Фонд № 387

И. С. Шмелев                                                          Шмелев,

Картон № 7                                                 Иван Сергеевич

Ед. хран. № 19

 

ʺСуровые дниʺ — сборник.

Разрозненные листы отдельных рассказов

[1914 — 1915]

Автограф и машнопись с авторской правкой               59 лл.

На лл 12, 18, 20 — даты 20 сент. 1914, 14 авг. 1915, 23 авг. 1915 г.

Нумерация листов архивная.

 

Помят, загрязнен, надорван с повреждением текста

лист автографа.

Рассказы т. VII. Москва 1916                                                      

Общее количество

листов

59.

// карт.

 

ʺРазвязкаʺ — рассказ

без конца.

Машинопись с авторской правкой          2лл.

Начало на об. листа с текстом другого рассказа.

Присоединен лист с заглавием сборника, в кот. Вошел этот и другие рассказы 1 лл.

// карт.

Суровые дни[1].

// титульный лист.

Бабы.

 

 

Пошла полоса дождей предосеннихъ,  помутнѣли, посѣрѣли лѣса, укрылись свинцовою дымкой дали. Сѣро въ небѣ, черно и неуютно на землѣ. На всемъ отзывается[a]

 

 

 

Пошли предосенніе дожди, закрылись свинцовою дымкой дали.  Въ небѣ сѣро, черно и неуютно на землѣ.  Всегда эти предосенніе дожди несутъ въ своемъ мелкомъ и назойливомъ шорохѣ грустное ожиданіе чего–то.  Еще далеко крѣпкая бѣлая зима,  еще нескоро задымятся поля подъ бѣлымъ инеемъ, еще долго будутъ молчаливо кричать о своемъ черномъ и мокромъ неуютѣ. Даже пестрыя краски багрянцемъ залитыхъ кленовъ и пунцовыхъ осинъ и золотыхъ березъ теряютъ въ дождяхъ свое осеннее покрывало. И всегда унылы деревни и замкнуто–угрюмы лица.  А теперь

 

 

Два письма[2].

 

Отчаянный.

 

Третій день не утихаетъ вѣтеръ, шумятъ въ паркѣ старыя липы и клены. Много ихъ, старыхъ повалило бурей въ прошлую ночь.  Засквозило

 

Отчаянный.

 

 

Третій день шумятъ старыя деревья парка, – все не утихаетъ буря.  Оголилось и посвѣтлѣло кругомъ –  много попадало листу, рано зажелтѣвшаго въ это засушливое лѣто. Прошлою ночью крѣпко затрещало въ саду –  упалъ могучій серебристый  тополь у каменныхъ воротъ усадьбы.  А наутро работник  Максимъ, хмуроый[b] и благочестивый, сказалъ загадочно:

  Тополь–то    тополь, а вотъ съ колокольни крестъ сорвало! . .

Тополь упалъ, и теперь съ крыльца стала видно колокольню Спаса.  Кре<стъ> сорвало, и виситъ онъ на уцѣлѣвшей цѣпи, на синемъ куполѣ.

  Ну, да ужъ . . .  одно къ одному.

Къ вечеру онъ еще разъ говорилъ о крестѣ, видимо, хотѣлъ вызывать на разговоръ.  Не говорить съ нимъ трудно    нудный человѣкъ и нытикъ. Забьет себѣ что въ голову и непремѣнно старается навязать всѣмъ.  Ушедшій на войну младшій братъ его, служившій  въ усадьбѣ кучеромъ, далъ ему подходящее прозвище – Смола.

// л. 1.                                                                        

Максимъ жалѣетъ брата, но, кажется, больше всего боится, какъ бы не пришлось ему взять на свою шею братнино семейство. Неесли[c] братъ не воротится. Не взять онъ его не можетъ, — человѣкъ онъ богобоязненный, хо<ть> и скупой, кътому же при всѣхъ въ кухнѣ, въ минуту прощанья торжественно заявилъ и даже перекрестился, что принимаетъ на свою душу всѣ заботы, чтобы не безпокоился. Это–то обѣщаніе и томитъ Макима. И потому онъ находитъ особенное наслажденіе томить себя печальною неизбѣжностью.    Кромѣ того онъ страшно суевѣренъ.

Вечеромъ[d]

 

ІУ.   Развяза.

 

—….Ужъ какъ измывался–то[3], бывало, какъ[4] мытарилъ… и–н–и… Лошадь не лошадь, корова не корова[5], — что подъ руку ни[6] попало, все[7] ташшитъ, и ташшитъ[8].  Одолѣло его вино[9]! А ужъ  би–илъ[10]… только–что[11] печкой не билъ.[12] И Васютка[13] весь въ его, озорникъ. По дѣлу—то ему бы въ золотѣ ходить, прямо[14], цѣ—ны нѣтъ…кровельщикъ онъ… По[15] отчаянности[16] его[17] не найтить[18] такого[19]. По колокольнямъ, по трубамъ  вотъ… на высоту очень дерзкій[20]. Прямо[21], выше птицы завьется… да еше и пьяный[22]! А какъ на землю ступилъ — лутче не попадайся.   Дерзкій[23] не дай Богъ. Вотъ[24], передъ самой Пасхой, взялъ[25] корову и свелъ на базаръ въ городъ, пропилъ. А мы–то ее всю зиму кормили.[26] Все наше хозяйство разорилъ. Сколько разъ, бывало, скажешь отъ сердца: хоть бы въ Сибирь тебя, каторжника, угнали! Развязалъ бы ты насъ, несчастная наша[27] доля. На женѣ мѣста чистаго не найти, какъ онъ  ее за ее примется. Не перечь![28] Четыре раза къ матери уходила[29]. Такъ нѣтъ![30] Заявится изъ Москвы[31], — гдѣ баба[32] Марья[33]? Сейчасъ въ Рышкино, къ ей… ташшить[34] домой. Тѣ[35] не даютъ, она упирается —[36] отобьетъ и опять на мытарство. Ужъ[37] такой—то[38] отчаянный! Вотъ[39] сынъ мнѣ родной, а прямо скажу, — умри вотъ, плакать не буду.

Такъ недвано роразсказывала[40] бабушка Д[41] бабка Настасья про свою судьбу  Я ее вижу[42] каждый вечеръ , — носситъ она молоко изъ деревни. Приходитъ къ вечеру вмѣстѣ[43] съ невѣсткой, придурковатой Марьей, и подъ балкономъ, у кухни начинаетъ ровнымъ  ворк голосомъ[44] старушечтью[e] воркотню.  Она маленькая,  сухая, и по[45] и сгорбленная, и не повѣришь[46], когда она разсказываетъ[47], что была высокая и такая, что мине[48] взглянувъ не  проходили мимо, когда была дѣвкой. Заляпала и забила ее жизнь. И[49] голосъ[50] у ней разбитый, похожій на звяканье треснувшаго горшка: — по грудямъ[51] били. И[52] видитъ[53] едва–едва, — и по глазамъ и по головѣ били чѣмъ придется[54]. Д[f] Невѣстка ея, пожалуй, и[55] не придурковата даже[56], какъ ее считаютъ, — она запугана, и пугливая душа е я бродитъ гдѣ–то[57] внѣ обычной жизни[58]. Потому она и[59] мо

//л. 1 об.    

читъ  и вар[60] крутитъ пальцы[61] и смотритъ[62] въ землю.

Я знаю, что[63] теперь[64] наступила имъ развяза, отчаяннаго кровельщика[g] ушелъ на войну. Въ тотъ вечеръ, когда онѣ проводили его въ невѣдомый путь, съ полустанка желѣзной дороги, — онъ запоздалъ и[65] одинъ догоняя<лъ> свой эшелонъ, — пришли онѣ принесли онѣ молоко[66] въ усадьбу, и старуха до[h] долго похныкивала[67] въ темнотѣ, на порожки кухни, а Марья принималась голосить. Пр[i] Старуха разсказывала, какъ они его снарядили, какъ она заняла три рубля на дорогу ему, сердешному, — безъ сапогъ въ но[68] къ солдатамъ–то своимъ пришелъ, все какъ–есть пропилъ, — какъ она съ Марьей въ три дни пошили ему новую розовую рубаху, подштанники, и какъ старуха отдала ему свое расшитое полотенце, приготовленное про смертный день.

— Не бралъ все… ʺЯ, говоритъ, и кулакомъ утрусьʺ<.> Навязала ему, благословила его честь–честью. Слезы, говорю, кулакомъ–то утираютъ, а ты возьми матерное полотенчико для счастья[69] въ благословеніе. Сталъ отъ м<е>ня принимать, глянулъ на меня[70], поплакалъ[71].

Говорилъ старуха, какъ кланялся ей въ ноги ея ʺотчаянныйʺ Васютка, просилъ прощенья.[72]   

—Накликала я на его головушку… все Господа просила, развязалъ бы онъ насъ съ Марьей… Да[73], рубликами[74] ему, три рубля. Все калачика когда купитъ, вспомянетъ…

Ненастнымъ вечеромъ, въ концѣ августа, какъ всегда, принесли они молоко. Принесли прочитать письмо, которое передалъ имъ принесъ имъ [75]сотскій<.>

Они уже знали, что письмо это имъ[76] — они никогда не получали писемъ, прислалъ ихъ Васютка съ войны, потому что на письмѣ не было[77] марки.

Письмо было затерто и сильно помято, стоялъ на немъ слѣпой фіолетовый штемпель, на которомъ едва различишъ орелъ и только одно слово — полкъ.                       — Почитай–ка, батюшка… неграмотныя мы–та…

Ни бабка, ни ея молчаливая невѣстка не хотѣли войти въ комнаты, — стеснялись[78] чистаго пола,[79] не соглашались сѣсть. Наконец, пристроились  на  уголкѣ стулъевъ. Старуха вертѣла комочекъ платка, въ который она всегда увязывала десвои[j] копейки, а невѣстка, здоровая баб<а>[k]  молодая баба[l], въ[m] круглоглазая баба, въ мужицкихъ сапогах и краснорукая не подымала глаз отъ полу и не проронила слова.

То[80] было первое письмо съ войны, которое я видѣлъ. Это письмо  было первое письмо вообще, для старухи. Она не помнила, когда она еще получала письма: неграмотный у ней былъ старикъ покойникъ.

Письмо[81] Начало письма[82] было обычное, страшно вѣжливой начальной формулы, невѣсть кѣмъ изобрѣтенной и прочно вошедшей въ обиходъ. Тут была

//л. 2.

и родительница наша, Настасья Петровна, и супругъ нашей дорогой  А[n] Марьѣ  Степановнѣ низкій поклонъ, и пожеланіе  добраго здоровья и всякаго  благополучія . И сечасъ же увѣдомленіе, что[83] отъ сына Вашего и супруга Вашего Василья Николаича<.> И увѣдомленіе, что живъ и здоровъ, чего и Вамъ желаемъ. Все обычное.

Но воспринималось это обычное всѣмъ существомъ. Старуха плакала и к пере[o] и слушала внимательно, пернаклонившись[p] отъ стула, чтобы не проронить слова. И Марья чуть подняла свое лицо и слоприложила[q] руки къ груди<.> Въ комнатѣ слышались прерывистые глубокіе вздохи.

Потомъ писалъ Василій, что былъ въ сраженіи[84] и пули летали, какъ мухи и возлѣ него наповалъ[85] убили его товарища.

—Господи Милостивый[86]… — шептала старуха.— Спаси его, Христосъ…

Дальше стояли такія слова, что, перенесясь туда, откуда пришло письмо и понявъ все, что чувствовалось имъ, писавшимъ эти слова, нельзя было читать спокойно. Передъ смертью, которая заглядывала въ глаза, должно быть все кажется совсѣм инымъ, чѣмъ раньше казалось, и это показало<съ> иныя слова, чѣмъ всегда.

Солдатъ писалъ: просто и даже сурово; благословите меня, мамаша, на послѣдокъ, не чаю увидѣться съ вами[87]! За всякую обиду и что билъ васъ, дуракъ, прошу — простите меня и не помните. Теперь я тверезый, совсемъ тверезый и[88] стою передъ судьбой. Пусть и Марья не поминаетъ. А неприведетъ[89] Богъ воротититься[90] изъ заживемъ по другому[91]. Вотъ вамъ мое слово, передъ врагомъ говорю.[92] Сейчасъ отдыхаемъ на боевой позиціи, а завтра на[r] пойдетъ[93] жестокій бой.

А дальше было, — что  Стоимъ въ болотѣ  Стояли въ  болотѣ по грудь,

Писалъ, что стоялъ  въ болотѣ по грудь, пить хочется, а пить не велятъ — больная вода, отравленная…[94]  — Господи, Господи… — вздыхала старуха и всю воду отравили австріяки[95].   —… А убилъ ли я кого — не знаю. — но стараюсь, какъ и прочіе войска.[96]

Письмо кончалось сообщеніем, что написано плохо потому, что пишетъ въ окопахъ, на колѣняхъ, на доскѣ. А надъ головами пули.

Бабка тыкала въ глаза комочкомъ платка и трясла головой. Марья смотрѣла передъ собой точно невидящими глазами. Обѣ[97] молчали[98],[99] не уходили. Можетъ быть, вошло въ нихъ и отяжелило ихъ то необычное, что открылось въ этомъ письмѣ, совсѣмъ непохожее ни на что, что повидали они въ свое жизни, тяжкаго. А повидали они не мало. И отвлекло, увело ихъ отъ ихъ обычной жизни, отъ молока, картошки, еще не засѣянаго поля.[100]

Я предложилъ имъ написать Василію,— это его подбодритъ. Бабка сразу

//л. 2 об.

ʺОжиданиеʺ — рассказ

без начала и конца.

Машинопись                       2 лл.

// карт.

и неинтересныя передовицы. Здѣсь и старухи, и бородатые мужики, и робкія дѣвушки и затаенно ждущіе, пытающіе тревожными взглядами молодухи.

Не дожидаясь газеты спрашиваютъ старика–почтаря:

— Ну, что пишутъ,  Макаръ Иванычъ?

И Макаръ Иванычъ, который самъ выписываетъ Колоколъ,  неизмѣнно отвѣчаетъ:         — Все хорошо. А лвучшаго[s] подождемъ.

И говоритъ бодро, и бодро самъ распечатываетъ пачки и бодро понукаетъ подручныхъ.

По воскресеньмя[t], у переѣзда, подъ полустанкомъ, сбивается сотенная толпа — преимущественно женщинъ. Встрѣчаютъ поѣздъ. Стоятъ, прислонившись къ шлагъ—бауму. Все больше молодыя лица, здоровыя, крѣпкия, съ какимъ–то особенно напряженнмъ тревожнымъ блескомъ въ глазахъ. Во[u] У многих — мужья на войнѣ. Многія еще неимѣют отъ нихъ письма. Стоятъ и ждутъ — не выпадетъ ли на счастье, не сойдетъ ли съ  поѣзда солдатъ, отпущенный на короткую побывку. Бывали случаи. Вчера изъ[v] вернулся одинъ — отпущенный на поправку. Говорятъ, скоро будутъ отпускать раненыхъ. Кто знаетъ, можетъ быть и свой слѣзетъ. Сидятъ и ждутъ, поплевывая  подсолнышками.

Рѣдко услышишь по деревнямъ пѣсни — не дозволяютъ старики. Чего пѣть когда тамъ вся душа — тамъ. Будетъ еще время пѣснямъ.

Ночью проходитъ почтовый, не останавливается. Но и къ ночному приходятъ иные. Какъ знать, — можетъ чего услышишь. Вѣдь почтовый–то идетъ съ техъ мѣстъ.

Но не останавливается почтовый, съ ревомъ проносится между въ темноту<,> кидая искры. Пытливо провожаетъ его стрѣлочникъ бѣлоруссъ Мазуреко, хохолъ Воронежскій полтавскій хохолъ: у него очень большое — там два сына. Самъ онъ тоже солдатъ, но уже имѣетъ бѣлый билетъ. вышелъ имѣютъ ʺчистуюʺ.

Не замѣтишь, что онъ тоже ждетъ, но онъ ждетъ. Онъ такъ вдумчиво глядитъ вслѣдъ уходящимъ туда поездамъ. И такъ пытливо глядитъ на захлестанныя дождемъ окна и полузадвинутыя двери санитарныхъ, возвращающихся отт у д а[w].

— Вы получали письма, Мазуренко?

— Було одно. Да що пысма! Вотъ на Може ще напышуть. Да що пысма! Пысали въ газетахъ, що всѣ усѣ лягаютъ: и наши лягаютъ, и нѣм[x] германцы, и австріякъ. Всэ. А австріяки, мовъ тіи  листя — показываетъ онъ на кучи къ лесу къ клену, подъ которымъ уже закрылась земля краснымъ звѣздами.

 //л. 3.

Говоритъ онъ спокойно, раздумчиво. Война. Жалѣй не жалѣй —  всѣ ложатся, такое дѣло. Плохо, что на чужомъ полѣ ложатся. А впрочемъ что Я вотъ часто. вижу у загородины. Сюда съ собой онъ перетащилъ съ родины кое–что. У него его будки — по краю огорода лѣтомъ стояли подсолнухи — теперь одни тычины. Но еще густо глядятъ почѣрневшія головки мака, который онъ все собирается вытрясти и все не найдетъ время[101].  Я не понима<ю> зачѣмъ ему макъ. Валяются на мокрыхъ грядахъ огромныя тыквы. Я не понимаю зачѣмъ ему и тыквы. Пора бы ужъ ихъ срѣзать, что ли.  И мальвы у него подъ окномъ —  плохенькія, тощія. У него въ будкѣ подъ зеркальцемъ виситъ въ вѣночкѣ изъ безсмертниковъ заси[y] фотографія двухъ солдатъ сыновей, со знаками за отличную стрѣльбу и поставленными между ногъ тесаками. Недавно он[z] на рамрочкѣ[aa] были васильковый вѣночек, теперь безсмертники. Я не знаю, зачѣмъ. И зачѣмъ онъ покинулъ свою Украйну для этого непріютнаго мѣста, гдѣ все время гуляетъ вѣтеръ, а теперь такъ совсѣмъ неуютно въ дождѣ.

— Его жена печальна и ждетъ вѣстей, а онъ ничего, какъ–будто. Да вѣдь и то сказать — что такое солдатъ? Солдатъ это такое, что его булавкой коли, не д доленъ[bb] никакого виду подавать. Вотъ что такое солдатъ<.> На него пули и штыки и пушки и вся артилерія, и нѣмцы, и всти злодіи, а онъ не долженъ ни шагу назадъ, ни какого виду. Вотъ что такое солдатъ<.> Онъ самъ былъ солдатъ. И позовутъ — пойдетъ. Все едино — тутъ ли съ ророжкомъ[cc] сто бѣгать, тамъ ли съ ружьемъ. Конечно, тамъ силы нужно больше<,> а у него грыжа показывается временами. Докторъ все въ больницу посылалъ — рѣзать надо. Да вѣдь теперь не такое время. Вотъ послѣ войны. А теперь надо подождать.

И хоть онъ такъ хорошо знаетъ что такое настоящій солдат, который — а его сыны настоящіе солдаты, — нѣтъ–нѣтъ и пробѣжитъ въ глазахъ дум<а>, и поглядитъ въ ту сторону, откуда приходятъ вѣсти. Нѣтъ, конечно и о<нъ> ждетъ.

Но эти…  Какъ онѣ ждутъ!

Съ утра льетъ и льетъ дождь, холодно и рветъ порывами вѣтеръ. А двѣ бабы  говоритъ Мазуренко, стоятъ съ ранняго утра: сегодня должны пройти четыре санитарныхъ поѣзда. Онъ уже имъ толковалъ — не останавливаются. Нѣтъ, онѣ упрямо ждутъ. Прикрышки нѣтъ здѣсь: на полустанкѣ[dd] всего<–>то строеній на полустанкѣ сторожевая будка[ee] двѣ будки — стрѣлочника и завѣначальника[ff] полустанка , который[gg]. Укрыться отъ дождя некуда. Баб<а> становится на склавку скамейку, укрытую отъ до[hh] передъ будкой, укрытую узкимъ гребешкомъ крыши. Стоятъ рядомъ, кутаясь въ платки съ посинѣвшими унылыми лицами. И ждутъ.

  Сказано вамъ, не останавливаются!

//л. 3 об.

И начинаетъ разсказывть мнѣ, какое было сраженіе подъ Львовомъ.                                    — Такъ и лягают лягаютъ и лягаютъ усѣ.

— И никакого замиренія… и никакого замиренія — вздыхаетъ одна изъ бабъ. Она смотритъ жутко своими круглыми, птичьими, усталыми глазами. У ней ушелъ мужъ. Другая[ii] У  другой перекошенное лицо, она почмокиваетъ зубами — другую неделю болитъ. У ней ушелъ сынъ.  — Вотъ стоишь на дождю — зубъ и болит,  — говоритъ Мазуренко. Ну, — сказано жъ, що не останавливается.  Роть дурная! Замыренія! К Хиба жъ може буты замыреніе? Мы ихъ усѣхъ должны побрать и вси города у ихъ побратъ!   Тогда, може, замырение быть. Сказано: — съ лица земли да якъ? Щобъ доху не було! Плачеть. А що вродить зъ твого пла[jj] твоего плачу?  Грязь.

Видно, донимаеть его эьти[kk] унылыя бабы. Онъ уже раза два уходилъ къ себѣ и опять приходилъ и опять говорилъ, что не останавливается. И про плачъ говорилъ.

Но бабы ждутъ. Может быть, увидять хоть на ходу, услышатъ чего. Можетъ и остановится, и онѣ спросятъ.

И я сижу на[ll] стою рядомъ съ ними на скамейкѣ и хоронюсь отъ дождя. Развѣ тоже хочу увидѣть кого черезъ мелькающія забрызганныя дождемъ окна? И стрѣлочникъ все топчется на грязи, на дождѣ. Онъ то чего? Развѣ онъ не знаетъ, что поѣздъ не останавливается  здѣсь? Не хватаетъ еще его старухи. Но зачѣмъ ей мокнуть? Можетъ пропустить поѣздъ, — вѣдь эти поѣзда идутъ внѣ росписанія. Вѣдь  этимъ поѣздамъ же теперь первая и всегда открытая дорога. А зачѣм Мазуренко? Онъ хоть и за пятьдесятъ, а глазъ его  далеко видитъ. И до будки два — ддва  сесятка[mm] шаговъ. Еще успѣть пр[nn] добѣжать старуха. Вонъ она, накинула на голову кафтанъ и смотритъ съ порога.                                                                                                                                                         —Вотъ — нѣмцевъ собачій, якую бодай його, якую войну закрутывъ!...

Гудитъ по вѣтру: еще долго ждать. Это на дальней остановкѣ. Г[oo] Всѣ смотрятъ.  — густая сѣть сѣрая полоса дождя, какъ исполинская основа протянулась ость небъ[pp]  къ землѣ. Не увидишь ни чего черезъ эту плачащіую пелену.

 

 

УII.   Невидимые знаки Темное. — невѣдомое.

Невѣедомыми путями приходитъ откуда–то и ростуть предчувствія и легенды. Въ недрахъ зарождаются сказанія и опрѣделяются невѣдомыя пути. Жива еще давняя Русь, не прошла она и хочетъ по своему понимать, прозрѣвать и создавать міръ иной, которому тѣсно  въ этомъ. Заглядываетъ въ потустороннее. Откуда это родится и какъ и кѣмъ? Есть въ жизни  незнаемые поэты. Суровые и величесвенныя годины даютъ ихъ.

   //л. 4.

Народная душа не хочетъ цыфры и мѣры и непреложныхъ законовъ. Она сливается съ инымъ міромъ, миромъ неосязаемымъ, и хочетъ чудесъ, хочетъ чувствовать дыханіе мира невидимамаго и притягательнаго въ своей таинственности и жути. Жаждетъ знаменія и указующаго Перста. Ищетъ опоры и покоя, могучаго, что направляетъ жизнь.

У стрѣлочника въ это лѣто макъ уродился на–диво. Два года не рожался какъ слѣдуетъ, — въ ветряную погоду, что ли сѣялъ, — все выходилъ кучками. А въ это лѣто —  не налюбуешься. Теперь Мазуренко прекрасно знаетъ, почему это такъ. Къ войнѣ. Въ каж<д>ой маковицѣ по батальону, —  хоть сами считайте. Это онъ еще хлопцемъ слышалъ, и кажды<й> православный христіанинъ знаетъ, что какъ уродится макъ — либо война будетъ, либо холера. Это у кого угодно можно спросить, и всякій скажетъ. По правдѣ сказать, и самъ Мазуренко этому никогда не вѣрилъ, мало ли наболтаютъ всякаго бабы, — но вотъ поди ты — какъ разъ такъ оно  и вышло, какъ вылилось.

И я догадываюсь, почему стрѣлочникъ до сихъ поръ не рѣш[qq] трясетъ макъ<.> Рука не подымается. Это ему не совѣтуетъ его старуха. А можетъ и не потому. Я его не хочу спрашивать.

Но грибы берегу, и ихъ уродилась сила. Особенно бѣлянокъ. А эти тоже къ войнѣ? Да кому же неизвѣстно, что къ чему. Дружный грибъ хорошо уродился. Т Какъ[rr] Передъ самой войной такъ и пошло.  — бѣлянки что надо выдирать изъ–подъ моха, а прячутся хоронятся. А какъ нашелъ только отдирай — такъ цѣлыми полками и сидятъ, мокнутъ. Въ августѣ пов<а>лилъ сила–силой — дружный артельный рыжикъ.

И вотъ вспоминается мнѣ іюньская ночь на Шутивомъ Омутѣ и мужичокъ— рыболовъ Нырятель. Я разскажу о[ss]  О немъ можно много поразсказать и я сдѣлаю это, когда придетъ время покойныхъ разсказовъ.

— Такъ вотъ… — говорилъ Нырятель, — какъ оттерся….. и. т. д.

// л. 4 об.    

 

 

ʺЗнаменияʺ рассказ

разрозненные листы разных редакций

Машинопись с авторской правкой

На лл.  7 — 8                                         9 лл.

// карт.

Суровые дни.

 

VII. Знаменія.

 

Невѣдомыми путями приходятъ и растекаются по округѣ знаменія, предчувствія, намекаютъ сказанія. Откуда они приходятъ? Гдѣ зарождаются, какъ и кѣмъ? Есть въ жизни незнаемые поэты. Жива еще древняя Русь, не прошла. Жива еще созерцательная душа народа. Она не любитъ цыфры и мѣры и непреложныхъ законовъ. Она жаждетъ  иного міра, которому тѣсно въ этомъ. Она заглядываетъ въ потустороннее. Она хочетъ чудесъ, жаждетъ знаменія и указующаго Перста. Ищетъ и чуетъ дыханіе міра невѣдомаго.

Третій день шумятъ старыя дерева парка, — не утихаетъ буря. Два серебристыхъ тополя у каменныхъ воротъ усадьбы упали прошлою ночью, и стало неуютно и голо въ саду.

— А вѣдь, глядѣться, совсѣмъ–то живехонькіе стояли! Ни гнили, ни ущербинки нѣтъ нигдѣ!

Работникъ Максимъ пытливо глядитъ на меня своимъ совиннымъ лицомъ, и его маленькій, до переносья почти заросшій лобъ силится что–то понять, значительное.       —Да–а… — со вздохомъ говоритъ онъ и покачиваетъ головой, а сапогомъ носкомъ сапога тычетъ въ сраженное бурей могучее дерево, — такое дѣло… Теперь ужъ…

И опять трясетъ головой, уже рѣшительно, точно все понялъ.                                               — Гляньте–ка! — вдругъ испуганно говоритъ онъ и показываетъ черезъ садъ поверхъ облетѣвшихъ яблонь, къ селу. — Вонъ что–о ! Да крестъ–то гдѣ? Крестъ–то сорвало на колокольнѣ!!...

Уже не мѣшаютъ тополя, и видно, какъ ни синемъ куполѣ сельской церкви лежитъ, точно распятый не синемъ полѣ, держась на обрывкахъ золоченой цѣпи знакомый крестъ.

— Сор–ва–ло…!

И говоритъ такъ, и такъ долго молчитъ, что и въ меня начинаетъ прокрадываться смущающее и безпокойное.

— За деревами–то и невидно ее было, а теперь вотъ… сразу прочистило — смотри!

Тутъ уже знаменіе: сорвало крестъ, а чтобы усадьба видѣла, повалило и тополя. Конечно, это хочетъ сказать Максимъ.

И уже не одни мы смотримъ отъ тополей къ колокольнѣ. Смотритъ и жена Максима, и остановившій на дорогѣ у каменныхъ столбовъ свою лошадь урядникъ, и двѣ старухи съ котомками, пробирающіеся куда–то на богомолье по грязнымъ дорогамъ.

// л. 5.

— Когда же это крестъ–то снесло ? — спрашиваетъ урядникъ, но ему не отвѣчаютъ.

Крестятся богомолки, топчутся лапотками въ грязи.

— Шли мы тутось… въ Богомоловъ… батюшка… въ Богомоловѣ, на горкѣ..

— говоритъ богомолка урядникувой спинѣ. — У самой–то церкви заборчикъ на могилки повалило… на крестики…

И когда мы всѣ такъ стоимъ и смотримъ, и проникаемъ во что–то таинственно совершающееся по указанію невидимаго Перста, движется къ намъ вся растерзанная, въ разбитыхъ башмакахъ, безъ чулокъ, старуха. Голова ея безъ покрыши, сѣдая, растрепанная. Голыя жилистыя ноги, непріятно бѣлѣющія ярко на черной грязи разбитой дороги, путаются въ облипающей ихъ мокрой затертой и грязью забрызганной юбкѣ.

— Опять Губаниху выпустили ! — сердито говоритъ урядникъ. — Адіоты!

Губаниха идетъ на насъ, машетъ намъ издали и грозится. Это душевно больная, буйная въ полнолуніе, когда ее прикручиваютъ къ постели полотенцами. Теперь полнолуніе близко. Губаниха убѣжала отъ невѣстки и будетъ бродить по деревнямъ, бить стекла и безпокоить народъ. Ее, какъ всегда, поймаютъ гдѣ–нибудь верстъ за двадцать, найдутъ всю избитую гдѣ–нибудь въ пустомъ полѣ, гдѣ она <ʺ>воетъ волкомъʺ и привезутъ скрученную на телѣгѣ. Она забирается въ лѣсъ, воетъ и бьется головой о деревья.

— Домой ступай, бабушка! — ласково–нѣжно, чтобы не пугать, говоритъ урядникъ. — Я тебе калачика дамъ… 

Старуха, съ запавшими красными глазами тр[tt] смотритъ на насъ и отмахивется палкой, чтобы ей дали дорогу.

— На мертвое тѣло, Христа ради… — проситъ она и кланяется.

Она всегда проситъ на мертвое тѣло. Лѣтъ двадцать убили ея мужа въ лѣсу, когда онъ ѣхалъ съ лѣсныхъ дѣлянокъ. Потомъ вскорѣ утонулъ неженатый сынъ, плотогонъ. И еще смерть пришла в ея домъ, въ тртій[uu] разъ въ одинъ годъ — на смерть перѣхало[vv] а[ww] ея любимую дочь на шоссе автомобилемъ.

— На мертвое тѣло… — хрипитъ старуха.

Ей никто не отказываетъ. Даетъ и урядникъ, и Максимъ. Богомолки долго роются въ своихъ юбкахъ и подаютъ копейку и кланяются низко–низко, точно это не простая старуха.

— Сведи–ка ее, Максимъ ко двору, — огворитъ[xx] урядникъ , — мнѣ не по дорогѣ<.>

Но Максимъ не рѣшается. Онъ испуганно глядитъ на старуху, на колокол<ь>ню, на тополя<.> Старуха садится на грязь и начинаетъ стаскивать башмаки. Страшно смотрѣть на нее, на синія ея ноги и сѣдую раскосматившуюся голову. И такъ больно видѣть надъ этой головой кѣмъ–то зачѣмъ–то навороченную гору страданій и горя. Вотъ ужъ именно,

// л.5 об.

Урядникъ отъѣзжаетъ, но богомолки еще стоятъ и сокрушенно смотрятъ на старуху и прислушиваются, что говоритъ Максимъ. А онъ говоритъ:

— Ужъ давно это она про мертвое тѣло… На мертвое тѣло… а?! Это что въ голову ей, а?! Имъ вотъ исходитъ, такимъ… то безъ пути плететъ–плететъ, ато вотъ ! На мертвое тѣло…

— Это ужъ ей отъ Господа такъ… — говоритъ богомолка. — Исходитъ разумѣніе  Теперь ее слушать надоть, не изойдетъ ли чего отъ ей. Большакомъ мы шли намедни… три монаха встрѣлись… одинъ въ одинъ, сядые, съ посошками…

— Ну? — спрашиваетъ Максимъ, ожидая.

— Ничего, прошли чинно… чисто такъ одѣты. Оглянулись мы–то , далече–ихъ все видать, все видать… А тутъ и не стало видно, какъ нѣтъ ихъ…

— Ну и понятное дѣло, версту тебѣ ихъ видать ?

— Три монаха–то, одинъ въ одинъ… — повторяетъ другая странница. и смотритъ на Максима.

— Можетъ, сказывали чего? — спрашиваетъ онъ.

— И не глядя–атъ! Въ землю глядятъ… какъ у нихъ что на мысляхъ, удрученье[102]… — Плетешь невѣсть что! — говоритъ Максимъ, вздыхая. — Теперь такое время, народъ нельзя сомущать. Три монаха! Мало ихъ ходятъ! А куда шли—то?

— Туда — показываетъ[yy] машетъ странница палочкой. — На Кеевъ–батюшку, на Кеевъ , къ угодникамъ. Были мы тамъ–отъ… въ пещерахъ были…

— Ну, ничего тамъ, все въ порядкѣ, ничего не слыхать?

— Про войну сказывали… — Ничего, батюшка, ничего, кормилецъ… Войну воюютъ съ королемъ съ нѣмецкимъ. Онъ, гыть, черной вѣрѣ предался, церкви Господни поджигаетъ , костыли ихніе жгетъ… а у насъ–то какъ въ него стрѣлять станутъ, — съ нам<и>[zz] съ православными–то нашими женчина бѣлая до неба до батюшки встанетъ и грозится . Онъ–то и не можетъ, стра[aaa] видитъ Господень…

— А–а… Въ бѣломъ одѣяніи… — говоритъ Максимъ. Это и на полустанкѣ говорили, въ вѣдмостяхъ печатали. Какъ тоже татары приходили въ старые времена, тоже было, разразило ихъ. Теперь шурумъ–бурумъ выходитъ.

— Выходитъ, батюшка… выходитъ, кормилецъ… Чисто татары. Я  гыть, на нихъ чорную вѣру произведу. Три года, гыть, война будетъ… Вотъ монахи то намъ встрѣлись[bbb], три монаха одинъ въ одинъ.

 — А народъ нечего сомущать! — строго говоритъ Максимъ. — Проходите себѣ, а зря нечего болтать.

 — Идемъ, батюшка, идемъ, кормилецъ. 

Они идутъ, все зачѣмъ–то оглядываясь на насъ, на старуху, которая

// л. 6.

продолжаетъ сидѣть на грязи, и перебуваться.

— Монахи — монахи… — сердито говоритъ Максимъ. — Врутъ незнамо что, а потомъ…

Онъ не договариваетъ, и по его настороженному лицу я вижу, что и сам<ъ> онъ въ монахахъ уже предчувствуетъ что–то таинственное, что–то очень значительное. Надо вотъ только разгадать, къ[ccc] что къ чему.  

— Не люблю я этихъ богомоловъ да и монаховъ не уважаю… А ежели чему надо случиться, такъ вотъ ихъ какъ на грѣхъ наноситъ. И  пойдутъ, и пойдутъ. Какъ матери помереть — къ намъ въ деревню, приходитъ полу–монахъ, полу–попъ… растрепанъ весь чисто его по вѣтру носило, и безъ шляпы тамъ, какая имъ полагается, а все какъ есть, съ крестомъ, и палочка долгая, ну и волосы у него за плечи. Въ знакъ чего пожаловалъ? —  спрашиваетъ его десятскій, — у него всѣ странные останавливаютсться[ddd] доложны на ночлегъ. Молчитъ, нѣмой. Проситъ всякими штуками, на рукахъ показуетъ, — спать желаю, ѣсть не хочу. Пачпортъ проходной есть? Показываетъ бумагу… Бумага невиданная — четыри орла по угламъ, а промежду орловъ кресты! Кресты и орлы. Вотъ и понимай, откуда онъ. Такъ и рѣшилъ десятскій, либо съ Афона, либо съ Ерусалима. А неграмотный хорошо–то. Видитъ печати приложены разные. Пе–чатевъ у него! Сказывалъ онъ потомъ — тринадцать печатевъ. Тринадцать! Ладно. Пришелъ онъ въ самую ночь, чуть собаки его не изорвали… Но хучь у насъ надо сказать собаки злющія, никогда ихъ десятскій не кормилъ, и днемъ въ погребу[eee] сараѣ держалъ, а ночью могутъ лошадь изорвать, а нето что кого тамъ. Лаять, выть подняли такое безобразіе, ну, а не могли его взять. Ни лоскутка не оторвали. Ну, ложись на лавку, угощать тебя нечѣмъ. Легъ на лавку, — только легъ — захрапѣлъ, — и что бъ ты думалъ? а? Сверчки засвистали и засвистали. А никогда у него и въ заводѣ сверчковъ не было. Перкрестился[fff], сталъ, было, задремывать, — хлопъ! Окно отворено, собаки взвились, помчали, шумъ, гамъ — ни–чего не понять. Что такое? Зажегъ лампочку — нѣтъ монаха–попа! Въ чемъ суть? За имъ погналъ. Темень, дожь, сабоги собаки со все<й> деревни. И вотъ тутъ и разберись: десятскаго рвать и почали, и почали, и почали они его рвать бокъ ему вырвали наскрозь. Ну, жена народъ повыскакалъ — отбивать. Четырехъ собакъ убили, — отбили. Въ больницѣ три мѣсяца лежалъ, выправился. Стали допрашивать, слѣдователь былъ. Гдѣ прохожій монахъ, что въ немъ замѣчательнаго было? Не бѣглый ли какой. Только и твердитъ десятскій — что кресты и орлы, кресты и орлы и тринадцать печатевъ. И свернулся у него въ головѣ<.> Такъ съ той поры и только и гов[ggg] разговору у него — орлы да кресты. Вотъ они какіе бываютъ. Не люблю ихъ, ну ихъ, Богу.

// л. 6 об. 

— А то еще было… только тутъ не монахъ, а … зашелъ въ деревню, откуда неизвѣстно, быкъ! Голова бѣлая, самъ весь Чорный–расчорный — сажа живая. И прямо къо[hhh] вдовѣ–бобылкѣ. Диву дались. Смирный, никакого шума, ручной совсѣмъ, какъ овца. Въ чемъ суть? Привязали его къ метлѣ пока что — сѣна дали, стали ждать, какой хозяинъ объявится. Въ волость знать дали. Недѣлю такъ прошло, — быкъ не объявляется… то–есть, стало быть, его хозяинъ. А быкъ стоитъ и стоитъ, ѣстъ самую малость, и хоть бы разокъ хвостомъ маханулъ. А время мушиное, жалятъ они его въ разные мѣста. Ни–чего.Пилъ, правду, много. Три ведра воды ему нипочемъ. Вдова Богу молитъ, чтобы ей Быка оставили. Мой, говоритъ, быкъ, онъ прямо къ  мому  двору стукнулся. Стали споры, разговоры, скандалы. Кто за вдову, кто — въ стадо, общественный быкъ. Вдова на свое, люди на свое. Другая недѣля такимъ манеромъ проходитъ. — никто не объявляется. Лавошникъ одинъ со стороны далъ знать — мой. Пріѣзжайте смотрѣть. Пріѣзжаетъ. Не мой, мой пѣгій. Цыганы приходили — нашъ быкъ<.> Доказывай суть. Гдѣ у него махонькое пятнышко, на какомъ мѣстѣ  въ пузѣ— У хвоста. Врешь, подъ лѣвой ногой. Выставили и ихъ. Батюшка сталъ просить — уступите мнѣ быка[103] — даю[104] сорокъ рублей. Сто! Хорошо, говоритъ, вотъ вамъ шполсотки[iii], вдовѣ еще пятерку за обиду. Подумали–подумали — сыщется хозяинъ, отберетъ. Сорвать да и къ ножкѣ. Пожалуйте вамъ батюшка бычка. Повелъ попъ быка, быкъ тебѣ ну вотъ… чисто собака за попомъ самъ пошелъ. И хоть бы онъ мыкнулъ разокъ въ двѣ–то недѣли<.>  Сейчасъ распой пошелъ такой! Вдова хлопъ! На другой день померла невидной смертью. Сталость съ ней невѣдомо съ чего, а всего–то д[jjj] три чашечки и поднесли. У насъ происшествіе вышло: передрался староста съ кузнецомъ, глазъ кузнецу выткнулъ веретеномъ. Все съ того, съ быка! Хлопъ! — у попа пожаръ ночью открылся въ сараѣ, у быка — сгорѣлъ быкъ. И хоть бы мыкнулъ! Ни разочку. Такъ тутъ всѣ перепужались, хочь и пьяные, всѣ до единаго тверезыми подѣлались, къ попу. Пой молебенъ  святи деревню. Попъ горюетъ, пятьдесятъ рублей у него вылетѣли, для одного только безобразія, попадья на его ругается, мужики молебна требуютъ, а тутъ еще вдову хоронить… И вотъ заявляется тутъ изъ лѣсу лѣсникъ Иванъ Акинфовъ и говоритъ, въ чемъ суть. Быкъ, говоритъ и ко мнѣ приходилъ и три дни, три ночи стоялъ у самой двери. Но такой замѣчательный — не[kkk] ни хвостомъ не двинетъ, ни голосу не подаетъ. Когда приходилъ? Нѣдели три. Самый тотъ быкъ, бѣла голова. Баба говоритъ покропила на него крещенской водой, поворотился и пошелъ въ лѣсъ, на болото. Потомъ, говоритъ, у меня въ Москвѣ въ самый тотъ день сына отходники задавили, свалился онъ ночью съ бочки. А потомъ, говоритъ, пока быкъ у двора стоялъ, хорекъ всѣхъ кукре ъдо[lll] единой перекусилъ.

//л. 7.

— Столько разовъ со мной всякихъ чудесъ было, — я теперь всему знакъ  придаю… — продолжаетъ Максимъ. — Вотъ теперь она про мертвое тѣло… въ чемъ суть? Можетъ ей исходитъ что, какъ она не въ себѣ! Младшаго сына у ей на войну взяли… она етого не понимаетъ, вовсе она безумная, а можетъ, и чуетъ… Я теперь пятую ночь не сплю, все о братѣ думаю… Увидалъ его во снѣ, — письмо мнѣ пишетъ. Знаю, очень хорошо. Что жъ, врля[mmm] Божья, приму на себя сиротъ.

 Онъ смотритъ черезъ поверженные тополя къ селу, на срѣжанную[nnn] бурей крестъ на синемъ куполѣ. Ну да ужъ одно къ одному. Ну, бабка, пойдемъ ко двору. Калачика тебѣ дадимъ… Калачика любитъ! — подмигиваетъ онъ мнѣ. — Ну вотъ и пойдемъ… калачики будемъ ѣсть.

Онъ беретъ старуху подъ мышки и подымаетъ съ грязи. Она вся мокрая, жалкая, трясущаяся. Она вся, какъ знакъ этихъ мокрыхъ пустыхъ сѣрыхъ полей, тоскующихъ подъ вѣтромъ. Она идетъ рядомъ съ Максимомъ, еле вытаскивая башмаки изъ грязи, мелькаютъ ея синеватыя ноги, чмокаютъ, и видишь не видишь несносимую, груду несправидливыхъ бѣдъ, навалившуюся на эту непокрытую голову. Кто ее покроетъ? И сотни тысячъ другихъ просто волосыхъ головъ, которыхъ треплетъ суровымъ вѣтромъ въ широкихъ поляхъ.

На мертвое дѣло даютъ копейки въ округѣ, и будутъ давать свои копейки<.> Ходитъ горе за всѣми, и къ каждому постучать можетъ и будетъ долго стучаться. Непонятное оно, это настойчивое горе. Привяжется и не отойдетъ<.>

Максимъ неподдерживаетъ старуху, правитъ ея путь.[ooo] по грязи. И самъ Максимъ бѣденъ, заваленъ дѣтьми, и мнѣ въ душу прокрадывается, ужъ и впрямь ли не знаменателенъ его сонъ. Три недѣли нѣту писемъ отъ брата<.>

Вечеромъ Максимъ заходитъ потолковать про войну… Разсказываетъ — который ужъ разъ, — про брата. Это его самое  больное мѣсто. Придется взять на себя братнино семейство, если братъ не воротится. Не взять его онъ не можетъ: человѣкъ онъ богобоязненный, хоть и очень скупой, къ тому же при  всѣхъ на кухнѣ въ минуту прощанья торжественно объявилъ при всѣхъ и даже перекрестился на образа, что принимаетъ на свою душу всѣ заботы въ случае чего, чтобы братъ не безпокоился. Можетъ быть и это обѣщаніе томитъ Максима, и боясь будущаго, онъ не можетъ о немъ не думать, и все подгоняетъ къ  одному и подготавливаетъ себя, и томитъ себя печальною неизбѣжностью.

Онъ очень суевѣренъ. Сегодня пришелъ ко мнѣ сумрачный и заявилъ  прямо, что дѣло плохо: совалъ письмо въ ящикъ, а оно застряло въ крышечкѣ и помялось — не хотѣло пролѣзать.

— Должно, такъ и не получить ему моего письма. Ну, да ужъ одинъ конецъ<.>

Я его успокаиваю, говорю, что и со мной часто слусается подобное, но онъ стоитъ на своемъ.

//л.7 об.

— Я знаю, что къ чему. Вотъ, сами изволили говорить про лещей… развѣ не правда? Господь и скотину умудряетъ. Лещь по веснѣ выходилъ, энъ когда еще, а война подъ конецъ лѣта.

Съ войной Максимъ ухитрился связать и выходъ весенній лещей и конопатчика, повѣсившагося прошлымъ годомъ на сѣновалѣ, и страшные лѣсные пожары, и обильный урожай яблонь — другой годъ подрядъ. И на мой вопросъ, при чемъ же тутъ конопатчикъ и яблоки, — говоритъ глухо:

 Это ужъ… извѣстно.

— Но только мы обязательно побѣдимъ. А вотъ–съ.

Онъ прислоняется къ печкѣ, морщитъ съ натуги свой волосатый лобъ, и устремляетъ свой всегда — что–то особенное видящій внутренній взглядъ на темное окно. Шумятъ и шумятъ деревья въ саду. — все еще не утихаетъ вѣтеръ.                                 — Было предсказано за много годовъ еще, — говоритъ онъ загадочно — И не только что эта война, а и японская. У попа вчерась читали исторію. За много годовъ тому… въ какихъ мѣстахъ неизвѣстно, но, надо полагать что въ нашей сторонѣ… поѣхалъ одинъ очень знаменитый генералъ въ древнюю пустыню, какъ все равно что скитъ, гдѣ спасаются праведные. И тамъ обьявилось, только не знали, что къ чему. А теперь стало вполнѣ понятно знаменье. Генералъ тутъ поговѣлъ, все честь–честью и сейчасъ, стало быть по совѣту мудрыхъ людей потребовалъ старицу, а она слыла тамъ вродѣ какъ не совсѣмъ у ней нее здѣсь въ порядкѣ, — стало быть находило на нее. И тогда только понимай. И вотъ, когда она объявилась передъ нимъ, генералъ и спрашиваетъ: ʺСкажи мнѣ, старица святая, какая ожидаетъ судьба ту жизнь, которая мнѣ дана отъ Господа Бога? Я военный человѣкъ, и мнѣ необходимо знать. Какая судьба для моего знаменитаго отечества? Въ книжкѣ, которую у попа вчерась читали, очень… такъ… внятно сказано, нельзя слова проронить.<ʺ> Спросилъ. А старушка ему ни слова, ни полслова! Что тутъ дѣлать? Онъ ее еще разокъ спрашиваетъ, — почему нельзя сказать, я затаю это на глубинѣ души! Скажите, если вамъ Господь сподобитъ. Я не изъ какого любопытства праздную, а необходимо очень. Тутъ старушка немного подумала, и сейчасъ съ нее изошло. Сейчасъ отправляется въ уголокъ, къ своему шкапчику, гдѣ у ней всякій обиходъ скудны<й> и выноситъ ему два предмета. Одинъ предметъ подаетъ, а другой за спинко<й> держитъ. И подаетъ сперва генералу соленый огурецъ! А пот[ppp] И лицо у не<е> печальное и грустное. Тоска. И даже всѣ испугались. И потомъ стала вдругъ какъ и все въ ней тутъ въ порядкѣ, и глаза стали свѣтлые, и даже ласка. И подаетъ генералу огромный кусокъ сахару… отъ сахарной гололовы[qqq]. И опять ни слова, ни пол–слова. И вотъ тутъ–то и вышло знамень<е.>

// л. 8.

— Какое же знамение?

— А вотъ. Соленый огурецъ — къ слезамъ и къ горечи. Это значитъ война, потому что огурецъ все равно, что войско, очень много въ немъ сѣмечекъ. Война и нещастная война, потому что со–леный огурецъ! И это была война японская. А вотъ сахаръ–то, огромадный–то кусокъ — нонѣшн<яя> война, огромадная — сколько въ томъ кускѣ сахарныхъ крупокъ—то! И всѣ сладкіе! Вотъ, значитъ, и выходитъ, что будетъ война и побѣда. Дескат<ь> какъ разгрызешь его, сахаръ–то и сладко будетъ. Такъ и надо толковать<.> И если все понять, что къ чему, то и на небѣ, и на землѣ не безъ причины Надо только прикидывать.

—Ну, а что же по твоему означаетъ, что крестъ упалъ?

— Да ведъ какъ толковать. Колокольня здѣшняя, — стало быть, потерпятъ здѣшніе. Значитъ, становьте крестъ. Такъ и батюшка объясняетъ. Все понесемъ, говоритъ. Примемъ на себя крестъ.

Говоритъ онъ глухимъ, предостерегающимъ голосомъ, точно хочетъ и себя напугать и слушателя., и видимо, ищетъ настойчиво уясненія и откровенія. Міръ чудеснаго для него заманчивъ. Жаждетъ знаменія и указующаго Перст<а>. И не онъ одинъ. А стрѣлочникъ съ полустанка?  Жадно ищетъ знаменія и видитъ ихъ. Вотъ повалилъ къ сентябрю дружный въ это лѣто рыжикъ, сила–силой, дружный артельный рыжикъ. Это къ войнѣ, но объ тутъ и удивительнаго нѣтъ ничего. А вотъ бѣлянки  и показали,что  къ чему<.>  Еще въ половинѣ іюля — съ чего такъ рано? — повалили бѣлянки — такъ цѣлыми полками и сидятъ подъ мохомъ. А сила мака у стрѣлочника. Два года не рожался какъ слѣдуетъ, — и не въ вѣтреную погоду сѣялъ, — а тутъ все выходилъ  кусточками?, а нонче — не налюбуешся. Теперь—то и оказалось.Это ужъ всякому должно быть извѣстно — къ войнѣ. Въ каждой маковичкѣ — цѣлый полкъ, хоть нарочно считай. Это стрѣлочник еще хлопцем слышалъ, а тутъ невдомекъ. А такъ прямо и вышло, какъ вылилось. А выходь леща? И вѣдь опредѣлили же бабы, а никто и вниманія не обратилъ.

Какъ–то зашелъ Нурятель, мужичокъ–рыболо<въ> изъ—подъ Щетинискаго омута, напомнилъ:

— Бабы–то наши учуяли, а?! Да и то сказать — Богъ и скотину умудряетъ<.>

И вспоминается мнѣ іюньская теплая ночь на омутѣ, и разсказъ о рыббахъ[rrr]. Кажется, только Нырятель умѣетъ такъ хорошо ихъ знаетъ и такъ тонко разсказываетъ.                         —… Какъ оттерся, выпростался, вся тешуя съ его соплываетъ — до крови. Слабость на его нападетъ и нападетъ. Тутъ сейчасъ первое ему удовольствіе — лѣчиться. Воды ему свѣжей и по сочку. Онъ тебѣ не пойдетъ куда въ глыбь, это ужъ онъ знаетъ. Онъ знаетъ, гдѣ ему польза. Первый ходъ

 

//л. 8 об.

ходъ[sss] ему чтобы на Кривой Бродъ. Сейчасъ первымъ дѣломъ, Господи басловслови[ttt], — на Кривой Бродъ поползетъ… стѣна–стѣной. Чисто войско, рядми, головешками въ одну сторону. Тыщи миліоновъ его тутъ, а нонче бы–ло! Засыпалъ и засыпалъ — весь бродъ. И вѣдь что — не боятся Мужики ѣдутъ на него прямо, онъ вотъ возля стоитъ — дави–на. Истинный Господь, не вру. Отодви<н>ется малость самую, чтобы по емъ не ѣздили и опять стоитъ. Чисто по командѣ! Ато подойдешь къ берегу — вотъ думаю, зацѣплю я его наметкой. Вре–ошь. Сейчасъ опускаться. Чисто онъ Такъ и почнетъ клониться, ниже и ниже, осядетъ и стоитъ. Что ты думашь, а ?! Не вѣришь? Ну… у кого хошь спрашивай, — у болотинскихъ, у тресвятскихъ — ѣздятъ они черезъ бродъ, видали. Изъ годовъ въ годъ. Б[uuu] бы разъ… ужъ и смѣху было!... шли съ покоса, шли гуртомъ, а я тутъ подъ судачка жерлицы разставлялъ… Ка–акъ заверещатъ! Да какъ шарахнутъ! Его, стало быть, увидали, въ самый–то полдень. Вода–то чо–орная отъ него, — весь песокъ укрылъ, перья поверху шумятъ, сверкаютъ, на спинахъ–то, такъ черными горбами и выпираетъ весь вонъ. Креститься зачали<.> ʺКъ войнѣ, что ль, онъ это? — говорятъ. Истинный Богъ, не вру! И ѣвѣдь[vvv] бабы. Эн[www] Извѣстно, бабы.

Теперь Нырятель даже пораженъ и ему кажется это вполнѣ яснымъ знакомъ. Рыба! Ужъ ежели про рыбу говорить, такъ умнѣй ее нѣтъ. Надо ее понимать. А Нырятель ее понимаетъ лучше каждаго. Теперь–то вотъ и спохватишься да поздно. Вотъ, на<п>римѣръ, ноче окуня совсѣмъ не видать стало, — въ крѣпи подъ топлюги забрался. Это ужъ онъ чуетъ чего. Теперь еще этотъ… ельчикъ. Куда его вымело? А? А потомъ, гляди, и окажется что Пескарь на глыби беретъ, на тихомъ теченіи. Развѣ ему ту<тъ> мѣсто. Налимъ въ іюлѣ ловится сталъ, въ самыя жары… А? А елецъ запропалъ и запропалъ. А елецъ–то какой все былъ — четверть! Прямо, — говоритъ Нырятель шопотомъ, — рыба нонче ополоумѣла. Головля я зна<ю> гдѣ ему полагается быть — фунтовичкамъ ли трехъ ли фунтовымъ. Вѣдь знаю какъ свои капиталы. А?! И[xxx] Ну, и что жъ онъ у меня выкинулъ! Ныряю подъ ветлами, гдѣ быритъ… вѣдь тутъ, сердешный, сласть ему самая! Какъ въ погребъ мнѣ за имъ слазить. Нырнулъ, движу по дну. Тутъ тебѣ пискари, ладно. Тутъ щурецъ — такъ съ полфунтика прошмыгнулъ. Ладно—  Ну, одного головлишку встрѣлъ, на въ четверть, — куда онъ мнѣ. Да гдѣ жъ, думаю, головли мои, а? Подъ кручу — нѣтъ. Ныряю, движу. На глыбѣ перешолъ. Тутъ его никогда не бывало. Пожж—жалуйте! Весь тутъ. Стоитъ чисто хоронится. Ну, прямо все ниспровергъ. Окунъ — подлюга защемился подъ берега, носъ только кажетъ. Это почему? Ужъ какое нибудь имъ понятіе надлежитъ, что для чего нужно. Черезъ землю передается. Ры-

// л. 9.

ба она рыба, а… у ней свой мозгъ и понятіе. Она хитрѣй, мо<ж>еть, чело<вѣ>ка, когда ей нужно. Стоитъ подъ коряжкой и молчитъ, — думаешь, безчувственная[yyy] какое существоваваніе, а она себѣ свое думаетъ. На что ужъ пескаликъ — дуракъ мо[zzz] мордѣ глядѣться, а онъ такое можетъ…

Но о Нырятелѣ и его рыбьемъ царствѣ, которое онъ знаетъ какъ ни одинъ ихтіологъ–профессоръ, я разскажу на с[aaaa] въ другое время, когда настанетъ пора спокойныхъ и веселыхъ разсказовъ.

У дяди Семна[bbbb] давно обобраны яблони, обглоданъ осенними непогодами садъ, и шалашикъ подъ, засыпанный почернѣвшимъ листомъ, кажется сиротливымъ и грязной ворохомъ гнили. Улетѣли давно ласточки, закутана соломой изба, больная, слѣпая, и даже покосившаяся какъ–будто. По вечерамъ подъ желтымъ огонькомъ висячей лампы ткетъ безконечные фитильныя ленты молодая сноха, толкаетъ и толкаетъ стукотливый станокъ. Дядя Семенъ все перебираетъ и перебираетъ старыя газеты, все ищетъ ʺспискиʺ, все читаетъ фамиліи, водитъ по строкамъ пальцемъ. Находитъ похожія — нѣтъ, нето: офицеры и офицеры. И понимаетъ, что не въ газетахъ надо искать. Развѣ все упишишь въ газетахъ! Въ первомъ спискѣ, который онъ ходилъ читать въ городъ, не дождавшись извѣстій изъ волости, не нашелъ онъ своего Мишука. Больше трехъ недѣль нѣтъ письма. А ужъ и старуха Злленова[cccc] получила совсѣмъ недавно — поправляется въ госпиталѣ ея сынъ, ско[dddd] въ городѣ Минскѣ лежитъ, а скоро и опять подвигнется на приступъ. И Никифоровы получили извѣстіе, коротенькую открытку изъ нѣмецкой земли — эна куда попалъ! — въ плѣну Васька Микифоровъ[eeee],  и совсѣмъ выправился отъ ʺстрогой раныʺ. И уже три двора знаютъ, что не вернутся ихъ сыновья, гармонистъ Сашка, Степанъ Недосекинъ, столяръ–модельщикъ — восемдесять рублей добывалъ каждый мѣсяцъ, и Николка Ганька Крапивинъ, съ поджабинскаго литейнаго завода формовщикъ.

Выпилъ глубокій снѣгъ, набдѣли[ffff] пушистые чепцы, принизившіяся избушки<.> Засвѣтлѣли поля и новыя дороги проложили свои рыхлыя лен[gggg] вертлявыя ленты Крѣпче трещатъ сороки на задахъ, несутъ и несутъ вѣсти и утромъ и вечеромъ.

— Какъ дѣла, дядя Семенъ?

Мы стоимъ у въѣзда въ село, у церкви, гдѣ встрѣтились.

— Живъ, братецъ ты мой!! — кричитъ мнѣ Семенъ,хотя я стою лицо на лицо. Сразу, брать три письма вчера получили! Въ семи бояхъ былъ, <п>одо всякими кононадами. Слава те Господи!

Онъ крестится на бѣлую церковь, на которой уже наладили крестъ.                                        — Послали ему носки шерстяныя да рукавицы да тамъ всего навязали… Л<е>пешекъ старуха ему напекла–а! Живъ Мишухъ слава те Господи!

 

//л. 9 об.  

И, должно быть, испугавшись великой радости, говоритъ тихо: 

 — Ну только война эта… не дай Бог какъ сурьозна. Что Господь<.>  

 — А что думашь?

 — Старуха чуетъ, что возворотится… — говоритъ Семенъ[105]. — Сердце у нее легкое стало, вотъ что. Она сердцемъ знаетъ. А хасаточкамъ я, прямо тебѣ скажу, знать дается. Къ горю если — не полетятъ. Пишетъ еще, — что маленько ногами плачется, на водѣ ему довелось сколько–то часовъ быть, аривматизмъ у него. Ну да вѣдь — не на гулянкахъ, всего бываетъ. Только бы возворотился, а то у насъ тутъ живымъ манеромъ р[hhhh] Старуха Зеленова умѣетъ, какъ взяться, — пареной брюквой со скипидаромъ и живо рапостранить. Съ полгоря. Сейчасъ вотъ съ почты, бѣгъ, отправку ему дѣлалъ. Старуха–то ему лепешекъ тамъ, а я вспомнилъ, копченую селедку онъ уважаетъ, прямо брать, ему цѣльный пятокъ всыпалъ. Дойдетъ, а? 

— Дойдетъ. 

— Тамо, брать, кажный кусочекъ не наглядишься! У насъ тутъ и … твороху, и барашка намедни посолили и чайкомъ балуешься, а тамъ… не рпаспространишься, а? Вѣдь вѣрно?! Тамъ имъ…

Что это? Дядя Семенъ моргаетъ и старается подобрать накатившіяся давно–давно не забытыя слезы. Самъ удивленъ, мажетъ ихъ корявой рукавицей, и смѣется тихо, и не можетъ сдержать себя. Слезы бѣгутъ по носу прячутся въ бородѣ. Даже у него, такого крѣпкаго, такого суроваго, хозяйственнаго, который кричитъ на свою старуху, если она начинаетъ ныть — даже у него ослобѣло снутри. 

— Да что, брать… это другой разъ такъ. Намедни, какъ все писемъ не б<ы>ло… не сплю и не сплю… Третьи пѣтухи — не сплю. Пошла старуха корову поглядѣть — телиться ей вотъ–вотъ, а со мной такая манера вышла. Сплю–не сплю… вижу, братъ ты мой, Мишутка… махонькій еще… стоитъ подъ у стѣнки, гдѣ у насъ отличіе его изъ училища, похвальный листъ въ рамкѣ… смѣется мнѣ отъ стѣнки, . Такъ меня и подкинуло на[iiii]. Смотрю — ничего, старуха уби[jjjj] прибирается, самоваръ ведромъ стучитъ. Шес<ть> часовъ! Стали гадать съ ей, что такое. Говоритъ — хорошія вѣсти, коли смѣется, сонъ–то такой явственный. Глядь[kkkk] Тутъ я и въ первой разъ поплакалъ чуточку, старухѣ не сказался. Глядь — три письма! Скажи ты и мнѣ на милость! Ровно самъ вотъ принесъ.

Знаменія… Пусть творятся эти знаменія, которыми живетъ сердце. Пусть прилетаютъ ладочки[llll] и вьютъ гнѣзда, сокоч[mmmm] пусть смѣются по темнымъ избамъ являющіяся съ страшныхъ далей веселыя дѣтскія лица, подымаются въ

// л. 10.

свѣтлыхъ одеждахъ свѣтлоликія женщины и наводятъ страхъ божій на полчища супостатовъ. Пусть невѣдомыми путями идутъ и рождаются свѣтлыя знаменія,чуемыя изболѣвшимися сердцами, пусть<.> Если не будетъ ихъ, что же скажетъ, что уяснитъ и успокоитъ и вызоветъ радостные слезы? Пусть не смущаютъ черныя знаменія. И рыбы пустъ вѣщаютъ невѣдомыми знаками и птицы, и голосъ. Пусть приходятъ и обвѣваютъ душу радостныя легенды. Ими жива душа. Пусть освѣщаетъ и правитъ жизнь радостныя сказанья. Въ пустыхъ поляхъ широкихъ только вѣтры блуждаютъ, метели идутъ на пустыя поля. Что веселаго скажутъ они своимъ плачущимъ воемъ? И пусть только радостное и утишающее сердца. А чорныя знаменія<.> А знаменія идутъ, идутъ, ширятся и мѣняютъ свою траурную окраску.

Въ жаркомъ, прокуренномъ вагонѣ, съ Калуги на Москву, старикъ—торговецъ тихо разсказываетъ моему сосѣду, маленькому сѣдому мужичку въ[nnnn], у котораго бурый полушубокъ весь въ оранжевыхъ заплатахъ, стрѣлкахъ, кружочках, шашечкахъ:                           — …идутъ и  идутъ… притомились, а до села далеко. Хлѣбъ весь вышелъ, вѣтеръ встрѣчный, и ужъ снѣжкомъ стало наметывать. И ужъ темень на дворѣ.                                     — Темень… — говоритъ старичокъ.— значитъ такъ… — покачивая маленько сѣденькимъ лицомъ въ большой р[oooo] шапкѣ.

— Стали странницы Господа просить, чтобы у донесъ ихъ до постоялого какого двора. И хоть бы человѣкъ или собака встрѣлась[pppp]. И стали они молиться угодникамъ… А надо[qqqq] А были они вишь въ Кіевѣ…  

— Въ Кіевѣ… значитъ, такъ…    

— И тутъ вдругъ откуда ни возьмись… три старца идутъ на нихъ по дорогѣ, одинъ въ одинъ… всѣ на одно лицо, строгіе, конечно, хорошей жизни. Прямо надо сказать кіевскіе, по облику… Можетъ, Лука Печорс<кій> — я ихъ знаю хорошо, былъ въ Кіевѣ, еще, стало быть, Марко Гробокопатетель, ну, и еще, скажемъ, Іоанъ Милостивый… Батюшка такъ соображал<ъ.>

— Да… значитъ, такъ милосливый…

— Идутъ, ни слова не говорятъ. И взмолились старушки: <ʺ>укажите намъ путь ко двору, метель насъ заноситъ, укрываетъ, погибнемъ мы не своей смертью!ʺ И ужъ совсѣмъ стали замерзать. Вотъ старцы и ближе къ нимъ, идутъ, а ногъ не слыхать, стуку–то отъ нихъ, какъ движутъ по воздуху, легко… А старцы остановились, въ монашескомъ одѣяніи, и говорятъ: не погибнете, и вы,  убогія, не бойтесь…                                                        — Не бойтесь?

— Не бойтесь. Мы встрѣлись[rrrr], мы вамъ и путь укажемь. Идите прямо — туть вамъ стань–пристань. Обрадовались странницы, спрашиваютъ въ сле[ssss]

//л. 10 об.

20 сентб. 1914 г.

Отчаянный.

—…. Какъ оттерся, выпрастался, вся съ его тешуя плыветъ до крови… слабость на его нападаетъ и нападаетъ. Тутъ ему первое удовольствіе лѣчиться. Воды свѣжей чтобы и печсочку[tttt]. Онъ не пойдетъ въ глыбь куда[106], это ужъ шалишь… Онъ знаетъ что гдѣ ему польза будетъ. Сейчасъ первымъ дѣломъ — на Кривой Бродъ поползетъ — стѣна стѣной. Чисто войско, рядами. Головами въ одну сторону. Тыщи его тутъ, ну а нонче бы–ло! Пр<я>мо засыпалъ и засыпалъ — весь бродъ! Да вѣдь что! Не боится! Мужики ѣдутъ прямо на него, онъ тутъ возля стоитъ — дави–ка! Ей Истинный Бо<гъ> не вру! Такъ это, отодвинется малость самую, чтобы по емъ не ѣздили и опять стоитъ. Чисто по командѣ. Осадитъ и опять. Не вѣрите? Ну… у болотинскихъ спросите, у всѣсвятскихъ, — ѣздютъ они черезъ Кривой Бродъ, видали. Нонче изъ годовъ годъ. Бабы съ покосу шли, а я тутъ на судака жерлицы ставилъ. Ка–акъ визгнутъ! Его стало быть, увидали. Вода–то чо–орная отъ него — весь песокъ укрылъ, перья поверхъ шумятъ, на спинахъ–то,такъ горбами выпираетъ бокъ. Крестится начали. ʺКъ войнѣ, что ль, онъ…<ʺ>— говоритъ[107]… Истинный Богъ. Извѣстно, дуры, а очень удивительно. …

Этотъ разсказъ о выходѣ массоваго леща послѣ терки слышалъ я отъ Нырятеля, . мужичка изъ Болотинска[uuuu], слышанный отъ Нырятеля, мужичка–рыболова, вспомнился, когда въ темный дожливый вечеръ августа заявилась исъ письмомъ изъ села бабушка Марья.

— Никакъ отъ Васьки, отъ отчаяннаго–то нашего? Отъ кого жъ больше–то.

Бабка, какъ всегда, пришла со своей придурковатой дочерью, принесла молока. Письма ей отдалъ попавшійся навстрѣчу сотскій съ почты. Обѣ оны запуганы и загнаны жизнью, покойникъ мужъ только печкой ее не билъ, а внукъ Васька, незаконный сынъ придурковатойдочери, висѣлъ у нихъ у обѣихъ камнемъ на шеѣ, пока не призвали его въ солдаты.  

— Такой–то отчаянный, не чаяли, какъ отвязаться, а теперь жалко…

Дочь и не придурковата даже, — какъ ее считаютъ, она слишкомъ запуга<на> и пугливая душа ея бродитъ гдѣ–то внѣ обычной жизни. Вотъ теперь онѣ с<и>дятъ на приступкѣ кухни, въ сумеркахъ лицъ ихъ почти не видно, но по повороту головы видно, что бабка думаетъ о письмѣ, а ея дочь поднявъ голову къ шумящимъ въ вѣтрѣ березамъ, ушла отъ здѣшнаго.

— Отъ его?

Письмо, первое письмо изъ неизвѣстнаго края, оттуда, гдѣ уже начались

//л. 11.

бои, письмо безъ марки и съ фіолетовымъ штемпелемъ слѣпымъ, на которомъ едва различишь орелъ и только одно слово — полкъ.

— Неужъ отъ Васьки? — говоритъ бабка, все еще недовѣрчиво, — Изъ[vvvv] Съ войны… сталотъ отъ него…

 

Два письма.

 

Непогожій августовскій вечеръ. Въ прошлую ночь шумѣла буря, повалилъ въ паркѣ много старыхъ деревьевъ, сорвала крестъ на колокольнѣ<.>

 

 

Неспокойно шумятъ<.>  Вотъ уже третій день шумятъ и шумятъ старыя деревья парка, — не утихаетъ вѣтеръ. Два серебристыхъ тополя у каменныхъ воротъ усадьбы упали прошлою ночью и какъ–то неуютно стало безъ нихъ оголилось въ саду. Много уже листу попадало, рано зажелтѣвшаго въ это засушливое лѣто. Голостью засквозило въ усадьбѣ.  неуютно стало. А тучи все идутъ и идутъ и кажется, не будетъ конца имъ.              — У Спаса–то крестъ сорвало на колокольнѣ, только на цѣпи держится… сообщаетъ работникъ.

Съ балкона теперь видно, — уже не мѣшаютъ тополя, — какъ на синемъ полѣ лежитъ криво золотой крестъ, отъ котораго тянется покачивающаяся н тру[wwww] цѣпь. Другая держитъ его. О крестѣ уже говорилъ Иванъ, и я понимаю почему онъ опять говоритъ: онъ страшно суевѣрен и вѣритъ во всякія примѣты. Вчера ходилъ на почту опустить письмо брату, ушедшему на войну Пришелъ сумрачный, повелъ лошадь на траву въ садъ, остановился поровнялся со мной и заявилъ, что плохо дѣло: совалъ письмо въ ящикъ, а оно застряло въ крышечкѣ и помялось, — не хотѣло лѣзть.                                             — Должно быть, не получитъ онъ моего письма…

Теперь еще сорвало крестъ съ колоколни. Повалило сразу два тополя. Это не даромъ. Онъ стоитъ съ лошадью, — очевидно, ждетъ, не скажу ли я чего успокоительнаго. Я говорю успокоительное.

— Такъ–то оно такъ… Ну, да вѣдь ужъ… одинъ конецъ…

И все таки не уходитъ. За нимъ послушно стоитъ лошадь, сытая, крѣпкая, только за выстегнутый глазъ не взятая на войну. Пофыркиваетъ и жуетъ лопухъ.

Иванъ — мистикъ, вѣритъ въ духовъ, въ странствующихъ покойниковъ, боится ночевать въ кухнѣ, гдѣ прошлымъ лѣтомъ повѣсился на балконѣ запойный конопатчикъ. Съ войной Иванъ какъ—то ухитрился связать и этого конопатчика. И многое другое: лещей, нынѣшнимъ лѣтом большими стаями выходившихъ на перекаты, лѣсные пожары и обильный урожай яб

//л. 11 об.

локь, другой годъ подрядъ.

— Это ужъ… извѣстно.

И говоритъ таинственно, глухимъ голосомъ. Проводивъ брата, онъ тутъ же заявилъ въ кухнѣ:     

— Не воротиться. Да ужъ видать по всему… Сталъ прощаться — по глазамъ видать…

Какъ началась война, купилъ гарнаго масла и сталъ жечь лампадку въ своей боковушѣ при кухнѣ — слыхалъ отъ кого–то, что защититъ отъ пули                                             — Было предсказано за много летъ… — говоритъ онъ загадочно — хмуро.                                   — Воина?

— За много лѣтъ. Поѣхалъ одинъ генералъ въ деревню пустынь, — у попа вчерась читали исторію… И тамъ объявилось, только не знали что къ чему. А теперь вполнѣ понятно знаменье. Генералъ потребовалъ старицу, а она слыла тамъ вродѣ какъ не совсѣмъ у ней все здѣсь въ порядкѣ, стало быть находило на нее. И тогда только понимай. И вотъ генералъ спрашиваетъ: ʺСкажи мнѣ, старица святая, какая судьба для Россіи. Я военный человѣкъ, мнѣ это необходимо знать.ʺ  А старушка ему ни слова, ни пол–слова. Сейчасъ направляется въ уголъ и выноситъ два предмета<:> соленый огурец и кусокъ сахару. Сперва подаетъ генералу огурецъ, потом сахаръ. Вотъ и знаменье.                                — Какое же знаменье?

— А вотъ[108].

//л.12.      

захъ: а какъ намъ за васъ Господа Бога молить? какое ваше имя святое, въ молитвахъ поминать? А старцы—монахи и отвѣчаютъ: Не надо за насъ Бога молить, мы молены—пѣты, отъ Господа Бога превознесены. Мы, говорятъ, ходимъ по Расеи, учищаемъ слезы–горе горькое, веселимъ сердце человѣческое. Лежали мы тыщи лѣтъ подъ землей, правили намъ службы–молбны, да… теперь время наше пристало, повелено намъ ходить по всей зем<лѣ> православной. А потомъ и говоритъ одинъ изъ ихъ, самый середній, повыше другихъ…

— Повыше, стало быть… значитъ, такъ…   

  — Одинаковые они, а одинъ маленько повыше. Идите, говоритъ, кажному говорите, какъ намъ вышла радость–избавленіе, такъ и всѣмъ всему народу православнтому[xxxx] отъ врага избавленіе–побѣда, чтобы не сомущались. И такъ изъ глазъ и сокрылись, какъ все равно дымъ … и нѣтъ ихъ.

— Сокрылись? Значитъ, такъ… нисчезли…

— А тутъ сейчасъ что выходитъ–то… Затихло ненасье, вѣтру ни–ни… и метель затихла. Пошли старицы, шаговъ сто, можетъ — вотъ она и село — донесло ихъ вразъ. Стали разоблачаться, — а у кажной по просвиркѣ въ котомчикахъ—то, — вотъ–вотъ испечены, мякенькія… 

— А–а просвирки! Зачитъ та–акъ… 

— Пошли въ церкву, батюшкѣ доложили, такъ и такъ. Онъ имъ и разгадалъ что и что. Мнѣ это одинъ человѣкъ разсказывалъ, вѣрный человѣкъ, близъ его въ его волости будто это, а въ трактирѣ въ городѣ говорили еще, что подъ Тулой было…                                    — Я слыхалъ… — раздался голос съ верхней лавочки и показалиоось розовое лицо, какъ титовское яблоко. Толко у насъ сказываютъ, что тѣ монахи имъ безъ разговору прошли, однако–сь старухи прямо сейчасъ и пришли въ село. Разное болтаютъ. Будто, и другіе видали монаховъ, только въ бѣлыхъ калукахъ будто…

— Тамъ не знаю, какъ отъ батюшки я тоже слыхалъ, такъ и передаю…  Про войну былъ разговоръ, вотъ, говоритъ, видѣніе было. Урядникъ не такъ конечно, не воспрещаетъ, а всетаки, говоритъ, не надо много разговоровъ<.> Но между прочимъ, всѣ понимаетъ, что къ чему...

Такъ рождаются сказанія и легенды. Я присутсвовалъ при этомъ скрытомъ ихъ творчествѣ. Но пусть, пусть рождаются и ширятся и западаютъ въ души, жаждущія чудесъ. Пусть только приходятъ радостныя.

// л. 13.

18 ноября 1914 года.

І.

Всѣ эти дни Егоръ Огоньковъ, у своихъ извѣстный больше подъ кличкам Рыжій, Чугунный и  ʺСемку съѣлъʺ — хвасталъ разъ, что ѣлъ семгу — разгружалъ подъ Симоновымъ бѣлый камень съ барокъ изъ–подъ Подольска и пьянствовалъ вмѣстѣ съ[yyyy] въ компаніи съ понравившимся вдругъ товарищемъ по работѣ, котораго тутъ же и окрестилъ за его ростъ — Чижикомъ. Ночевали на берегу, на баркѣ съ сѣномъ

 

Матери онъ не зналъ да и рѣдко объ этомъ думалъ, развѣ когда разжалобится въ сильномъ хмелю и начнетъ случайному человѣку, который вдругъ покажется близкимъ другомъ, разсказывать про свою жизнь. Такъ было и въ этотъ вечеръ, не вечеръ, а скорѣе ночь вѣрнѣе — въ ту ночь. Ночь была теплая, звѣздная, — іюльская. За рѣкой, надъ городомъ висѣ<ло> серебристое[109] зарево, доносило на барки городской неугомонный гулъ. Въ какомъ–то лѣтнем саду, на краю, пускали фейрверкъ, и каждую ракету провожалъ ревъ — должно быть кричали ура, и трубили тушь. Хорошо было лежать на сѣнѣ — и смотрѣть на знакомыя городскія огни ленты огней–улицъ то желтыхъ, тусклыхъ, то голубоватыхъ — яркихъ.

 //л. 13 об.

[ʺЗа семью печатямиʺ]

ʺОкаяннаяʺ

ʺПод арестомʺ — рассказ,

Разные редакции без конца.

Машинопись с авторской правкой                     2 лл.

// карт.

УІІІ. — Трезво 4”Окаянная”

 

О. Николай изъ села Любицкаго[110] изъ села Золотые Кресты угощаетъ клюквеннымъ вареньемъ,[111] заливнымъ судакомъ собственнаго багра и[112], подвигая, рюмку съ изумрудной настойкой на[113] черносмородинныхъ[114] почкахъ[115], вздыхаетъ.

— Мы, люди интеллигентные, имѣющіе понятіе вреда и пользы,[116] кто, знаете,[117] до гиперболъ доводимъ это занятіе[118]…— показываетъ[119] онъ вилочкой на рюмочку, — но что[120] же ожидать отъ[121] нижнихъ этажахъ? а? отъ массоваго стада? Во истину[122] мудрѣйшее[123] распоряженіе ! Теперь извольте принять въ расчетъ. — онъ закидываетъ правую[124] руку съ вытянутымъ указательнымъ пальцемъ выше головы, какъ–будто хочетъ что–то захватить, висящще[zzzz] съ потолка и[125] лѣвой рукой[126] загибаетъ палецъ. —ежели[127] одни двунадесятые праздники[128] взять[129] — , а тутъ[130] еще именины, два храмовыхъ, ильинская пятница, масленая, наборъ, три экстренности семеня–торжественные, по статистикѣ вывелъ вѣрно[131] — ужъ двадцать два случая это ужъ — по бутылкѣ если на трезваго мужичка[132] — свыше полуведра[133]! А ежели по статистикѣ, то трезвыхъ въ моемъ приходѣ наполовину, а прочіе —[134] хроническіе потребители. Само отравленіе, раззоръ хозяйства, сквернословіе, блудъ[135], неуваженіе къ сану и положенію высокостоящихъ и правящихъ[136] и всеврзможныя[aaaaa] болѣзни! Кануло въ вѣчность и что же усматриваю[137]? Рвеніе къ церкви подымается, безобразіе не наблюдается, обиходъ улучшается, здоровье населенія[138] укрѣпляетъ, начальство удивляется…

О. Николай[139] разводитъ руками и очень доволенъ, что вышло у него стихами[140]<.> Ему[141] есть причина радоваться: матушка[142] призваннаго на[143] изъ запаса сына, вернули на дняхъ из–за грыжи., я[144] вчера ему удалось[145] забагрить[146] на рѣкѣ двѣнадцатифунтоваго судака.  , которымъ онаъ и угощаетъ[147]. 

— И хотя[148] напряжемъ всѣ силы и даже до копейки ребромъ, но потомъ будемъ загребать сторицей во всѣхъ отношеніяхъ: культура развивается, умы проясняются, населеніе ободряется[149], и опять начальство удивляется! Хо–хо–хо[150]

 

// л.14.

УІІІ.— Подъ арестомъ.

По серединѣ села, на бугорочкѣ, видная съ двухъ концовъ глядитъ измѣнившійся свѣтъ божій казенная винная лавка № 3іа[bbbbb]. Мужики говорили. Бывало:                                      — И съ головы три и съ хвоста все три, — Три да три, выпьешь — карманъ потри.                          — Съ переду ли съ заду все три — Какъ глаза не три все три да три[151]

Теперь “она” подъ арестомъ. Первые дни[ccccc] Когда ее печатали, пришелъ урядникъ со старостой и трое понятыхъ, староста покрестился на образъ и сказалъ Марьѣ Петровна[ddddd], сидѣлицѣ:   

— Ну, Петровна! То о н а насъ подъ арестъ сажала, теперь мы ее до времени подъ печать. Показывай свое[152] удовольствіе.

И запечатали “ее” семью печатями. И всего–то надо было четыре печати наложить, но староста разошелся и насбавилъ еще три штуки.

— Такъ–то вѣрнѣй будетъ.

Потомъ сидѣлища разсказывала “историю”.          

— — Такъ и набѣжали — И смѣхъ и грехъ съ ними. Которые постоянные по недѣли съ крыльца не сходили. Какъ утречко, а онъ ужъ бродитъ, поглядываетъ. Все какой–то бумаги дожидались, увѣряли, что вышла министровая бумага, а я, будто, скрыла ее, честное слово. Съ чорнаго крыльца, украдочкой забѣгали. А раз смотрю, сидитъ въ кухнѣ у меня Митрій, столяръ. Чего тебѣ, голубчик, какъ ты сюда попалъ?” А онъ. Представьте, опускается на колѣнки и на меня, представте себѣ,  начинаетъ молиться и читаетъ молитву Отче нашъ! Помѣшательство ужъ въ немъ. Проситъ спасти его жизнь. Хоть капельку, только на языкъ взять! Но что я могу? Тогда онъ вынимаетъ бичевку и говоритъ: Вотъ, порѣшусь, а на тебѣ моя кровь будетъ. Ни–чего, живъ–здоровехонекъ. Это самый мой главный заказчикъ. Какъ отравленные ходили

Урядникъ”дѣлился впечатлѣніями:    

— Ежели подѣлится моими впечатлѣніями, вотъ какой сортъ выходитъ. Сост[eeeee] составлено по моему участку четыре протокола въ покушеніи на самоубійств<о> черезъ повѣшеніе, одинъ, въ Манькинѣ лакомъ опился, въ больницѣ лежитъ, нѣкоторое количество натуральнымъ нетурированнымъ спиртомъ опились до очумѣнія. Теперь немножко стали укрѣпляться. Митрій столяръ политуру пьетъ, который былъ запасъ, составилъ на него протоколъ, по жалобѣ бабы. Отъ бабъ имѣю чувмствительное[fffff] благодарность, такъ что вообще, довольно благополучно.

Первые дни недѣли ждали, что выйдетъ  “ей” срокъ, ослобонятъ. Но не выходилъ срокъ. И вотъ пришелъ ненастный октябрьскій день, прбылъ изъ

//л. 14 об.

города водочный полокъ подъ брезентомъ, и заказчики, посмѣивясь, смотрѣли, какъ   “ее” укладывали ящиками на полокъ, звонкую, покачивающую кр красными шапочками, поплескивающуюся, закрыли брезентомъ и повезли по подъ охраной стражника. 

— На кладбище повезли, шабашъ.

— На поминъ–бы души чего оставили!

Увезли въ городъ, и тогда пропала надежда на министрову бумагу разрѣшенія”.

Въ одно изъ воскресеній трое трезвенниковъ села, голоса которыхъ не разъ тонули въ гомонѣ на преніяхъ о закрытіи каб[ggggg] казенки“, просили о Николая отслужить благодарственный молебенъ.

Батюшка похвалилъ за рвеніе, взялъ требникъ и и предложилъ помолебствовать. Но тутъ вышло маленькое затрудненіе, —

— Похвально, похвально… Вотъ и возблагодаримъ…

И задумался, какую на какой случай здѣсь требуется молитва. Діако<нъ> совѣтовалъ: — Молитву на всякую немощь… есть страждущіе…

— Нѣтъ, говорилъ батюшка, — надо торжественнѣй. Вотъ развѣ… молитву о скверноядшихъ?  

— Так–то бы оно такъ… подходитъ по предмету, да…

Батюшка перелисталъ требникъ.

— Благословеніе Вотъ вѣдъ есть молитва еже освитити какое либо благовонное зеліе… а объ избавленіи отъ этого зла… гм…

Тогда дья[hhhhh] псаломщикъ, который считался знатокомъ предложилъ:                                        — А вотъ если, батюшка, “надъ сосудомъ осквернившимся, ежели принять что человѣкъ, какъ, вообще, сосудъ души и, конечно, о всѣ употреблявшіе напитки, осквернились?     

— Нѣтъ, — сказалъ о Николай. — Не подходитъ. Развѣ молитва о, еже…

И не найдя подходящаго служилъ благодарственное молебствіе объ избавленіе отъ недуговъ и соеденилъ съ молитвою на основаніе новаго думу.

Былъ торжественный крестный ходъ.

Послѣ молебствія въ усадьбу пришелъ столяръ Митрій подговаривался, нѣтъ ли хоть рюмочки настоящей, для очищенія отъ лакировки.

— Прямо я теперь прозрѣлъ, все мнѣ открыто стало. Нѣтъ дурѣй нашего народу, честное слово. Я беру себя за прмѣръ. Служилъ я въ Москвѣ высокое мѣсто занималъ, въ довѣріи у подрядчика. Любилъ меня до старости. “ Вотъ что, Митюха, бери отъ меня подряды махонькіе, будь хозяй р рядчикомъ[iiiii] Денегъ тебѣ ни монетки на руки, вотъ тебѣ насупротивъ домъ три тыщи съ землей рендованной, будешъ какъ вѣчные Богу за меня молить

// л. 15.

Я бъ[jjjjj] А домъ! бяда, а не домъ! Сосна — топоромъ не беретъ. Ко[kkkkk] Скондовый лѣсъ, мать честная! Рыскуй, больше никакихъ.! Ну, не дуракъ я<.> Отказался. Отработалъ бы ему въ два года! Черезъ “ее“, ! Я бъ теперь завился подъ саму маковку! Нѣтъ, не осилю, Мартынъ Петровичъ Такихъ денегъ не заработаю. Заработаешь! Нѣтъ. Прямо, умолялъ, вотъ, покойникъ, померъ, ато бы свидѣтельство представилъ.

Видъ  у Митрія такой, точно онъ недѣлю не спалъ, <е>го глаза въ синихъ вѣкахъ, взглядъ слезливый, мутный, губы сухія, потрескавшіеся, бородка жиденькая, мочалкой. — Прокурила она меня до самаго заду! Черезъ ее! НаДонской жилъ, у Мартынъ Петровича, стараго завѣту человѣкъ. Ну, конечно, молодой, глаза у меня свѣжіе, какъ у орла, хохолокъ я носилъ, сапоги, когда запиралъ употребленіе, гармоньей, — к спинжакъ синій, духи покупалъ въ уточккахъ стеклянныхъ, въ ваткѣ — прямо, яблоками отъ меня. — ходилъ со скрипомъ… часовщикову дочь сватали, сколько–то тамъ приданаго полагалось у часовщика два магазина и еще заводилъ по казеннымъ мѣстамъ. Сколько они на меня припасу всякаго стравили — лошадь можно купить, а нето что  жениха пріобрѣсти! Пирогами, часы мне за полцѣны… А она, Анюточка цвѣточекъ, не забудь меня дружочекъ! Я ей все такъ пѣлъ. Благословились, честь—честью. А ужъ я первый подрядъ взялъ, рыскъ показать, по всѣ шкапы въ гимназіи, на Канавѣ, перебрать и на тыщу рублей! Задатокъ взялъ. А тутъ белошвейка моя[153], съ ней я, какъ сказать, имѣлъ любовь, и тоже она по рюмкамъ звонила… приходитъ бѣлошвейка, — разъ меня по щекѣ, очень яркая такая была, злю–ущая, когда[154] ревность. Узнала про часовщика. Глаза и ей и тебѣ выдеру, карболкой оболью. А я ужъ съ часовщика сдернулъ задатку сто цѣлковыхъ. Пойдемъ, выпьемъ напослѣдокъ, говорю. Э — думаю, очумѣетъ она у меня, я сейчасъ къ невѣстѣ и сварганимъ свадьбу. Успокоилъ ее, бѣлошвейку–то, къ Бакастову, въ трактиръ Укрѣпляюсь, мимо буду, черезъ плечо… а я очень ловко могу. Начали. Разъ разъ, разъ–разъ. Жал–лко мнѣ ее стало! Пьетъ и плачетъ. Ахъ ты мать твоя сковрода! Рразъ рѣзанулъ, какъ четыре прополоскалъ — сіяніе у меня начинается… У васъ, можетъ, настойка кая[lllll] есть… мнѣ бы только отлакироваться. Нѣтъ? Ну, богъ съ ней. Стало мнѣ ее жальчей и жальчей. И до того мы съ ней, съ Матрешой, настеклили сь… самъ хозяинъ приходилъ и водку воспретилъ. Меня тамъ уважали, чтобы въ полицію не таскали. И вдругъ — часовщикъ съ двоюроднымъ братомъ и еще какіе–то въ картузахъ, родственники. Вѣнчаться! — Не желаю! вотъ моя Матрешка, законная жена! Такъ и отринули. Какъ? Пироги наши ѣлъ? Сто рублей взялъ? А!! Въ участокъ. На дорогѣ бой… у бассейна. Спиджакъ меня сорвали, брюку оторвали, сапогъ мальчишка стащилъ, его сынишка

// л. 15 об. 

ʺМаксимова силаʺ — рассказ.

[ʺОборот жизниʺ]

ʺМаксимова силаʺ

— отрывок из рассказа

Машинопись                       1 л.

// карт.

СУРОВЫЕ ДНИ

/ Въ деревнѣ /

 

IX — Максимова сила.

 

Крѣпко и глубоко зацѣпила невиданная война. Со стороны будто и не такъ замѣтно: тянется привычная жизнь, погромыхиваютъ въ базарные дни телѣги, уходитъ и возвращается въ обычные часы стадо, гнусаво покрикиваетъ по округѣ хромой коновалъ Савелій — “поросятъ лечить требуется ли кому! ” — бродятъ мѣднолицые татары съ телѣжкой, ворожатъ бабьи глаза, ра<с>кидывая на травкѣ, подъ ветлами, яркій ситецъ. Обычно чередовались работы: возили навозъ на пары, помаленьку запахивали, почокивало подъ сараями — отбивали косы; поскрипывали шумящіе воза съ сѣномъ, въ зажелтѣвших поляхъ вытянулись крестцы новаго хлѣба. Неторопливо, по ряду, двигалась жизнь по накатанной колеѣ. Но если вглядѣться…

Строится и строится жизнь, поскрипываетъ, а претъ по какимъ–то своимъ дорогамъ. Тѣ же, какъ–будто, стоятъ тихія избы, а сколько новыхъ узломъ заплелось и запуталось за ихъ оконцами, за сѣренькими стѣнами. Столько этихъ узловъ придется разрывать съ болью или скорбно распутывать въ долгіе дни и ночи, что не устоять въ неподвижно–уныломъ однообразіи этимъ нахмурившимся избамъ подъ ветлами и особенно пышными въ это лѣто, какъ свѣжей кровью залитыми рябинами. Не будутъ онѣ стоять, какъ стояли вѣка раздадутся ихъ стѣны, и заговоритъ въ нихъ жива жизнь.                             — Эхъ, мила–ай! — говоритъ старый знакомый, столяръ Митрій. — Такъ, братъ перкувырнуло все… чисто какъ выспался! Шабашъ!

// л. 16.

14 авг. 1916 г.

Суровые дни.

Гл.               Какъ жили.

Не упомнить такой глубокой зимы. Насыпало снѣговъ, думали — не протаетъ. На большакѣ накрутило подъ самые сучья, овраги позанесло вровень, и былъ слухъ, что подъ Мокловомъ провалился въ такой оврагъ дьячокъ щукинскій: мертвымъ нашли, и при немъ пузырекъ изъ–подъ одеколона Съ большихъ ли снѣговъ, или потому, что извѣстный въ округѣ охотникъ баринъ Олейниковъ отъѣхалъ на войну, объявилось много волковъ.   

— А то оттуда, гляди, подались, съ перепугу… съ разныхъ мѣстовъ. По такой тревогѣ и волку въ одиночку не оправдаться. Токими партіями ходилъ… чисто онъ на войну собрался. — разсказывалъ Максимъ изъ усадьбы. — Въ садъ тройка забѣгла, къ яблонямъ! Всею ночь, подъ Стрѣтенье выли, а потомъ кака исторія… Выхожу утречкомъ — хлопъ! Нагадили они у меня на снѣгу… Повытоптали каждый себѣ по логову и нагадили! Въ чемъ тутъ суть? И вышло вѣдь!

— Что вышло?

Максимъ все тотъ же: знаменія кругомъ него, и онъ жадно ищетъ ихъ и находитъ           — Двѣ гадости оправдалось. Первое, — пришла телеграмма черезъ недѣлю, что барина нашего подъ самое Стрѣтенье шибко ранили, помираетъ… Ну, только онъ выправляется, конечно… Второе… корова наша, вотъ четыр<е> сотни–то лѣтось на выставкѣ дали — мертвенькаго скинула. Ну, думаю третье будетъ, жди и жди. Какъ есть: отъ брата письмо–карточка — сижу въ плѣну у германца, немедленно шли мнѣ пятнадцать рублей.

Максимъ крестится.

— Сказать правду — даже это и не гадость, а для меня успокоеніе, лишь бы только о<н>ъ тамъ конца не принялъ. Семья огромная его, всѣ на моей шеѣ въ случаѣ чего… ну, а тутъ онъ будто застрахованъ. Не только каждый день жду — помретъ онъ тамъ не своей смертью. Они чьто дѣлаютъ–то, черти! Письмо секретное получила старуха Зеленова изъ плѣну, въ чайной читали, такъ урядникъ велѣлъ копію списать и на стѣнку прилѣпили. А вотъ что. Какъ который у нихъ плѣнникъ здоровый изъ себя, они его сторожатъ! Сторожатъ изводить начинаютъ. Заболѣлъ ты, они тебя въ боль–ни–цу по самому пустяку. И это ужъ жертва. Ужъ оттеда они его человѣкомъ не выпустятъ ни–какъ. По закону они не могутъ плѣннаго удушить тамъ или какъ… тамъ за этимъ дѣломъ строго послы слѣдятъ и спи<с>ки у нихъ на рукахъ для контроля порядковъ, по закону <в>сенародному. Значитъ за нашими американскій посолъ с<л>ѣдитъ очень строго. Тмакъ[mmmmm] они

// л. 17.

что?! Зеленовъ–то Миколай заболѣлъ ногами. Ну, обморозился онъ, конечно, они его въ плѣнъ безъ чувствъ. Оправился маленько, но ноги стало ломить, а тутъ съ нимъ тифъ случился. Хорошо<.> Они его сейчасъ въ больницу и дали порошковъ. И ничего не помнилъ<.> Пишетъ такъ, что просыпаюсь отъ ихъ порошковъ — спалъ, не помня себя, четыре недѣли. А лѣвой–то ноги у меня нѣтъ, а правую то ступню самую на половину отрѣзали! Теперь, говорятъ[155], вы здоровы, а чутъ не померли! Нѣмецъ–то ему докторъ–то ихній говоритъ. Спасли васъ отъ смерти! А?! Ноги–то и украли<.>

Многое новое вошло въ жизнь за зиму показавшажся нестерпимо долгой. Будто цѣлыя годы вмѣстила въ себя эта зима: многое пережито. Уже два раза гуляли рекруты, гуляли безъ обычнаго лихого гомана. Не было разливчатаго звона и гула буьенъ[nnnnn] и пьянства. Коротенькій шеренгой бродили они по большимъ[156] Крестамъ убивая не на что не нужное время, не выказывая ни наигранной радости / молодечество /, ни удрученья и скучно наигровала гармонья съ колокольчиками. И чаще всѣхъ пѣсенъ проникала за во оконца одна надрывная: “Прощай прощай соколикъ ясный “, та которая поетъ, какъ мать въ послѣднюю ночъ передъ разлукой сидитъ у изголовья сына и называетъ его ласковыми словами. Отъ этой надрывной пѣсни въ которой и скорбь и лихость[157] и великая покорность передъ темъ, чего нельзя избѣжать[158] и что непременно будетъ, тяжело становится за оконцами. И про Карпаты пѣли про Нѣвѣдомыя[ooooo] Карпаты про каменныя горы за которыми не извѣстно что. И про Варшаву, тоже невѣдомую, которая стала такой близко родной и страшно вожной[ppppp] [159]связала себя съ большими[160] Крестами пролитой за нее кровью[161]<.>

Два[162] раза гуляли съ надрывными пѣснями[163], разъ отъ разу[164] болѣе юные рекрут<ы> и далеко откатилось это время и уже иныхъ нѣтъ на свѣтѣ. Теперь август<ъ> въ началѣ и уже третья смѣна ходитъ съ своей гармоньей и поетъ надрывное[165]<.>

Да многое пережито Вонъ онѣ знакомыя[166] избы тихія все тѣ же[167] онѣ[168] но за ихъ окнами запутались и завязались новыя узлы жизни.. И столько эти<хъ> узловъ, которые[169] придется или разрывать, съ болью и кровью или распутыват<ь> въ безконечной скорби въ безконечные[170] дни и ночи, что не устоишь[171] въ своей неподвижность[172] и уныло–сѣромъ[173] однообразіи эти[174] нахохлившіяся избы[175] подъ ветлами березами и такими[176] пышными въ это лѣто[177] въ красныя какъ[178] кровь кисти убранными рябинами не будутъ онѣ стоять молча, какъ стояли сотни годовъ раздадуться[179] ихъ стѣны отъ переполнившаго ихъ новаго и страшнаго[180] и закричитъ[181] въ нихъ новая жизнь. Да уже и теперь кричитъ[182].

Ближе къ полевому концу Крестовъ стоитъ не веселая изба бабки Настась<и,> съ годъ тому проводившей на войну своего сына лихого кровельщика. Вернулся и ея непутевый Василій. Былъ онъ въ немецкой землѣ, повидалъ гор<о>

// л. 17 об.

дъ “Кильзитъ” и Мазурскія озера; билъ германца подъ Инстербургомъ переходилъ по горло три нѣмецкихъ рѣки, оставилъ въ глухомъ занесенномъ снѣгомъ безымянномъ лѣсу свою лѣвую ногу оторванную снарядомъ и теперь вернулся принеся на груди георгія и посеребренный мѣдный молочник взятый на память изъ нѣмецкаго домика[183]. Бабка Настасья, которая носитъ молоко по дачамъ носитъ съ собой всюду и этотъ молочникъ вызолочены снутри и съ боковъ сильно помятый въ походѣ и всѣмъ разсказываетъ про свою радость. Да прошли для не<е> тяжелые дни и теперь при ней будетъ ее не непутевый сынъ пьяница который можетъ быть въ первый разъ въ жизни заплакалъ воротившись въ свой не веселый уголъ —

— На самую казанскую матушку воротился…. — одно и то же всѣмъ разсказываетъ бабка Настасья и всегда плачетъ отъ радости — Сидимъ съ Марьей у двора ужинать время а письмо отъ него было на Петровъ де  ятсъ[qqqqq] Мининска порписалъ[rrrrr] — ждите меня говоритъ къ холодамъ болезнь меня замучила въ скорости на ослобожусь, а тутъ и вотъ онъ пріѣхалъ на телѣгѣ, лавошникъ со станціи привезъ. “Вотъ” говоритъ “ Бабка, товару тебѣ заморскаго привезъ въ одномъ сапогѣ, спенція есу[sssss] вышла 216 рублей / “Такъ мы и обмерл а Васенька–то на костыляхъ прыгъ съ телѣги / Ну здравствуйте говоритъ — живъ вернулся. Ужъ такъ мы повеселѣли а онъ сюрьезный.

Вотъ уже двѣ недѣли все объ одномъ говоритъ бабка Настасья плачущая и радостная, мать, а вѣдь совсѣмъ еще недавно радовалась она наступившей развязѣ, когда без[184]жаловалась она на судьбу пославшую ей безпутнаго сына и ждала развязы. Теперь всѣмъ говоритъ о радости, даже сбѣгала за 10 верстъ въ Гайкино къ кумѣ, чтобы гайкинцы знали о ея радости. И всѣгда позвякиваетъ о мѣднвй[ttttt] пятакъ диковенный вражій молочникъ въ ея кармманѣ. Рубль за молочникъ давалъ урядникъ — покупалъ для станового — не отдала. Батюшка давалъ два рубля, въ усадьбѣ покупали за трешницу; поколебалась Бабка и не отдала. Что–то свое, дорогое связала она съ этимъ молочникомъ<.>

— Въ гостинчикъ мнѣ[185] принесъ.

Кажется, это былъ единственный гостинчикъ отъ сына во всю жизнь кровь<ю> облитый. и женѣ Марьѣ, столько лѣтъ битой подъ пьяную руку принесъ Вас<и>лій гостинчикъ. Принесъ онъ[186] ей пару мытыхъ бумажныхъ платковъ, которые ему[187] въ которыхъ ему подарили на елкѣ въ городскомъ лазаретѣ пачку дешевыхъ папиросъ три золотнпка[uuuuu] чая и пряниковъ и до Марьи это былъ первый гостинчикъ

Теперь[188] онъ не куда отъ нихъ не уйдетъ[189] не будеръ лазить по крышамъ ст<а>вить кресты на церквахъ громоотводы на фабричныхъ трубахъ. Теперь онъ будетъ бродить у двора, завершивъ всѣ дѣла жизни однимъ большимъ дѣломъ въ которомъ все еще не можетъ отдать себѣ отчета  

//л. 18.

Въ погожіе дни онъ сидитъ на обрубочкѣ подъ окномъ избы положивъ сбоку новенькій выданный ему изъ госпиталя костыль и смотритъ на улицу малолюдную— тихую<.> Онъ въ сѣрой боевой фуражкѣ, которую оставилъ при себѣ, кот<о>рую всюду носилъ съ собою — берегъ. При выпискѣ въ полную отставку он получилъ вольное платье: новую хорошую тройку, хорошіе сапоги съ калошшами — пару сапогъ — одинъ сапогъ и одну калошу и картузъ “въ рубль тридцать”<.> Но боевую фуражку онъ захватилъ на память: пробита она надъ правымъ ухомъ въ тульѣ. Онъ моложавъ сухощавъ и угрюмъ и не уловить на его лицѣ былой лихости и задора съ какими, бывало, ходилъ онъ по крышамъ мнгоэтажныхъ домовъ. Теперь онъ прочно пришитъ къ землѣ костылемъ мало говоритъ и смотритъ будто не понимаетъ, какъ это  вышло. Смотритъ передъ собой на конецъ вытянутаго костыля и покручиваетъ тонкій усикъ. Думаетъ о чемъ–то.

Видъ у него, какъ у человѣка, который былъ въ кипучей работѣ и его вдру<гъ> выкинули изъ работы и он недоумѣваетъ, как же это вышло и почему, и что теперь еще совсѣмъ недавно крутилъ его огненный вихрь и грохотъ, а репер[vvvvv] такая тишь вркругъ[wwwww], тихія поля съ копнами сжатаго хлѣба умирающая избушка подъ грузной въ пышныхъ кистяхъ рябиной тихія будни послѣ шумнаго праздника. Онъ все, какъ будто еще не можетъ опомниться и думаетъ думаетъ. Дадъ[xxxxx] ли онъ тишинѣ? По его лицу не узнатиь[yyyyy]<.> А этотъ крестъ за что ему дали.

— Пулеметъ у германца выбилъ.

Онъ скупъ на слова и не охотно начинаетъ разсказывать должно быть не разъ разсказанное, уже потерявшее ароматъ свѣжести. Разсказываетъ такъ, какъ разсказывалъ, въ прошломъ году о своемъ спорѣ съ инжинеромъ–бельгійцемъ на кирпичномъ заводѣ, что протянетъ громоотводъ на трубу только съ одной веревкой и зыбкой дощечкой.

— А стрѣлялъ пулеметъ тогда?

— Понятно стрѣлялъ. я къ нему подъ ноги подкатился. Ну и вышибъ на меня два раза рапортъ на крестъ сбирались посылать ротные, да обоихъ убил<о> а на этотъ успѣли написать.

Бабка Настасья слушаетъ и моргаетъ и понятно ей только, что ее василій[zzzzz] и теперь не уйдетъ.

— Ну по деревамъ лазилъ для наблюдательнаго пункта… Теперь не полѣзешь.

А какъ нѣмцы?

— Ничего хорошо умѣютъ — говоритъ онъ кривя губы и глядитъ на остатокъ ноги съ завернутой къ верху, подколотой штаниной.

Онъ еще не отдохнулъ, какъ человѣкъ, только что переставшій бороться и еще не собравшій себя. Ясно видно, что  недавнее оставило по себѣ рев-

// л. 18 об.

   23 авг. 1915 г.

 

Суровые дни.

 

Какъ жили.

Не упомнить такой глубокой зимы. Навалило снѣговъ, думали — не протаетъ. На большакѣ навертѣло подъ самые сучья, овраги позанесло вровень. Съ большихъ ли снѣговъ, или потому, что извѣстный въ уѣздѣ волчиный охотникъ баринъ Алейниковъ былъ теперь на войнѣ, или еще по какой причинѣ, — объявилось много волковъ. На Рождество ихняя “свадьба” забѣжала подъ Большіе Кресты, къ самой церкви, и сторожъ подалъ набатъ. Изорвали діаконова кобелька Франца, а другой его кобелекъ, Вилька, спрятался подъ дрова — уцѣлѣлъ. Посмѣялись на волчиную шутку и пожалѣли, что уцѣлѣлъ Вилька–шутъ, головастый. А о діаконъ, у катораго даже пѣтухъ получилъ за озорство кличку “Нѣмецъ”, въ скоромъ времени поѣхалъ въ княжеское имѣніе и привезъ насмѣхъ кривоногую таксу–ублюдка и опять завелъ “Франца”. Пусть его волки слопаютъ![190]

— А то, гляди,[191] можетъ[192], и о т т у д а в а подались, съ перепугу, съ различнаго мѣста[193]… — по–своему[194] объяснялъ работникъ Максимъ, съ усадьбы. — Такими[195] партіями[196] ходи–илъ! Въ садъ ко мнѣ тройка его забѣгла, къ яблокамъ. Какъ разъ подъ Стрѣтенье,[197] всю[198] ночь выли, а потомъ какая исторія! Пошелъ утречкомъ — хлопъ! Напакостили они у меня на снѣгу! Да вѣдь какъ! Каждый сукинъ сынъ ямку себѣ пролежалъ и напакостилъ! А?! Въ чемъ тутъ[199] суть? И вышло!

Максимъ сталъ еще больше[200] “проникать въ суть всего”. Уже оправдалось кое–что изъ прежнихъ его, осеннихъ, примѣтъ и[201] знаменій: сорванный[202] въ августѣ бурей крестъ съ колокольни “оправдался”— померъ отъ удара на масленицѣ батюшка, и Максимъ радъ, что такъ обернулось: большаго результата ждаль[203]. И[204] Оправдался и случай съ письмомъ, когда[205] совалъ письмо въ почтовый ящикъ[206], а[207] оно перегнулось и застряло: думалъ, что не получить его призванному на войну брату вѣсточки, сложить свою голову, и, дѣйствительно, — оправдалось[208], хоть и въ лучшую сторону; оказался его братъ въ плѣну у нѣмцевъ. И другое оправдалось или ожидало срока.[209] И эта “шутка” волковъ прочно засѣла въ его головѣ съ узкимъ совинымъ лбомъ[210] и дала слѣдствія.

— А вотъ что вышло! Нѣтъ–съ, не смѣшно. И по соннику значится, и[211]… въ натурѣ выходитъ. Двѣ пакости какъ разъ оправдались. Въ скорости и

//л. 19.

приходитъ телеграмма съ военныхъ дѣйствій: “прапорщикъ Сергачовъ раненъ навылетъ въ грудь, пріѣзжайте навѣстить!” Про нашнго[aaaaaa] барина[212]! Какъ разъ перваго числа, подъ Стрѣтенье![213] Ну, только онъ выправляется, конечно и скоро опять завоюетъ[214]. Второй случай — у насъ корова[215] поколѣла, три сотни лѣтось дали на выставкѣ[216]! Ну, думаю[217], третье обязательно будетъ, жди и жди! Покуда не объявляется.[218]

Максимовы прмѣты извѣстны всѣмъ, бабы чаще являются[219] къ нему, приносятъ свои прмѣты и сны, и онъ толкуетъ[220]. Уже[221] грозила ему барыня[222] чтобы пересталъ мутить темный народъ, а то откажетъ отъ мѣста[223], говорила, что и такъ на душѣ не спокойно, а онъ ходитъ[224] и причитаетъ.

— Вѣдь ты знаешь, Максимъ[225]… этимъ[226] шутить нельзя! — говорила барыня, обрадованная, что мужъ поправляется.  — Возможно, что[227] въ[228] нашей жизни есть таинственныя силы, непонятныя силы[229]… И если человѣкъ себя настроитъ, то бываетъ иногда, что эти силы[230]… Вообще, не надо настраивать себя… и другихъ разстраивать! Ты какой–то глупый, Богъ тебя знаетъ… Брос<ь> пустяки и не смущай наро<д>ъ.[231] Я говорила про тебя[232] священнику. Онъ тебя вразумитъ.

— А я въ чудеса вѣрю[233]… — оправдывался Максимъ. — Я не про нечистую силу[234], а у[235] меня на сердцѣ ежели[236] сосетъ, то говорю.

И[237] Максимъ виделъ, что и барыня всего[238] боится, начитъ[239] вѣритъ. И когда ноъві баюшка, слвсѣмъ[bbbbbb] [240]молодой, съ короткими еще[241] волосами, прозванн<ы>й мальчишками — Куцый — сталъ какъ–то[242] вразумлять Максима и сказалъ что[243] суевѣрія — чушь и[244] бабьи глупости, Максимъ осмѣлился возражать и спросилъ:                                                                   — А какъ же блаженные–то? А потомъ сколько исторій въ священныхъ книгахъ! Я А какъ же[245] фараонъ[246] сны видалъ, а святой человѣкъ Iосифъ ему все растолковалъ?

Молодой бат<ю>шка покраснѣлъ и сказалъ[247] сердито[248]: 

— Такъ то I–о–сифъ![249] На тотъ случай была спеціальная воля Господа! На тотъ случай! А ты вообразилъ, что[250] черезъ тебя Богъ можетъ и[251] хочетъ[252] открывать свою волю? Это ты вообразилъ! Ступай, не безпокой хозяевъ и темныхъ людей. Грѣхъ![253]

[254]Это нисколько[255] не удержало[256] Максима. Его даръ узнавался въ округѣ, и слава его росла тѣмъ болѣе, что п за прознаніе онъ не бралъ ни копейки.[257] Онъ привѣзъ изъ города сонникъ за пятнадцать копеекъ[258] и уже выучилъ наизусть[259] пять страницъ, по алфавиту[260]. Онъ зналъ, что значитъ, видѣть аббата, акулу, абрикосы, аггела[261], и даже Акулину. Онъ съ увлеченіе<мъ>[262] читалъ, силясь понять, что такое значитъ что и почему обозначено[263], что видѣть вязъ —[264] значитъ быть въ многолюдномъ собраніи, на которомъ многіе

//л. 19 об.

Суровые дни.

Какъ мы жили.

 

Не упомнить такой долгой зимы. Навалило снѣговъ, думали — Не[cccccc] протаетъ. На большакѣ навертѣло подъ самыя сучья, овраги позанесло вровень и былъ слухъ, что гдѣто, подъ Боровскомъ, провалился въ оврагъ дьячокъ и замерзъ. Съ большихъ ли снѣговъ, или потому, что неизвѣстный въ округѣ во<л>чинный охотникъ баринъ Каштановъ былъ теперь на войнѣ, или еще по какой причинѣ, — объявилось много волковъ. На Святкахъ цѣлая ʺсвадьбаʺ ихъ забѣжала въ Большіе Кресты и унесла діяконова кобелька Франца, котораго до войны звали шарикомъ.

— А можетъ и оттуда подались съ напугу, — объяснялъ Максимъ изъ усадьбы значительно морца[dddddd] совиный лобъ. — Прямо партіями ходилъ! Подъ Стрѣтень въ садъ ко мнѣ тройка его забѣгала, подъ яблони. Всю ночь выли, а потомъ какая исторія! Выхожу утречкомъ, гляжу, — навертѣли они мнѣ на снѣгу! Да вѣдь какъ каждый, шутъ, ямку себѣ пролежалъ и напакостилъ! а?! Стал<ъ> я думать, — въ чомъ суть? И вышло!

Максимъ еще больше, чѣмъ осенью, сталъ ʺпроникать въ суть всегоʺ. Уже оправдывалось кое что изъ осеннихъ его примѣтъ. Сорванный августовско<й> бурей крестъ съ колокольни сказался: померъ на масленницѣ баюшка. Оправдался и случай съ письмомъ. Когда совалъ письмо въ ящикъ на почтѣ, оно перегнулось и застряло; думалъ, — не получить брату вѣсточки, не воротится. Такъ и вышло, хоть и не совсѣмъ такъ: попалъ братъ въ плѣнъ къ нѣмцамъ. И это ʺшуткаʺ волковъ засѣла въ его головѣ.

— Такъ въ натурѣ и вышло! Двѣ пакости какъ разъ и оправдали. Въ скорости и приходитъ телеграмма съ военныхъ дѣйствій, что вотъ вашъ супругъ господинъ Сергачовъ раненъ очень серьезно прямо навылетъ пріѣзжайте провѣдать! Про барина нашего. Ну конечно, онъ теперь выправляется ничего<.> Я какъ барынѣ сказалъ про волковъ она меня дуракомъ назвала, а потом<ъ> какъ увидала, что не безъ причины, сердиться стала: вотъ черезъ тебя ты накликалъ! Потомъ корова у насъ поколѣла. Теперь уже третье что покажетъ, а ждать надо.

— Максимовы примѣты извѣстны всѣмъ и бабы приходчтъ[eeeeee]  къ нему толковать сны и спрашиваютъ, чего ждать. Барыня уже выговаривала ему, чтобы не см<у>щалъ темныхъ людей, что и такъ на душѣ неспокойно, а онъ ходитъ и выдумываетъ глупости.

— Помни, Максимъ! шутить  этимъ нельзя — говорила барыня. — Въ нашей жизни есть таинственныя силы, и если человѣкъ себя на что настроить, то и

// л. 20.

бываетъ. И брось эти глупости. Вотъ батюшка поговоритъ съ тобой, враз<у>митъ.

— Я не пр<о> нечстую силу, — оправдовался Максимъ. — Какъ сердце сосоетъ то говорю<.>

— Ну и… А накликать нечего!

Максимъ понялъ, что и барыня вѣритъ и боится, и еще болѣе укрѣпился. Когда новый батюшка совсѣмъ еще молодой, съ коротенькими волосами, прозванный мальчшками куцый сталъ его вразумлять насчетъ суевѣрій и бабьи глупостей, Максимъ заспорилъ:

— А какъ же столько исторій въ священныхъ книгахъ? а вонъ Фаравонъ то сны видалъ а царь Iосифъ ему толковалъ?

— Да, но на тотъ случай была спеціальная воля Господа! — сказалъ, покраснѣвъ батюшка — И то Iо–сифъ/ А ты вообразилъ, что и тебя Богъ избралъ орудіемъ?! Грѣхъ!

Но это не остановило Максима<.> Онъ купилъ въ городѣ сонникъ и вытердилъ первыя пять страницъ. Онъ узналъ, что значитъ видить во снѣ аббата, абрикосы, ангела, акулу и даже Акулину. Онъ съ удовольствіемъ узналъ, что видѣть вязъ — значитъ быть въ многолюдномъ собраніи на которомъ многі<е> говоря пріятное другимъ, будутъ превозноситъ себя. Книгамъ онъ вѣрилъ крѣпко и удивлялся, какъ много сокрытаго и какъ мало еще онъ знаетъ[265].

Мнрго[ffffff] новаго вошло въ жизнь за зиму, показавшуюся нестерпимо долгой: будто цѣлые годы вмѣстила она въ себя. Уже три раза гуляли рекруты безъ обычнаго гомана и пьянаго гула бубенъ. Плечо о плечо неторопливо бродили они и по Большимъ крестамъ, уже отрѣзанные отъ здѣшней[266] жизни, убивая там ни на что не нужное теперь время. Такъ они прощались съ дорогимъ и роднымъ безъ наигранной лихости былыхъ набороъвъ[gggggg], но и безъ удрученья и  невнятно наигрывала гармонья. Чаще всѣхъ пѣсенъ проникала за всѣ оконца[267] одна[268], въ которой поется,[269] какъ мать въ послѣднюю ночь передъ разлукой сидитъ у изголовья сына и называетъ его ласковыми словами:

“Прощай, прощай, Соколикъ ясный ”

“Прощай сыночикъ дорогой!”[270]

Отъ этой надрывной пѣсни въ которой и лихость и тоска и неизбѣжность тяжелѣй становится за оконцами. И про Карпаты пѣли, про невѣдомыя Карпаты, Каменныя горы, за которыми неизвѣстно что. И про Варшаву, тоже невѣдомую, которая кровью связала теперь себя съ большими Крестами.

Три раза гуляли такъ разъ отъ разу все болѣе юные рекруты. И ушли оони, хуже иныхъ нѣтъ на свѣтѣ. Теперь[271] августъ[272] въ началѣ и уже четверта<я> смѣна ходитъ такъ со своей гармоньей и поетъ все то же. И тѣ же, какъ будто стоятъ тихія избы, но за ихъ окнами стѣнами заплелись и запутались новые узлы жизни. И столько этихъузловъ придется разрывать съ болью

//л. 20 об.

или скорбно распутывать въ долгія дни и ночи что не устоять въ неподвижномъ и уныломъ однообразіи этимъ нахохлившимся избамъ подъ ветлами и особенно пышными въ это лѣто, какъ кровью залитыми рябинами. Не будутъ онѣ стоять какъ стояли: раздадутся ихъ стѣны и по иному[273] заговоритъ въ ннихъ жизнь. Да уже и теперь говоритъ.

Больно и глубоко зацѣпила невиданная война. Со стороны будто и не заметно: тянется обычная жизнь, погромыхиваютъ въ базарные дни телѣги, уходитъ и возвращается въ обычный час ъ стадо, лѣниво покрикиваетъ по оокругѣ гнусавый коновалъ Савельичь:”Порочатъ лѣхчить требуется кому!” бродятъ татары съ телѣжкой, ворожатъ бабьи глаза,  раскидывая подъ ветлами яркій ситецъ. Обычно идутъ работы: возятъ навозъ на паръ, по маленьку запахиваютъ, постукиваютъ подъ сараями— отбиваютъ косы; поскрипываютъ воза съ сѣномъ; въ зажелтѣвшихъ поляхъ вытянулись крестцы. Нетрорпливо, по ряду, двигается жизнь по накатанной колеѣ. Какъ будто тоже и то же но если вглядѣться. е…

— Нонче баба себя оказываетъ, сумрачно говоритъ дядя Семенъ бывшій десятскій. — Старуха моя въ ровень со мной пошла. Похрамываетъ, а тянетъ

И точно посмѣивается, а горечь и въ глазахъ сильно запавшихъ и въ складѣ губъ обведенныхъ углубившимися морщинами. Сѣроватые съ чернотцой густые волосы въ кольцахъ посвѣтлѣли за этотъ годъ. Много повидалъ хоть и не куда не ходилъ дядя Семенъ. Подался за годъ. Въ разговорѣ уже нѣтъ прежней спокойной бодрости. Говоритъ онъ больше уклончиво, меньше тихого свѣта въ умныхъ глазахъ, и когда говоритъ глядитъ въ землю.

— Поубавилось мужика. Пойдика, сыщи работника. Съ сѣномъ одному не управится: много его нонча уродилось. Нанялся ко мнѣ одинъ… До войны его кажный по шеѣ благодарилъ за работу: курево, да едово толки отъ нев[hhhhhh] и дѣловъ, а тутъ и за него ухватился. “Рупь съ полтиной и лапша чтобъ мнѣ кажный день и каша. Три раза чай!”Натерпѣлся, а бывало Михаила мой…

Браваго его михаилу[iiiiii] сапера въ самый новый годъ сильно контузило, “на пять аршинъ откинуло и землей закидало”. Лежалъ онъ въ госпиталѣ въ Москвѣ, и дядя Семенъ со снохой ѣздилъ его провѣдать.

— Теперь другой мѣсяцъ опять на фронтѣ. Письмо получили, пишетъ, — бои идутъ. Да и по газетамъ знаю. И старуха совсѣмъ отсякла.

Старуха все та же развѣ посуше и почернѣе стала. Черезъ открытыя окна избы не доносится стрекотанье и скрипъ станка за которымъ молодая сноха, бывало работала фитильныя ленты: Прикрылась фабрика, раздававшая по домамъ работу. Слышится оттуда немолчный плачущій голосокъ Машки внучки дяди Семена. Въ апрѣлѣ родила ему Марья внучку — внука хотѣлъ все — и третій мѣсяцъ болѣлъ. А девочка третій мѣсяцъ кричитъ

 //л. 21.

— Вотъ они наши пѣсни говоритъ дядя Семенъ.

Не веселыя пѣсни. И кругомъ неуютно и невесело. Неуродились у него яблоки. Стоятъ нескопанные яблоньки и нѣтъ подъ ними шалашика съ ласкутнымъ одѣяломъ Не ласточки опять прилѣтели въ старыя гнѣзда подъ крышей, и трудно сказать радуютъ ли онѣ его. А въ прошломъ году онъ так вѣрилъ, что онѣ принесутъ счастье — Во что

— Во что и вѣрить не знаешь! — раздраженно говоритъ онъ.— И что за черт все писали — вотъ у него хлѣбъ доходитъ! вотъ кастрюльки сбираетъ! А онъ на–вонъ! И–та–луя[274]! — стучитъ онъ ногтемъ въ коричневую въ желтыхъ пятнахъ ледонь[jjjjjj], могущая держава въ союзъ вошла съ нами/ А онъ на–вонъ! — и продолжаетъ понизивъ голосъ: — Чего жъ раньше то смотрѣли не стерегли Сна–ря–довъ недохватка.                                                             Многое онъ знаетъ и не все говоритъ. Онъ читаетъ газетъ газеты много слушаетъ[kkkkkk] петрову, Лѣснику, кое о чемъ не пишутъ въ газетахъ —

— Да что! Бабы знаютъ!

//л. 21 об.

— Галки–то!? Я галокъ очень хорошо знаю. Лѣтошній годъ самая малость была, а теперь навали–ло… Подаются.

Максимовы примѣты узнали въ селѣ, и бабы стали ходить къ нему, разсказывать сны и просили растолковать, что значитъ. Онъ толковалъ увѣренно, подробно разспрашивалъ, иногда затруднялся и велѣлъ приходить еще. Онъ сталъ задумчивъ, все что–то шепталъ, подолгу останавливался на одномъ мѣстѣ, даже за работой, и смотрѣлъ подъ ноги. Жена стала называть его “тонымъ” и  “суморошнымъ” и просила барыню — постращать.

— Ночи не спитъ — глаза пучитъ. Всѣмъ дѣвчонкамъ волосики пообрѣзалъ, ладитъ и ладитъ все — волосы сбирать надо, продавать… три рубля за фунтъ плотятъ! Всѣхъ оболванилъ, теперь ко мнѣ пристаетъ — рѣжь ему косу, продавай, а то скоро ѣсть нечего будетъ!  А то уставится къ печкѣ  и бормочетъ: “чурикъ–чурикъ, зачурай!” Чисто какой колдунъ сталъ. И дѣвчонокъ научилъ, такъ всѣ и голосятъ: чурикъ да чурикъ. Жуть, прямо.

Барыня вызвала Максима и принялась выговаривать, чтобы не смущаль темныхъ людей, что и такъ на душѣ неспокойно, а онъ ходитъ и выдумываетъ глупости.

Максимъ выслушалъ, усмѣхнулся и сказалъ затаенно, пугая взглядомъ:                           — Я–то самъ ничего, а сила въ меня нашла… Дана мнѣ сила[275] людямъ говорить утѣшеніе. А почему жъ[276] мнѣ и[277] видѣнія–то бываютъ?!

Барыня даже побѣлѣла — разсказывалъ женѣ Максимъ — и приказала все разсказать, какія бываютъ ему видѣнія.[278] Даже велѣла сѣсть. И Максимъ разсказалъ:                                      — Первое[279] на Покровъ было. Пришелъ къ нашей печкѣ огромный ежъ и сталъ шумѣть. Я на его тоже зашумѣлъ… а онъ всю свою иглу поднялъ и на меня! Будто[280] лѣсъ темный, такъ иглами[281] и шумитъ–гремитъ… Потомъ истаялъ. А еще было… колколъ, будто, виситъ у васъ… въ первомъ покоѣ, а баринъ нашъ въ одномъ, конечно, бѣльѣ[282] спятъ на кровати… и даже[283], будто, вовсе у нихъ бѣлья не стало…

Тогда барыня разстроилась и сказала[284]:                                

— Помни[285], Максимъ… этимъ шутить нельзя! Въ нашей жизни есть такія силы… и если человѣкъ себя на что наводитъ, все думаетъ, то и бываетъ. И брось эти глупости. Вотъ и скажу батюшкѣ, онъ тебя вразумитъ.            

— А я ей объяснилъ, что я не про нечистую силу, а сердце сосетъ… вотъ и утѣшаю. А она мнѣ опять свое: “а накликать нечего!” И сама боится.

Батюшка вызвалъ его къ себѣ и сталъ вразумлять. Это былъ новый батюшка, еще совсѣмъ молодой, съ короткими волосами. Мальчишки прозвали его Куцымъ. Онъ сказалъ Максиму, что все это глупыя суевѣрія, и сны объяснить нельзя. И даже[286] грѣхъ.

//л. 22.

[287]Максимъ поспорилъ[288] и съ батюшкой[289].     

— А какъ же въ священныхъ книгахъ? А вонъ Фараонъ–то сны видалъ, а царь Iосифъ ему толковалъ? Такая сила есть…

Батюшка покраснѣлъ и сказалъ[290] сердито[291]:                                            

— Сила! А ты… Iосифъ?! И на то была воля Божія!                      

— А можетъ и на меня воля Божія! людей утѣшить…

Такъ ничего и не добился батюшка[292]. А бабы не отставали. Они приходили и даже изъ[293] округи, верстъ за десять, обычно[294] по воскресеньямъ.[295] Максимъ удалялся на скотный дворъ, чтобы ему не мѣшали, усаживался[296] на сани и выслушивалъ[297]. Вдумывался и давалъ отвѣтъ.[298] Спрашивала баба[299]:  

— Чего ждать? Пятый мѣсяцъ отъ мужа письма не было[300], съ фронту[301]                                         — Чего[302] видала? — строго–вдумчиво[303] спрашивалъ Максимъ, покручивая пальцами[304]

— Чего видала–то… А у насъ въ огородѣ[305] будто куры всю разсаду повыдергали… а потомъ собака за ими пустилась–припустилась[306]… А то не упомню<.>

— Такъ, погоди… — строго говорилъ Максимъ, грозилъ пальцемъ[307], а самъ все смотрѣлъ на свои ноги. — Куры повыдергали[308]… а потомъ собаки…

— Собаки–то повыгнали куръ–та! Не собаки разсаду–то, а собаки–та ку–уръ!

— Понимаю, что собаки[309]! Ты слушай! Собаки выгнали куръ… стало быть…[310] тебе вышло… чего Вышло тебѣ не въ убытокъ[311]! Коль[312] бы у тебѣ куры всю разсаду повыдергали…[313]

— Нѣтъ—нѣтъ! Такъ, съ краюшку только зачали[314]… а собаки—то…                                                    — Стало быть не всю разсаду повыдергали? Вотъ.[315] Съ краюшку… Краюшкомъ и пройдетъ, пожалуй[316]

И смотрѣлъ бабѣ въ лицо пугающими глазами — долго–долго[317]. И говорилъ увѣренно:

 — Пройдетъ. Жди письма[318], живъ–невредимъ[319]!

И такъ бывало. И шли по округѣ вѣсти, что утѣшаетъ шибко мужикъ Максимъ, отъ Большихъ Крестовъ, и никому[320] плохо[321] не говоритъ, а жалѣетъ. И стали ему приносить яйца, лепешки и полотенца. Сначала онъ принималъ съ удивленіемъ, а потомъ попривыкъ.

— Приму за сиротъ… — говорилъ онъ и крестился на небо. — Видно, самъ Господъ силу такую посылаетъ, на сиротъ.

Волостной писарь какъ–то посмѣялся ему и посовѣтовалъ купить сонникъ.                       — Тогда все проникнешь. Ученые люди составляли и цензурой допущено.

И Максимъ сходилъ въ городъ и купилъ сонникъ. Онъ три раза прочелъ его и вытвердилъ первыя страницы. Онъ узналъ, что означаетъ видѣть во снѣ аббата, абрикосы, ангела, акулу и даже Акулину. Онъ съ удовольствіемъ открывалъ, что видѣть вязъ — значитъ — быть въ многолюдномъ собраніи гдѣ всѣ будутъ хвалить себя, а ѣсть зеленые огурцы — потерять по векселю<.> Жена подивилась, что ему носятъ бабы и перестала сердиться.

//л. 23.

Не слышно постука ткацкаго стана въ избѣ — закрылась фитильная фабика, и не работаетъ сноха дяди Семена. Да и нѣтъ времени — совсѣмъ заслабѣла бабка, подковыренула ее война съ тревогами — сердцемъ жалуется. — Моръ на стариковъ на нашихъ… — говоритъ дядя Семенъ. — Ну, одинъ–да, бывало, за годъ улетучатся яблоки на тотъ свѣтъ жевать… а нонѣшній годъ мерлы задали.. шесть человѣкъ! попа не считаю. Сострясеніе нутреннее, скорбь… Какъ сухостой съ вѣтру. Другой бы и пожилъ, а туъ одно за одно… не дай Богъ. Вотъ, стало быть… начинай съ того краю. Якимъ Волковъ — разъ… поѣхалъ по дрова, у чайной сталъ, спицъ взять. Закачнулся–закачнулся — захлюпало у него въ горлѣ — на порогѣ и померъ. Къ Николѣ еще старуха Васинова… сынъ въ плѣну померѣъ, заѣздили его тамъ…

И начинаетъ пересчитывать, и въ голубоватыхъ глазахъ его вопросъ и тоска. И это повсюду такъ? Да повсюду. И вспоминается мнѣ веселый разговоръ въ одномъ уѣздномъ городѣ на вечеринкѣ у поповой вечеринкѣ. Разсказывалъ псаломщикъ, наигрывая на гитарѣ<:>

— Правда, свадьбы сократились… крестинъ совсѣмъ мало… Да откуда же имъ и быть? Производство живого товару сокращается. При такой комнибаціи вурачаетъ — первое — погребеніе… очень старухи шибко помирать принялись. Въ нашемъ посадѣ за одинъ рождественскій постъ семерыхъ ст<ару>хъ похоронили. Второе — панихиды и сорокаусты, очень много. Третье — молебны — до двухъ десятковъ молебновъ каждый праздникъ. И о здравіи, и о плѣненныхъ, и въ п ть шествуютъ, и о болящихъ, и о скорбящихъ, и благодарственныхъ, и съ обѣтами, и по обѣщанію. Есть нѣкоторыя семейс<тва> по три разныхъ молебновъ служатъ. И просфоръ больше неизмѣримо. На Рождество было — тысяча триста сорокъ просфоръ! Батюшка принимался съ трехъ часовъ утра раннюю обѣдню служить. Вотъ взамѣнъ одного дру<гую.> И съ иконами, и съ крестомъ гораздо охотнѣе и щедрѣе принимаютъ. Знаменіе времени. На поминъ душъ вклады. Канительщика нашего компаньенъ отъ холеры померъ, въ обозной канцеляріи былъ, поруху и не нюхалъ — въ чес<ть> его тыщу рублей вкладъ внесли. А полсотнями — это мы и не считаемъ. Торговый посадъ, свѣтелокъ ткацкихъ много. Печальная комнибація жизни.

Должно быть, повсюду такъ.

— А то что! Знамо, одни люди.

И вдругъ проясняется сумрачное лицо дяди Семена, когда я спрашиваю про невѣстку.

— Съ икро–ой! Подарокъ намъ Михайла удѣлалъ… ахъ, мастакъ! Былъ у насъ въ побывку къ масленой, на десять день его отпустилъ ротный, замѣчательный господинъ. По череду всѣхъ пускалъ подъ честное слово. Какъ снѣгъ на голову! Ну, ладно…

//л. 23 об.

А вотъ и радость. Дядя Семенъ расцвѣлъ, брови заиграли, лицо съ хитрецой, въ глазахъ опять потухшіе–было огоньки, рукой теребитъ меня за рукавъ — весь ожилъ.                            — Браги наварили! Старуха припомнила, какъ ее варить. Солоду да дрожжей, да сахару, да хмельку — шапкой вздуло! Гудитъ–шипитъ, Такая брага — въ то–жъ день поѣхали мы съ Мишкой на корачках! Пѣсни гудимъ съ Марухой ужъ онъ разошелся, распостран–илъ! Вотъ какъ распостранилъ Я его разодорилиъ, правду сказать. Говорю: какъ же ты ее пустую оставилъ, такой–сякой, унтеръ–офицеръ, а еще саперъ?! А она такъ и ходитъ — швыряется, какъ буря. Изъ одного стакана съ нимъ тоже брагу пила Да чего тамъ… старуха моя напилась! Всѣ гудимъ, какъ гудъ какой… все перезабыли. А онъ, Михайла, ей, Марьѣ–то: “ Я этого дела такъ не оставлю! Я спеціально! И старуха зантересовалась этимъ дѣломъ — мигаетъ–мигаетъ снохѣ–то , а сама браги подливаетъ да подливаетъ. Гася[llllll] зажарили, былъ у меня гусь завѣтный, на племя–былъ его, а тутъ пустил<ъ.> Съ нашей поѣли. Потомъ, значитъ, баинина[mmmmmm] у меня еще солилась… Ужъ и ѣлъ! Спать уходили въ холодную, подъ морозъ. Старухина примѣта такая. Дѣло житейское, скаюжетебѣ[nnnnnn]… жись! Михайлу зародился тоже въ холодной. И обидно ей–то передъ нами. Живетъ,  какъ чужая, съ пустоты то. Нѣтъ привязы–то настоящей. Семъ денъ от ее не отходилъ! Сидятъ и глядятъ на глаза дуругъ дружкѣ. Живи и живи, работай, любись, распостраняйся. Вѣдь онъ у меня вола подыметъ! Вѣдь отъ его работы — горы наклкдешь. Возъ сѣна помчитъ на гору! Вѣдь Михайлу моего пять мужиков бить былъ собирались лѣтошній годъ зо покосъ, изъ–за одной бабы вышло. Раскидаль! Ну и насосалъ ей губы да щеки — чисто калина ходила. Погляди–ка теперь какая! Бока раперло — старуха не надивится. Корову не даетъ доить, а ничего не подѣлаешь. Скоро родить. Корень–то и завелся. въ дому. Ну, вотъ и нащупалъ радость. Что говорить.

Возвращается съ полустанку невѣстка Марья — ходила на почту. 

— Нѣтъ?

— Нѣту.

Онъ смотритъ на нее добрымъ, хозяйскимъ взглядомъ, заботливымъ и ласкающимъ, хлопаетъ возлѣ себя по завалинкѣ и говоритъ:

— Сажайся–ка, наша Маша–Маруха… устала, чай.

Она садится, раскидывая голубую юбку. Она похудѣла и поблѣднѣла, постарѣла какъ–будто, и подъ глазами синее — устала. Она тяжело дышить и такъ ясно оттопыривается на животѣ драповая коротенькая кофта. Грузн<а> очень. Это видимо нравится дядѣ Семену.

— Ну, порадую я тебя… — говоритъ онъ. — У образовъ пакетикъ тебѣ… поповъ работникъ съ почты привезъ, только ты ушла…

//л. 24.

ХІІІ — Итоги года.

Ласточки опять прилетѣли къ дядѣ Семену на старыя гнѣзда. И не порадовали, и опять улетѣли. Идетъ осень, нерадостная пора. Ну, а было ли радостное–то что за годы?

— Нѣтъ, нечего не было.

Дядя Семенъ смотритъ за рѣку, на луга, смотритъ задумчиво, словно старается вспомнить — а можетъ быть и было что радостное.

— У кого оно, радостное–то? Кругомъ вижу — ни у кого ничего. Вотъ у Миронки развѣ… — мотаетѣ онъ головой къ сосѣдской избѣ, — да чтой–то не поютъ. Дашуха намедни прибѣгала къ Марьѣ нашей… сидѣла–помалкивала да какъ заво–оетъ! Нѣтъ, не жилецъ и Миронъ, хочь и ослобонился. Нѣтъ ничего сладкаго.

Не тотъ Дядя Семенъ, какъ годъ назадъ, не крѣпкій. Его сѣрые кудри побѣлѣли, а в глазахъ томленье. Молчитъ–молчитъ и передохнет. И у сердца потретъ, подъ мышкой, и все двигается на завалинкѣ, гдѣ сидимъ — безпокойство въ немъ и будто пугливая торопливость.

— Когда ей конецъ, а? Неизвѣстно… Никому неизвѣстно. Думаю–думаю — концовъ не сыщу, понятія–то настоящаго. Аль ужъ задурѣлъ… Думаю все, кто только нонче не задурѣлъ! Нѣмцы и те вонъ совсѣмъ задурѣли. Да такъ. Сказать тебѣ правду — странникамъ всякимъ бормоталамъ я не вѣрю вѣры не даю — чѣмъ–чѣмъ, а этимъ инструментомъ хлѣбъ зарабатываютъ. Я имъ распостраняться не допускаю. А вотъ заночевалъ у меня одинъ вологодскій, степенный… къ сыну шелъ, въ Москву, въ лазаретъ. Святой старикъ, нечего говорить. По разговору видать. Сынъ ему написалъ под присягой! Письмо я его самъ читалъ — такъ и пишетъ — подъ присяго тебѣ сообчаю. Подъ городомъ Лосью… город знаешь, городъ Лось? Подъ тѣмъ городомъ набили нѣмца наши большую гору, подъ колокольню, слыь[oooooo] Подъ приягой, говоритъ , пишу! Самъ билъ и видалъ и разговоръ ихній слышалъ, до чего отчаянность! Набили, а онъ все претъ. Ужъ и пушки раскалились, палить силъ нѣтъ… и ужъ наши побѣгали на него со всѣхъ трехъ концовъ, не можетъ ужъ онъ ружья держать отъ жару… покидаль ружья, руки поднялъ, а самъ все кричитъ, ногами сучитъ–топочетъ: отдайте намъ Варшаву! Вѣдь это чо… какое помраченіе! а? Достигъ, лѣшій его дерхи<.> Достигну, говоритъ! И достигъ. Чумѣютъ ужъ, а… вотъ достигъ. Что ж это будетъ? Ну, правда… его опаиваютъ… вродѣ какъ вохманскія капли у него въ пузырькѣ, солдаты пишутъ. Выпьетъ, глаза выпучутъ — свѣту не видитъ., звѣрь звѣремъ. Коли на такой манеръ… ужъ и не знамо что.

//л. 24 об.

ХІІ — Кровельщикъ Василій

И онъ воротился, лихой кровельщикъ.

Ближе къ полевому концу Крестовъ стоитъ невеселая изба бабки Настасьи съ годъ тому проводившей на войну своего сына–пьяницу. Вся перекосилась, захромала; давно бы завалилась, если бы не поддержка ее предусмотрительно кѣмъ–то посаженная ветла. Эта ветла и этатъ бѣдный изъ бѣдныхъ дворъ, пропитый поколѣніями, хорошо извѣстенъ Крестамъ. Такъ и говорятъ про него: ветла да метла, всѣ и Грачовы. И еще говорятъ: Грачовы кровельщики — и покроютъ и раскроютъ. Такой крыши ни у кого нѣтъ: мохъ зеленый, хоть по грибы ходи. И отецъ, и сынъ раскрывали, а всета<ка> ни уцѣлѣла изба: цѣпко держалась за нее бабка Настасья, которую мужъ печкой толко не билъ.

Теперь всѣ дома, съ хозяиномъ. Теперь никуда не уйдетъ хозяинъ — объ одной ногѣ. Былъ онъ въ нѣмецкой землѣ, повидалъ городъ Кильзитъ и  Мазурскія озера. Билъ германца подъ Инстербургомъ, переходилъ по горло три нѣмецкихъ рѣки, повидалъ, какъ богато у нѣмцевъ — на года запасено, многое испыталъ, оставилъ въ глухомъ безымянномъ лѣсу, занесенномъ снѣгами, лѣвую ногу, оторванную снарядомъ, и теперь вернулся подъ свою ве крышу. Безо всего вернулся — не заработалъ даже медали. Но память принесъ: высеребренный мѣдный молочникъ, сильно помятый, поднятый на ходу въ грязи, въ нѣмецкомъ поселкѣ. Бабка Настасья, которая носитъ молоко по дачамъ усадьбы, носитъ съ собой и этотъ молочникъ и всѣмъ разсказываетъ про свою радость. И плачетъ.

— На Казанскую–Матушку воротился… Сидимъ съ Марьей у двора, ужинать время… а письмо отъ него было на Петровь день, изъ Мининска прописалъ. ждите, говоритъ, меня къ холодамъ, въ ксорости не ослобожусь, штопь у меня лопнулъ на ногѣ, трубочки ставютъ. “ А тутъ и вотъ онъ! Пріѣхалъ на телѣгѣ, лавошник? съ полустанку привезъ. “ Вотъ, говоритъ, бабка… товару тебѣ заморскаго привезъ объ одномъ сапогѣ… пенция ему вышла сто двадцать рублей! “ Такъ мы и обмерли. А Васенька–то на костыляхъ прыгъ съ телѣги! Живъ, говоритъ, воротился…. Не прогоните? Такъ и сказалъ — не прогоните ай прогоните? Ужъ такъ мы повеселѣли, а онъ сюрьезный…

Вотъ ужъ другой мѣсяцътолко объ одномъ и говоритъ бабка, плачущая и радостная, мать. А вѣдь совсѣмъ недавно что говорила! Прошлой весной какъ ждала “развязы”. А теперь даже въ Лобачево сбѣгала, за десять верстъ, къ невѣсткиной роднѣ, чтобы и лобачевцы знали о ея радости. И все позвякиваетъ о мѣдный пятакъ диковинный вражій молочникъ въ ея харманѣ. Рубль за молочникъ давалъ урядникъ — для станового хотѣлъ — не

//л. 25.

отдала. Батюшка давалъ два рубля, въ усадьбѣ покупали за трешницу. Поколебалась бабка и не отдала. Что–то свое, большое, связала она съ этимъ молочникомъ.                         — Въ гостинчикъ принесъ.

Кажется, это былъ единственный гостинчикъ отъ сына за всю ея жизнь. И молчаливой женѣ своей, придурковатой Марьѣ, столько лѣтъ битой подъ пьяную руку принесъ Василій гостинчикъ. Принесъ ей пару мытыхъ бумажныхъ платковъ, въ которыхъ ему подарили въ городскомъ лазаретѣ на Пасху пачку махорки, три золотника чаю и пряниковъ.

Теперь ужъ онъ никуда не уйдетъ отъ нихъ, не будетъ лазить по крышамъ ставить крестъ на церквахъ и громоотводы на фабричныхъ трубахъ. Теперь онъ будетъ бродить у двора.

Въ погожіе дни сидитъ онъ на чурбашкѣ, подъ окономъ избы, положивъ сбоку новенькій, выданный ему изъ госпиталя костыли желтые, и смотритъ на тихую улицу. Часами сидитъ и покуриваетъ изъ фарфоровой трубочки въ синихъ разводахъ, съ головой старичка въ колпачкѣ.Трубочку эту подарилъ ему плѣнный гѣрманецъ, обмѣнялъ на жестяную спичечницу съ русской тройкой.

— Тройка больно ему пондравилась, съ дугой. Этого у нихъ нѣту. Нѣмецъ ничего, деликатный…

При выпискѣ получилъ онъ вольное платье: новую хорошую тройку, хорошіе сапоги съ калошами — одинъ сапогъ и одну калошу — картузъ въ рубль сорокъ. Но боевую фуражку онъ захватилъ на память — порвана она надъ правымъ ухомъ въ тульѣ.

Онъ моложавъ, сухощавъ, скуластъ. Не то бреется хорошо, не то и совсѣмъ не ростетъ борода на изрытомъ, рябомъ лицѣ, воспаленномъ отъ перенесенной экземы. У татаръ бываютъ такія лица. Ни лихости, ни былого задора въ его лицѣ — словно его подмѣнили. Смотритъ перед собой, на конецъ вытянутого костыля и покручиваетъ жидкій бѣлый усикъ. Теперь онъ прочно пришитъ къ землѣ. Видъ у него, какъ у человѣка, которайо[pppppp] вдругъ выхватили изъ какой–то горячей работы, и онъ недоумѣваетъ, какъ это вышло и почему. То крутилъ его огненный вихръ и грохотъ, а теперь срашная тишина, тихія поля съ копнами сжатого хлѣба, умирающая избушка которую онъ будто толко теперь увидѣлъ. Да, теперь не накроешь. Онъ какъ–будто не можетъ опомниться и думаетъ, думаетъ. Радъ ли онъ тишинѣ? По его лицу не узнать. Ну, а что же самое замѣчательное было съ нимъ на войнѣ? 

— Самое замѣчательное… Особо замѣчательнаго ничего не было.                                             — Ну, а жарко было… въ смыслѣ боя? — спрашивалъ его студентъ изъ усадь                               — Нѣтъ, ничего. Погода была деликатная… А когда и дожди.

//л. 25 об.

Суровые дни.

 

ІХ — Новое.[322]

Не упомнить такой глубокой зимы. Навалило снѣговъ, думли — не протаетъ. На большакѣ навертело подъ самые сучья, овраги позанесло вровень, и былъ слухъ, что гдѣ–то, подъ Боровскомъ, провалился въ оврге дьячокъ и замерзъ. Съ большихъ ли снѣговъ, или потому, что извѣстный въ округѣ волчиный охотникъ баринъ Каштановъ былъ теперь на войнѣ, или еще по какой причинѣ, — объявилось много волковъ. На святкахъ цѣлая свадьба ихъ забѣжала въ Большіе Кресты и разорвала діаконова[323] кобелька Франца, котораго до войны звали Шарикомъ.

— А можетъ и о т т у д а подались, съ напугу… — объяснялъ[324] работникъ Максимъ изъ усадьбы и значительно подымалъ совиные брови. — Прямо, партіями ходилъ! На Крещенье въ садъ ко мне тройка его забѣгла, подъ яблони. Слышу — всю–то ночь, окаянные, выли… а потомъ какая исторія! Выхожу утречкомъ, гляжу, — навертѣли они мнѣ на снѣгу… да вѣдь какъ! Каждый, шутъ, ямку себѣ пролежалъ и… навертѣлъ! А ?! Сталъ я прикидывать — въ чемъ тутъ суть? Почему въ садъ къ намъ? Имъ бы способнѣй на скотный податься, анъ нѣтъ! И вышло.

Масимъ еще больше, чѣмъ осенью, сталъ тревоженъ и пытается проникать въ суть всего. Его пугливой  душѣ передается незримое. Уже оправдалось кой–что изъ осеннихъ его примѣтъ. Сорванный августовской бурей крестъ съ колокольни сказался; явная[325] бѣда не пришла; какую чуялъ Максимъ[326], тол<ь>ко померъ на масленицѣ[327] батюшка[328].

— Ближе–то его[329] кресту нѣтъ![330]

Оправдался и  случай съ письмомъ. Когда совалъ письмо въ ящикъ на почтѣ, оно перегнулось и застряло; подумалъ тогда, —  не получитъ брату вѣсточки, не воротиться съ войны. Какъ разъ[331] и вышло, хоть и не совсѣмъ такъ попалъ   братъ въ плѣнъ къ нѣмцамъ.

— Все равно — не вернется[332]. Самъ читалъ по газетѣ[333], — хлѣбъ у нихъ[334] изъ опилковъ пекутъ. Писалъ братъ — съ голоду помираю, пришли[335] сухариковъ. черныхъ. Су–хариковъ![336] Когда еще[337] послалъ, а слуху[338] нѣту.

[339]Говорить полушопотомъ, будто и своихъ словъ боится. Да и какъ не бояться ему всего![340] У него въ двухъ[341] комнатушкахъ[342], въ людской, ʺнабито до потолка”. У него четыре[343] дѣвченки—погодки, старшей семь лѣтъ[344] да послѣ брата–вдовца шестеро. Всѣ они[345] Привезла ему ихъ двоюродная тетка — корми. Онъ на нихъ получаетъ двѣнадцать рублей, на[346] хлѣбъ[347] и хватить, пожалуй[348], а дальше какъ?

//л. 26.  

— Поглядишь на нихъ — сердце сохнетъ. Куда уйдешь?[349]

За годъ онъ еще больше ушелъ въ[350] созерцаніе, и совсюду на него смотритъ[351] страхъ. А какъ[352] отъ мѣста откажутъ? А[353] заболѣешь?! И эта “шутка” волковъ засѣла въ его маленькой головѣ.

— Такъ[354] и знаю,что оправдается. Одна пакость ужъ оправдалась[355]. А вотъ. Значитъ, было э т о на самое Крещенье, а десятаго[356] числа, ночью[357], прискаклъ нарочный съ телеграммой… У барыни нашей[358] братца[359] очень сурьозно ранили! А?! И теперь[360] никакъ не оправится, и ужъ одну[361] ногу[362] отпилили. Я какъ[363] барынѣ сказалъ[364] про волковъ, пока[365] меня дуракомъ[366] назвала… а какъ потомъ увидала, что не безъ причины, пуще сердиться стала[367]: вотъ[368] черезъ тебя, ты накликалъ! И ранили–то какъ разъ подъ Крещенье, въ ночь! Ну?! А вотъ полядимъ теперь… ужъ[369] будетъ еще[370]! Холодитъ и холодитъ у меня подъ сердцемъ. Двѣ пакости[371] еще и окажутся[372]!

Онъ совсѣмъ задурѣлъ[373]. Онъ[374] глядитъ пугающими глазами, спрашиваетъ съ болью[375], и на всѣ доводы повторяетъ:

— За–чѣмъ въ сад–то[376]… насупротивъ дома–то? Окошечки–то наши прямо–прямо[377]… А ужъ вы–ы–ли[378]!...

Максимовы примѣты извѣстны въ селѣ, и бабы начинаютъ[379] ходитъ къ нему, разсказываютъ[380] свои[381] сны и просятъ[382] растолковать, чего ждать нужно[383]. Макс<и>м<ъ> толкуетъ[384] увѣренно, разспрашиваетъ подробности, иногда затрудняется[385] и велитъ[386] притти[387] завтра. Онъ сталъ задумчивъ, ходитъ[388] и все что–то шепчетъ[389], останавливается[390] по долгу на одномъ мѣстѣ, даже за работой, и смотритъ передъ собой. Жена называетъ его   “тошнымъ” и  “ суморошнымъ “ и упросила барыню образумить его построже.

— Ночью, тошный[391], проснется и лежитъ, глаза пучитъ. Всѣмъ дѣвчонкамъ волосики пообрѣзалъ, все ладитъ[392], что[393] волосы сбирать надо и[394] продавать — пя<ть>[395] рублей[396] за фунтъ платятъ… И меня–то все уговариваетъ косу продать[397], а то есть нечего будетъ.А то сядетъ и забормочетъ: “ чурикъ–чурикъ зачурай<ʺ.> И всѣ дѣвчонки[398] за нимъ поютъ–голосятъ чурика. Чисто какой колдунъ сталъ<.>

Барыня выговаривала ему, чтобы не смущалъ темныхъ людей, что и такъ на душѣ неспокойно, а онъ ходитъ и выдумываетъ глупости.

— А ежели мнѣ[399] видѣнія бываютъ?

Барыня даже побѣлѣла — разсказывалъ Максимъ — и приказала строго разсказать, какія[400] видѣнія.[401] Максимъ разсказалъ:

— Первое было на Покровъ[402]. Пришелъ къ нашей печкѣ ежъ огромадный[403], фыркнулъ и сталъ шумѣть. Я ему говорю — брысь, а онъ иглу поднялъ и на меня, чисто лѣсъ темный — такъ иглами и шумитъ. Потомъ истаялъ. А потомъ — на стѣнкѣ и знакъ поставилъ —[404] къ Рождеству было… колоколь вѣшали въ домѣ у васъ, въ первомъ покоѣ… а баринъ нашъ въ одномъ, конечно, бѣльѣ спятъ на кровати… и даже совсѣмъ у нихъ бѣлья не стало…

//л. 26 об.

а потомъ монашки пришли, стали звонить…[405]

Тогда барыня разстроилась и сказала сердито[406]:

— Помни, Максимъ… шутить этимъ[407] нельзя! Въ нашей жизни есть таинственныя[408] силы, и если человѣкъ себя на что наводитъ, то и бываетъ. И брось эти глупости. Вотъ батюшка поговоритъ съ тобой, вразумитъ.

— А я ей говорю… — пояснилъ Максимъ, — что я не про нечистую силу. А какъ сердце сосетъ, то и говорю людямъ[409].. А она мнѣ свое[410]: “а накликать нечего!” [411]Сама боится. Даже затрясло ее. Вотъ.

Батюшка сталъ его вразумлять. Это былъ новый батюшка, совсѣмъ еще[412] молодой, съ короткими волосами. Мальчишки его прозвали Куцымъ. Онъ сказалъ Максиму, что все это суевѣрія, и сны объяснять нельзя, глупости все. Тогда[413] Максимъ заспорилъ[414]:                           — А какъ же… столько исторій[415] въ священныхъ книгахъ? А вонъ Фаравонъ сны видалъ, а царь Iосифъ ему толковалъ?

— А ты — Iосифъ? — разсердился батюшка и покраснѣлъ. — На то была воля Божія… А ты вообразилъ, что и ты можешь?[416] Грѣхъ!

Но бабы не отставали. Они приходили даже изъ округи, верстъ за десять, и[417], обычно по воскресеньямъ,[418] Максимъ удалялся на охотный дворъ, садился на сани и выслушивалъ. Задумывался и давалъ отвѣтъ. Ему стали[419] приносить[420] дары[421]: яйца, муку[422], лепешки, полотенца. [423]Онъ принималъ сперва[424] съ удивленіемъ, а потомъ попривыкъ, и бралъ, какъ должное[425].

— Возьму[426] на сиротъ… Госпо Стало быть тамъ мнѣ[427] Господь посылаетъ, такой даръ открылъ. Людей[428] утѣшаю, больше ничего[429].

Онъ даже купилъ въ городѣ сонникъ и вытвердилъ первыя страницы. Онъ узналъ, что значитъ видѣть во снѣ аббата, абрикосы, ангела, акулу и даже Акулину. Онъ съ удовольствіемъ узнавалъ[430], что видѣть вязъ — значитъ быть въ многолюдномъ собраніи, а ѣсть огурцы зеленые[431] — къ глистамъ[432]. Жена подивилась, что ему носятъ бабы и перестала ругаться[433].

— Трудомъ добываю, до поту думаю–гадаю[434]… — говоритъ ей Максимъ. — Мука во мнѣ за все, не могу понять.

— А чего тебѣ понимать? — спрашивала жена.

— Страхъ во мнѣ ходитъ[435]… голоса говорятъ —  скинься въ колодецъ на селѣ[436] все узнаешь… — говорилъ Максимъ, а глаза его расширялись и видѣли что то страшное. — Работать не велятъ, кричатъ въ уши: не видать жизни, рѣшись!”Черезъ кровь твою новое всѣмъ объявится. А я спрашиваю его: а чего новое объявится? А о н и молчатъ. А я знаю… Черезъ меня муки мои[437] и горе. Себя жалко[438] и[439] тебя жалко…[440] и сиротъ нашихъ жалко. Сижу тутъ[441] — они все мнѣ въ глаза глядятъ, просятъ. Пойду во дворъ[442], а они тамъ глядятъ, все просятъ. Что за суть? Ночью встану, а они все глядятъ.

//л. 27.

И начиналъ плакать. А жена спрашивала:

— А чего они глядятъ–то? Чего говорятъ?

— Ничего не говорятъ[443]. А[444] больно[445] глядѣть, точитъ и точитъ тоска. Нѣтъ никакой жизни.

— А потому у тебя[446] мѣшается, что газеты читаешь[447]. Скажу барынѣ, чтобъ тебѣ[448] газету[449] не давали.

Въ Петровъ день[450] Подъ Петровъ день барыня приказала зарѣзать[451] индюка. Былъ теплый золотистый вечеръ. Звонили въ Большихъ Крестахъ[452] ко всенощной. Въ тиши хорошо было слушать, какъ верещали стрижи вокругъ колоколни. Макимъ сидѣлъ въ этой вечеровой тишинѣ[453] во дворѣ на корточкахъ[454], передъ старымъ[455] камнемъ, на которомъ столько[456] лѣтъ точили ножи. Сидѣлъ и точилъ.[457] Что–то все бормлталъ — должно–быть про чурика. Въ саду барыня сидѣла[458] въ креслѣ–качалкѣ и читала[459] газету. Ей, должно быть[460], надоѣло, слушать лязганье желѣза[461] о камень, и она послала горничную сказать Максиму, чтобы пересталъ[462].

Максимъ — разсказывала послѣ горничная,[463] — выслушалъ приказаніе и продолжалъ[464] точить еще громче и все приговаривалъ:

— Надо точить — затупится…. Надо точить — затупится…[465]

Горничная прикрикнула на него, и онъ покорно поднялся и ушелъ въ людскую. Подалъ женѣ наточенный[466] ножъ и сказалъ:

[467]Боюсь… возьми скорѣй ножъ отъ меня[468]

И всю эту ночь, подъ Петровъ день, не спалъ. Залѣзъ на печь, хотя  и[469] не топили[470] въ тотъ день, и все сидѣлъ, прижавшись къ[471] углу и закрывая глаза. Жена звала его итти спать, но онъ все сидѣлъ и бормоталъ несуразное про индюка[472], про[473] кровь, про глаза сиротскіе, которые все зовутъ его и все просятъ. А ночь была грозовая[474]. Гремѣлъ громъ и сверкала молнія. Такъ онъ просидѣлъ до утра,[475] а утромъ, когда жена встала выпускать корову, забывшись на немного, сномъ, Максима нашли съ перерѣзанны горломъ на полу, возлѣ лавки, гдѣ спали дѣвочки. Онъ лежалъ ничкомъ, уже похолодѣвшій, съ поджатымъ подъ горло острымъ ножомъ. И тогда наступилъ ужасъ. Въ Прибѣжавшая на крикъ горничная разсказывала; что отъ крика не могла стоять — сѣла. Кричала жена Максима и всѣ одиннадцать голосковъ дѣтей. Кричали досиня.

И пошелъ по округѣ слухъ — и теперь ходитъ — что пришла ночью къ Максиму темная его сила, которая ему все открывала и открыла ему такое страшное, что онъ не могъ стерпѣть и зарѣзался.

//л. 27 об.

синѣло до блеска, безъ единаго облачка, было обычное, радостное весеенее небо; но было скучно смотрѣть на него Максиму. Онъ оставилъ топоръ и тихо пошелъ въ людскую. Тамъ онъ долго сидѣлъ одинъ — жена и дѣти убирали въ саду дорожки — и все прислушивался, что ему говоритъ голосъ. Сидѣлъ и не слышалъ, какъ плакала въ зыбкѣ Манька. А когда вернулась жена, сказалъ тихо:

— Накатываетъ на меня, Марфуша… боюсь.

И не сказалъ больше ни слова. И сталъ худѣть больше и больше и не спалъ ночами. Петровками ходилъ въ церковь, говѣлъ. А причастившись, въ первый разъ сказалъ женѣ, что велитъ ему сдѣлать голосъ. И заплакалъ<.> Заплакала и Марфуша. Плакали потому, что вѣрили оба, чуяли, что такъ и будутъ, какъ велитъ голосъ. И почти каждый вечеръ спрашивала Марфуша:

— А чего еще велятъ голоса?

А Максимъ говорилъ спокойно:

— А еще зудятъ и зудятъ: “не работай, рѣшись, тогда все узнаешь!“ А Теперь опять про судьбу: “ судьба твоя разнесчастная, скинься!”

— А ты говори молитву…

— И говорю,  а они все зудятъ.  

— А сходи въ больницу…

— Нѣтъ… — съ покорностью говорилъ Максимъ, — дохтора тутъ никакъ не могутъ. Сила въ меня находитъ.

И ждали оба, покорные, что будетъ.

Подъ Ильинъ день барыня приказала заколоть индюка. Былъ тихій золотистый вечеръ. Звонили въ Большихъ Крестахъ ко всенощной. А когда перестали звонить, было хорошо слушать, какъ звенѣли въ кругъ колокольни стр<и>жи. Пахло медово лѣсовымъ сѣномъ, сушившимся на усадьбѣ. На немъ возились, подъ косымъ солнцемъ, максимовы ребятишки, черненькіе и бѣленькіе — цѣлый таборъ — живые пестрые лоскутки, пѣли про “чурика “. Максимъ сидѣ поодаль на корточкахъ передъ большимъ сѣрымъ камнемъ, на которомъ много лѣтъ точили ножи. Сидѣлъ и точилъ—натачивалъ, что–то все бормрталъ. — горничная потомъ разсказывала, — и поглядывалъ на ребятъ, какъ они возятся. Пришла Марфуша, прогнала ребятишекъ и собрала сѣно. А Максимъ все точил<ъ> — натачивалъ. Подоила Марфуша коровъ, а Максимъ все точитъ. Плюнула и сказала съ сердцемъ:

— Чего  жъ ты , тошный! Индюка колоть надо, а онъ все точитъ!

— Нагрѣю–наточу, побрею–заплачу! — сказалъ Максимъ, откидываясь и любуясь ножомъ. И продолжалъ точить.

Барыня сидѣла въ саду, читала газету. Ей, наконецъ, надоѣло слушать какъ лязгаетъ ножъ о камень, и она послала горничную сказать, чтобы пере

//л. 28.

стали точитъ. Максимъ выслушалъ гоничную, плюнулъ на ножъ и сталъ точить, приговаривая:

— Нагрѣю–наточу… побрею–заплачу…

Горничная прикрикнула на него, онъ вскочилъ и ушелъ въ людскую. Передалъ женѣ ножъ и сказалъ:

— Накатываетъ на меня, боюсь.

И весь вечеръ до темноты, смирно сидѣлъ на лавкѣ и отдиралъ заусеницы Старенькая, Наташка, которую онъ любилъ больше всѣхъ, подошла къ нему и првалилась головой на колѣни. Онъ сталъ гладить ея остриженную голову, пошевеливая совиными бровями, будто вотъ–вотъ заплачетъ. Наташка сказала:                  — А тебѣ голосъ что говоритъ? А гдѣ голосъ? А какой онъ, зеленый? Говоритъ все — несчасная судьба, да? Про судьбу? А судьба какая, а? зеленая?

Максимъ поглядѣлъ хмуро на ребятишекъ. Они сидѣли у стола, на лавкѣ, голова къ головѣ, и смотрѣли на красную деревянную чашку, куда крошила хлѣба мать. И тутъ Максимъ закрылся руками, захныкалъ и съежился. Полѣзъ, было, подъ лавку прятаться, но загремѣлъ громъ за садомъ и испугалъ. Тогда онъ забился на печку, къ стѣнкѣ, и прикрылся руками. И тут Марфуша почуяла, что разваливается вся жизнь. Всю ночь, причитая тихо, призывала она Максима сойти и лечь спать, боясь и надѣясь, что онъ отходится. А Максимъ все молчалъ, прикрывшись руками. Всю ночь погромыхивало то тише, то громче, и вспыхивало въ людской. Подъ утро она забылась А когда встала доить корову, увидала Максима на голомъ[476] полу, возлѣ[477] лавки гдѣ спали дѣвочки. Онъ лежалъ ничкомъ, уже похолодѣвшій, съ ножемъ подъ горломъ. Прибѣжавшая на крикъ горничная разсказывала, что не могла снести криковъ[478], убѣжала, какъ чумовая. [479]Кричала жена Максима, кричали всѣ одиннадцать голосковъ дѣтей. Кричали досиня.

И пошелъ по округѣ слухъ, что пришла ночью къ Максиму темная его сила которая ему все открывала, и открыла ему напослѣдокъ такое, что не могъ стерпѣть и перерѣзалъ горло.

//л. 29.

ВЪ КАЛИНОВѢ.

еше неотошла обѣдня.

Въ Успеньевъ день, въ обѣдню прискакали въ Калиново урядникъ со стржникомъ. Примѣтили ихъ мальчишки, сбивавшіе палками рябину на погостѣ: шмыгнули въ церковь и зашумѣли въ народѣ:

— Урядникъ скачетъ, урядникъ!..

А урядникъ подскакалъ къ Старостину двору[480], постучалъ въ окошко нагайкой, узналъ, что староста у обѣдни, и и погналъ къ прудику, за которымъ на бугрѣ, синѣла пузатая куполами церковь. Тишина празничнаго утра сполохнулась собачьимъ лаемъ, крикомъ полетѣвшихъ съ дороги куръ, и гоготаньемъ гусей, шарахнувшихся съ луговинки въ воду. Выглянули изъ съ крылецъ и изъ окошекъ[481] сѣдые головы и провожали слѣповатыми взглядами на оставшійся послѣ топота золотистый клубъ пыли, да годовалый мальчишонка сидѣвшій у дороги и игравшій въ деревянномъ станочкѣ кистями бузины и жевавшій рябинку, принялся плакать. На бугрѣ — Вразъ и захватимъ, безъ лишняго безпокойства… — довольны что тяжело переводя занявшійся духъ, но довольный, сказалъ и урядникъ, слѣзая подъ развѣсистой липой, у церкви. — По такому дѣлу и ѣхать пріятно. Вотъ протри–ка лопушкомъ ему подъ брюхомъ… И день–то замѣчательный, торжественный…

Крякнулъ, потрогалъ себя у груди — тутъ ли, и принялся разминать ноги<.>

— А чалый–то мой засѣкся… — уныло сказалъ стражникъ, осматривая озабоченно закровавившуюся переднюю ногу своего чалаго. — Скачемъ, какъ на пожаръ, вотъ и… и чаю не пимши.

— Мокрая ворона потому ты… Отъ тебя и засѣкся. Недовольная дура! У меня пироги… Ито бросилъ. Тутъ людямъ утѣшеніе… до всякаго доведись… И самъ по праздникамъ не люблю безпокоиться, а тутъ…… и пироги бросилъ. Надо только понять, какое порученіе! Въ Кощеевку еще успѣть надо., ярмарку захватить. Я, братъ, понимаю, у самого братъ на войнѣ.

— Что жъ что братъ… у меня и сынъ воюетъ. Вѣдь какъ засѣкся–то!

Урядникъ былъ при парадѣ: сапоги подъ лакъ, хоть и запылились, брюки новенькія, съ алымъ кантикомъ, бѣлый китель чертовой кожи, пуговицы — въ каждой по солнцу, и новенькая фуражка; за голенищемъ портфель трубой на оранжевомъ шнурѣ револьверъ.

//л. 29 об.

ʺМирон и Дашаʺ —

— рассказ без конца.

Машинопись с авторской правкой  2лл.

// карт.

 

Суровые дни.

 

ХІ. — Миронъ и Даша[482].

Уже три раза гуляли по селу рекруты, гуляли[483] безъ обычнаго гомона и пьянаго[484] гула бубенъ. Плечо о плечо, вразвалку[485] бродили[486] они по Большимъ Крестамъ, уже оторванные отъ обычной жизни[487], убивая такъ ни на что[488] не нужное теперь время. Такъ они прощались съ роднымъ — безъ наиграннойлихости былыхъ наборовъ, но и безъ видимаго удрученья,[489] и невнятно наигрывала гармонья. И чаще другихъ пѣсенъ пѣли одну, новую будто, въ которой поется[490], какъ мать въ послѣднюю ночь передъ разлукой[491] сидитъ у изголовья сына и называетъ его ласковыми словами:

“Прощай, про–щай, соколикъ ясный!

”Прощай, сыночекъ дорогой![492]

И про Карпаты пѣли, про невѣдомые Карпаты, каменныя горы, за которыми невѣсть[493] что И про Варшаву, тоже невѣдомую, которая[494] кровью связала теперь себя съ Большими Крестами.

Три раза[495] гуляли такъ[496] разъ отъ разу все болѣе юные рекруты. И ушли, и[497] уже иныхъ нѣтъ на свѣтѣ. Августъ въ началѣ, и уже четвертая смѣна “гожихъ” ходить съ гармоньей и поетъ все то же…[498]

А имъ на смѣну приходятъ отвоевавшіеся.[499] Эти приходятъ тихо, незамѣтно, и[500] незамѣтно вплетаются въ разстроившіяся звенья жизни. И[501] тихи[502] они, и тихо все въ нихъ[503]. Ихъ немного пока въ Большихъ Крестахъ, но за ними будутъ еще.[504]

Къ покосу воротился домой[505] Миронъ, плотникъ[506]; отпустили его на шесть мѣсяцевъ[507] на поправку. Былъ онъ[508] въ семи[509] бояхъ, четыре[510] раза ходилъ въ ат<а>ку[511], закололъ одного германца, — это ужъ вѣрно[512], даже въ лицо упомнилъ, — а было ли отъ него еще что[513] — не знаетъ: стрѣлялъ, какъ и всѣ, а какъ — развѣ узнаешь[514]. Не тронуло его ни штыкомъ, ни пулей, ничѣмъ не зацѣпило и не попортило, но всѣмъ хорошо видно, что грызетъ его нутряное что–то. И кашлю не слышно[515], и лицо какъ–будто здоровое, съ лѣтнимъ румянцемъ, и не ломитъ ноги[516]: не застудился, хоть и полежалъ въ окопахъ.

— Мокро было[517]… Такъ было мокро… а вотъ[518]. Наваливали соломы[519] на аршин<ъ>[520] чтобы не подтекало снизу[521]. Ротный намъ настоятельно[522] оберегалъ: само[523] главное — не подмокайся[524], а то почки застудишь. Другіе подмокались[525], застужались, и сейчасъ на ноги первое дѣло падетъ[526], пухнутъ. И ужъ[527] никуда. И вотъ разъ дождь принялся![528] Ну,[529] въ[530] землянкѣ я спалъ, соломы подо мной было густо. Утромъ просыпаюсь[531] — мягко и мягко[532], а стѣны ходятъ. А это натекло съ горки къ намъ[533], такъ на соломѣ и подняло. Смѣряли — ар

//л. 30.

шинъ безъ вершка[534]. Смѣху бы–ло!..

Разъ только встряхнуло его сильно — шагахъ въ десяти тяжелый снарядъ ударилъ. Рвануло — и уже ничего не помнилъ.[535] Говорили товарищи, что по<д>кинуло его высоко[536] и брякнуло о земь. Съ полчаса лежалъ безъ понятія, насилу отмылся отъ грязи[537]: все лицо и руки были пронизаны грязью — въѣлась въ тѣло. Съ недѣлю не могъ говорить и все тошнило. Два мѣсяца пролежалъ[538] въ госпиталѣ. Теперь отпустили на поправку.

Теперь онъ говоритъ, чуть заикаясь, уже давно не тошнитъ, только нѣтъ настоящей силы и скоро устаютъ руки. Какъ–будто и ничего совсѣмъ, но всѣ даже по голосу его видать, что не тотъ и не тотъ Миронъ.

 Война его захватила въ разгаръ чудесныхъ надеждъ и плановъ. Онъ и теперь какъ–будто не бросилъ ихъ, еще надѣется отходиться, и когда говоритъ, какъ сложится теперь его жизнь, въ голубыхъ мягкихъ глазахъ его свѣтится ласкающая надежда. Его исторія трогательна и проста.

Какъ–то вечеромъ въ августѣ, сидя на бревнахъ на своей усадьбдебкѣ[qqqqqq], на лужку, онъ разсказалъ разговорился о своей болѣзни. Что за болѣзнь[539]

— Будто мнѣ крылышки подсѣкло… Такъ про себя знаю, что на войнѣ мнѣ дѣла настоящаго не будетъ.[540] Топорикомъ еще могу, ну только задвохаюсь скоро. Ну[541], и подымать трудно… а такъ, подѣлать чего могу… Дашу во<тъ>[542] жалко…

Онъ очень красивъ, въ немъ какая–то русская мягкость, бархатистость въ голосѣ и тихая ласка въ глазахъ.[543] У него голубоватые глаза, какъ бываетъ часто у русыхъ молодыхъ мужиковъ, леше только–только выправившихся изъ парней[544]. Онъ чуть выше средняго роста, средняго сложенія, въ кудреватой,[545] мягкой, какъ пушокъ[546], свѣтлорусой[547] бородкѣ. съ пухлыми мягкими губами. Ли[548] Цвѣтъ лица у него блѣдно розовый, съ небольшимъ загарцемъ Онъ неторопливъ, и[549] какой—то весть[550] мягкій и ласковый. Такіе мужики не любятъ балагурить, не задираются, когда выпьютъ, а мямлятъ[551], ласково таращутъ телячьи глаза и когда приходятъ домой, тихо–скромно[552] пробираются куда–нибудь[553] въ уголокъ, будто имъ совѣстно. Они застѣнчивы и не любятъ ссоръ и брани.[554] Въ деревнѣ его зовутъ — Мироша. У него изба, какъ[555] игрушечка[556], вся украшенная рѣзьбой, бѣленькая[557], новая — выстроился только три года[558], когда пришелъ изъ солдатъ. Два скворешника по краямъ[559], а на<дъ> воротами, на тычкѣ — вѣтряная вертушка[560] — пѣтушокъ изъ жести[561]. Самая чистенькая изба во всемъ селѣ, съ тюлевыми занавѣсочками, съ бальзаминами, съ рѣзными коньками на воротахъ[562]. Обдѣлывалъ[563] ее любовно. И молодая[564] жизнь его началась любовно и хорошо. У него жена Даша, первая красавица въ округѣ, тонкая[565], свѣтлорусая, съ розовыми губками, и[566] тонкими чертами лица, синеглазая, ласковая славянка. Когда она стоитъ въ церкви въ бѣломъ платочкѣ, ясная, тихая и какая–то сособенно чистая и смотритъ

// л. 30 об.

на иконы[567] иконостаса[568] — съ нее можно писать русскую Мадонну[569]. Къ ея большимъ голубымъ глазамъ очень идетъ русо–золотистый цвѣтъ мягкихъ волосъ которые чуть вьются . Всѣмъ извѣстно, что въ нее безнадежно влюбленъ лавочникъ съ полустанка трактирщикъ, который теперь на войнѣ. Онъ самъ вызвался крестить у нея перваго ребенка, и когда Даша заходитъ въ его лавку онъ п р е в о с х о д и т е л ь с т в угусто краснѣетъ, суетится по нѣсколько разъ жметъ ей на прощанье тонкую, совсѣмъ не бабью руку и навязываетъ крестнику пакетъ гостинцевъ. Такія, какъ она Онса[rrrrrr] очень напоминаетъ царевну, которую мчитъ Иванъ царевичъ на сѣромъ волкѣ на картинѣ Васнецова. Когда они оба, Миронъ и Даша, идутъ въ церковь, [570] пріятно[571] смотреть. На ней голубенькле[ssssss] платье и бѣлый платочекъ. Она[572] несетъ годовалую дѣвочку[573] Танюшу, свѣтлую[574], которую она[575] называетъ — ясная ты моя, а Миронъ, рядомъ съ ней, прибранный,[576] и тоже весь ясный, ведетъ за руку трехлѣтнего сына[577] Ваню, въ желтыхъ[578] бареткахъ, съ голыми ножками — такъ водитъ своихъ ребявнучатъ[579] барыня изъ усадьбы — и[580] въ плисовой курточкѣ и въ красной жокейской кэпкѣ. Это какъ–будто[581] совсѣмъ новая для Крестовъ семья. Такъ они чисты, ласковы и все у нихъ чмсто[tttttt] въ домѣ. На свѣтлыхъ стенахъ избы[582], которыя Даша моетъ съ мыломъ каждую суботу[uuuuuu], развѣшены въ черныхъ рамочкахъ “московск<ія> картинки изъ–подъ Сухаревой[583], — Миронъ любитъ картинки, — будильникъ съ музыкой, который можетъ играть  “По улицѣ мостовой”, и кабинетная фотогр<а>фія супруговъ, въ первый годъ свадьбы. У нихъ[584] есть въ[585] шкафу–буфеьѣ[vvvvvv] тарелки, ножи и вилки и на шкафу красуется[586] никелированный самоваръ — дынькой. Они любятъ устраивать свое[587] хозяйство. Ихъ исторія романтическая. Даша досталась Мирону не дешево. Прийдя изъ солдатъ, онъ какъ–то[588] на работѣ въ Остапковѣ, верстъ за сорокъ отъ Крестовъ[589] высмотрѣлъ ее въ семьѣ старовѣра. Высмотрѣлъ и потерялъ сонъ. Валялся у старовѣра въ ногахъ, далъ зарокъ креститься двумя перстами, перебралъ будущему тѣстю избу, купилъ облюбованную старикомъ лошадь за полтораста рублей, подарилъ старовѣрскому начетчику новый кафтанъ, обязался не ходить[590] и такими подвигами заработалъ себѣ пригожую Дашу. Съ Пасхи по Покр[591] Михайловъ день работалъ въ Москвѣ, даже не пріѣзжалъ на покосъ, вс<е> спѣшилъ сколотить полтысячи[592] и заторговать на полустанкѣ лѣсомъ[593],чтобы уже не уходить отъ семьи. Даша работала на станкѣ фитильныя ленты на фабрику, тоже помогала сколачивать. И уже послѣднее лѣто ходилъ Миронъ на заработки, когда началась война.

За восемъ мѣсяцевъ войнной[wwwwww] жизни Миронъ переслалъ ей цѣлый пакетъ писемъ, которыя Даша бережно складывала въ хрустальную коробку. Теперь опять они вмѣстѣ, опять ходятъ въ церковь, опять загораются надежды. Сосѣдъ, Степанъ Орѣшковъ называетъ и хъ “голубками[594]“ и завидуетъ, что

//л. 31.

у нихъ такъ хорошо вышло, а его Михайла еще воюетъ, а сноха скучаетъ[595].

Да, ихъ жизнь будто налаживается на прежнее[596]. Въ Москву Мирону итти нельзя — и съ женой разставаться больно, и нѣтъ прежней силы, и въ отпускномъ билетѣ прописано, что отпущенъ на поправку на родину[597]. Но у него и въ округѣ много работы. Постукиваетъ топорикомъ на волѣ. Пост<а>вилъ новый палисадникъ у батюшкина дома[598], починилъ барынѣ лодки, теперь строитъ сколачиваетъ стол[599] койки для земскаго лазарета. Шлютъ за ним отовсюду — только обирай деньги. И онъ радъ шагать по округѣ, доколачивать послѣднюю сотню, подымается съ до[600] солнца и приходитъ домой къ темнотѣ. Они радостно ужинаютъ при свѣтѣ настольной лампочки–ночника въ голубомъ шарѣ[601] — послѣдній подарокъ Мирона Дашѣ, Миронъ держитъ на колѣняхъ Ваню и кормитъ съ ложки,[602] заглядывая[603] въ глаза и поглаживая свѣтлую[604] курчавую головку. Послѣ ужина онъ еще ковыряетъ долотомъ липовое полѣно, дѣлаетъ[605] мастеритъ сыну “кресиръ “. Потомъ оба еще сидятъ въ темной избѣ, ласковоые другъ къ друнгу[xxxxxx] и говорятъ о томъ[606] хорошемъ,чт<о> будетъ, когда заведутъ[607] заторгуютъ лѣсомъ. Онъ уже высказывалъ дядѣ Семену, что Ванюшку, какъ подрастетъ, будетъ учить — можетъ[608], на офицера, а то въ гимназію[609], а Танюшу обучать разнымъ хорошимъ[610] занятіямъ и ʺкакъ длать сыръ “.

— Сыръ говоритъ, выучится дѣлать! — разсказывалъ про Мирона[611] Семенъ. — Выдумаетъ, чудило! А это ужъ онъ тамъ какъ–нибудь доглядѣлъ[612]. Ужъ кто нибудь его научилъ[613].

На Успеньевъ день въ Крестахъ было освященіе земскаго лазарета. Пр<і>ѣхали съ округи,[614] изъ земской[615] управы. Былъ на торжествѣ и Миронъ съ Дашей, и съ ребятами[616]. Когда кончилось торжество и комиссія осмотрѣла койки и похвалила работу — дѣлалъ Миронъ на совѣсть — Даша подошла къ доктору, который будетъ навѣщать лазаретъ, и попросила посовѣтовать[617], не надо ли Мирону полѣчиться, а то устаютъ ноги и ломитъ въ спинѣ. Она была очень хороша[618] въ голубомъ платочкѣ, который она выучилась у учител<ь>ницы повязывать на манеръ чепчика, а когда говорила съ господами, — кранѣла. Докторъ залюбовался ею — долго[619] потомъ разсказывалъ про нее и называлъ — “красоткой” — похлопалъ по[620] взялъ ласково за руку, похлопалъ по ладони и сказалъ, что послѣ обѣда[621] завтрака самъ зайдетъ къ нимъ и посовѣтуетъ[622]. Такъ и сделалъ.[623]

Они пили чай изъ своего самовара–дыньки подъ рябиной, на усадьбѣ, у крылечка. Сидѣли четверо, всѣ свѣтловолосые, голубоглазые, ясные, славянская семейка. Докторъ даже залюбовался.[624] Подсѣлъ къ столику, съѣлъ сотоваго меду, пощекоталъ Танюшу, подивился ея кудряшкамъ — откуда они такіе, прямо влюбился во всѣхъ — и сталъ спрашивать Мирона, что съ нимъ случилось[625]. И опять Миронъ, какъ и всѣмъ, разсказалъ ему, что[626]

//л. 31 об.

ʺЛихой кровельщикъʺ — рассказ

Разрозненные листы разных редакций

Автограф            1л.

Машинопись с авторской правкой                5 лл.

Часть на оборотах листов с текстом

раасказа ʺ Максимова сила».

// карт.

Ранняя редакция

1 л.

// карт.

кій слѣдъ и какимъ же маленькимъ должнобыть кажется ему теперь здѣшнее, скучнымъ и страннымъ послѣ поглядѣвшей ему въ глаза смерти. И спашиваеш[yyyyyy] себя: что же, такъ теперь и потечетъ незаметно жизнь для него въ этой падающей избушкѣ? Или уже просится въ его душу тысячами вопросовъ но все къ чему прикоснулся онъ, что выбило его изъ недавней темной пьяно<й> и безиланной[zzzzzz] жизни? Почувствовалъ ли онъ что ближе и понятней подошла къ нему его родина которую онъ должнобыть вовсе не сознавалъ и которая взял его кровь. И по одному слову сказанному отрывисто и невзначай словно слышатся, что и онъ заглянулъ въ глаза родинѣ и хочетъ себѣ уяснить, что же онъ для не[627]

— Отечество… Кровь за отечество[628]…. И посмотрѣлъ подъ нагнувшійся надъ нимъ хохолокъ избушки. — Въ[629] госпиталь изъ вагона два барина меня волокли…. и И они для отечества… Дѣло понятное[630].

Что то онъ уяснилъ или старается уяснить.

— Обѣщали казенную механическую ногу выдать, къ рождеству приготовятъ. Большая[631] теперь[632] о насъ забота. Понятно–должнй заботится[633]. Можетъ въ швейцары уйду въ казенное мѣсто. ..

Его жена марья[aaaaaaa] всегда боявшаяся его и теперь боится. Она стоитъ съ уголка избы и смотритъ осторожно, пугливо коситъ глазомъ. Онъ иногда взглянетъ въ ея сторону и видно по его взгляду что доволенъ онъ, что тутъ Марья, которая теперь помогаетъ ему поднятся съ обрубочка. Бабка Настасья говорятъ каждый день печетъ для него яйца поитъ молокомъ старается скрасить ему скучное житье дома, можетъ быть боится, какъ бы не ушелъ онъ отъ нихъ Она сбѣгала къ батюшкѣ и выпросила стаканчикъ церко<в>наго вина и разсказала, что ея Василій такъ то ласковъ, что ему дадутъ казенную ногу и опредѣлятъ на спокойную должность и онъ возметъ съ собой Марью, а ей будетъ присылать каждый мѣсяцъ по три цѣлковыхъ<.>

— Свѣту дождались, послалъ господь.

Въ черной жизни бабки Настасьи все это действительно лучъ свѣта ее чут<ь> ли только печкой не билъ мужъ покойникъ, отъ сына порошинки живой не видѣла и теперь снится ей сонъ чудесный: за ново отдѣланная изба, новая корова къ веснѣ и три рубля каждый мѣсяцъ и что особенно трогаетъ ее, такъ это опчть[bbbbbbb] вернувшаяся къ ней, крестиками вышитая, припасенная на смертный часъ полотеньчико, которое съ такой любовью и боязливой надѣждой отдала она сыну, кагда[ccccccc] онъ, полухмельной торопился къ воинскому начальнику ставится, которое было съ нимъ въ бояхъ на груди за рубахой, и которое онъ не бросилъ<.>

— Матерю то помнилъ! И

И все плачетъ радостными слезами.

Это радостное и ожидаемый радующій заранее ладъ намѣчающейся новой

//л.32.

жизни конечно стоютъ для нея пролитой сыномъ крови и ея многолѣтнихъ слезъ.

Новая жизнь заглянула въ ослепшие глаза бабки слѣпыя окошки раньше совсѣмъ не примѣтной ея избушки и въ милліоны другихъ старыхъ и молодыхъ глазъ. . И хочется вѣрить, что такъ и будетъ, что великое потрясеніе крѣпко стряхнетъ все, выбьетъ и вывѣтритъ и, бережно удержавъ цѣннейшее накопленное давнѣй жизнью поведетъ жизнь по инымъ дорогамъ къ загадочному будущему. Въ это лучшее вѣритъ.[634]

Приѣхалъ на побывку степенный мужикъ Игнатій Иванычъ Лоскутъ. Со своей лошадью и немудрящей повозкой работалъ онъ на театрѣ военныхъ дѣйствѣй провѣдавъ какъ то, что вольнымъ рабочимъ съ лошадью казнатхорошо[ddddddd] плотитъ. Онъ поработалъ мѣсяца три, чинилъ разбитыя тыловыя дороги наслушался вволю, какъ полятъ пушки, всего повидалъ и пріѣхалъ на недѣльку “вздохнуть и повидать хозяйство<“>. Лошадь же оставилъ въ артели. Онъ многому научился и охотно разсказываетъ чего повидалъ.

//л.32 об.

Поздняя редакция

                  4 лл.

// карт.

нѣли, и пошла сѣренькими кусточками бородка. Еще больше, чѣмъ осенью, онъ тревожно–сосредоточенъ и пытается проникать въ суть всего, и его пугливой душѣ передается незримое. Уже оправдались иныя изъ осеннихъ его примѣтъ. Сорванный августовской бурей крестъ съ колокольни сказался; хо<ть> и не пришла чуемая невѣдомая бѣда, но и не прошло безслѣдно: батюшка зимой померъ.                                                            — На него и показывало. Ближе–то его ко кресту кому быть!

Оправдался и случай съ письмомъ. Когда совалъ письмо въ ящикъ на почтѣ, оно перегнулось и застряло; подумалъ тогда, — не получить брату вѣсточки, не воротиться съ войны. Какъ разъ такъ и вышло, хоть и не совсѣмъ такъ: попалъ братъ въ плѣнъ къ нѣмцамъ.

— Все равно, — чую, что не вернется, уморятъ. Сказываютъ, хлѣбомъ изъ опилковъ кормятъ! Писалъ братъ — пришли хоть черныхъ сухариковъ. Два раза посылалъ, а слуху отъ него нѣтъ и нѣтъ.

Максимъ сталъ говорить полушопотомъ, будто и своихъ словъ боится. Да и какъ не бояться ему всего! Въ отведенномъ ему въ людской уголкѣ “набито до потолка.” У него своихъ — семеро дѣвченокъ–погодковъ, самой старше девятый годъ, да послѣ брата–вдовца четверо привалилось. Привезла ему ихъ двоюродная тетка — корми. Онъ на нихъ получаетъ двѣнадцать рублей, на хлѣбъ, пожалуй, и хватитъ, а дальше какъ?                  — Поглядишь на нихъ… сердце сохнетъ.

За годъ онъ еще больше ушелъ въ темное созерцаніе, и совсюду смотритъ на него страхъ. А какъ отъ мѣста откажутъ? А ну заболѣешь?! А какъ ув<и>дитъ урядника — думаетъ, что за нимъ: ратникъ онъ ополченія второго разряда. И похолодѣютъ ноги.

И вотъ эта “шутка” волковъ засѣла въ его маленькой головѣ.

— Такъ ужъ и знаю, что оправдается. Одна–то “ямка” ужъ объявилась. А вотъ. Волки–то на самое Крещенье были, а девятаго числа, въ ночь, прискакалъ нарочный — телеграмма! Барыни нашей брата сурьозно ранили. А?! Отпилили ему ногу — померъ. Доложилъ я ей тогда про волковъ, а она меня дуракомъ назвала… а какъ потомъ увидала, что не безъ причины, на меня же и засерчала: “черезъ тебя, ты накликалъ!” Я накликалъ! Теперь поглядимъ, что дальше окажетъ. А ужъ о–кажетъ!

Кажется, одинъ онъ вобралъ въ свою темную душу всѣ разсѣянные по округѣ страхи. А много ихъ. Они и въ глазахъ бабъ, выстаивающихъ часы на почтѣ, и въ затихающемъ грохотѣ пробѣгающихъ поѣздовъ, и въ раскатахъ но<ч>ного грома. Они попрыгиваютъ въ сумкѣ скачущаго урядника, и въ визгливыхъ звукахъ гармоньи, вдругъ обрывающихся съ разгульной пѣсней, и въ черныхъ галочьихъ стаяхъ по вечеру.

Максимъ глядитъ пугающими глазами и на всѣ доводы повторяетъ:

//л. 33.

Вотъ[635] сады[636] замѣчательные… и у нѣмцевъ, и у этихъ… у поляковъ, вотъ литва гдѣ[637]. Яблока всякаго[638]… сколько угодно[639]. Все яблоки ѣли. У нихъ яблоко во![640] больше кулака есть[641]. Свиней много держутъ… Соленую свинину ѣли въ годномъ мѣстѣ… не съѣсть. А то[642] разъ[643] сливошное масло нашли нѣкоторые непривышны, конешно… такъ[644] получили въ окопы болѣ четверки на душу, ну…[645] послѣ обѣда… такъ[646] ноги мазали. И другое бывало… — Онъ скупъ на слова — или ужъ надоѣло разсказывать не разъ говоренное[647] О бояхъ совсѣмъ[648] мало говоритъ. Разсказываетъ съ удовольствіемъ про “Саску—дерзысъ”<.> Это его, должно быть[649], особенно поразило.

— А это у насъ въ ротѣ у ротнаго привычка такая, что ли… Только какъ[650] соберутся[651] къ нему[652] господа офицеры съ сосѣднихъ ротъ и батька придетъ… анекдоты разсказываютъ веселые. И вотъ про Саску[653]. Прапорщикъ у насъ былъ за полуротнаго, Александръ Евгеничъ, картавый. “На стыки!” или еще тамъ… подымутъ его на смѣхъ, а онъ кричитъ — суты гоеховые![654] Но былъ отчаянный. Заберутся въ землянку и въ карты хлещутся. Придешь къ ротному, фельфебель пошлетъ, а они[655] смѣются ему: “Саска, дерзысъ!” А онъ имъ — “дерзусь!” И вотъ было. Играли такъ[656], прибѣгъ я[657] — Ваше высокородіе, казакъ съ пакетомъ[658]! Наступленіе! Бросили карты, побѣжали. Полѣзли изъ окоповъ, цѣпиями пошли[659]. Пули А[660] ночь[661], темно. Те учуяли — сушатъ пулями — засушили! Ротный кричитъ, слышу[662] съ праваго флангу — “Саска, дерзысь… начинается!” А прапорщикъ въ середкѣ шелъ, возлѣ меня. Раннулъ[663] весело такъ: — дерзусъ! И… готовъ, въ лобъ прямо. Больше и слова не сказалъ.

Это было замѣчательное и еще самое замѣчательное[664], какъ нѣмца крали.                            — Кузнецъ былъ[665] въ полковомъ обозѣ. Укралъ[666] посылки, поймали. Подъ судъ отдали[667], а покуда изъ обоза въ строй.[668] Тутъ приходитъ приказъ со[669] штаба дивизіи — языка достать чтобъ ни стало. Думали–думали — ничего не придумали. И батальонные думали, и ротные… какъ его добудешь! Колючіе, черти! Въ плѣнъ живыми не даются. Вотъ тутъ кузнецъ и говоритъ ротному: Могу добыть! Какъ? А ужъ это дозвольте мнѣ распредѣлить планъ. Распредѣляй, говоритъ, А коль не достанешь — на глаза не возвращайся[670]. А онъ говоритъ: мнѣ судъ не сладокъ, либо голову сложу, либо нѣмца приволоку. Дозвольте выбрать двоихъ[671] отчаянныхъ[672]. Дозволилъ.[673] Опросили, кто желаетъ. Довѣрился столдатишка[674] одинъ, Пипньчукъ[675], моего взводу. Тутъ[676] и[677] я прикинулъ крестъ охвачу[678], а то все равно[679], скушно. Девять дней въ окопѣ сидѣли[680], мокли. Къ краю ближе.[681] Ротный[682] говоритъ: ну, подлецы–друзья, заочно васъ цѣлую и благословляю, заработайте[683] себѣ и мнѣ славу.” Сейчасъ[684] кузнецъ[685] этотъ[686] палку въ четыре аршина съ сажень такъ[687] взялъ, завострилъ[688], а на верхушку гвоздь вколотилъ. Потомъ[689] газету себѣ выпросилъ[690]. Глядятъ — что

//л. 33 об.

будетъ? Ночь настала[691] Я его говоритъ[692], выловлю. Вотъ ночь настала, велитъ намъ съ имъ ползти. Поползли къ ихнему окопу, саженъ[693] шаговъ шестьсотъ до нихъ. Проползли къ середкѣ[694], кузнецъ палку въ землю ввернулъ, на гвоздь газету повѣсилъ. И назадъ пополземъ, говоритъ.[695] Поползли[696]. Наутро видимъ[697] — виситъ газета[698]. А толку нѣтъ.[699] До ночи провисѣла, утромъ глядимъ — нѣту газеты. Стой, былъ! Ночью опять полземъ, лопатки прихватили. Опять газету повѣсилъ, заползли въ сторонку, шаговъ двадцать — велитъ намъ кузнецъ окопикъ рыть, а землю ктругомъ[eeeeeee] раскидывать. А способно было — поле голое. Выкопали канавку аршинъ въ[700] девять, и легли въ ней, ноги къ головѣ[701], какъ по шнурку. Кузнецъ, голова, нъшесту. Спать намъ, говоритъ, теперь и спать.[702] Выспемся вволю. А наши, потомъ говорили, безпокоились — куда мы задѣвались? Въ бинокль ничего не могли усмотрѣть — чисто[703] поле. Рѣшилъ ротный — сдались, сукины сыны, либо захватили нѣмцы[704]. Ночь пролежали, сух н[705]  проспали. Кузнецъ говоритъ — спи, ребята, а я сторстеречь буду.[706]  Проснулись къ утру — — вис<итъ> газета. Лежи[707]! День бѣлый[708], почали[709] палить и ниши[fffffff] и ихъ. Зыкаютъ пули нехорошо слушать[710] — вотъ врѣжетъ. Ну только съ[ggggggg] отъ насъ тыкались близко пахали, а съ ихъ стороны поверху[711]. А кузнецъ молится — только бы они мнѣ[712] шеста не сбили. Сухариковъ погрызли, пить смерть хочется, а не уползешь. Подошла ночь.[713] Явится — говоритъ кузнецъ, крестовъ намъ принесетъ полонъ кулекъ, а мнѣ отъ суда избавленіе. Ночь идетъ[714] — а нѣмецъ не заявляется. Ужъ[715] сушилъ ихъ кузнецъ! — сушилъ![716] Все равно[717], говоритъ на это не пойд[718] изловлю, у меня еще планы есть[719]. Я, говоритъ, тебя на гайку поймаю, а то на голосъ пойдешь.[720] [721]Мозговой былъ! Стало свѣтать[722], слышно кофе варютъ у нихъ, по вѣтерку[723] доноситъ. А пить — прямо погибаемъ. А кузнецъ ихъ содитъ![724] Слышимъ, подвигается отъ нихъ, шагаетъ. А туманъ! И видно — идетъ такъ слободно[hhhhhhh] человѣкъ, безъо всего[725], безъ ружья здо–ровый такой[726]. Два шага сдѣлаетъ — станетъ. И опять[727]. Къ шесту… Кузнецъ говоритъ — ползи за мной, не шуми[728]. Винтовки оставили, надвигаемъ къ нему. А онъ подшелъ къ шесту, газету — цопъ, а кузнецъ его — цопъ — плати деньги, рыло закрылъ сзади, чтобы не оралъ[729]. А тутъ мы навалились. Онъ меня за палецъ зубомъ — вотъ это мѣсто, за мякоть — такъ[730] рубецъ и живетъ[731]. Кузнецъ вытащилъ ножъ сапожный показываетъ[732] — только дзѣвни[iiiiiii]. Матушки — унтеръ–офицеръ! Пуговицы у него на погонахъ петлицахъ. Махровый самый.[733] Вывернулся–было[734] — цопъ[735] кузнеца въ ухо<.> Кузнецъ брыкъ да за ноги его[736]. Я съ Пиньчукомъ на рукахъ повисли, а онъ[737] крутится[738], зубами[739] скрипитъ, а орать ему нельзя[740] — все равно[741] заколпоримъ ножомъ И говоритъ по русски — плѣнный я! А плѣнный — иди, не разговаривай.[742] Успокоился. Взяли винтовки да тихо–мирно[743] и вышли къ своимъ. Ротный какъ увидалъ —[744] всѣхъ насъ перцеловалъ, нѣмцу папироску въ зубы, куриную

//л. 34.

ногу…[745] шиколаду. Нѣмецъ[746] сперва[747] посурьозничалъ, а потомъ и самъ сталъ смѣяться. Какъ выудили–то![748] Сейчасъ его въ штабъ дивизіи. Кузнецъ къ георгію<.> А вамъ всѣмъ награда будетъ, преставлю. Сейчасъ рапортъ буду писать. Да такъ ничего и не вышло. Въ ту же[749] ночь нѣмцы[750] озлились — въ атаку на насъ[751]. И[752] ротнаго[753], и[754] Кузнеца убили, Пиньчукъ[755] безъ вѣсти пропалъ. А я ничего. Только[756] тѣмъ[757] и кончилось. Некому[758] и[759] рапортъ было[760] написать. Всѣ наши офицеры выбыли. Съ фланга жарили изъ пулеметовъ — не дай Богъ.[761]

Это было самое замѣчательное, а не повезло Василію на войнѣ. Два раза рапортъ на крестъ собирались посылать ротные и оба раза не успѣли — были убиты.

— А второй рапортъ?[762]

— Бабка Настасья слушаетъ и моргаетъ, и понятно ей только одно[763] — это ея Василій и теперь не уйдетъ.

— Ну… по деревамъ лазнлъ для наблюдательнаго пункта. Теперь не полѣзу[764]

— А какъ нѣмцы?

— Ничего, хорошо умѣютъ… — говоритъ онъ[765], кривя губы и глядитъ на остатокъ ноги съ завернутой кверху, подколотой штаниной.

Онъ не отдохнулъ еще, не пришелъ въ себя, какъ человѣкъ, только что переплывшій широкую[766] рѣку. Да, онъ переплылъ,[767] и какимъ же маленьктмъ[jjjjjjj][768] должно быть кажется ему теперь здѣшнее, скучнымъ и страннымъ[769] послѣ глядѣвшей ему въ глаза смерти. А отъ него не уйти. Огнемъ и грохотомъ поглядѣла показалась ему иная жизнь[770] Въ огнѣ и грохотѣ въ крови и предсмертныхъ крикахъ, тысячами пробитыхъ штыками тѣлъ и[771] показалась ему иная жизнь. Вражеская земля показала ему свои[772]. Чудесное видѣлъ онъ о[kkkkkkk] вражьей землѣ. Какъ[773] живутъ[774]! Поразила[775] его ровными, какъ оструганная доска, дорогами, яблоками, чанами съ мясомъ, окороками на чердакахъ, машинами, чистенькими деревнями[776] хуторами, садами полными яблокъ[777] погребами, полными масла и, пива, чердаками, набитыми ячменемъ, воздѣланными полями. Жизнь какая! Видѣлъ собственными глазами[778] и прикоснулся. Прошелъ мимо всѣхъ богатствъ, не троне прикоснувшись, не обижая, отыскивая гоня и отыскивая врага, не оглядываясь назадъ.[779] И опять прошелъ И какой же бѣдной[780] должна показаться ему теперь эта падающая[781], приткнувшаяся къ ветлѣ избушка. Просится ли въ его душу видѣнное имъ, спрашиваетъ ли онъ себя — какъ почему все это?[782] 

— За отечество… — говоритъ онъ и заглядываетъ подъ нагнувшійся надъ нимъ хохолокъ избушки. — Коль мы за отечество… имъ–то за свое–то куда злѣй можно<.> Наворочено у нихъ всего — за сто годовъ не проѣшь.

Что–то онъ уясняетъ или же уяснилъ для себя.[783]

— Въ гошпиталь изъ вагона два барина меня волокли на носилкахъ[784]… старались для отечества[785].[786] Будто неловко было.[787] А потомъ думаю — кровь свою

//л. 34 об.                                                    

отдалъ[788], послужилъ… пусть постараются[789]. Ну,[790] папиросками[791] не оставляли[792].

Опять[793] кривитъ ротъ и смотритъ[794] на[795] култышку.

— Обѣщали казенную[796] механическую ногу выдать. Сняли мѣрку, къ Рождеству велѣли[797] пріѣзжать, записали адрестъ[798]. Въ швейцары что ли[799] куда проситься на казенное мѣсто ?[800].. Должны о насъ озаботиться.[801]

Его Марья, всегда его боявшаяся, и теперь боится. Она стоитъ съ уголка избы[802] и пугливо глядитъ[803]. Онъ иногда взглянетъ въ ея сторону, поведетъ бровью, и по лицу его видно,[804] что доволенъ онъ, что тутъ его Марья, которая теперь помогаетъ[805] ему подыматься на[806] костыли[807], хоть онъ это и одинъ хорошо[808] умѣетъ. Теперь онъ, безногій, сталъ ихъ, и никуда не уйдетъ[809]. Бабка Настасья каждый день[810] печетъ ему яйца, даетъ молока, всячески старается скрасить ему скучное житье дома: а ну уйдетъ опять[811]. И на Ильинъ день, и на перваго Спаса она приходила къ батюшкѣ и[812] выпрашивала у него “для больного” стаканьчикъ церковнаго вина и плакала, разсказывая, какъ ласковъ съ ней ея Васенька, ни крикнетъ, не обругаетъ. что[813] выдадутъ ему казенную ногу — самоходъ и опредѣлятъ на спокойную должность, на казенную квартиру, что онъ[814] возьметъ съ собой Марью, а ей будетъ присылат<ь> каждый мѣсяцъ по три рубля.

— Свѣту дождались, послалъ Господь.

И снится ей, можетъ быть, послѣ ея черной жизни сонъ чудесный: заново отдѣланная изба, новая корова къ веснѣ[815] и три рубля въ мѣсяцъ. Это будетъ[816] Любитъ ее Василій. Тогда, пьяный–то, все не въ себѣ былъ, не понималъ А теперь… Теперь — это ее особенно тронуло — онъ принесъ ей назадъ, черными крестиками вышитое припасенное на смертный часъ полотенчико, которое она любовно отдала сыну, когда онъ, хмельной, торопился пустился догонять свой эшелонъ. Это полотенце были съ нимъ въ бояхъ. На груди, за рубахой. Его онъ[817] не[818] бросилъ, не потерялъ[819].

— Матерю–то попомнилъ[820]!

Всѣмъ[821] разсказываетъ[822] про молочникъ да про полотенце и все плачетъ. Можетъ быть и заглянетъ еще новая[823] жизнь въ слѣпнущіе глаза бабки черезъ слѣпые глаза окошки падающей избы. Кто только ее поправитъ?

//л. 35.   

— Письмо, что ль? — спрашиваетъ она и хочетъ идти.

— Съ патретомъ! Въ Двинскѣ сымался…

— Врещшь[lllllll]?! — радостно вскрикиваетъ она, краснѣетъ и бѣгомъ спѣшитъ въ избу.                     — Съ икрой–то! А то какъ до него–то … все какая–то недовольная ходила<.> Кто е знаетъ! Глядишь, и отъ дому отобьется. Молодка! Только конечно настоящее дѣло спознала, а тутъ… прощай. Теперь закрѣпилъ, крѣпче гвозьдя пришилъ. Лучше и не придумать. Люблю эту самую манеру, когда баба занята. На корову горе смотрѣть, какъ не покрыта какъ слѣдуетъ, а про живую душу чего говорить.

Жизнь, творящая, мудрая, густая жизнь говоритъ въ немъ, хозяинѣ. У него все ладно, все у мѣста, все имѣетъ свой смыслъ. Все ладно въ его хозяйствѣ. Сѣна собрано два сарая. Хлѣба тоже есть и овса есть — продалъ половину и на запасъ оставилъ и на сѣвъ есть. Хоть и кряхтитъ а жить можно: работалъ не покладая рукъ. А потому, что было запасено, когда. А вотъ у кого не запасено…

— Горе, что говорить. Нонче баба себя оказываетъ, мужика сколь поубавилось. Много народу зашатается, дай время. Теперь видать. Десять дворовъ не обсѣялись — силъ нѣтъ. А на весну что будетъ… Я своимъ глазомъ вижу, чего идетъ. Вѣрно, нужно народу воевать, ну ужъ тамъ воюй тутъ не горюй. А радоваться нечему. Сыщи–ка пойди работника. Нанялся ко мнѣ одинъ сукинъ котъ. До войны его каждый по шеѣ благодарилъ за работу–то его. Курева да ѣдова да хожево — только отъ него и дѣловъ. А тутъ и за него ухватился. Не совладаю съ сѣномъ. За рупь съ четвертакомъ и лапша мнѣ чтобы каждый день и каша бѣлая. Три раза чай! Натерпѣлся съ имъ три недѣли — — ну  тебя къ лѣшему! Старуха–то совсѣмъ отсякла. Не хвали дѣло. Дороговизь! Въ лаптахъ ходить будемъ, ужъ это есть. Восемнадцать рублей сапоги! а? Карасинъ — семь копеекъ! Крупа гречка — тринадцать копеекъ фунтъ! Ситнай — четырнадцать! Вѣдь караулъ кричать скоро буду! Я! Да я–то крѣпкай! Я–то понимаю дѣло! Я газеты читаю! я въ газетѣ усмотрю, что какъ! Ахъ, зашатается народъ, заслабѣетъ. То былъ поднялись, то былъ взовились… укрываться стали… да водку запрети да милинеры были бъ! Энтотъ, змѣя, ехида, урегъ! Эхъ! Политику надо! Такую надо бы политику! Тутъ политика прогадала! Я газеты читаю, дознаю! Я бъ тебѣ сказалъ!

Мука въ его лицѣ: перекосилъ ротъ, сжалъ черные кулаки, сощурилъ гла<зъ> — боль въ каждомъ словѣ, въ каждой морщинкѣ, избороздившей его загрубѣ<вшую> кожу на лицѣ. Шестьдесятъ лѣтъ воловьей работы, мозолей кровавыхъ, изломанныхъ ногтей, натруженныхъ плечъ, грыжи, поясницы, разбитыхъ ногъ въ немъ. Тысячи снесъ онъ въ казну потныхъ рублей въ налоги. Тысячи

//л. 35 об.

СУРОВЫЕ ДНИ

/Въ деревнѣ/

IX — Максимова сила.

 

Не упоминить такой глубокой зимы. Навалило снѣговъ, думали — не протаетъ. На большакѣ накрутило подъ самые сучья, овраги позанесло вровень и былъ слухъ, что гдѣ–то подъ Боровскомъ провалился въ оврагъ дьячокъ и замерзъ. Съ большихъ ли снѣговъ, или потому, что извѣстный въ округѣ вочиный охотникъ баринъ Каштановъ былъ теперь на войнѣ, или еще по какой причинѣ, — объявилось много волковъ. На Святкахъ цѣлая свадьба ихъ забѣжала въ Большіе Кресты и разорвала дьяконова кобелька Франца, котораго до войны звали Шарикомъ.

— А можетъ и оттуда подались, съ напугу… — говорилъ работникъ Максимъ изъ усадьбы и значительно подымалъ совиныя брови. — Такъ партіями и ходилъ! На Крещенье въ садъ къ намъ тройка его забѣгла, подъ яблони. Всю ночь спать не давали, окаянные… выли. А потомъ какая исторія Утречкомъ выхожу, гляжу… — навертѣли они мнѣ на снѣгу! Да вѣдь какъ! Каждый, шутъ, ямку себѣ пролежалъ и … напакостилъ! А?! Думаю себѣ, какая этому суть? Почему имъ въ садъ–то занадобилось? Ну, прямо супротив самыхъ оконъ… Куда бы способнѣй на скотный податься, анъ нѣтъ. Чего такое?..

Максимъ за годъ сильно подался. Еще больше померкли невеселые его глаза, высматривающіе пугливо и ждущіе притаившейся отъ него жути. Напугала его война, задавила непосильными думами; щеки совсѣмъ опали и потем-

//л. 36.

сотни десятинъ взрулъ[mmmmmmm] и выгладилъ онъ сонъ на своемъ вѣку, тысячи пудовъ хлѣба вымолотилъ и пустилъ въ оборотъ жизни — знаетъ, что такое стоитъ его сѣрая жизнь., умѣетъ есть медленно пережовывая свой хлѣбъ. На горбу поднялъ семью, двухъ дочерей выдалъ, имѣетъ пятер[nnnnnnn] семерыхъ внучатъ. Знаетъ крестянское достояніе, чего стоитъ подняться и жить по праву не глядя въ люди. И понятна, откуда такая боль, когда говоритъ онъ по потомъ жаркимъ:

  что за чортъ?! Чтожъ, почему жъ е г о–то допреже не чуяли? Почему не смотрѣли? почему жъ такое допускали?! И зачѣмъ врутъ–то все? за–чѣмъ?! Правду говори. Все писали — вотъ году не протянетъ, хлѣбъ у его доходитъ, вотъ кастрюльки сбирать начинаетъ! А онъ на — вонъ! И–талія! — стучитъ онъ ногтемъ въ желтозеленыя пятна на ладони, точно въ дощечку, такой сухой стукъ, — могущая тоже державъ съ нами съединилась<.> А ему ни чорта! Вѣдь обидно! Сынъ тутъ разсказалъ суть всю. Снарядовъ не доставало! Ну, теперь есть, правда, взялись за умъ… А то какъ было! Папаша, говоритъ, ужъ какъ мы старались! Мишка говоритъ а я знаю его, чего онъ стоитъ и какъ можетъ постараться. Огонь! Вѣдь супротивъ моего Мишки ни одинъ нѣмецъ не выстоитъ! Вѣдь онъ ихъ какъ щенятъ кидалъ… Онъ да еще Маякъ одинъ, съ Лобни парень! Дубъ объ него обломаешь! Маякъ энтотъ на штыкъ не бралъ, а съ ма ъ[ooooooo] косилъ. А какъ ежели на штыкъ — черезъ себя перекидывалъ? Хунхузы, на что дикій народъ… чисто каленое желѣзо ѣдятъ, и то десятками ихъ лупилъ, Маякъ. Наши тоже настойчивы, а тутъ что! Плакалъ, какъ говорилъ мнѣ. Папаша! такъ старались, такъ старались… въ огнѣ отъ его мостъ навелъ себя не жалѣли, даже нѣмцы плѣнные удивлялись! Только бы намъ чутошная поддержка отъ артиллеріи была! А наша артиллерія ихней никакъ не удасъ<.>  Перешли бы по мосту и съ боку бы его взяли — разнесли бы до перышка! Совсѣ мъ наладили мостъ — перебѣгай. Вдрызгъ смелъ все къ черту и самъ съ боку навалился. Артиллеристы плакали! землю грызли, такъ за сердце взяло. Сна–рядовъ, д гъ[ppppppp], не хватило! А?!

И дядя Семенъ, огромный, въ сѣдыхъ кудряхъ, волъ–мужикъ, приближаетъ ко мнѣ свое перекошенное болью лицо и смотритъ н<е>доу<м>ѣвающими глазами, въ которыхъ боль. Онъ — огромный — не онъ — Это вся мужрая[qqqqqqq], искусившаяся въ тяжеломъ трудѣ, жизнью выученная цѣнить трудъ и силу Россі<и> скорбящая, болѣющая и все же твердая, знающая, что надо. Онъ шепчетъ, точно боится, что узнаетъ его изба, эти тихія уже оголившіяся деревья это небо осеннее, холодное, покойное и такое чистое. Эта боль безпо<мо>щной силы, которая знаетъ и понимаетъ и не можетъ. Въ его голосѣ–шоп<отѣ> чуть не слезы, кодга онъ спрашиваетъ пустоту вокругъ — а?! И нѣтъ на этотъ мучительный его вопросъ отвѣта.

//л.36 об.

Правда дяди Семена

— рассказ, разрозненные листы.

Маш. с авторской правкой           4лл.

Слишкомъ глубоко и больно[824] зацѣпила всѣхъ эта невиданная война. Съ перваго взгляда и не замѣтно, будто[825]: обычной чредой идутъ работы[826], въ торговые[827] дни тянутся на базары[828] телѣги, уходитъ и приходитъ въ обычный часъ стадо, кричатъ и бьются въ мѣшкахъ закупленные поросята, лѣниво выкрикиваетъ десятки годовъ знакомый округѣ мастеръ своего дѣла, коновалъ и “легчатель скотинки, хромой Левонъ Иванычъ: ”поросятъ легчить не надоть ли кому?” проходятъ татары съ двухколесной и соблазняютъ подъ ветлами бабьи глаза, терпѣливо раскидывая пестрый товаръ; скупаютъ стекло и тряпку[829] за леденцы и свистульки и всякую щепетилку–мелочь[830]; возятъ навозъ на пары, отбиваютъ подъ сараями[831] косы, тянутся воза съ сѣномъ, въ зажелтѣвшихъ поляхъ вытянулись крестцы и бабки. Неторопливо, по рду[832] плетется жизнь по накатанной колеѣ. Но если вглядѣться, уже[833] замѣтно новое: бабья сила[834]. Кое–гдѣ по дворамъ бабы отбиваютъ косы, пашутъ, навиваютъ сѣно.

— Баба орудуетъ![835] — Нонѣ баба себя оказываетъ по всему пункту[836]! — — говоритъ Семенъ Иванычъ Орѣшкинъ. — Моя старуха тягается со мной вровень. Найми–ка[837] пойди работника, сыщи[838]. Нанялся ко мнѣ соплякъ[839] одинъ, сукинъ котъ[840]. До войны–то его кажный по шеѣ поблагодаритъ за работу–то его[841]. Окромѣ[842] курева[843] да хожева отъ него ничего и мозгами умный, какъ пустое ведро[844], а тутъ и за него ухватились. Нанялся за шишнадцать рублей. Лапша мнѣ чтобы кажный день и каши вволю. Три раза чай мнѣ чтобы! Отмаялся съ имъ двѣ недѣли[845], натерпѣлся[846] — надавалъ въ загривокъ. “ Да ну тя къ лѣшему!” Теперь одинъ орудую.[847]

Семенъ Орѣшкинъ за годъ[848] поизмѣнился. Въ голосѣ уже не слишно силы, надломилъ его этотъ годъ. Его Михайлу сильно контузило, “на десять аршинъ подкинуло и всего въ землю закопало”. Лежалъ въ госпиталѣ[849] два мѣсяца, страдалъ головой[850]. Теперь опять[851] другой мѣсяцъ[852] на фронтѣ.

  Нѣтъ, ужъ и[853] не[854] чаю свидѣться. И старуха сны нехорошіе видитъ ывсе, и…[855]

Не тотъ Семенъ Иванычъ. Его кудри совсѣмъ[856] побѣлѣли, въ глазахъ томленье.                  — Да что жъ эта за диковина? — спрашиваетъ онъ раздумчиво и какъ бы на кого–то сердится. — Говорили и въ газетахъ писали — году не протянетъ нѣмецъ, хлѣба  не хватитъ, металлу не привезетъ. А онъ на вонъ! Ита–лія — показываетъ почему–то на коричневой въ желтозеленыхъ пятнахъ ладони и черкаетъ ногтемъ почему–то, — самостоятельная держава стоединилась! А ему хоть что! Заполоняетъ![857] Чего жъ раньше–то не смотрѣли за нимъ[858]? Почему[859] не стереглись? Пиры да балы, да увеселенія! Почему снарядовъ не заготовлено? Миша писалъ изъ госпиталя: Папаша, мы такъ старались,[860]

//л. 37.

такъ старались… въ огнѣ отъ его мостъ навели, себя не жалѣли, даже нѣмцы плѣнные удивлялись ! Только бы, говоритъ, намъ поддержка отъ артиллеріи была! А наша артиллерія ихней не удастъ! Ужъ это онъ сколько разовъ писалъ. Только бы чуточную поддержку бы… перешли бъ и его съ боку бы огрѣли. Наладили мостъ — только переходить. Вдрызгъ смелъ все къ чорту и самъ съ боку навалился. А почему? Антилеристы плакали сна–ря–довъ, другъ, не хватило. И видимъ дѣло, а не ввяжешься. А то такъ бы въ самую масть напаяли! Это какъ?[861]

Дядя Семенъ[862] знаетъ многое[863] и не все говоритъ. Онъ самъ читаетъ газеты, много слушаетъ, ходитъ куда–то къ Ермилъ[864] Иванычу, лѣснику, который отъ лѣсничаго знаетъ все.

— Бабы знаютъ[865]! — говоритъ онъ[866]. — Моя, послушай, что заговорила! Есть, говоритъ, три матери. Мать змѣя, мать свинья и мать прусиха… Вотъ и пойми! Которыя своихъ дѣтей поѣдаютъ. Чего, думаю, старая лопочетъ<.> Аль ужъ и помутилось у ней съ тоски? А потомъ какъ добился отъ нее сути — шопоткомъ мнѣ къ ночи сказала, — вижу — и моя все прикинула, что к чему..<.> Эхъ, нѣту у насъ настоящей матери, которая бы дѣтей своихъ удумала! Засилье отъ нѣмца у насъ! Вотъ она, мать–то прусиха! Понимаешь? Вѣдь противъ его одно желѣзо надоть да огонь! Душитъ газами![867] Газами душитъ, газы распространяетъ! Всѣ[868] насѣкомыя–то[869] и черви въ землѣ от его газовъ дохнутъ на аршинъ въ заемлю[870] подаетѣъ[rrrrrrr][871]! Химія у него! А у насъ химія слаба. Англичанае не могутъ![872]

Ласточки опять прилетѣли къ Дядя Семену и обновили[873] гнѣзда. Но не радуютъ ласточки.  Проходилъ[874] странникъ одинъ изъ подъ Вологды, степенный мужикъ. Былъ въ Смоленскѣ, у чудотворныхъ мощей. Говоритъ: напущенъ нѣмецъ по изволенію[875] на три[876] года. Претерпѣть надо[877], а потомъ самъ истаетъ, какъ саранча[878]. Газъ изъ него исходитъ напослѣдокъ году, потомъ будетъ годъ[879] огонь станетъ  напускать[880] летучій изъ шаровъ[881], и стерпишь, а на послѣдній годъ будетъ испытаніе нестерпимое: будетъ итти вслѣпую и весь[882] все понятіе потеряетъ. А какъ потеряетъ понятіе[883], не будетъ ему ничего страшно, какъ слѣпому щенку[884], а переть все будетъ[885], покуда послѣдняго въ корень не истребятъ. И уже было отъ него на то проявленіе. Подъ городомъ, говоритъ, Лось. Подъ тѣмъ городомъ насыпали его наши гору, подъ колокольню будетъ. А онъ все претъ. Ужъ и пушки раскалились, во вотъ–вотъ таять начнутъ. И ужъ какъ наши побѣгли на него съ трехъ сторонъ, не можетъ ужъ онъ ружья держать отъ жару, покидалъ, руки поднялъ, а самъ все кричитъ, настаиваетъ: отдайте[886] намъ Варшаву! Ну, тутъ ему показали Варшаву! Прямо — неукротимый дьяволъ![887] Подъ Лосью было. И потомъ прочіе сказывали и въ вѣдмостяхъ было.[888]

//л. 37 об.

Да, ослабѣло[889] и въ[890] Семенѣ Орѣшкинѣ. Онъ не теряетъ увѣренности, что въ концѣ концовъ изойдетъ нѣмецъ–германецъ[891] силой, не выстоять ему срока. Онъ знаетъ[892], что англичане разъ[893] стоятъ на своемъ — еще[894] дѣла будутъ. — Французы, конечно, по образованію могутъ силу имѣть и[895] техника ихъ[896] хорошая, но напоръ у нихъ[897] не такой рѣзкій… и по росту, говорятъ, неказисты[898]<.> А англичане крѣпко стоятъ[899]. И флотъ у нихъ отчаянный[900]. Они флотъ копят<ъ> новый еще[901] строятъ. Они подъ конецъ[902] его нажмутъ за глотку — не вырвешься. Вы[903], говоритъ, только[904] сдерживайте его до времени, сильно не пускайте на себя, а всетаки помаленьку отходите, отманивайте его на сторону, а мы сейчасъ пока время, набираемся силы,[905] и всѣ заводы въ ходу, день и ночь. Какъ онъ у васъ разойдется[906], мы[907] тогда навалимся. Вотъ. Обманулъ и ихъ. И самъ силу морскую копитъ и набираетъ. На англичанъ надѣюсь. Ну, и наши начинаютъ снаряды лить, горячка пошла.[908] Вѣдь такъ?[909]

И[910] смутно[911] все у него въ головѣ, и говоритъ безъ огонька[912] въ глазахъ, и нѣтъ прежняго[913] молчаливаго[914] значительности въ короткихъ[915] словахъ. Теперь больше говоритъ[916] и спѣшитъ, и все въ немъ сбито. И[917] раньше[918], бывало, называлъ пустяками. Что говорятъ бабы, а теперь и самъ слушаетъ, и вѣритъ.

Не уродились нынче у него яблоки. Стоятъ не окопанные старѣющія яблони, и нѣтъ шалашика. Но у него ему все же послала судьба радость. Родила ему сноха внучку — внука хотѣлъ все — на въ половинѣ апрѣля. Машеньку. Дядя Семенъ, отработавшись, въ теплыя вечера сидитъ подъ избой, подъ ласточками и держитъ на колѣняхъ голоногую въ короткой рубашечкѣ, Машку, которая..

— Вонъ, у Никифоровыхъ Серега совсѣмъ причалилъ[919], отвоевался… — говоритъ дядя Семенъ. — Перепонка въ ужѣ порвалась отъ удара орудія и руку повредилъ. Ну, работать можетъ помаленьку… Косить ходитъ.

Онъ какъ–будто завидуетъ Никифоровымъ, у которыхъ о другой сынъ въ плѣну, а средній пропалъ безъ вѣсти. И кажется мнѣ по его тону, что был<ъ> бы и онъ счастливъ, если бы и его Михайла воротился — пусть поврежденный. И безъ руки люди живутъ, солнышко видятъ, у двора кой–чего работаютъ. Вонъ и бабкинъ Настасьинъ Василій прибылъ на костылѣ, отпустили совсѣмъ, пенсію будетъ получать двѣсти шестнадцать рублей! Вѣдь прямо счастьѣ бабкѣ: умолила. Пообѣщалась въ Кіевъ сходить, къ Троицѣ и къ Воронежскимъ чудотворцамъ.

— И моя–то общается. Отъ начальства отличенъ мойто, на крестъ пррапортъ писалъ начальникъ–то. Въ городѣ Двинскѣ снимался его Михайла и прислалъ карточку. Бравый, съ выпяченной грудью, въ усикахъ колечкомъ и съ тесакомъ. Сидитъ на стулѣ, а по бокамъ два товарища взяли подъ козырекъ и смѣются. и глядятъ

//л. 38.

— Поѣду самъ къ нему, оттаскаю! Непонятныя слова говоритъ, образованный<.> А родное ему — чего! Издыхать будемъ… змѣй холодный… не почешется! Образованіе! — стучитъ кулакомъ дядя Семенъ, отстраняя старуху, усаживая ее на завалинку рукой. — Ты меня изъ–за него … душу мнѣ вынимаешь! Я его про себя прокляну! Чего это?! — показываетъ онъ на церко[sssssss] Церковь Божія?! Такъ? Чего на ней стоитъ? Хрестъ?! Для ѣего[ttttttt] хрестъ? Сказывай, для чего? — не то меня спрашиваетъ, не то старуху. — Спасеніе … пострадалъ и … молись–смотри, помни! Пострадалъ, кровь свою отдалъ за всякую… за всѣхъ подлецовъ и хорошихъ. И за стервецовъ! Вотъ! За дрызгъ всякій, за убійцъ, за воровъ–разбойниковъ, за кровопивцевъ<.> Молись–помни! А что у насъ? Образованіе какъ надо?... Энти образованные, а ? энти, стервецы… съ которыми воюемъ?! Они самые образованные, я въ газеты читаю, знаю … Ну? Машины всякія, техники всякія знаютъ, насъ дураками зовутъ… Да мы–то ангелы! Нѣтъ, погоди, я тебѣ все распостраню! Погоди… На людяхъ пашутъ! Людямей всякимъ помойнымъ дерьмомъ кормятъ, плѣненныхъ! Церковь что говоритъ? О недугующихъ–плѣненныхъ?! А они что? Женчинъ раздѣваютъ донага… велятъ ити передъ собой! На кострахъ жгутъ, языки рѣжутъ! Войну начали, змѣи.. ножи точили сколько годовъ! а?! Самое образованіе! Нигдѣ такого образованія нѣтъ! А мы?! Мы–то, Господи! Грязныя, рваныя, пьяныя… по–матерному ругаемся… грамотѣ не умѣемъ… а какъ мы? У насъ, вонъ, въ Горкахъ девять человѣкъ ерманцевъ работаютъ у барина. Ну? Вотъ самъ видалъ, хрестъ приму… тащутъ четверо ихъ бревно, а мальчишки въ ночное погнали. Мальчишки наши какъ? Богъ, говорятъ, помощь! Ей–Богу! Кто ихъ училъ?! А они смѣются, подлюги! Да чего! Одинъ что–то по-своему сказалъ, а другіе смѣются, да злобно такъ. Ну, понятно, наши мальчишки кто въ чомъ, рваные. На кофту смѣются, что въ бабьей кофтѣ. Ну, я имъ показалъ!

— А что ?

— Я ихъ такъ…! Взялъ одного за воротъ, а здоровые, черти… Ну, да вѣдь и я не махонькій. Взялъ за воротъ да голову и нагнулъ — кланяйся, коль тебѣ Богъ–помощь говорятъ! А тѣ присѣли, ни живы! Мордастые, никто не раненъ. Ихъ какъ кормятъ–то! Баринъ по–нѣмецки съ ними говориъ барыня за ручку… Э! А они на все смѣются. Все у насъ нехорошо. Кучеръ мнѣ говорилъ. То на хлѣбъ накинулись, а а то вдругъ все плохо! Въ молокѣ мошки, каша не такая… У, змѣи! Я бъ имъ показалъ такую кшу! Я бы имъ доказалъ! Повезъ одинъ ихній барынь на машину, тючки имъ снесъ, а барыня… я бъ эту барыню …! Ей Богу… на полустанкѣ слышалъ… а барыня и говоритъ другой барынѣ: а нука обидится, если я ему двугри начай дамъ? И дала сорокъ копеекъ. такъ энтотъ нѣмецъ

//л. 39.

на корточкахъ передъ ней вился! А мужику, мнѣ бы вотъ… гривенникъ бы въ рыло сунула да еще пятакъ бы сдачи! У, образованные! Все у нихъ навывертъ! Стервы! Бога забыли, украшеніе свое всякое придумали. По образо–ванному! А по образованному–то — не пищи значитъ. Нѣмецкому языку стали узнавать. Парнишка тамъ въ имѣніи, студентъ, тонкія ножки ему бы стервецу раненыйхъ[uuuuuuu] возить, а онъ съ голыми ногами мячи подкидываетъ давъ[vvvvvvv] въ бѣлыхъ штанахъ объ сѣтку колотится — видалъ. Книжку читетъ, чтобы съ нѣмцами говоритъ! Нѣтъ прямоты! Мы рты разинули, как намъ кучеръ тутъ поразсказалъ. Поѣхалъ баринъ нѣмцевъ добывать въ город чтобы на работу, хлѣбъ убирать. Ладно. По начальству тамъ то–се… А его тамъ, въ городѣ–то, начальство спрашиваетъ: а какое имъ собержані<е> кунбическое для воздуху какое будетъ?Гдѣ ихъ спать положите? А? Почему забота? На вольномъ–то воздухѣ? Я на лаковомъ заводѣ у нѣмцевъ жилъ, такъ про насъ спрашивали, а жили мы по–собачью, сто душъ въ одномъ покоѣ, дружка надъ дружкой спали. Нашихъ плѣнныхъ съ холоду съ голоду морятъ, палками бьютъ, а у насъ за ручку! … Значитъ, подставляй шею! И побѣдимъ — все равно шею подставляй, потому мы не люди, мы необразованные,… измывайся, лупи какъ тебѣ угодно. А нѣмецъ въ шляпѣ, онъ хочь и безъ рубахи. А въ спинжакѣ. У него видъ чистый, онъ башку энъ куда подымаетъ и радъ, что передъ нимъ на карачкахъ. Нѣтъ уж Звѣри — такъ съ ими какъ со звѣрями! Въ корыто ихъ головой! Бей, сукиныхъ такихъ, въ плѣнъ не бери! Съ Мишки слово взялъ — не бери! Бей — коверкай его, стервеца, съ землей смѣшай его такое образованіе! Не щади, выводи крапиву, падаль несчастную…

Что съ дядей Семномъ сталось! Бабку оттолкнулъ, себя въ грудь стучитъ — нагорѣло–накипѣло. Хочетъ что–то найти, уяснить, охватить, понять. И какая–то смутная правда мелькаетъ въ его спутанныхъ словахъ, боль неутѣшенная, обида давняя, правда выясняющаяся его взору.

— Заучились, а Бога забыли, про душу забыли! О себѣ да про себя, все и образованіе. Можетъ черезъ эту войну все увидимъ… плдведемъ[wwwwwww] балан<съ> распространимъ ? Я теперь многому наученъ. У меня сынъ… страждетъ, воюетъ по всей душѣ, ну … я могу отвѣтъ требовать — почему это, гдѣ наша правда?

— Сердце–то надорвешь, шумнай… — говоритъ бабка. —  Зѣваешь да зѣваешь а ночью спать не будешь… по избѣ бѣгатетъ все… жалится… подъ сердце подкатываетъ… — говоритъ бабка строго. —

— Не могу… всѣмъ буду говоритъ… Я теперь въ чайной говорю! У насъ бо–ольшіе разговоры… Фу–у… Яблоки–то? Не уродились…

Пусто въ осеннемъ его саду, захолодали заржавѣвшія яблоки — вотъ–воъ огол<я>тся. Не ставилъ и шалашика на сторожбу.

//л. 39 об.

А вотъ и бабка. Да какъ же зажилилась она! Лицо — печеное яблочко, а глаза… теперь они всегда плачутъ, сочатся. З КСъ[xxxxxxx] весны перестала вовсе видѣть однимъ — только красные круги покачиваются, то большіе, то маленькіе.

— Взяла да проплакала! — пробуетъ посмѣяться дядя Семенъ, а выходитъ горько. — Говорилъ — не реви дуромъ. А вотъ теперь и внучка, гляди, не разглядитъ. Совсѣмъ сяклая стала старуха.

Бабка приглядывается — да, потеряла глаза.

— Ай дьячокъ? — спрашиваетъ она, приглядываясь къ намъ. 

— Попъ цѣльный! Сонъ–то свой разскажи–ка, садись… Горазда на сны! Былъ у насъ Максимъ, разбирался въ ихней матеріи, черезъ самое это дѣло и сгибъ. Бабы довели. Ну,  сказывай.

 Сонъ хорошій, я знаю, по лицу дяди Семена видно. Онъ теперь самъ сны разбирать любитъ. Старуха присаживается на кулаки. Исхудала, въ чемъ душа держится, съ носа виситъ мутная капелька — опять корову доила плакала. Есть ей о чемъ поплакать: другой сынъ, что въ Москвѣ жилъ, въ каретникахъ, написалъ, что и его призываютъ. А онъ совсѣмъ квелый.

— Не возьмутъ! — рѣшительно говоритъ Дядя Семенъ. — Такого добра не тронутъ, хромой онъ. А она вѣритъ. По немъ плачетъся. А онъ у меня, шельма, съ портнихой живетъ…

— Съ бѣлошвейкой… — поправляетъ старуха. — Въ шляпкахъ ходитъ…

— Ну, пущай по–твоему, не разстраивайся. Съ портнихой живетъ, на портниху все жалованье изводитъ… сто рублей теперь выгоняетъ! Сто рублей! Такой каретникъ — чортъ его знаетъ какой! А туфли нынче для портнихи хорошей… красенькая! И вотъ ни прислалъ ей… матери–то! … триф фунта баранковъ сухихъ да пастилы яблошной! Да три рубли! 

— Два рубли… Не добытчикъ, нѣтъ.

— Вотъ она съ обиды–то и реветъ, старая–то. Пятый день глаза теряетъ.

— Ой, не добытчикъ. Бѣлошвейкѣ–то кофту купилъ… пишетъ… двадцать семь рублей далъ…

— А ты дура, ревешь. Да его, чорта, въ самые окопы надо, послѣ этого! Чортъ–шишига! Отъ образованія! Книжки читаетъ, въ полиціи сколько разъ сидѣлъ за возмушеніе. Забастовку дѣлалъ! У–у!

Что такое?! Дядя Семенъ стиснулъ зубы, скрипнулъ даже и передохнулъ. Глаза сверкаютъ, брови выгнулись — подвернись каретникъ — расшибетъ.

— Проклясть, сукина кота мало! Да будь онъ…!

Бабка согнулась быстро–быстро, совсѣмъ соскочила съ кулаковъ, и зам<ха>ла скрюченнымъ пальцемъ передъ дядей Семеномъ.

— Шу–ты … чумовой!

//л. 40.

Гдѣ же его покойная сила и увѣренность? Утекла съ годомъ, а на смѣн<у> ей пришло дерганье глаза, сжатые кулаки, нервность и злость на неизвѣстность. Томленье.[yyyyyyy] и растерянность. А онъ вѣдь крѣпкій былъ, и все у него крѣпко въ хозяйствѣ. Вотъ гонятъ его коровъ. Заковыляла бабка загоняетъ чорную, крутобокую, тяжелую, а пѣгая, переваливаясь, какъ Марья, стельная, мычитъ въ открытое окошко, проситъ хлѣба. И такъ хорошо смотрѣть, какъ бѣлолицая, пригожая, сытая Маруха протягиваетъ ей ломтикъ съ горкой соли. Пахнетъ молокомъ, хорошо бѣгутъ сѣменя тонки черными ножками–палочками бокомъ бѣгутъ, шарахаются въ бокъ и кривятся вотъ вотъ убьются овцы, вздымая пыль. Гулъ мычанье, ревъ — несутъ въ се<бѣ> тихую деревенскую ночь, благодатный покой. Овцы постукиваютъ копытцами у закрытыхъ воротъ.

Придетъ ночь, и не будуте покоя. Опять сегодня дядя Семенъ будетъ бѣгать по ибѣ[zzzzzzz], прикладывать мокрое полотенце къ груди, сидѣть на лавкѣ и въ мукѣ смотрѣть на темную икону, на синюю ла