17
ОДИНЪ ИЗЪ НАШИХЪ БИСМАРКОВЪ.
Часть третья и послѣдняя.
ГЛАВА I.
ГРАФЪ ОБЕЗЬЯНИНОВЪ НА ДУХУ.
Прошло два года съ тѣхъ поръ, какъ графъ Обезьяниновъ былъ назначенъ градоначальникомъ Камарина.
Въ Камаринѣ наступила весна. Была страстная недѣля. Графъ Обезьяниновъ говѣлъ, и вмѣстѣ съ нимъ говѣла вся камаринская знать, за три года до этого говѣвшая всегда на четвертой недѣлѣ, по той простой причинѣ, что четвертая недѣля была крестопоклонная, и что эту крестопоклонную недѣлю прежнiй градоначальникъ очень любилъ и посвящалъ всегда на говѣнiе.
Во вторникъ вечеромъ, послѣ всенощной, выслушанной въ соборѣ, графъ, по обычаю, велѣлъ кучеру ѣхать къ Вѣрѣ Осиповнѣ.
Что же случилось съ нею въ эти два года? Неужели ей не удалось сдѣлаться графинею? Нѣтъ, не удалось, и опять–же по весьма простой причинѣ. Въ ту пору, когда, годъ назадъ, графъ Обезьяниновъ не на шутку задумалъ на ней жениться, ибо родился у Вѣры Осиповны сынъ, а сына этого въ клубѣ самъ мужъ Вѣры Осиповны назвалъ произведенiемъ графа, въ ту именно пору графъ получилъ изъ Петербурга письмо отъ дяди, въ которомъ по французски было написано, между прочимъ, слѣдующее: «я слышалъ, что ты собираешься жениться на какой то замужней женщинѣ, провинцiалкѣ: Боже тебя упаси отъ такой глупости. Уже въ высшихъ сферахъ объ этомъ ходятъ слухи, и твоя карьера весьма легко отъ такой глупости можетъ быть навсегда испорчена. Живи съ этою женщиною сколько хочешь, приживай дѣтей хоть дюжину, но о бракѣ съ нею не помышляй, ибо придетъ время, когда ты самъ почувствуешь, что твоя Вѣра Осиповна не можетъ быть графинею Обезьяниновою. Кромѣ того, знай, что если ты женишься, я тебя лишаю наслѣдства, а наслѣдство послѣ меня не бездѣлица: только шестьдесятъ тысячъ дохода: хватить на чтó обезпечить твоихъ мармузе — если таковые окажутся вслѣдствiе твоей нынѣшней связи».
Послѣднiй аргументъ — угроза лишенiя наслѣдства былъ такъ убѣдителенъ, что графъ не только самъ убѣдился въ его практической непреложности, но отчасти успѣлъ убѣдить и Вѣру Осиповну, доказавъ ей, что онъ наслѣдствомъ дяди обезпечиваетъ участь родившагося и имѣющихъ родиться дѣтей, а въ вящшее убѣжденiе подписалъ на имя Вѣры Осиповны долговую росписку въ пятьдесятъ тысячъ рублей. Мужъ же Вѣры Осиповны, получивъ разводную окончательно, какъ уличенный при свидѣтеляхъ въ развратной жизни, въ тоже время получилъ мѣсто окружнаго надзирателя въ хорошемъ уѣздѣ, и почелъ себя счастливѣйшимъ изъ смертныхъ.
Слѣдующаго года, на 4–й недѣлѣ поста, родился второй сынъ у Вѣры Осиповны, котораго графъ Обезьяниновъ, изъ особенной любви къ святому Пимену назвалъ Пименомъ, вслѣдствiе чего въ метрическихъ книгахъ города Камарина, въ промежутокъ времени между 4–ю и 7–ю недѣлями поста оказалось записанными цѣлыхъ три вновь родившихся Пимена: одинъ у Вѣры Осиповны, другой у предсѣдателя казенной палаты и третiй у частнаго пристава.
Имя Пимена сдѣлалось à la mode.
И такъ графъ Обезьяниновъ поѣхалъ во вторникъ на страстной недѣлѣ, вечеромъ, къ Вѣрѣ Осиповнѣ, чай кушать, кое о чемъ потолковать и позаняться тамъ кое–какими государственными дѣлами.
Прiѣхавъ къ Вѣрѣ Осиповнѣ, графъ засталъ тамъ помощника почтмейстера въ передней, и получилъ отъ него конвертъ, на которомъ написано было: «весьма нужное» и «въ собственныя руки». Письмо это было отъ дяди.
Графъ взялъ конвертъ, отпустилъ помощника почтмейстера, велѣлъ послать сказать, чтобы правитель канцелярiи явился съ нужными бумагами, и затѣмъ вошелъ къ Вѣрѣ Осиповнѣ въ великолепно убранный будуаръ; поцаловавъ ее въ лобъ, по обычаю, графъ сѣлъ въ кресло возлѣ нея и распечаталъ конвертъ. По мѣрѣ чтенiя, лицо его какъ будто слегка принимало прiятно улыбающееся выраженiе.
— Что это, спросила Вѣра Осиповна, ужъ не невѣсту ли тебѣ нашли?
— Какое невѣста, сказалъ графъ: на, читай, и протянувъ письмо Вѣрѣ Осиповнѣ, самъ началъ вытягиваться на креслѣ, и затѣмъ закурилъ сигару.
Письмо это было не длинно, а потому мы приведемъ его цѣликомъ.
«Христосъ воскресъ, мой дорогой градоначальникъ. Сейчасъ я видѣлъ М.; онъ сказалъ мнѣ, что ты награжденъ къ пасхѣ такъ, какъ ты ожидать не можешь: это сюрпризъ и для тебя и для меня. Вообще, могу тебѣ сказать на ухо: о тебѣ говорятъ, — это очень хорошiй знакъ, твой послѣднiй отчетъ замѣчателенъ, и если все такъ пойдетъ, какъ идетъ, то я не отчаяваюсь тебя, въ тридцать–два года, увидѣть во главѣ чего нибудь по серьезнѣе твоего Камарина, тѣмъ болѣе что, какъ нарочно, у насъ ходятъ слухи о большихъ перемѣнахъ въ высшихъ сферахъ, и Д. не совсѣмъ непрiятно улыбается, когда я ему говорю: mon cher, il est temps de penser á mon neveu, vous le faites pourir dans son Камарино.
Обнимаю тебя. Вмѣсто краснаго яйца получишь отъ меня двадцать тысячъ рублей, на крестины твоего второго батара... Monsieur le Gradanatchalnik nе perd pas son temps».
— Какая же это награда, — спросила Вѣра Осиповна, — неужели лента?
— Не знаю, душа моя; я къ наградамъ равнодушенъ.
— Ну ужъ, будто?
— Право, развѣ что нибудь особенное, напримѣръ Георгiя получить или тамъ Владимiра, но эти Станиславы...
— А тебѣ что теперь слѣдуетъ?
— Мнъ? не помню, — кажется Станислава, но хотѣлось бы черезъ него перепрыгнуть. — И графъ пустилъ по воздуху обильный клубокъ дыма.
— Ну, а скажи, если правда тебя назначатъ куда нибудь повыше, ты...
— Знаю, знаю, что ты хочешь спросить... Сдѣлай милость, не безпокойся; ты видишь, что я тебѣ вѣренъ, и что я къ тебѣ привыкъ; всѣ тебя здѣсь уважаютъ; значитъ, ты можешь быть совершенно спокойна...
— Да, все это здѣсь, въ Камаринѣ, а. въ Петербургѣ...
— Въ Петербургѣ тоже самое, и въ Москвѣ, и въ Кiевѣ, и въ Вильнѣ... Произнося эти имена городовъ, графъ какъ будто прислушивался къ какому–то внутреннему чувству.
— А знаешь что, Вѣра? продолжалъ графъ,
18
вытягивая ноги, и качаясь на креслѣ, со взоромъ поднятымъ къ потолку.
— Нѣтъ, не знаю.
— Я вѣдь здѣсь уже два года!
— Ну, такъ что же?
— Шутка сказать, два года въ Камаринѣ!
— Какъ любезно!
— Да, два года, продолжалъ графъ, не слыхавъ замѣчанiя Вѣры Осиповны, и въ эти два года, я доказать съумѣлъ, кажется, что я не изъ глупыхъ администраторовъ; сапристи, нѣтъ, не изъ глупыхъ; и вѣдь въ сущности, знаешь, я пришелъ къ убѣжденiю, что быть умнымъ администраторомъ совсѣмъ не такъ трудно, а между тѣмъ, сколько у насъ глупыхъ администраторовъ; впрочемъ, они вездѣ есть, даже въ Германiи. При словѣ «Германiи», графъ замолчалъ: прервалась, какъ будто, нить его мыслей; начиналась новая.
— Какъ странно, продолжалъ графъ, вчера я былъ не въ духѣ, сегодня я чувствую себя особенно какъ то въ духѣ — и невольно, при этихъ словахъ, взглядъ графа упалъ на лежавшее на столѣ дядино письмо — я не знаю, чтó бы я былъ способенъ сдѣлать — графъ всталъ и началъ ходить по комнатѣ — я собою какъ то особенно доволенъ, я чувствую себя какъ Бисмаркъ послѣ Седана!...
— Правителъ канцелярiи пришелъ, сказалъ вошедшiй лакей.
— Зови, отвѣтилъ графъ.
Вошелъ нашъ знакомый Маклаковъ.
— Что, есть у васъ что нибудь нужнаго?
— Особеннаго ничего нѣтъ, а только, вотъ, ваше сiятельство, пришелъ спросить, какъ намъ отвѣчать на министерскую бумагу, насчетъ ходатайства земства?
— А, знаю, помню: отвѣчать, какъ мы отвѣчали прежде, что по мѣстнымъ политическимъ соображенiямъ, я признаю неудобнымъ согласиться съ ходатайствомъ земства, вотъ и все...
— Не будетъ ли это немного строго, отвѣчалъ Маклаковъ, такъ какъ, въ сущности, ходатайство земства, по этому предмету, не противорѣчитъ никакому закону...
— Будетъ или не будетъ — мнѣ все равно, отвѣчалъ графъ, вы знаете очень хорошо мой принципъ коренной: на всякое ходатайство земства, пока предсѣдателем будетъ Калугинъ, протестъ съ моей стороны; коротко и ясно.
— Слушаю–съ, но если они подадутъ въ сенатъ и сенатъ признаетъ ихъ жалобу основательною...
— Это мы еще увидимъ; а пока написать такъ, какъ я велю: журналы и бумаги къ подписанiю пошлите ко мнѣ. Я буду дома сегодня около 11 часовъ. У васъ ничего особеннаго нѣтъ?
— Нѣтъ...
— Просителей изволите завтра принимать?
— Завтра? Что у насъ — среда? Да! Приму, только, пожалуйста, чтобы ихъ было по меньше! Да, вотъ еще — я сегодня буду писать къ министру, — вы ничего не имѣете такого?..
— Нѣтъ, особеннаго ничего.
— Такъ до свиданiя.
Маклаковъ вышелъ.
Подали чай.
— Какъ жаль, что у этого земства такъ мало правъ, а то бы я имъ показалъ чтó значитъ борьба со мною, какъ съ администраторомъ, сапристи... сказалъ графъ, садясь на диванъ и принимаясь за свою чашку чая, а то такъ скучно: побѣда слишкомъ легко достается.
— Подожди, подожди, письмо это не даромъ пришло, сказала Вѣра Осиповна, откусывая сухарикъ миленькими зубками.
— Теперь–то мнѣ и нужно такое мѣсто, гдѣ бы я могъ проводить цѣлую систему администрацiи, а не то что съ какимъ нибудь паршивымъ Камаринымъ возиться..
На этихъ словахъ опять прервалась нить мыслей графа, ибо, отъ неловкаго глотка чаю, онъ закашлялъ очень сильно и чуть было не задавился...
— Ты вѣришь въ силу человѣческой воли? спросилъ графъ Обезьяниновъ, немного оправившись отъ кашля.
— Вѣрю, еще бы! отвѣтила Bѣpa Осиповна, при чемъ она мысленно примѣнила этотъ вопросъ къ себѣ.
— Удивительная это вѣщь — воля, продолжалъ графъ: вотъ Бисмаркъ, напримѣръ, онъ вѣдь чѣмъ взялъ? только одною силою воли; надо умѣть сказать «хочу» и затѣмъ какiя бы тамъ ни были препятствiя, соображенiя, все хотѣть и хотѣть, и больше ровно ничего... Я, напримѣръ, когда мнѣ предложили градоначальничество, — я что сдѣлалъ? Неужели ты думаешь, меня могло бы прельстить это мизерное званiе? совсѣмъ нѣтъ; я захотѣлъ быть администраторомъ въ полномъ смыслѣ слова.
— Ну да, министромъ, говори ужъ прямо.
— Министромъ или нѣтъ, не въ томъ дѣло, а главное, я захотѣлъ быть администраторомъ; захотѣлъ и сдѣлался — а теперь, черезъ какихъ нибудь два года, да я не знаю къ какой должности я не способенъ?! Я все вижу насквозь, и ужъ знаю людей да эту глупую матушку Pocссiю получше всякаго министра, ручаюсь...
И опять взглядъ графа упалъ на открытое дядино письмо, лежавшее на столѣ.
_____
Черезъ два часа послѣ этого графъ Обезьяниновъ сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ и принимался за письмо къ министру.
Но странная вещь, онъ никакъ не могъ начать письма, та есть, опредѣленно и точно начать съ какого нибудь предмета.
Почему же онъ не могъ?
Причина была очень проста. Графъ Обезьяниновъ чувствовалъ себя способнымъ высказать въ одно и тоже время не одну, а тысячу мыслей разомъ: на одной же онъ никакъ не могъ остановиться отчетливо, ибо всѣ казались ему одинаково важны; собственно поводомъ къ письму было встрѣтившееся недоразумѣнiе между нимъ и жандармскимъ штабъ–офицеромъ, вслѣдствiе котораго графъ Обезьяниновъ намѣревался писать цѣлый трактатъ о несовмѣстности власти градоначальника съ втастью этого штабъ–офицера; но едва мысль о томъ мелькнула въ головѣ графа, какъ явилась другая мысль и прогнала первую съ быстротою молнiи: «а что, если я буду начальникомъ этого штабъ–офицера?.. подумалъ графъ, и затѣмъ давай соображать, какъ и что будетъ, если онъ въ самомъ дѣлѣ имъ будетъ?» «Нѣтъ, не лучше ли быть генералъ–губернаторомъ... а потомъ ужь министромъ?.. Тогда у меня будетъ знанiе Россiи... только тогда можно будетъ приняться за реформы болѣе или менѣе важныя... Что же, мнѣ можетъ быть тогда тридцать пять лѣтъ... разумѣется, враги будутъ, но вѣдь Пиль былъ первымъ министромъ Англiи гораздо моложе, и у него были враги, а какъ онъ, не смотря на то, входилъ въ парламентъ, всегда съ головою поднятою кверху... такъ и я буду входить въ государственный совѣтъ... По всякому вопросу у меня будетъ мое мнѣнiе, короткое, но ясное, а главное рѣшительное; а въ совѣтѣ министровъ... сапристи, какъ я буду говорить... не хуже Бисмарка, — ужъ за это ручаюсь, потому воля... все воля, вездѣ воля, хочу!.. Въ сущности, какъ это хорошо имѣть волю... знаешь, чтó хочешь... А у кого, у насъ, есть воля? ни у кого... Оттого я и достигаю своихъ цѣлей такъ скоро... Что же мнѣ могутъ дать?.. анненскую ленту, а можетъ быть прямо Владимiра звѣзду?.. вѣдь такой
19
отчетъ, какъ мой, не могъ не произвести сильнаго дѣйствiя... Кто знаетъ... можетъ быть меня произведутъ въ генералъ—а... Ну, а если награда эта — назначенiе какое нибудь... но куда?.. Впрочемъ и анненская лента ничего... будутъ говорить: вѣдь не всѣ получаютъ прямо, да нѣтъ... никто почти не получаетъ прямо... мимо Станислава... Впрочемъ, не въ орденахъ дѣло... я служу безкорыстно, для блага моего государства».
Часы пробили полночь...
Сапристи, пора и писать, а я еще ничего не написалъ: какъ летитъ время!..
_______
На другой день, въ девять часовъ вечера, графъ отправился исповѣдываться въ соборъ.
У двери стояли полицiймейстеръ, частный приставъ и двое полицейскихъ.
— Нельзя, говорятъ вамъ, нельзя! фу, какой народъ!..
— Да только отысповѣдываться, батюшка мой, ну на минуточку, одну только минуточку; вѣдь самъ знаешь, долго насъ не исповѣдуютъ, а отъ лавки отлучиться въ иное время нельзя, говорилъ какой–то купчикъ полицейскому.
— Нельзя, сказалъ, что нельзя! сказалъ рѣшительно частный приставъ...
Въ эту минуту подъѣхала графская коляска.
Какъ нарочно, въ тотъ же мигъ, какая то дама подъ вуалью, въ великолѣпномъ собольемъ воротникѣ, вышла изъ церкви, и сдѣлала видъ, что не замѣчаетъ, кто идетъ ей на встрѣчу... но полицiймейстеръ очень хорошо зналъ кто эта дама, и проводивъ графа до входныхъ дверей въ соборъ, бросился опрометью назадъ, и крикнулъ во все горло: Яковъ!
Коляска подкатила къ собору.
Подсаживаемая полицiмейстеромъ и частнымъ приставомъ, дама подъ вуалью сѣла въ коляску, и тонкiй голосъ ея сказалъ: «домой!»
— Домой! прокричалъ толстый голосъ полицiмейстера, и коляска умчалась.
— Вотъ у насъ графъ какой, сказалъ полицiймейстеръ купчику, сами изволятъ въ соборъ ѣздить исповѣдываться.
— А госпожа то это какая?
— Помѣщица богатая, отвѣтилъ частный приставъ, не безъ лукавствiя въ тонѣ.
— Никакъ долго исповѣдывалась? спросилъ купецъ.
— Завсегда ужъ долго, сказалъ полицейскiй, помѣщицы всегда ужъ долго исповѣдываются, потому благочестiе имѣютъ...
— Вотъ и графъ нашъ — чтò за грѣхи, никакихъ и нѣтъ, а ужъ все же минутъ пять непременно происповѣдуются, сказалъ частный приставъ: и принялъ почтительную физiономию при мысли о безгрѣшности его сiятельства.
— Кто разберетъ, у кого есть, или у кого нѣтъ грѣховъ, Господь одинъ знаетъ, отвѣчалъ купчикъ, и не у такихъ господъ бывали грѣхи, да почище нашихъ...
— Да не у графа только, почтеннѣйшiй: ужъ добрго человѣка и во всемъ Камаринѣ не сыщешь, отвѣчалъ полицiймейстеръ тономъ твердо убѣжденнаго человѣка...
Въ это время въ церкви никого не было. Графъ стоялъ одинъ за ширмою и исповѣдывался; стоялъ онъ молодцомъ, правая рука была въ заднемъ карманѣ, лѣвая у пуговицъ сюртука.
— Не пренебрегали ли вашими обязанностями? спрашввалъ священникъ.
— Грѣшенъ, отвѣчалъ графъ и закрутилъ усы, чтобы дать себѣ, какъ говорятъ французы, une contenance.
— Не принимали ли вы на себя обязательствъ, которыхъ не исполняли?..
— Нѣтъ, особенныхъ не принималъ...
— Нe мечтали ли вы слишкомъ много о себѣ?..
— Грѣшенъ.
— Не увлекались ли честолюбiемъ или, изъ самолюбiя, не дѣлали ли зла другимъ?..
— Грѣшенъ...
— Не пользовались ли вы вашею властью въ обиду слабымъ?
— Нѣтъ!
Такъ исповѣдывался графъ Обезьяниновъ.
И въ церкви пустой какое то таинственное и глухое эхо все повторяло вслѣдъ за исповѣдникомъ то «нѣтъ», то «грѣшенъ».
Полицiймейстеръ ошибся только на одну минуту.
Черезъ 4 минуты послѣ начала исповѣди, графъ также легко и беззаботно выходилъ изъ собора, какъ входилъ въ него, имѣя передъ глазами не столько картину своей грѣховности, сколько панораму разныхъ, освѣщенныхъ a jiorno звѣздъ, золотыхъ эполетъ, эксельбантовъ, лентъ и тону подобное.
И лики святыхъ на иконахъ, когда графъ входилъ и выходилъ, освященные лампадами, казались ему такими скучными, безжизненными, возлѣ великолѣпной картины блеска и почестей, которая носилась въ его душѣ и перѣдъ его глазами...
— Съ освобожденiемъ отъ грѣховъ имѣю честь поздравить! сказалъ, сладко улыбаясь, полицiймейстеръ, подсаживая графа въ коляску.
— Домой! сказалъ графъ.
______
Вернувшись домой, графъ велѣлъ позвать Маклакова.
Пришелъ Маклаковъ.
— Послушайте, вотъ что: я, вѣроятно, завтра или послѣ завтра поѣду въ Петербургъ.
— А вы изволили получить что нибудь экстерное?
— Нѣтъ, я такъ, сообразилъ сейчасъ, ѣдучи домой, что мнѣ здѣсь на Пасхѣ нечего дѣлать; вѣроятно, я получу на Пасхѣ награду, такъ лучше ужъ за одно... Да, такъ вотъ, если у васъ есть какiя нибудь экстерныя бумаги къ министру, я ихъ съ собою возьму...
— Ваше сiятельство, ужъ и меня не забудьте, если поѣдете...
— Васъ — да я вѣдь васъ представилъ.
— Нѣтъ — насчетъ того, если послѣдуетъ какое назначенiе вашего сiятельства, — ужъ сердце чуетъ, что вы не даромъ ѣдете въ Петербургъ.
Графъ усмѣхнулся, но не непрiятно.
— Вездѣ, гдѣ я буду, моя канцелярiя будетъ въ вашихъ рукахъ, — довольны?
— Какъ не быть довольнымъ, графъ, очень даже доволенъ.
— Никакихъ нѣтъ бумагъ особенныхъ?
— Указъ только сената съ выговоромъ вашему сiятельству...
— Съ выговоромъ — мнѣ?
— Да–съ, по дѣлу Лапиныхъ, пустое–съ.
— Ну, чортъ ихъ побери! пускай себѣ даютъ выговоры! А больше ничего?..
— Ничего такого...
Пришли доложить: почтмейстеръ.
Графъ взглянулъ на часы: было десять, въ тотъ же мигъ часы начали бить десять разъ. Съ аккуратностью этихъ часовъ почтмейстеръ стоялъ въ эту минуту у двери кабинета съ пакетомъ, по средамъ и субботамъ.
— Зови, сказалъ графъ, отпуская въ тоже время правителя канцелярiи.
Почтмейстеръ вошелъ, сдѣлалъ три шага впередъ, поклонился и вручилъ графу пакетъ.
20
— Ничего особеннаго? спросилъ графъ.
— Ничего–съ, ваше сiятельство, письмо контролера немного рѣзко...
— Насчетъ меня?
— Не совсѣмъ–съ, а такъ вообще насчетъ администрацiи камаринской. Да еще снизу замѣточка на счетъ меня, полагать надо, не совсѣмъ любезная...
— Хорошо, оставьте.
— А по большей части я все однѣ любовныя отобралъ–съ.
Почтмейстеръ удалился.
Графъ сѣлъ за столъ.
— Что, бишь я хотѣлъ такое вспомнить, началъ онъ говорить самъ себѣ, что–то припоминая: а, да, помню. — Графъ позвонилъ.
Вошелъ лакей.
— Послать въ соборъ узнать, — въ которомъ часу завтра будутъ читать правила? Лакей ушелъ.
Графъ остался одинъ передъ письмами. Онъ взялъ машинально первое письмо.
— Впрочемъ, я сейчасъ исповѣдовался, хорошо–ли это? спросилъ себя графъ. Да, но письмо контролера, кто знаетъ, можетъ быть мнѣ это нужно для соображенiя... И онъ затѣмъ отыскалъ письмо контролера по списку, и началъ его читать. Прочитавъ, сказалъ:— новаго ничего нѣтъ; кромѣ вздора, у этихъ господъ ничего нѣтъ въ головѣ. И затѣмъ отложивъ письмо, рѣшилъ, что остальныя письма сегодня читать неприлично, ибо почтмейстеръ сказалъ, что все любовныя.
Пакетъ съ письмами отосланъ былъ почтмейстеру назадъ, съ надписью на конвертѣ: въ «собственныя руки» и «секретное».
Затѣмъ графъ принялся обдумывать всѣ предположенiя насчетъ поѣздки въ Петербургъ.
Потомъ, все переобдумавъ, графъ легъ спать, и улегшись въ постель, вспомнилъ, что завтра причащается. Вспомнивъ объ этомъ, онъ закрылъ глаза, перешелъ мыслiю на небо, кого и что тамъ отыскалъ — неизвѣстно, но перенесшись на небо, встрѣтилъ тамъ какого то генерала, и затѣмъ сдѣлалъ рукою какое то движенiе, означавшее крестное знаменiе, и въ заключеше спросилъ себя: «что мнѣ сказать?» рѣшилъ, что достаточно сказать «Господи, помилуй», и перевернувшись къ стѣнѣ носомъ, началъ засыпать, пока въ головѣ не то ходило какое то поле съ шевелящимися колосьями, не то волновалось море, не то небо какое то двигалось съ разными фигурами, изъ которыхъ, всетаки, генеральская фигура и анненская лента проносились всего яснѣе и чаще.
_______
Утромъ графъ всталъ особенно въ духѣ.
— Нельзя–съ, говорилъ на подъѣадѣ полицейскiи, сегодня графъ изволятъ причащаться, прiема не будетъ.
— Какъ не будетъ! — помилуй, любезный, мнѣ очень нужно графа видѣть.
Въ это время раздался сверху внизъ электрическiи звонокъ.
— Вотъ–съ сами графъ идутъ, отойдите сдѣлайте милость! Эй, подавай! засуетился полицейскiй. Графъ вышелъ.
— Что вамъ угодно? спросилъ графъ очень любезно.
— Я по дѣлу, ваше сiятельство, къ вамъ, очень нужно.
— Зайдите черезъ два часа!
И графъ укатилъ въ соборъ.
Въ соборѣ графъ отслушалъ правила, и за обѣднею причастился.
Послѣ обѣдни графъ вернулся къ себѣ, но не смотря на усталость, былъ въ духѣ, а потому разрѣшилъ прiемъ просителей.
Утреннiй проситель подъѣзда былъ первый принятъ и, какъ помѣщикъ, былъ принять въ кабинетѣ.
Выслушавъ просителя, по дѣлу о переводѣ двухъ крестьянскихъ усадебъ и жалобу на губернское приприсутствiе, графъ сказалъ просителю:
— Знаете что я вамъ скажу, почтеннѣйшiй господинь Жукановъ, я пришелъ къ убѣжденiю, что есть дѣла, въ которыя градоначальники совсѣмъ и не должны входить; къ числу этихъ дѣлъ принадлежать всѣ крестьянскiя дѣла по введенiю положенiя 19 февраля; ну, скажите, какое мнѣ дѣло, что у васъ былъ данъ такой надѣлъ, а теперь другой... все это важно было прежде, а теперь не угодно ли внѣдаться съ губернсимъ присутствiемъ.
— Да помилуйте, ваше сiятельство, съ кѣмъ же мнѣ вѣдаться! вѣдь вы изволите быть предсѣдателемъ губернскаго по крестьянскимъ дѣламъ присутствiя, вѣдь мое дѣло — это вопiющее дѣло, меня просто хочетъ ограбить мировой съѣздъ...
— Я предсѣдатель по закону, но на дѣлѣ я предоставилъ полную независимость губернскому присутствiю — и знать не хочу всѣхъ этихъ мелочей.
— Какъ мелочей, помилуйте, ваше сiятельство!..
— Послушайте, согласитесь, что я хозяинъ у меня въ градоначальствѣ, такъ позвольте мнѣ знать, чтó мелочь и чтó не есть мелочь; а учить меня никому не приходится. Очень можетъ быть, что ваше дѣло справедливо, жалуйтесь въ губернское присутствiе — вотъ вамъ и все.
И съ этими словами графъ вышелъ изъ кабинета въ прiемную...
Въ великiй четвергъ графъ къ Вѣрѣ Осиповнѣ не поѣхалъ.
За то графъ слушалъ 12 евангелiй.
Во время прокименъ: «князи людстiи собрашася вкупѣ», графъ подумалъ, неизвѣстно почему, о томъ, какъ онъ будетъ коротко и отчетливо высказывать свое мнѣнiе въ государственномъ совѣтѣ.
При чтенiи евангелiя, кода читалось о томъ, какъ Христа одѣвали въ багряницу, графъ, тоже неизвѣстно почему, думалъ о томъ, какъ онъ надѣнетъ на себя анненскую ленту; когда прочитаны были слова: «се человѣкъ», графъ подумалъ, что людей въ Россiи много, но великихъ, въ строгомъ смыслѣ слова, не много; а когда услыхалъ слова: «чтó есть истина?» графъ подумалъ: «какой странный вопросъ — въ сущности, какое кому дѣло до того, чтó есть истина?»
Другихъ впечатлѣнiй не послѣдовало.
Въ великую пятницу графъ зашелъ до церковной службы къ Вѣрѣ Осиповнѣ, и она его отговорила ѣхать въ Петербургъ на Пасху, представивъ весьма основательно, что здѣсь, въ Камаринѣ, эффектъ отъ его награды будетъ сто разъ значительнѣе, чѣмъ въ Петербургѣ.
______
Въ субботу, въ одиннадцать часовъ вечера графъ приготовлялся къ заутрени.
Приготовлялся онъ не безъ волненiй, ибо приближался часъ, въ который, по его разсчету, должна быть получена депеша о наградѣ.
Въ одиннадцать съ половиною графъ былъ одѣтъ и готовъ; всего болѣе готовымъ къ празднику было лицо его сiятельства, сiявшее особеннымъ свѣтомъ.
Полицiймейстеръ освѣтилъ подъѣздъ графа двумя десятками плошекъ и суетился у этого подъѣзда такъ, какъ никогда еще не суетился: благодаря ему, всѣ лавочники уже знали, что графа ждетъ награда необычайная, такъ что лавочникъ торговавшiй керосиномъ говорилъ булочнику, въ девять часовъ вечера, что графа производятъ въ фельдмаршалы; булочникъ отнесся къ этому извѣстiю съ равнодушiемъ.
— Чтó—депеша? крикнулъ полицiймейстеръ, увидавшiй что то похожее на тѣнь телеграфиста.
— Депеша графу.
21
— Давай! Съ этими словами полицiймейстеръ выхватилъ депешу изъ рукъ телеграфиста, бросился въ сѣни, изъ сѣней по лѣстницѣ, и почти безъ дыханiя, да и безъ доклада, долетѣлъ, на крыльяхъ вѣрнопреданнѣйшей радости, до самого графа и, долетѣвъ, подалъ его сiятельству, докуривавшему сигару, депешу, — съ словами:
— Депеша вашему сiятельству изъ Петербурга, и затѣмъ обратилъ всю свою личность въ почтительное Z.
Графъ распечаталъ депешу, пока на ципочкахъ удалялся за дверь полицiймейстеръ.
— Подлость какая! вырвалось у графа, и онъ швырнулъ депешу.
Въ ней было сказано: «Представленiе не удалось, не унывай».
«Христосъ Воскресе».
Графъ въ одинъ мигъ рѣшилъ, что ѣдетъ въ Петербургъ въ три часа ночи, съ ночнымъ поѣздомъ, подаетъ въ отставку, и дѣлается врагомъ этой страны, гдѣ не умѣютъ цѣнить такихъ людей, какъ онъ.
— Коляска готова–съ, пришелъ сказать камердинеръ.
— Не поѣду. Иванъ, черезъ три часа я ѣду въ Петербургъ: все уложить.
Лакей началъ объяснять графу, что это невозможно.. что нынче всѣ въ церковь идутъ, разгавливанiе приготовили на 100 персонъ...
— Что мнѣ за дѣло до вашихъ «Христосъ восресе», пробормоталъ гнѣвно графъ, и если бы въ эту минуту Россiя была кусокъ бумаги, онъ ее разодралъ бы на клочки и швырнулъ въ огонь....
— Такъ какъ–же прикажете? спросилъ Иванъ.
— Завтра поѣду.
— А откладывать прикажете?..
— Не надо. И графъ вышелъ изъ кабинета, чтобы отправиться въ соборъ.
Полицiймейстеръ понялъ въ чемъ дѣло и исчезъ, потому что въ такую минуту на глаза не слѣдуетъ попадаться тому, кто, какъ онъ, дерзнулъ отчасти быть виновникомъ непрiятности — принесши депешу. Полицiймейстеръ вошелъ въ церковь, и сталъ молиться: «Господи, пошли графу награду» — въ ту самую минуту, когда пѣвчiе запѣли «Воскресенiя день».
Графъ не слышалъ ни одного звука воскресной заутрени.
Онъ былъ въ Петербургѣ, въ тысячи мѣстахъ разомъ, и вездѣ спрашивалъ: что это значитъ ? какъ, почему? немилость ли это или случайность? чтò ему дѣлать: выйти въ отставка или подождать? и всѣ эти вопросы кипѣли въ немъ точно вода въ самоварѣ, а служба, возгласы, все это казалось ему нестерпимою мукою.
Заутреня начала подходить къ концу. Движенiе въ толпѣ.
Пропихивается полицiймейстеръ. Графу отдаетъ кто то (полицiймейстеръ дошелъ до предпослѣднаго ряда и дальше идти не посмѣлъ — не дай Богъ, что еще хуже) депешу. Графъ ее прочитываетъ.
«Всѣ награды отложены».
На графа точно нашло наитiе свыше, онъ улыбнулся надеждою.
Въ этотъ мигъ въ первый разъ до него долетѣли звуки: «Пасха, двери райскiй намъ отверзающая». Графъ ихъ услыхалъ, ему показалось, что двери райскiя передъ нимъ отверзлись, и онъ перекрестился. Полицiймейстеръ тоже увидѣлъ свѣтъ и перекрестился, сказавъ: «услышалъ, видно, Богъ мою молитву». — «Христосъ Воскресе», сказалъ въ послѣднiй обходъ заутрени архiерей.
– Воистинно воскресъ, отвѣтилъ въ первый разъ графъ, до этого четыре раза даже не слыхавшiй этого возгласа....
Черезъ день графъ уѣхалъ въ Петербургъ.
Кн. В. Мещерскiй.
_______