320
ГАВАНЬСКIЯ СЦЕНЫ.
III.
Наводненiе.
А посмотрѣли бы вы какъ наши гаваньцы справляются иной разъ съ напоромъ моряны, когда дѣдушка–вѣтеръ нагонитъ имъ ее изъ Кронштадта, какъ напримѣръ въ послѣднее большое наводненiе, кажется въ пятидесятомъ году, захватившее Гавань въ расплохъ и въ одинъ мигъ обратившее ее въ Венецiю.
Бурный свой дебютъ началъ тогда дѣдушка–вѣтеръ не въ счетъ абонемента, вмѣсто осени въ августѣ мѣсяцѣ, и первымъ дѣломъ налегъ на заборъ у огородника. Огородникъ — мужичинище натуры флегматической — какъ разъ стоялъ прислонясь къ своему забору спиной, съ счетной книжкой въ рукѣ, и начиналъ расчетъ съ «молодцами»; какъ стоялъ, такъ и повалился вмѣстѣ съ заборомъ навзничь; книжка перелетѣла черезъ голову, и воробушкомъ, растопырившимъ крылышки, улеглась среди улицы въ грязь...
— Охъ, мать честная!.. проговорилъ огородникъ треснувшись затылкомъ о заборныя доски. А проходившiе въ эту минуту по мосткамъ два чиновника, перепуганные валящимся на нихъ заборищемъ, соскочили чуть не на середину улицы, и въ одинъ мигъ увязли по колѣна въ грязи. Но вмѣсто того чтобы какъ можно скорѣе спасаться изъ болотнаго мѣсива, оба, какъ по командѣ, повернулись къ огороднику и не двигаясь съ мѣста принялись одинъ за другимъ отбарабанивать его всѣми гаваньскими пожеланiями, даже и мысли не имѣя простить его, въ виду его собственнаго распростертаго положенiя. Огородникъ межь тѣмъ флегматически приподнялся и къ нему опять подошли работники.
321
— Не думалъ, мать честная, вотъ никакъ ужъ, ей, ей, не думалъ! бормоталъ онъ оправляясь и отряхаясь.
— Черти бы тебя взяли! кричалъ чиновникъ, съ черными густыми бакенбардами и съ озлившимся до изступленiя лицомъ (младшiй помощникъ столоначальника), вытаскивая одну ногу за другой изъ грязи. Не могъ забора до сей поры подпереть!..
— Чистись вотъ теперь до самаго до утра!.. прокричалъ и другой, съ черными же, но очень уже рѣдкими бакенбардами — простой смертный, въ качествѣ канцлера, тоже вытягивая одну ходулю за другой изъ земляной кашицы.
— Подьте, книжку тамъ возьмете съ улицы, — обратился огородникъ, даже и вниманiя не обращая на чиноваловъ, къ близко торчавшему подлѣ него родному своему брату. Этотъ было и повернулся чтобы идти исполнить приказанiе брата, а вмѣстѣ съ тѣмъ и хозяина.
— Жрать — на это есть у васъ время! ревѣлъ помощникъ столоначальника, вскорабкавшись наконецъ на мостки. По пяти фунтовъ хлѣба упираете — а подпереть заборъ недосугъ! Я говорю, только жрать!..
— Да, ѣсть!.. прибавилъ товарищъ его, тоже занося ногу на мостки и какъ бы желая сказать другое.
— А ты не жрешь?.. Нѣтъ, небось только за щеку кладешь?.. мгновенно остановился огородниковъ братъ, сверкая глазами и забывъ объ утопавшей книжкѣ. Сами чтоль те приставимъ себя къ забору и подпирать будемъ? Ишь кака пора горяча, дура ты чиновная, право–тка, дура — какъ есть.
Но чиновалы немедленно успокоились — точно именно такъ и ждали того, чтобы ихъ поскорѣе обратно выругали и ужъ развязали бы — отпустили дальше.
Оба пустились въ путь, а огородники занялись своимъ дѣломъ.
— Экiй взбалмошный вѣтеръ, бормоталъ помощникъ столоначальника, эна какъ забираетъ!.. Ничего не подѣлаешь!.. Изволь вотъ поминутно спиной къ нему поворачиваться, къ подлецу.
— Именно къ подлецу! злорадно подхватилъ товарищъ. Вѣдь нарочно воротитъ, чтобъ сталъ къ нему спиной... Что хочешь, а повернись!.. Ну, нà–вотъ, ну, вотъ повернулся... Ну, что, теперь доволенъ?..
А дѣдушка–вѣтеръ, не останавливаясь, грянулъ на старика Севастьянова, сбросилъ трубу съ его крыши, да ему же самому цѣлую кирпичину намѣтилъ прямо въ миску съ простоквашей, которую тотъ какъ разъ несъ домой яко даръ отъ Викулихи... Старикъ, нужно сказать былъ строптивый, не хуже дѣдушки–вѣтра, да къ тому же у Викулихи и пропустилъ. Какъ только посуда, выбитая у него изъ рукъ полетѣла на мостки съ простоквашей и разсыпалась въ черепки, онъ бросился топтать ихъ ногами.
— Такъ вотъ нà–же, нà, старая колдунья, принялся онъ поминать Викулиху, вотъ нà–же тебѣ если такъ! если пожалѣла даруя, проклятая!
А вѣтеръ, выбивъ посудину, будто зналъ что Викулихина, полетѣлъ попытать и у ней счастья, да тотчасъ же и вперъ обратно въ ея кухню подушку, которою было заткнуто у нея окно, а затѣмъ разомъ смелъ со стола на полъ одинъ горшокъ со сливками, а другой съ тѣстомъ. Тутъ ужъ и эта почтенная женщина изъ себя вышла и недобрымъ словомъ помянула ушедшаго гостя, старика Севастьянова:
— Онъ, да и конецъ, «сглазилъ»! втесался изъ горницы въ кухню и ну опару расхваливать: «Экiй, говоритъ, дюжiй пирожище ты варганишь, Викулишна.. Ужъ и глазъ!.. А я, дура, еще простокваши сунула ему цѣлую миску... Знала, лучше бы коровѣ отдала, подавись, проклятый!
Между тѣмъ дѣдушка–вѣтеръ потѣшился, да принялся за серьозное — и ну нагонять моряну на Гавань, сперва, конечно, на огороды и на дома, которые окнами любуются взморьемъ; а потомъ, дѣло дошло уже и до мостковъ на улицахъ. На мосткахъ въ это время въ гаваньскомъ захолустьѣ покоился и высыпался нѣкто Вавило Степанычъ, отставной провинцiальный секретарь. Городовой, проходя мимо, сталъ было будить его и поднимать.
— Экъ его!.. Вавило Степанычъ!.. Проснись, братецъ!... Ну, поднимайся!.. Ну–о!.. Вавило Степанычъ... Нѣтъ, грузенъ больно ужь!.. прибавилъ стражъ, и пошелъ, бормоча дорогой: «Человѣкъ–то онъ славный!.. Пойдти сказать его Пафнутьевнѣ... А то, того и гляди, вода нагрянетъ — зальетъ еще, пожалуй. Человѣкъ–отъ славный — вотъ что я хочу помнить...
Дѣдушка–вѣтеръ все продолжалъ проказничать. Одному чиновнику, со сна выглянувшему въ форточку, столько съ разу напустилъ воздуху въ носъ и въ ротъ, что тотъ, захлебнувшись, рванулся назадъ и принялся причитывать на счетъ проказника на всѣхъ арамейскихъ языкахъ. Вотъ въ это самое время сидѣлъ и засидѣлся въ бесѣдкѣ, въ садикѣ у булочнаго мастера, у Карлъ–Иваныча, съ дочкою его, высокой и блѣднолицой Каролиной Карловной, ея женихъ, законный искатель руки ея, нѣкто Леонардъ, тоже булочникъ съ Вознесенской, но еще очень молодой человѣкъ, не болѣе какъ лѣтъ тридцати восьми или девяти отъ роду. Онъ, въ теченiе шести мѣсяцевъ ухаживанья за нею, только–что хотѣлъ было въ первый разъ открыть совсѣмъ свою душу и излить свое сердце, а вмѣстѣ съ тѣмъ предложить ей, въ видѣ самаго необходимаго пункта, о томъ, что если она его любитъ и притомъ любитъ больше всѣхъ вздыхающихъ по ней слесарей, каретниковъ, столяровъ, одного обойщика и одного переплетнаго мастера, то чтобы потрудилась, немедленно и не отлагая, скрѣпить любовь первымъ дѣвственнымъ своимъ поцалуемъ; какъ вдругъ дернуло когото на дворѣ у Карлъ–Иваныча крикнуть во все горло: «вода»!
— Um Gottes willen! воскликнулъ влюбленный нѣмецъ, и точно водой его окатили — вскочилъ съ мѣста, забывъ о Каролинѣ Карловнѣ, которую оставилъ на волю Божью, и пустился въ припрыжку изъ бесѣдки, бухая, не оглядываясь, по запруженному саду.
— Rechts, rechts!.. вопила вослѣдъ ему влюбленная нѣмка, несясь за нимъ по послѣдней, еще возможной, дорожкѣ.
Между тѣмъ въ лавкѣ у Лукича какъ нарочно столпились наши гаваньскiя богини: одна покупала золотникъ чаю, другая — на три копѣйки кофею, на грошъ цикорею и на копейку леденцовъ, чтобъ прикусывать за горячимъ, такъ какъ сахаръ скоро таетъ во рту; — третья желала каркасу и сутажу, — четвертая яблочной пастилы, — пятая селедку; — шестая половину сальной свѣчки; — седьмая дегтю; — осьмая муки крупчатой, яблоковъ и сѣраго шелку; а одинъ господинъ съ кокардой домогался отличныхъ итальянскихъ гитарныхъ струнъ и кстати ужъ свѣжихъ рубцовъ. Но послышалось: «Вода, вода»!.. и всѣ шарахнулись вонъ изъ лавочки, давя въ дверяхъ одинъ другаго и одна другую.
Тѣмъ временемъ Викулиха все таки нашла возможность сцѣпиться на улицѣ съ городовихой изъ за жениховъ, сватающихся къ ихъ дочерямъ: именно изъ за того, что за Викулихину дочь сватается чиновникъ, мало того, что самъ голытьба, да еще и претендентъ на приданое, тогда какъ желающiй получить руку и сердце городовихиной крали, наоборотъ, самъ зажиточный, да еще справляетъ невѣстино приданое и играетъ свадьбу на свой счетъ.
— Матушка! отрѣзала городовиха, дама породистая и сознающая свои скульптурныя достоинства, изъ за которыхъ жаловалъ ее сожитель Викулихинъ — предметъ старинной неугомонной ревности сей послѣдней къ своей соперницѣ. Сама ты, матушка, была молода и отъ людей тоже–тко слыхивала, что если дѣвка съ изъянцемъ, такъ поневолѣ мать прикармливай женишка золотымъ толоконцомъ... Прямое это дѣло, всему мiру даже извѣстное.
322
— Почище, можетъ, еще твоего поганаго языка, анафемская твоя душа!.. завопила сухопарая Викулиха, сверкнувъ молнiевержущимъ взглядомъ на соперницу. У самой какъ въ день весь полкъ перебываетъ, такъ и про кажную думаетъ, что на четырехъ королей гадаетъ!..
— Матушка!.. хлопнула городовиха, что тамъ ни говоришь, а шила въ мѣшкѣ не утаишь!.. Такъ–то–съ!..
— Ахъ ты ехидная, ахъ ты посконная! Такъ вотъ изъ чьей деревни вѣтеръ дуетъ! и бросилась Викулиха на сосѣдку...
— Я увѣренъ, что почтенныя дамы непремѣнно сцѣпились бы пятернями и не пожалѣли другъ у дружки причесокъ, но подоспѣвшiй къ нимъ водяной шквалъ озадачилъ ихъ какъ разъ въ пору: обѣ разомъ метнулись въ разныя стороны и побѣжали каждая къ своему хозяйству, пока еще можно было кое–какъ убѣжать. Тутъ–то вотъ городовиха, грузно и на всѣхъ парахъ, и налетѣла на колыхавшаго ей на встрѣчу, на мосткахъ, булочнаго мастера, Леонарда Ивановича, убѣжавшаго изъ бесѣдки возлюбленной своей Каролины Карловны. Отъ сильнаго толчка потерявъ равновѣсiе онъ качнулся и упалъ съ мостковъ въ самую грязь, разжиженную только что набѣжавшею волною...
— Potz–Tonner–Wetter! заревѣлъ онъ ей въ вслѣдъ, весь дрожа отъ ярости и отъ безчестiя, нанесеннаго въ его лицѣ его нацiи. «Ти собакина сука»!.. выразился онъ наконецъ, съ нѣкоторымъ удивленiемъ провожая глазами обидѣвшую его чиновную даму. Но мало по малу удивленiе его смѣнилось задумчивостью и все еще не выступая изъ грязи, онъ наконецъ обдумалъ весь непредвидѣный случай и произнесъ успокоительно:
— Am Ende das Mensch ist... ist verrückt!22) и разсудивъ такимъ образомъ, уважаемый Леонардъ Ивановичъ, уже съ облегченными разсудкомъ и сердцемъ выкарабкался изъ грязи и направился, спасаясь изъ Гавани, на свой милый Вознесенскiй проспектъ.
Но вотъ уже дружно и окончательно нахлынули волны со взморья, и, купно съ вѣтромъ, повалили наконецъ обращенные ко взморью заборы, затопили огороды, улицы и переулки, и Гавань «всплыла какъ тритонъ»... или лучше сказать окончательно превратилась въ Венецiю. На улицахъ появились гаваньскiя гондолы, челноки и барочныя лодки... Суматоха, крикъ, шумъ и гамъ повсемѣстно! Но да не подумаетъ никто изъ смертныхъ, чтобы этотъ шумъ и гамъ происходили изъ боязни гаваньцевъ потонуть; гаваньцы, какъ это уже не разъ доказано, боятся воды столько же, сколько семга, которою они закусываютъ, когда она дешева. Весь этотъ переполохъ сопровождается, напротивъ, почти радостнымъ смѣхомъ, остротами, подтруниваньемъ.
— Лукерьюшка!.. За дровами лодка, за дровами, матушка! поясняетъ старикъ чиновникъ, стоя у себя на крыльцѣ, на дворѣ, и придерживая обѣими руками шляпу, изъ опасенья, что ее снесетъ вѣтромъ. Онъ старается проникнуть взглядомъ въ то мѣсто во дворѣ, гдѣ, по его мнѣнiю, должна быть лодка.
— Да гдѣ за дровами? Тутъ вотъ дрова, и тамъ дрова, и у хлѣва вонъ дрова! отвѣчаетъ Лукерьюшка сноха его, полная женщина, бухая по водѣ... Тутъ вотъ у забора нѣтъ никакой лодки... Видать бы было, — не иголка!
— Тамъ должно быть, матушка! твердитъ одно и тоже старикъ.
— «Тамъ должно быть, матушка!..» съ досадой переговариваетъ чиновница... Ну вотъ она гдѣ–ѣ! У сарая за дровами... Говорите не знаете чтó!..
На другомъ дворѣ веселая молодежь размѣстилась уже на двухъ лодкахъ: въ одной Викулихина дочь, Анфиза, ея родной братишка Костя, шестнадцати лѣтнiй подростокъ, и Анфизина сваха, Ирина Яковлевна, женщина пожилая и разсудительная; въ другой — сама Викулиха, ея сожитель и старшiй сынокъ, двадцатилѣтнiй парень, Поликарпъ — малый бойкiй и предпрiимчивый.
— Отворяй, Костька, ворота, — съ шикомъ выѣдемъ!.. командуетъ Поликарпъ младшему брату. Тотъ, стоя съ засученными выше колѣнъ брюками въ водѣ, только что успѣлъ отвязать носъ лодки отъ крыльца и бросить веревку въ лодку.
Но вотъ ворота отворены, а это не больно то легко исполнить, во первыхъ потому, что они отворяются только во время наводненiй, для выѣзда изъ нихъ хозяевъ въ лодкахъ; а во вторыхъ потому, что петли на нихъ смазываются однимъ только дождемъ; а тутъ еще напоръ воды и вѣтра...
— А–а, да чтобъ васъ! да ну–те же, отворяйтесь!.. причитываетъ «Костька», работая изо всѣхъ силъ чтобъ распахнуть хоть одну половинку воротъ и вообще ожидая себѣ чрезмѣрныхъ наслажденiй отъ всего предпрiятiя. Но вотъ, говорю, ворота наконецъ, растворились и Костя вскакиваетъ въ лодку.
— Ураа!.. голоситъ онъ взявшись за весла и живо выправляя на улицу. Костя съ поднятою вверхъ правилкой стоитъ въ кормѣ...
— Костька, не блажи!.. останавливаетъ его сзади ѣдущiй отецъ.
И вотъ, точно сговорились, ѣдетъ на встрѣчу лодка городовихи, Викулихиной соперницы, съ ней самой, съ ея дочерью Глафирой и съ подчаскомъ Нефедьевымъ, парнемъ флегматическимъ съ обрюзглымъ и циничнымъ лицомъ. Онъ гребетъ и управляетъ своимъ ботомъ. Лодки сближаются.
— Ну, такъ какой, какой, Глаша, говоришь галстукъ замѣтила ты на шеѣ у того, помнишь, у колтовскаго то франта?.. спрашиваетъ съ ядовитѣйшею въ мiрѣ улыбкою дочь свою городовиха, намекая на Анфизинова женишка...
— Да говорятъ же вамъ выкроенный изъ передника его душеньки, подарочекъ ему отъ нея въ день его ангела, отвѣчаетъ съ такой же улыбкой, переводя глазами, дочка.
Викулиха перемѣнилась въ лицѣ; городовиха же сдѣлалась что называется маковъ цвѣтъ.
— Вы видѣли галстухъ, а мы вамъ за галстухъ! взбѣленясь, заревѣла Викулиха, и выхвативъ изъ рукъ у младшаго сына правилку, черпнула ею воды и окатила сосѣдку; та, въ свою очередь, въ мигъ вырвала весло у подчаска, зачерпнула имъ тоже воды и плеснувъ ею за шею прiятельницѣ, мимоходомъ огрѣла ее весломъ по спинѣ.
Сдѣлалась общая свалка, и пошли бы на абордажъ, да вдругъ налетѣлъ лютый шквалъ и разъединилъ враждующiя лодки.
— Шку–ра барабанная! вопила раздраженная Викулиха, тряпка что пожарные ноги обтираютъ!
— Шилдà чернильная! трещала городовиха. Шилды будылды, начики–чикалды!.. А чтó взяла?.. Лопайся твое сердце! На–ка выкуси вотъ!.. прибавила она показывая оба кукиша. Погоди немножко, погляди въ окошко, дочка идетъ кузовъ несетъ, кузовъ не кузовъ, а на просто пузо; а пузо у дѣвки — людямъ для издѣвки!
— Господа свидѣтели!.. заголосила Викулиха, озираясь какъ помѣшанная. Будьте всѣ свидѣтелями! Я это такъ ни за что не могу оставить!.. Чѣмъ она докажетъ? Я въ полицiю подамъ, частному!
— Сами полицiя! скрѣпила торжествующая городовиха.
Но это все старина. Теперь у нихъ со взморья плотина устроена и гаваньцевъ ожидаетъ блестящая будущность...
И. Генслеръ.