АннотацияВ «Московских заметках» содержится развернутый отчет о годовом публичном заседании Общества любителей российской словесности, состоявшемся 25 февраля и посвященном памяти трех недавно скончавшихся деятелей отечественной науки — А. Ф. Гильфердинга, В. И. Даля и К. И. Невоструева. Автор излагает речи председателя Общества И. С. Аксакова, акцентировавшей исключительное трудолюбие покойных, их вклад в развитие славянского самосознания и насущную необходимость сохранения памятников устного народного творчества. Подробно воспроизводятся воспоминания П. И. Мельникова (Андрея Печерского) о В. И. Дале, содержащие малоизвестные эпизоды его биографии, включая историю создания «Толкового словаря» и обстоятельства литературного дебюта. В заметке также характеризуется многолетняя археографическая деятельность К. И. Невоструева, описавшего рукописи Синодальной библиотеки, и подчеркиваются тяжелые материально-бытовые условия его работы. Автор затрагивает ряд явлений московской общественной жизни начала 1870-х гг.: критику состояния Преображенской больницы для душевнобольных, увеселения великопостного сезона и деятельность городской думы. |
Ключевые словаОбщество любителей российской словесности, Иван Аксаков, Александр Гильфердинг, Владимир Даль, Капитон Невоструев, Павел Мельников-Печерский, мемориальное заседание, славянское самосознание, народность, фольклор, этнография, древнерусские рукописи, археография, Преображенская больница, великопостные развлечения, городская дума, народные столовые, юбилей Коперника |
Список исторических лиц• А. Ф. Гильфердинг (Александр Федорович Гильфердинг) — русский славяновед, фольклорист; • В. И. Даль (Владимир Иванович Даль) — русский лексикограф, писатель, этнограф; • К. И. Невоструев (Капитон Иванович Невоструев) — русский историк, археограф; • И. С. Аксаков (Иван Сергеевич Аксаков); • Петр I; • П. В. Киреевский (Петр Васильевич Киреевский); • Прасковья Ивановна Шереметева — русская актриса и певица; • П. А. Бессонов (Петр Алексеевич Бессонов); • К. С. Аксаков (Константин Сергеевич Аксаков); • Н. А. Попов (Александр Николаевич Попов) — в тексте указан с инициалами «Н. А.», русский историк; • П. И. Мельников (Павел Иванович Мельников-Печерский) — русский писатель, этнограф; • А. С. Пушкин (Александр Сергеевич Пушкин); • В. А. Жуковский (Василий Андреевич Жуковский); • Николай Павлович (Николай I Павлович Романов); • Кочетов; • Е. В. Барсов (Елпидифор Васильевич Барсов) — русский фольклорист, этнограф, историк древнерусской литературы; • А. И. Хлудов (Алексей Иванович Хлудов) — московский купец, промышленник, коллекционер и благотворитель; • А. С. Хомяков (Алексей Степанович Хомяков); • Киреевские (Иван Васильевич и Петр Васильевич Киреевские) — братья, деятели славянофильского движения; • Оффенбах (Жак Оффенбах) — французский композитор, основоположник оперетты; • Лекок (Шарль Лекок) — французский композитор, автор оперетт; • Герве (Флоримон Эрве) — французский композитор и органист, один из создателей оперетты; • Глинка (Михаил Иванович Глинка); • Даргомыжский (Александр Сергеевич Даргомыжский); • Серов (Александр Николаевич Серов) — русский композитор и музыкальный критик; • Гоголь (Николай Васильевич Гоголь); • Островский (Александр Николаевич Островский); • Рафаэль (Рафаэль Санти); • Штраус (Иоганн Штраус-сын); • И. Ф. Горбунов (Иван Федорович Горбунов) — русский писатель, актер, мастер устного рассказа, знаток купеческого и народного быта. • Монахов; • Генерал Дурново; • Гаруд-аль-Рашид (Харун ар-Рашид) — багдадский халиф; • Н. А. Львов; • Коперник (Николай Коперник); • Г. Вейнберг; • Г. Бредихин (Федор Александрович Бредихин) — русский астроном, профессор Московского университета, директор Московской обсерватории; • М. П. Погодин (Михаил Петрович Погодин); • Н. В. Берг (Николай Васильевич Берг) — русский поэт, переводчик, журналист, историк, славист; • Евгения Тур (графиня Елизавета Васильевна Салиас-де-Турнемир) — русская писательница, критик, издательница; • Г-жа Толычева (Татьяна Алексеевна Толычева, псевдоним) — русская писательница, автор книг для детей и народа; настоящее имя — Татьяна Алексеевна Юнге (в девичестве Толычева). • Царь Феодор Иванович. |
Список географических названий• Русь; • Россия; • Москва; • Санкт-Петербург/Петербург; • Германия; • Дания; • Ост-Индия — общее название голландских колониальных владений на Малайском архипелаге; • Европа; • Варшава (Польша); • Елабуга (Россия); • Кусково (Россия); • Дерпт (Эстония). |
Основные положения• Оскудение общественного интереса к национальным деятелям и упадок «души» в обществе. Автор констатирует равнодушие московской публики к памяти выдающихся ученых, противопоставляя нынешнее состояние дел прежним временам: «Мы ожидали, что мѣстъ недостанетъ… оказалось нѣсколько иначе: по крайней мѣрѣ четвертая часть залы оставалась свободною! Невольно вспоминаются прежнія публичныя засѣданія общества, когда лучшіе изъ нашихъ писателей считали лестнымъ прочитывать свои лучшія произведенія… въ ту пору зала переполнялась посѣтителями; въ ту пору — впрочемъ, въ ту пору «души не убывало» въ русскомъ обществѣ!». Причина видится в «изсыхающей и каменѣющей общественной почвѣ». • Противопоставление «удалой русской силы» упорному, систематическому труду как общерусская «болѣзнь». В пересказе речи И. С. Аксакова автор фиксирует важнейший диагноз русской жизни: «…не общая же повальная русская болѣзнь надѣяться лишь на даровитость силъ: онѣ-де и бѣзъ труда вывезутъ; и безъ труда упорнаго, строгаго, медленнаго можно одолѣть что угодно лишь размахомъ удалой русской силы!». Пример Невоструева, Даля и Гильфердинга призван опровергнуть эту порочную установку. • Апология бескорыстного, жертвенного служения «народному делу ради самого дела». Судьба К. И. Невоструева, жившего бедно и умершего от неустроенности, осмысляется как житийный образец: «…этотъ, такъ сказать, архивный дѣятель, этотъ усерднѣйшій разбиратель древнерусскихъ рукописей, считаемыхъ большинствомъ за «хламъ», былъ самый возвышенный идеалистъ и философъ… работалъ что называется — "не досыпая — и не доѣдая"… Никакихъ корыстныхъ расчетовъ и честолюбивыхъ видовъ не имѣлъ онъ». Автор резюмирует: «Читатель видитъ, что далеко не безпечальна жизнь русскихъ общественныхъ дѣятелей, которые дѣлаютъ народное дѣло ради самаго дѣла». • Критика «российской интеллигенции» за неспособность оценить подлинные заслуги и враждебное отношение к национальным труженикам. Центральный публицистический удар направлен против образованного слоя, который травил Даля, отказывал ему в признании и препятствовал его трудам: «Не въ примѣръ простодушнымъ и уже вовсе необразованнымъ казакамъ поступала россійская интеллигенція относительно Даля… было найдено, что сказки грязны!.. Это-де пропаганда дезертирства!»; «…нѣкiй членъ сей академiи, Кочетовъ, даетъ отзывъ о сборникѣ, какъ чтенiи безнравственномъ!»; «Русская литература не съумѣла почтить его обстоятельнымъ сочувственнымъ разборомъ». • Идея «обрусения» как доказательство духовной мощи и притягательности русской народности • Обличение эпохи как времени «шатания нравственных начал», торжества своекорыстия и ростовщического духа. Автор дает обобщенную характеристику современности, противопоставляя ей бескорыстных тружеников прошлого: «Какъ укоризненны воспоминанiя о безкорыстныхъ истинно русскихъ труженикахъ должны быть въ нашу пору, когда промышленный, какой то ростовщическiй духъ проникаетъ во всѣ сферы жизни… въ современной общественной погонѣ за ними рѣдко-рѣдко встрѣтится личная энергическая забота о пользѣ общей; эта забота всего болѣе направлена къ удовлетворенiю личнаго же, безмѣрнаго и необузданнаго, своекорыстiя. Тяжело это время шатанiя нравственныхъ началъ и забвенiя исторической всенародной пользы!» • Критика ложных культурных приоритетов и эстетической деградации «великопостной» Москвы • Обличение бюрократического равнодушия и бессилия городских властей. Финал заметок содержит прямые обвинения в адрес администрации: жители «извѣрились… въ существующiе до сихъ поръ городскiе порядки!». Пример с игнорированием ходатайства о народных кухнях подается как типичный: «Не пикнуло; не удостоило даже… какой-либо хотя съ отказомъ отвѣтной запиской. Стоитъ, молъ, заниматься такими пустяками!!» |
|---|
332
МОСКОВСКIЯ ЗАМѢТКИ.
Въ воскресенье (25 февраля) московское общество любителей русской словесности имѣло свое публичное годовое засѣданiе, посвященное памяти трехъ недавно умершихъ дѣятелей русской науки — А. Ѳ. Гильфердинга, В. И. Даля и К. И. Невоструева. Мы ожидали, что мѣстъ недостанетъ въ необыкновенно большой залѣ университетской библiотеки для московской публики, которая выразила бы свое глубокое почтенiе къ памяти указанныхъ дѣятелей своимъ присутствiемъ въ засѣданiи; оказалось нѣсколько иначе: по крайней мѣрѣ четвертая часть залы оставалась свободною! Невольно вспоминаются прежнiя публичныя засѣданiя общества, когда лучшiе изъ нашихъ писателей считали лестнымъ прочитывать свои лучшiя произведенiя, прежде чѣмъ они появятся въ печати, въ этихъ засѣданiяхъ; въ ту пору зала переполнялась посѣтителями; въ ту пору — впрочемъ, въ ту пору «души не убывало» въ русскомъ обществѣ! Быть можетъ потому и авторы чувствовали себя привольнѣе; ихъ дѣятельность не малилась; творчество не блекло, не принуждено было едва–едва питаться на какой то изсыхающей и каменѣющей общественной почвѣ, какъ, наоборотъ, теперь... 3acѣдaнie 25 февраля было открыто рѣчью предсѣдателя общества И. С. Аксакова; указавъ въ общихъ чepтaхъ значенiе трехъ покойныхъ дѣятелей, какъ посвящавшихъ свои глубоко, разносторонне образованныя силы на пользу русскаго и славянскаго самосознанiя, онъ обратилъ особенное вниманiе на примѣрную энергiю, съ которою они, не слабѣя, никогда не падая духомъ, трудились; Гильфердингъ и Даль, быть можетъ, благодаря своему не–русскому происхожденiю, явили въ себѣ такой поучительный примѣръ неугомонной дѣятельности; извѣстно, что Даль былъ датчанинъ, а Гильфердингъ по своему прадѣду происходилъ изъ Германiи; но не общая же повальная русская болѣзнь надѣяться лишь на даровитость силъ: онѣ–де и бѣзъ труда вывезутъ; и безъ труда упорнаго, cтpoгaгo, медленнаго можно одолѣть чтó угодно лишь paзмaхомъ удалой русской силы! По крайней мѣрѣ примѣръ покойнаго Невоструева доказываетъ въ ряду немногихъ, впрочемъ, подобныхъ, что русская духовная сила способна къ громадному труду, который учитался бы святымъ и постояннымъ долгомъ, неуклонно и непрерывно выполняемымъ. Въ заключенiе своей рѣчи предсѣдатель указалъ, что обществу любителей русской словесности всего умѣстнѣе въ настоящее время заниматься разными изданiями преимущественно памятника устнаго народнаго творчества, что общество и выполняетъ; своевременная жизнь представляетъ намъ быстрое разложенiе вѣковой старины народнаго быта; множество вновь выростающихъ народныхъ школъ, переводя народъ отъ стихiйной жизни къ сознательной или хотя полусознательной, вмѣстѣ съ тѣмъ производятъ перемѣну и во вкусахъ, стремленiяхъ, взглядахъ народа. Это законъ неизмѣнный въ историческомъ развитiи. Но особенно дорого въ эту пору подхватывать и сберегать такъ сказать послѣднiе звуки величавой устной поэзiи народа... Затѣмъ, г. предсѣдатель замѣтилъ о недавно изданномъ отъ общества 9–мъ выпускѣ пѣсенъ, собранныхъ П. В. Кирѣевскимъ (XVIII–й вѣкъ въ русск. историч. пѣсняхъ послѣ Петра I–го); пѣсня «Вечоръ поздно изъ лѣсочку я коровъ домой гнала», помѣщенная тамъ, есть сочиненiе крестьянки подмосковнаго села Кускова, ставшей потомъ графинею Шереметевой (извѣстная Прасковья Ивановна Шереметева), которой обязаны своимъ происхожденiемъ всѣ благотворительныя учрежденiя (и въ наше время носящiя имя Шереметевскихъ); изслѣдованiе редактора сборника П. А. Безсонова, приложенное къ этой пѣснѣ (о крестьянкѣ–графинѣ), есть прекрасное пocoбie для русскаго художника, который пожелалъ бы создать романсъ изъ русской жизни второй половины XVIII вѣка. Наконецъ г. Аксаковъ извѣстилъ публику, что приготовляется къ печати послѣднiй Х выпускъ сборника Кирѣевскаго, обнимающiй пѣснями наше столѣтiе, и въ скоромъ времени должный выйти изъ печати 2–й и 3–й томы полнаго собранiя сочиненiй К. С. Аксакова; въ 3–мъ томѣ помѣщена русская грамматика покойнаго.
Н. А. Поповъ, въ своей запискѣ о разнообразной ученой и практической дѣятельности Гильфердинга, посвященной исключительно интересамъ славянскихъ племенъ и русскаго народа, заявилъ подъ конецъ, что желательно бы видѣть скорѣе въ печати всѣ работы покойнаго, въ числѣ которыхъ несомнѣнно должно быть продолженiе общей исторiи славянъ; начало этого труда помѣщено въ «Вѣстникѣ Европы»; и этимъ трудомъ долженъ пополняться тотъ значительный пробѣлъ, который существуетъ въ русской литературѣ о славянахъ. Живѣйшее сочувствiе публики заслужили воспоминанiя П. И. Мельникова о Далѣ, прочтенныя самимъ авторомъ; послѣднiй замѣтилъ, что онъ въ теченiи послѣднихъ 30 лѣтъ былъ въ тѣснѣйшей дружбѣ съ Далемъ, что Даль возбудилъ его на литературную дѣятельность и «нарекъ» ему псевдонимъ «Андрей Печерскiй». Мы не можемъ и вполовину воспроизвести всего читаннаго г. Мельниковымъ, ибо для того потребовалось бы полнумера нашeгo журнала; мы, слѣдуя примѣру послѣдняго, только отмѣтимъ нѣкоторыя, самыя подходящiя мѣста изъ воспоминанiй. Даль, морякъ, докторъ медицины, потомъ чиновникъ по крестьянскимъ дѣламъ, всю свою жизнь отдалъ на глубокое и обстоятельное изученiе живаго «говоримаго» слова русскаго простолюдина. Онъ такъ негодовалъ на всѣ существующiя русскiя грамматики, что прямо почти отрицалъ ихъ, заявляя, что въ нихъ, какъ въ какiя–то «латинскiя рамки, скрѣпленныя нѣмецкимъ клеемъ», наши первые грамматисты безсмысленно втиснули громадное богатство народнаго языка, не желая проникнуть въ духъ этого языка, слѣдовательно въ основную духовную сущность русской народности. И вотъ, составитель толковаго словаря, начинавшiй собирать его еще со времени первой молодости, когда былъ мичманомъ, сталъ усердно вникать въ самый бытъ простонародья. Онъ это дѣлалъ въ своихъ постоянныхъ разъѣздахъ по Россiи; когда служилъ въ полку, постоянно бесѣдовалъ съ солдатами, собиралъ отъ нихъ матерiалы для словаря. Въ двадцатыхъ годахъ матерiалъ словарный у него такъ возросъ, что въ турецкомъ походѣ, гдѣ онъ участвовалъ, кипы его перевозились за авторомъ отдѣльно на верблюдѣ. Въ одну изъ стычекъ съ турками верблюдъ попался въ плѣнъ! Даль готовъ былъ помѣшаться отъ горя. Но русскiе казаки отбили этого филологическаго верблюда и спасли сокровище русскаго народа, русскаго просвѣщенiя! Не въ примѣръ простодушнымъ и уже вовсе необразованнымъ казакамъ поступала pocciйская интеллигенцiя относительно Даля: когда вышли его первыя «Сказки казака Луганскаго» (столь восхитившiя Далевскаго друга, нашего генiальнаго Пушкина, благодаря этимъ сказкамъ написавшаго свою превосходную сказку «О рыбакѣ и рыбкѣ»), было найдено, что сказки грязны!.. Затѣмъ автора постигла было суровая кара за то, что онъ заставилъ чорта въ одной изъ сказокъ попасть въ солдатскую службу, а потомъ бѣжать изъ нея... Это–де пропаганда дезертирства!
333
И только благодаря заступничеству своего друга, поэта Жуковскаго, и потомъ самого императора Николая Павловича, Даль избавился отъ кары, которой желали для него иные интеллигентные благопрiятели! Извѣстно также, что Даль составилъ великолѣпный сборникъ пословицъ русскаго народа (читателямъ моихъ предыдущихъ замѣтокъ извѣстно, что послѣднiя даже въ остъ–индскихъ народныхъ школахъ популярны); онъ представилъ свой сборникъ въ с.–петербургскую академiю наукъ, чтобы она издала послѣднiй; но вотъ нѣкiй членъ сей академiи, Кочетовъ, даетъ отзывъ о сборникѣ, какъ чтенiи безнравственномъ! Конечно, Даль не унижая себя спорами, взялъ сборникъ назадъ и лишь лѣтъ черезъ 6 послѣ знаменитаго петербургскаго отзыва нашелъ средства издать его въ Москвѣ... Наконецъ, благодаря содѣйствiю московскаго общества любителей русской словесности, Даль, могъ издавать и свой толковый словарь живаго великорусскаго языка. Появился на свѣтъ словарь этотъ, и что же? Русская литература не съумѣла почтить его обстоятельнымъ сочувственнымъ разборомъ; московскiй университетъ лишь поднесъ Далю дипломъ на званiе почетнаго члена, — затѣмъ лишь дерптскiй университетъ почтилъ скромною денежною премiей съ дипломомъ на латинскомъ языкѣ великiй трудъ Даля. Такъ встрѣчала и почитала русская интеллигенцiя труды иноземца, который слился съ русскимъ народомъ и мыслью и чувствомъ и подъ конецъ жизни вѣрою, принявъ православiе, который самъ говорилъ при жизни: «бывши еще мичманомъ, вступиль я разъ на берегъ своей родины, Данiи, и почувствовалъ, что ничего общаго у меня съ нею нѣтъ, что я всей душой, всѣмъ сердцемъ уже принадлежу русскому народу»... Слова глубоко–поучительныя для дряблаго большинства и громаднаго большинства россiйской интеллигенцiи современной: стало быть есть много великаго, много духовной мощи и красоты въ глубинахъ русской народности, если послѣдняя сладила орусить умнаго и образованнаго иноземца! Стало быть, есть возрощающая и воспитывающая сила въ ней тѣмъ болѣе для объиноземившихся русскихъ людей, лишь бы они пожелали черпать ceбѣ эту силу изъ ея цѣлые вѣка неизсякающаго родника...
На пользу этой же народности щедро тратилъ свои духовныя и физическiя силы покойный Невоструевъ. Изъ записки о его дѣятельности, составленной и прочтенной Е. В. Барсовымъ, мы узнали, что еще съ молодыхъ лѣтъ Невоструевъ привыкъ смотрѣть на жизнь, какъ на непрерывный трудъ въ томъ или другомъ видѣ. Этотъ, такъ сказать, архивный дѣятель, этотъ усерднѣйшiй разбиратель древнерусскихъ рукописей, считаемыхъ большинствомъ за «хламъ», былъ самый возвышенный идеалистъ и философъ. Онъ горячо вѣрилъ, что лишь русскiе, самостоятельные и ясно сознанные идеалы могутъ руководить историческимъ развитiемъ Руси на благо общества и народа. И вотъ онъ всѣ годы своей истинно трудовой жизни въ Москвѣ съ неумолкающей энергiей работалъ что называется — «не досыпая — и не доѣдая», надъ выясненiемъ прошлаго Руси, какъ оно выражалось въ многочисленныхъ памятникахъ древнерусской письменности. Никакихъ корыстныхъ расчетовъ и честолюбивыхъ видовъ не имѣлъ онъ, да ничего въ этомъ родѣ и не получалъ. Его описанiе рукописей синодальной библiотеки есть трудъ многоцѣнный для русскаго историка. Но Невоструевъ отличался еще самымъ основательнымъ и разностороннимъ общимъ образованiемъ: между тѣмъ всѣ сокровища западноевропейской науки и литературы не могли объиноземить его нравственно. Его послѣднее археологическое изслѣдованie, приготовленное для археологическаго съѣзда (по поводу раскопокъ и находокъ около Елабуги), поразило знатоковъ глубиною и разносторонностью учености и стоитъ на самомъ возвышенномъ уровнѣ современной европейской науки по признанiю самой петербургской академiи наукъ. Но какъ была обставлена жизнь Невоструева? Сперва онъ получалъ жалованья 500 р. въ годъ, потомъ 700; самъ не имѣя никакихъ другихъ матерiальныхъ средствъ, онъ принужденъ былъ кромѣ того жить въ сырой и затхлой каморкѣ Чудова московскаго монастыря. Воздухъ кельи разрушительно дѣйствовалъ на его физическое здоровье. Въ послѣднее лѣто своей жизни онъ былъ увезенъ московскимъ коммерсантомъ А. И. Хлудовымъ на дачу послѣдняго. Самъ онъ съ дѣтской радостью говорилъ, какъ животворно подѣйствовала дачная жизнь, около рѣки, вблизи свѣжей и чистой рощи, на его здоровье; но кончился срокъ такой жизни: и вотъ въ Чудовскомъ монастырѣ не хотѣли на осень и зиму дать ему другую, сухую и хорошую, квартиру; изъ прежней же квартиры, переступя больницу, онъ скоро перешелъ въ могилу...
Даль и Невоструевъ вполнѣ принадлежали Москвѣ по своей послѣдней жизни и по своей главной дѣятельности; слѣдовательно они, — чтò и выходитъ изъ смысла послѣдней, вполнѣ принадлежали русскому народу. Гильфердингъ тоже воспитался въ Москвѣ; воспитался подъ влiянiемъ А. С. Хомякова, Киреевскихъ и К. Аксакова въ духѣ самоотверженной преданности народу и отечеству. Въ Петербургъ онъ ушелъ служить по крестьянскимъ дѣламъ и работалъ въ этнографическомъ обществѣ, полный вѣры въ духовную силу русской народности. Онъ и погибъ среди народа, толкаясь на баркѣ, межь страдальцевъ русской земли рабочихъ, принужденныхъ «слагать свою молодецкую головушку» отъ холода, голода, тифа и прочихъ теперешнихъ бичей нашего русскаго сѣвера. Печальна подобная смерть общественнаго дѣятеля, какъ утрата; но она и героична въ высокомъ, христiанскомъ смыслѣ этого опредѣленiя.
Читатель видитъ, что далеко не безпечальна жизнь русскихъ общественныхъ дѣятелей, которые дѣлаютъ народное дѣло ради самаго дѣла. Тѣмъ выше и чище память такихъ дѣятелей. Мы скажемъ, что можно бы довольно указать примѣровь русской Self–help, но русская литература мало внимательна къ родной нивѣ. Время, конечно, будетъ, когда подобная невнимательность измѣнится. Но не позорно ли до сихъ поръ не наступить этому лучшему времени? Какъ укоризненны воспоминанiя о безкорыстныхъ истинно русскихъ труженикахъ должны быть въ нашу пору, когда промышленный, какой то ростовщическiй духъ проникаетъ во всѣ сферы жизни... Правда, столь долго и незаконно попиравшiеся экономическiе интересы возымѣли наконецъ вѣсъ въ послѣдней; но въ современной общественной погонѣ за ними рѣдко–рѣдко встрѣтится личная энергическая забота о пользѣ общей; эта забота всего болѣе направлена къ удовлетворенiю личнаго же, безмѣрнаго и необузданнаго, своекорыстiя. Тяжело это время шатанiя нравственныхъ началъ и забвенiя исторической всенародной пользы!
А сколько всюду на Руси, въ ея селахъ, городахъ, столицахъ, теперь требуется личной честной службы во всѣхъ сферахъ жизни духовной и практической!... Впрочемъ, перейду къ передачѣ нѣсколькихъ послѣднихъ извѣстiй изъ московскаго быта. Недавно московская «Медицинская газета» опубликовала возмутительныя извѣстiя о московской Преображенской больницѣ умалишенныхъ. Въ прошломъ году умерло около пятой части всѣхъ лечившихся въ ней, а выздоровѣла лишь седьмая часть. Оказывается (только теперь!), что больница выстроена на болотномъ низкомъ мѣстѣ, что одинъ изъ садовъ ея сыръ, что помѣщенiе годится не на 411 человѣкъ, которыя въ ней живутъ, а развѣ лишь на половину этого числа, что кромѣ смирительныхъ рубашекъ
334
никакихъ приспособленiй въ больницѣ не имѣется, что грязь, духота въ больницѣ страшныя, что наконецъ прислуги мало и набрана кое–какая. Не желали бы мы попасть злостно–веселому «петербургскому провинцiалу» именно въ такую больницу; быть можетъ при «Отечественныхъ Запискахъ» устроенъ подобный образцовый домъ, когда повинцiалъ даже дневникъ можетъ писать въ немъ для помянутаго журнала!.. Въ московскомъ домѣ умалишенныхъ не распишешься: «комнаты этого лечебнаго заведенiя, пo заведенному порядку, или вовсе не освѣщаются, или освѣщаются только сальными свѣчами, которыя не всѣмъ, конечно, можно довѣрять, а потому многимъ изъ больныхъ приходится иногда зимою проводить въ темнотѣ по 18 часовъ въ сутки... Послѣ подобныхъ извѣстiй всякое злое слово кажется безсильнымъ, чтобы выразить все впечатлѣнiе отъ этихъ извѣстiй; приходится лишь глупо развести руками да вытаращить глаза, безцѣльно устремивъ ихъ въ пространство1).. Быть можетъ, пока, за недостаткомъ помѣщенiя въ Преображенской больницѣ и благодаря ея плохому устройству, значительная доля русскаго безумiя гуляетъ на волѣ по Москвѣ! Вотъ, читатели, теперь великiй постъ: публика вынуждена думать, что опера и драматическiй театръ суть смертно–грѣховныя развлеченiя, потому что Малый и Большой театръ закрыты. Между тѣмъ знаменитая «Солодовка» (см. въ моихъ замѣткахъ «Гражданина» № 4–й) открыта. Истинно великопостный театръ! Оффенбахъ, Лекокъ, Герве и т. п. авторы–музыканты болѣе благочестивы, чѣмъ Глинка, Даргомыжскiй, Сѣровъ и т. д., чѣмъ художники русскiе — Гоголь, Островскiй и т. д! И мы слышали, что 25 числа, въ воскресенье, когда шло первое представленiе въ Солодовкѣ («Орфей въ аду»), зала едва вмѣщала въ себѣ многочисленныхъ посѣтителей, многiе ушли повѣся нось, ибо не могли достать себѣ билетовъ. И такъ французскiя сальности будутъ восхищать извѣстный сортъ московской публики, который, не подумайте, чтобы состоялъ изъ французовъ. Нѣтъ! кровные русаки, кромѣ «оченно мерси» да «бонжуръ за вниманiе» ни аза не разумѣющiе по французски, возлюбили «Солодовку»... Ну, и пусть ихъ! Прискорбно лишь, что русскiй театръ въ опалѣ. Развѣ вотъ вт Болъшомъ театрѣ привлекаютъ много зрителей живыя картины. Такъ, въ прошлое воскресенье, между прочимъ, публикѣ показывалась въ немъ занятная картина: копiя съ Каульбаховской, изображающей судъ инквизицiи; не странно–ли только, что иныя изъ участвующихъ женскихъ лицъ фигурировали въ этой картинѣ чуть не въ балетныхъ костюмахъ?! Затѣмъ, извѣстно вамъ, читатель, что когда картина открывается, то раздаются соотвѣтственные, большею частью touchant'–ные звуки оркестра... И вотъ при открытiи другой картины — «Рафаэль въ своей мастерской» музыканты начали «отжаривать»... вальсъ Штрауса, въ примѣненiи къ указанному случаю, по нашему мнѣнiю, весьма пошлый! Такова россiйская великопостная эстетика теперь въ Москвѣ. Занимаетъ вниманiе публики «Славянскiй Базаръ», куда на вечера приглашенъ изъ Петербурга нашъ извѣстный разскащикъ И. Ѳ. Горбуновъ, да прiѣдетъ петербургскiй же куплетистъ Монаховъ. Затѣмъ, болѣе замѣчательныхъ концертовь предвидится въ Москвѣ немного на этотъ постъ. Остаются пресловутыя Ечкинскiя тройки съ какими–то новыми ковчегами, съ суздальской отдѣлкой въ видѣ саней, да трактиры, въ которыхъ съ субботы первой недѣли поста загудѣла опять широкая масляница...
Между тѣмъ, намъ изъ достовѣрнаго источника извѣстно, что новый нашъ гражданскiй губернаторъ, при вступленiи своемъ въ должность, получилъ много разныхъ писемъ, гдѣ выражались просьбы: нельзя–ли какъ сократить буйство иныхъ московскихъ трактировъ; въ одномъ анонимномъ письмѣ предлагалось генералу Дурново даже взять на себя роль Гарудъ–аль Рашида и внезапно, переодѣтому, посѣтить съ задняго крыльца одинъ изъ трактировъ на Пятницкой улицѣ, за Москворѣцкимъ мостомъ. Конечно, всѣ эти составители писемъ въ своей наивности не вѣдали къ кому обратиться, ибо за городскимъ благочинiемъ обязана наблюдать полицiя. Но обращенiе къ новому лицу знаменательно: стало быть извѣрились москвичи, заинтересованные въ благообразiи московской жизни, въ существующiе до сихъ поръ городскiе порядки! Когда же наступятъ лучшiе? Относительно лучшихъ пожеланiй для города хороша иной разъ городская дума; къ нѣкоему якобы изъ начальствъ оной недавно одно очень почтенное въ Москвѣ лицо отправилось хлопотать въ пользу возможныхъ акцизный облегченiй для народной кухни и чайной (о ней мои читатели знаютъ); якобы начальство не было захвачено дома помянутымъ лицомъ; послѣднее оставило записку, гдѣ изъяснялась вся польза кухонь–чайныхъ для рабочихъ, о благосостоянiи которыхъ и городъ заявлялъ свое намѣренiе заботиться на этотъ годъ; заявлялось, что пониженiю акциза даетъ возможность открывать болѣе подобныхъ заведенiй, а послѣднiя тогда успѣшно могутъ конкуррировать съ кабаками и харчевнями, гдѣ народъ пропивается на сивухѣ. Что же якобы начальство? Не пикнуло; не удостоило даже помянутое лицо (отъ котораго мы лично и слышали всю исторiю) какой–либо хотя съ отказомъ отвѣтной запиской. Стоитъ, молъ, заниматься такими пустяками!!.. Кстати: одинъ москвичъ, Н. А. Львовъ, готовится открыть еще кухню съ чайной близъ Сухаревой башни, гдѣ бываетъ большое стеченiе рабочаго люда. Но сколько дума тормозитъ открытiе большаго числа такихъ полезнѣйшихъ учрежденiй?...
Какъ извѣстно, въ библiотечной залѣ московскаго университета былъ отпразднованъ четырехсотлѣтнiй юбилей Коперника. Публики опять–таки собралось на это торжество не такъ много, какъ слѣдовало бы ожидать… Читалъ здѣсь г. Вейнбергъ свой разборъ мнѣнiй о происхожденiи нацiональномъ Коперника. Конечно, выходитъ, что онъ славянинъ. Особенно завлекъ слушавшихъ профессоръ Бредихинъ своей живой импровизированной рѣчью о мiровыхъ заслугахъ Коперника (замѣтимъ, что въ музеѣ прикладныхъ знанiй г. Бредихинъ восторгаетъ теперь слушателей своими популярными разсказами изъ астрономiи). Затѣмъ М. П. Погодинъ прочелъ присланное Н. В. Бергомъ изъ Варшавы стихотворенiе въ честь Коперника, заканчивающееся тѣмъ, что слава послѣдняго тогда исчезнетъ, когда «испепелившись рухнетъ съ небесъ послѣдняя звѣзда»… Замеѣтимъ, что общество распространенiя полезныхъ книгъ печатаетъ прекрасную, популярно, но по источникамъ составленную бiографiю Коперника. Обращаемъ вниманiе читателей на поэтически–прелестную дѣтскую книгу, изданную на дняхъ тѣмъ же обществомъ и написанную Евгенiею Туръ, подъ заглавiемъ «Хрустальное сердце», еще не имѣющiе появиться въ свѣтъ на этой недѣлѣ и случайно прочитанные нами еще въ рукописяхъ, прекрасные разсказы для дѣтскаго и народнаго чтенiя: г–жи Толычевой «Благовѣщенiе» и покойнаго А. С. Хомякова: «Царь Ѳеодоръ Ивановичъ».
Москвичъ.
________