его освободила. Въ противномъ случаѣ, обнадеживалъ адвокатъ, - «можно нажать пружины, и она не получитъ ни копѣйки». Виктору Алексѣевичу претила вся эта грязь, но адвокатъ доказалъ ему, что это не грязь, а борьба за право, ярко изобразилъ страданiя юнаго существа, отдавшаося подъ его защиту, и Викторъ Алексѣевичъ взволнованно согласился съ адвокатомъ. Заодно, поручилъ другому адвокату выясненiе дѣла о наслѣдствѣ.  

Вернувшись отъ адвокатовъ бодрымъ, словно дѣло уже устроилось, онъ засталъ Дариньку за уборкой къ празднику: старушка богадѣлка гоняла пыль, а Даринька, вся голубенькая, въ кокетливой голубой повязкѣ, стояла на стремянкѣ и обметала перовникомъ полки съ книгами. Онъ снялъ ее съ лѣсенки и сказалъ, что теперь  дѣло пущено, и все закончится мѣсяца черезъ три. Она расцѣловала ему глаза и, восторженно запыхавшись, стала разсказывать – «что тутъ у насъ случилось!..» Незадолго до его прихода – звонокъ! она сама побѣжала отпирать, - не онъ ли?.. - «И вдругъ, оказывается, - о н ъ! да вчерашнiй гусарчикъ-то, подкатилъ на парѣ, такая прелесть, буланыя, подъ сѣткой… и сразу поцѣловалъ мнѣ руку!.. я такъ смутилась…» Гусаръ зашелъ только на одну минутку, все извинялся, погремѣлъ саблей, позвякалъ шпорами и оставилъ билетъ на ложу, просилъ непремѣнно прзжать, утѣшить его, - а то промажетъ его «Огарокъ». - «Разсказывалъ, какъ вы оба влюбились въ пансiонѣ въ какую-то горничную Нюту, и твой батюшка велѣлъ ему за это  сто разъ какъ-то перегибаться въ гимнастикѣ, для развлеченiя… И вдругъ спросилъ… прямо, меня смутилъ, давно ли я замужемъ! Что сказала?.. Я сказала… я, прямо, растерялась, сказала… мы еще не повѣнчаны… не посмѣла я лгать въ т а к о м ъ..?» Викторъ Алексѣевичъ поморщился, но она смотрѣла виновато-дѣтски, и онъ не разсердился, вздохнулъ только: «ахъ, ты, ре-бе-нокъ милый!»

- Она не умѣла лгать, - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Она пришла изъ иного мiра, не искривленнаго. Воспитывала ее тетка, дьяконица-вдова, водила ее по богомольямъ, учила только церковному. Даринька знала всѣ молитвы, псалмы, читала теткѣ Четьи-Минеи, пребывала всегда въ надземномъ. Это сказалось даже на ея обликѣ, - особенной какой-то просвѣтленностью, изящной скромностью. Эта культура, съ опытомъ искушенiй и подвиговъ изъ житiй, съ глубинною красотою пѣснопѣнѣй… окакзалась неизмѣримо глубже, чѣмъ та, которой я жилъ тогда. Съ такой закваской она легко понимала всѣ душевныя тонкости и «узлы» у Достоевскаго и Толстого, послѣ проникновеннхъ акаөистовъ и глубочайшихъ молитвъ, послѣ Четьи-Миней, съ взлетами и томленьями ищущихъ Бога душъ. Съ жизнью они освились, но цѣликомъ не далась. Добавьте ея «наслѣдство»: старинный родъ, давшiй Святого и столькихъ грѣшниковъ.     

Поморщился – и сразу пришелъ въ восторгъ, представилъ себѣ, какъ былъ ошеломленъ Вагаевъ, тертый калачъ, этой святой дѣтскостью! Онъ спросилъ Дариньку, - что же Вагаевъ, удивился? Она сказала, что онъ тоже смутился, какъ и она, почему-то расшаркался и даже поклонился. Виктору Алексѣевичу это  напомнило, какъ онъ когда-то, въ кельѣ матушки Агнiи, поклонился тоже – «юницѣ чистой, исходившему отъ нея с в ѣ т у   поклонился». И тотъ, «отчаянный», тоже ея с в ѣ т у  поклонился?

Въ восторгѣ отъ ея «святой дѣтскости», возбужденный новымъ приливомъ силъ, - въ немъ всегда закипали силы отъ восторга, - онъ не поѣхалъ на службу, гдѣ уже знали, что его скоро назначатъ по Главному Управленiю, и предложилъ Даринькѣ проѣхать «въ городъ», для праздничныхъ покупокъ. Даринькѣ хотѣлось привести все въ порядокъ, и не было силы отказаться. Они наскоро закусили постнымъ, - бѣлорыбицей со свѣжими огурцами и икрой съ филипповскимъ калачомъ, прихваченными имъ по дорогѣ отъ адвокатовъ, - онъ любилъ баловать ее, - и они покатили въ городъ.   

Предпраздничное кипѣнье было еще бурливѣй, гуще. Въ конторѣ Юнкера, на Кузнецкомъ, гдѣ Викторъ Алексѣевичъ держалъ остатки отцовскаго наслѣдства, въ зальцѣ съ газовыми молочными шарами стояла у кассы очередь. Они стали за нарядной дамой, сопровождаемой ливрейнымъ лакеемъ въ бакахъ. Дама была въ гранатовой ротондѣ, всѣ на нее глядѣли, а подскочившiй конторщикъ въ бачкахъ, назвавъ почтительно – «ваше сiятельство», почтительно попросилъ не утруждаться и благоволить опжаловать въ кабинетъ. Дама прослѣдовала за нимъ, разглядывая въ лорнетъ, въ сопровожденiи лакея-истукана. - «Какiя на ней серьги, прелесть!» - воскликнула Даринька, и всѣ на нее заулыбались. Викторъ Алексѣевичъ не помнилъ, какiя были серьги: помнилъ, что на дамѣ была ротонда, и ротонда ему понравилась. Артельщики за рѣшеткой ловко считали пачки и пошвыривали къ кассиру. Даринька въ изумленiи смотрѣла, какъ шлепались «бѣшеныя деньги», какъ  важные господа, въ цилиндрахъ и шинеляхъ, получали изъ кассы пачки и, не считая, засовывали въ бумажники. Викторъ Алексѣевичъ получилъ три тысячи и, тоже не считая, - «нѣмцы, нечего и считать», - сунулъ въ карманъ, какъ спички. - «На насъ хватитъ», - сказалъ онъ Даринькѣ, - «двадцать двѣ тысячи еще въ остаткѣ». Она взглянула на него, въ испугѣ: это было «безумное богатство». Она помнила ужасъ тетки, какъ вытащили у ней на богомольѣ восемь рублей и имъ пришлось изъ Коренной Пустыни, подъ Курскомъ, плестись больше мѣсяца  и кормиться чуть не Христосовымъ именемъ. - «Такiя ты-сячи… такое несмѣтное богатство!» Онъ назвалъ ее милой дѣвочкой и обѣщалъ ей «игрушку къ празднику». Какую?.. А вотъ… - завернулъ тутъ же къ Хлебникову, велѣлъ показать гранатовыя серьги и выбралъ тройчатки, грушками. Серьги были «совсѣмъ те самыя». Даринька задохнулась отъ восторга, сейчасъ же приложила и  посмотрѣлась въ подставленное кѣмъ-то зеркало. - «Какая прелесть!…» - шептала она, забывшись, даже строгiй хозяинъ улыбнулся. Серьги стоили пустяки – четыреста. - «Что же это… это невозможно, такой соблазн!..» - говорила она съ мольбой, восторженно: - «суолько же тутъ соблазна, Го-споди!..»

Совсюду кричалъ соблазнъ: съ бархатныхъ горокъ ювелировъ, съ раскинутыхъ за стекломъ шелковъ, съ румяныхъ, въ локонахъ, куколъ у Теодора, съ проѣзжавшихъ въ каретахъ барынь, съ бонбоньерокъ Сiу и Абрикосова, съ ворочавшихся на подставкѣ чучелъ, въ ротондахъ и жакетахъ, со щеголей и модницъ съ накрашенныхъ дамъ - «прелестницъ» - такъ называла Даринька. У Большого Театра барышники воровато совали ложи и «купоны» - на «Дочь Фараона», на «Убiйство Каверлей», на «Двухъ воровъ»… Даринька еще не была въ Большомъ, но слыхала, что «Конекъ-Горбунокъ» - самое интересное: вонъ и на крышѣ зеленыя лошадки. «Конекъ-Горбунокъ» шелъ на четвертый день, билеты еще не продавались. Викторъ Алексѣевичъ подозвалъ посыльнаго въ красной шапкѣ и заказалъ ложу бенуара: надо свозить дѣтей и пригласить Вагаева.      

Въ Пассажѣ текло народомъ, ливрейные лакеи несли картонки, затерзанные приказчики вертѣли куски матерiи, крутя аршиномъ. У Михайлова медвѣди-исполины, поднявъ когтистыя лапы, какъ бы благословляли-звали жадныхъ до мѣха дамъ. Лукавая лисица манила хвостомъ за стекла. - «А вѣдь ты на бѣгахъ замерзнешь», - сказалъ загадочно Викторъ Алексѣевичъ и повернулъ къ медвѣдямъ. Имъ показали роскошную ротонду, бархатную, темнаго граната. Степенный приказчикъ, надѣвъ пенснэ, завѣрилъ, что точно такая куплена вчера княгиней, и крикнулъ на витую лѣстницу – «закройщика!» Въ большомъ трюмо Даринька видала прелестную-чужую, утонувшую въ чернобуромъ мѣхѣ. Закройщикъ, прицѣлившись, замѣтилъ: «Какъ влиты-съ, ни морщинки-съ… модель живая-съ!» Старшiй еще набавилъ: «безукоризненно благородный станъ, залюбованье-съ», и присовѣтовалъ бархатную шляпку, легонькую, со старусомъ, - «у мадамъ Анетъ, на Кузнецкомъ, съ нами въ соотношенiи-съ». Даринька очарованно смотрѣла на милую головку, утонувшую въ чернобуромъ мѣхѣ. Викторъ Алексѣевичъ торжествовалъ; и всѣ торжествовали, и даже хищные соболя, бѣлѣвшiе съ полокъ зубками, торжествовали тоже. - «Будетъ доставлено нарочнымъ-съ!» У мадамъ Анетъ выбрали «парижскую модель»,  чуть накрывавшую головку, чуть-пирожкомъ, чуть-набокъ, придававшую бойкiй тонъ. - «Ленты уже сошли, мадамъ… вуалетка… правится подъ шиньонъ, мадамъ…»       

Кружился Кузнецкiй Мостъ, вертѣли тростями щеголи, подхватывали хвосты прелестницы, ухали на ухабахъ лихачи, подвизгивали кареты, начинали свѣтиться магазины, дымно пылало небо. Викторъ Алексѣевичъ вспомнилъ, что надо бархотку съ медальономъ, въ театрѣ всѣ съ медальонами. Опять завернули къ Хлѣбникову и выбрали медальонъ, въ гранатцахъ. На выходѣ Даринька увидала кланявшуюся въ поясъ монашку-сборщицу, съ черной книжкой, и смущенно заторопилась, отыскивая деньги. - «Дай ей, пожалуйста…» - вырвалась у нея мольбой. Сборщица причитала: - «Свтозарскаго, Сенегскаго… Иверскiя иконы… на бѣдную обитель, Гороховецкаго уѣзду… не оставитъ Владычица…» Викторъ Алексѣевичъ далъ пятачокъ, увидалъ глаза Дариньки и что-то еще добавилъ. Сжимая въ муфтѣ гранатовыя серьги, Даринька чувствовала укоры и смущенье: что она дѣлаетъ?! за эти серьги.. ско-лько..!  а тамъ, въ морозѣ, сестры… собираютъ копѣечки, во имя Госплда… что же это?!. Стыло  въ глазахъ, съ мороза. Она сказала, что надо ей зайти къ иверской, и они наняли извозчика.         

На чугунной паперти стояли монашки съ книжками и кланялись въ поясъ подаяльцамъ. Робко заглядывая въ лица, она одѣлила всѣхъ: лица были обвѣтренныя, въ сизыхъ, съ мороза, пятнахъ. Были все больше дельнiя – съ Капитоля, съ Онѣги, - во имя Божiе. Съ тяжелымъ сердцемъ, склонялась она передъ Иконой, стараясь собрать мысли; но не было силъ молиться. Она собирала силы, твердила – «прости, очисти... въ соблазнѣ я… дай мнѣ силы, Пречистая!..» - а рука сжимала гранатовыя серьги въ муфтѣ, сверкали въ мысляхъ разсыпанные камни-самоцвѣты. И только, когда дошло до ея сознанiя сжившееся съ душой - «… призри благосе-рдiемъ, всепѣтая Богородице… и исцѣли души моея болѣ-эзнь!.» - душа ее возгорѣлась, и слезы выплакались съ печалью. Надо было спѣшить: Викторъ Алексѣевичъ остался курить наружѣ. Стало опять легко, бойкая жизнь вертѣлась.     

По дорогѣ домой заѣхали къ Фельшу, на Арбатѣ, купить гостинцевъ дѣтямъ Виктора Алексѣевича – Витѣ и Аничкѣ, къ Рождеству. У Фельша Даринька увидала украшенную елку, въ свѣчкахъ, и пришла въ неописанный восторгъ: надо, надо устроить елку, и чтобы были Витя и Аничка! Она давно этого хотѣла, но Викторъ Алексѣевичъ все почему-то уклонялся. Теперь же онъ сразу согласился, и они накупили пряниковъ, драже, рождественскихъ карамелекъ съ мѣсяцемъ, сахарныхъ разноцвѣтныхъ бусъ, марципанныхъ яблочковъ и вишенъ, мармеладу звѣздочками, пастилокъ въ шашечку, шариковъ и хлопушекъ… - чего только хотѣлось глазу. Даринька увидала пушистую дѣвчурку, «позднюю покупательницу», прыгавшую на мягкихъ ножкахъ, присѣла передъ ней и спрашивала умильно, какъ ее звать, «пушинку». Дѣвочка лепетала только – ма… ма…

Когда они ѣхали домой, сiяли надъ ними звѣзды въ сѣдыхъ дымахъ. Викторъ Алексѣевичъ, державшiй Дариньку, почувствовалъ вдругъ, что она сотрясается въ рыданьяхъ. - «Милая, что съ тобой?» - спросилъ онъ ее тревожно. Она склонилась къ нему и зашептала: «я все забыла… обѣщалась… вышить покровъ на ковчежецъ великомученицы… Узорѣшительницы… забыла… бархатцу не купила, канительки… она, Великомученица, в с е   можетъ… понимаешь… в с е   можетъ!..»

Онъ ее крѣпко прижалъ къ себѣ. Онъ понялъ,  о   ч е м ъ  она. Еще у Фельша понялъ, по ея умиленному лицу, по голоску ея, когда присѣла она передъ «пушинкой» и слушала умильно ея лепетъ  - ма… ма…

  

 

IX. - ПРОЗРѢНIЕ.

 

Въ сочельникъ, впервые за много лѣтъ, Викторъ Алексѣевичъ вспомнилъ забытое чувство праздника, - радостной новизны, будто вернулось дѣтство. Онъ былъ састливъ, жизнь его обернулась праздникомъ, но тотъ сочельникъ выдѣлился изъ ряда дней. 

- Остался во мнѣ донынѣ, - разсказывалъ онъ впослѣдствiи, - живой и поющiй свѣтъ, хрустальный, синiй, въ морозномъ гулѣ колоколовъ. Я видѣлъ  ж и в ы я  звѣзды. Хрустальное ихъ мерцанье сливалось съ гуломъ, и мнѣ казалось, что звѣзды пѣли. Это знаютъ влюбленные, поэты… святые, пожалуй, знаютъ.

Тотъ день начался неожиданностью.      

Даринька вставала ночью: онъ смутно помнилъ милую тѣнь ея въ сiянiи лампадки; потомъ – пропала, «укрылась въ келью», - подумалось ласково впросонкахъ. Была у нихъ дальняя комнатка, съ лежанкой, съ окошкомъ въ садъ, въ веселенкихъ обояхъ, - птички и зайчики, - Даринька называла ее «дѣтской». Эту комнатку попросила она себѣ, молиться: «можно?» Тамъ стояли большiя пяльцы, висѣли душевныя иконы – Рождества Iоанна Крестителя, Рождества Богородицы, Анастасiи-Узорѣшиетльницы, и лежалъ коврикъ пердъ подставкой съ молитвословомъ. Въ тяжелыя минуты Даринька только у себя молилась. Тогда, впросонкахъ, подумалось - «что-то у ней тяжелое», - и спуталось съ дѣвочкой у Фельша, съ бархатомъ на снѣгу.

Кукушка прокуковала 9, когда онъ вышелъ въ столовую. Расписанныя морозомъ окна искрились и сквозили розово-золотистымъ солнцемъ. Прижившаяся у нихъ старушка-богадѣлка доложила, что барыня  чѣмъ-свѣтъ вышли и сулились вернуться къ чаю. Онъ подумалъ – «въ церковь пошла, должно быть, милая моя монашка», какъ Даринька явилась, радостная, румяная съ мороза, ахнула, что онъ уже всталъ, и смущенно стала показывать покупки. Оказалось, что это не наряды, какъ онъ подумалъ, а лиловый бархатъ, шелка и канителька, на покровъ Анастасiи-Узорѣшительницѣ, по обѣщанiю. Она виновато просила простить ее, что потратила уйму денегъ, чуть не двѣнадцать рублей серебромъ, но – «очень надо, по обѣщанiю». Онъ вспомнилъ, какъ она вчера плакала дорогой, какъ умильно ласкала у Фельша дѣвочку, называла ее «пушинкой», молилась ночью… - привлекъ къ себѣ на колѣни и пошепталъ. Она застыдилась и взодхнула. 

Все было радостное въ тотъ день, какъ въ дѣтствѣ. Празднично пахло елкой изъ передней, натертыми полами подъ мастику, - всегда къ Рождеству съ мастикой! - ручки дверей были начищены и обернуты бумагой, мебель стояла подъ чехлами, люстра сквозила за кисейкой, окна глазѣли пустотою и ждали шторъ, - все обновится въ Праздникъ; только иконы сiяли ризами, вѣнчиками изъ розочекъ, голубыми лампалками Рождества. Эта праздничность вызвала въ немъ забытыя чувства дѣтства. Онъ сказалъ ей, что ему радостно, какъ въ дѣтствѣ, и это она, да-риня, совершила такое чудо преображенiя. Она такъ вся и засiяла, сложила руки ладошками подъ шеей, сказала - «все, вѣдь, чудо, святые говорили…. А наша встрѣча..?!» - и освѣтила лучистыми глазами.   

- Этотъ, единственный, е я взглядъ всегда вызывалъ во мнѣ неизъяснимое чувство… святости? - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ. - Я могъ на нее молиться.  

Она все знала, будто жила съ нимъ въ дѣтствѣ. Сказала, что завтра будутъ, пожалуй, поздравители, и надо накрыть закуску: будутъ съ крестомъ священники, прдутъ сослуживцы. Она разыскала по чуланамъ все нужное, оставшееся ему въ наслѣдство, праздничное: съ дѣтства забытыя тарелки, въ цвѣтныхъ каемкахъ, «рождественскiя», съ желтой каемочкой – для сыра, съ розовой – для колбасъ, съ черно-золотенькой – икорная; хрустальные графины, серебряные ножи и вилки, стаканчики и рюмки, камчатыя скатерти, граненыя пробки на бутылки… - и онъ непрiятно вспомнилъ, какъ т а, все еще именующаяся г-жей Вейденгаммеръ, отослала ему «всю вашу рухлядь». Теперь эта рухлядь пригодилась. За дѣтьми онъ рѣшилъ поѣхать утромъ, передъ визитами. Игрушки уже были куплены: Аничкѣ – кукла-барышня, а Витѣ - заводной, на конѣ, гусарчикъ, правая ручка въ бокъ. Выбрала сама Даринька: съ дѣтства о немъ мечтала.   

Викторъ Алексѣевичъ зналъ, что придется пойти ко всенощной: такой праздникъ, и Даринькѣ будетъ грустно, если онъ не пойдетъ. Стало темнѣть, и Даринька сказала, что хочетъ поѣхать въ Кремль, въ Вознесенскiй монастырь. Почему, непремѣнно, въ Вознесенскiй? Она сказала, смутясь, что такъ надо, тамъ очень уставно служатъ, поютъ, какъ ангелы, и она «уже обѣщалась». Онъ пошутилъ: не назначено ли у ней свиданье. Она сказала, что тамъ придѣлъ во имя Рождества Iоанна Крестителя, а онъ родился по ангельскому вѣщанiю, онъ* неплодной Елисаветы… - тамъ упокояются двѣнадцать младенчиковъ-царевенъ и шестнадцать царицъ, даже на кровлѣ башенки въ коронахъ… и младенчикамъ молятся, когда въ т а к о м ъ  положенiи… и еще поясокъ, если носить съ подспудныхъ мощей благовѣрной княгини Евфросиньи то разрѣшаетъ… Даринька смутилась и умолкла. Онъ спросилъ, что же  р а з р ѣ ш а е т ъ   поясокъ. Она пытливо взглянула, не смѣется ли онъ надъ ней. Въ милыхъ глазахъ ея робко таилось ч т о – т о…. - надежда, вѣра? - и онъ подавилъ улыбку. Она шепнула смущенно, въ полумракѣ, - лампу еще не зажигали, свѣтила печка, - довѣрчивымъ, дѣтскимъ шепотомъ, что «разрѣшаетъ неплодiе… и будутъ родиться дѣтки». Онъ обнялъ ее нѣжно. Она заплакала.    

Въ Вознесенскомъ монастырѣ служба была уставная, долгая. Даринька стѣснялась, что трудно ему стоять отъ непривычки: можетъ быть, онъ пойдетъ, а ей надо, какъ отойдетъ всенощная, поговорить «по дѣлу» съ одной старушкой-монахиней, задушевницей покойной матушки Агнiи. Викторъ Алексѣевичъ вспомнилъ про «поясокъ» м улыбнулся, какъ озабоченно говоритъ Даринька про э т о. Жалостный ея взглядъ сказалъ: «ты не вѣришь, а  это такъ». На величанiи клирошанки вышли на середину храма, какъ въ Страстномъ подъ Николинъ день. Такiя же, безстрастныя, восковыя, съ поблекшими устами, въ бархатныхъ куколяхъ-колпачкахъ, Христовы невѣсты, дѣвы. Онъ поглядѣлъ на Дариньку. Она повела рѣсницами, и оба поняли, что спрашиваютъ другъ-друга: помнишь? Чистые голоса юницъ цѣломудренно  славили: …«и звѣздою учахуся… Тебѣ кланятися, Солнцу Правды…»  

Онъ пошелъ изъ храма, мысленно напѣвая – «и звѣздою учахуся…» - счастливый, влюбленный въ Дариньку, прелестно-новую, соединяющую въ себѣ и женщину, иребенка, очаровательную своей наивной т а й н о й. Походилъ по пустынному зимнему Кремлю, покурилъ у чугунной рѣшетки, откуда видно Замоскварѣчье. Теперь оно было смутно, съ рѣдкими огоньками въ мглисто-морозномъ воздухѣ, въ сонномъ гулѣ колоколовъ. Тотъ сонный, немолчный звонъ плавалъ въ искристой мути и, казалось, стекалъ отъ звѣздъ. Мѣсяцъ еще не подымался, небо синѣло глубью, звѣзды кипѣли свѣтомъ.  

- Вотъ именно – кипѣли, копошились, цѣплялись усиками, сливались, разрывались… - разсказывалъ Викторъ Алексѣевичъ, - и во мнѣ непѣвалось это «звѣздою учахуся», открывшаяся вдругъ мнѣ «астрономическая» молитва. Никогда до того не постигалъ я великолѣпiя этихъ словъ. Они явились во мнѣ живыми, во мнѣ поющими, связались съ небомъ, съ мерцаньемъ звѣздъ, и я почувствовалъ, слышалъ, какъ п ѣ л и звѣзды. Кипящее ихъ мерцанье сливалось съ морознымъ гуломъ невидныхъ колоколенъ, съ пѣньемъ въ моей душѣ. Сердце во мнѣ восторженно горѣло… не передать. Я слышалъ п о ю щ i й свѣтъ, и во всемъ чудилась мнѣ