"Гражданин" Достоевского:

концепция, полемика, атрибуция, исследование

(1872–1874)

Проект выполнен при поддержке Российского научного фонда, № 24-18-00785

 

411


ВОСКРЕСНЫЕ РАЗСКАЗЫ.

 

III1).

 

ИЗЪ ОКНА ВЪ ОКНО.

 

(дневникъ выздоравливающей дѣвушки).

 

Наконецъ сегодня мнѣ позволили встать съ этой противной кровати... Какою стала я слабой и безпомощной! Еще недавно сильная, живая, веселая — я теперь теперь едва, едва могла дойти, опираясь на руку милаго стараго доктора, къ окну, у котораго уже стояло мягкое, покойное кресло... Какъ мнѣ прiятно думать, что еще чрезъ нѣсколько дней и я буду здорова. Здорова... свободна! Отъ одной этой мысли на меня пахнуло свѣжимъ воздухомъ зеленыхъ полей... Здорова — свободна! Для измученной, больной груди моей казалось уже не хватало воздуху въ этой приглядѣвшейся мнѣ спальнѣ...

А тутъ, какъ нарочно, откуда–то донеслись до меня раздражающiе звуки фортепьяно... Они лились все громче и громче, охватывая душу какимъ–то необъяснимымъ предощущенiемъ близкаго свѣтлаго счастья. Мнѣ кажется, такъ узникъ, ожидающiй свободы, долженъ слушать вольную пѣсню, яркую, беззавѣтную пѣсню, неудержимо рвущуюся изъ могучей груди за высокою стѣною тюрьмы. Я была такимъ же узникомъ, когда, приподнимая бѣлую занавѣску, пристально вглядывалась сквозь закоптѣлыя стекла окна въ тихiй, пустой переулокъ...

Какое это радостное, всеохватывающее чувство: увидѣть снова улицу, людей, небо...

Право, стоитъ еще разъ заболѣть, чтобы вновь переиспытать всѣ эти ощущенiя. Точно тебя, заживо погребенную, вдругъ вырыли изъ темной, ужасной могилы. Деревянная крышка длиннаго, узкаго гроба отброшена и разомъ цѣлый снопъ радостныхъ дневныхъ лучей блеснулъ въ твои глаза, которые уже смежились въ послѣдней, предсмертной агонiи... Ты протягиваешь руки къ милымъ и дорогимъ людямъ и каждое ихъ слово, взглядъ, движенiе, каждая улыбка и слеза, каждый листокъ этихъ деревьевъ, каждая капля этой свѣжей росы, каждая травка этихъ полей говорятъ тебѣ: живи, живи съ нами, милая, дорогая!

Ахъ, какое это прекрасное чувство!..

 

* * *

Не понимаю, отчего докторъ не позволялъ мнѣ смотрѣть въ зеркало. Правда, я похудѣла ужасно. Черты лица заострились, румянецъ исчезъ, — да вѣдь я никогда и не была красавицей. Даже теперь я кажусь сама себѣ лучше. Глаза глядятъ добрѣе и мягче, губы потеряли то насмѣшливое, смѣлое выраженiе, которое такъ не нравилось многимъ. А волосы — единственное мое сокровище — также пышны и гycты, какъ и прежде... Странно, право, заботиться о своей наружности той, передъ которой лежитъ еще цѣлая жизнь труда и борьбы съ нищетою и одиночествомъ. Чтò я такое?.. Когда послѣднiя средства мои изсякнутъ (а болѣзнь сильно ихъ истощила), придется примкнуть къ цѣлому легiону алчущихъ и жаждущихъ хлѣба насущнаго гувернантокъ, учительницъ музыки, компаньонокъ. Для того, чтобы вбить въ какую нибудь дѣтскую головку четыре правила ариѳметики, да основанiя французскаго языка, право, не нужно быть хорошенькой.

Я не могу думать безъ ужаса объ этой жизни. Постоянно носи маску въ чужой и посторонней для тебя семьѣ, заботься о томъ какъ бы не возбудить противъ себя приживалокъ и слугъ!.. И главное всегда и вездѣ быть одинокою... Никому нѣтъ до тебя дѣла, никто и не заинтересуется кáкъ живется тебѣ. Вѣдь ни одинъ человѣкъ не заѣхалъ провѣдать меня, когда я лежала здѣсь одна–одинешенка, безсильная, грустная, больная. Нѣтъ ничего хуже этого отрѣшенiя отъ жизни. Право, еслибы не добрый мой докторъ, каждый вечеръ заѣзжавшiй ко мнѣ на цѣлые часы, я кажется могла бы умереть только отъ одной скуки...

Сегодня я прочла чтò написала въ дневникѣ. Какая я стала нервная и малодушная. Не прошло и дня какъ восторженное чувство и смѣлая надежда смѣнились сѣренькою, монотонною грустью...

Я, мнѣ кажется, похожа на того узника, который всюду и на свободѣ носитъ съ собою тюрьму свою — въ сердцѣ.


412


Впрочемъ, сегодня и день такой мглистый, мрачный. То накрапыпаетъ мелкiй, доводящiй до одури дождь, то стелется какая–то мгла. Ни одного луча, ни одного лоскутка голубаго неба... А вечеръ! Господи, какой это скучный тоскливый вечеръ! Грудь какъ то жметъ, голова тяжела, вся кругомъ облекается въ какiя то мрачныя краски. Теряется вѣра въ жизнь. Закроешь глаза — передъ тобою встаютъ обрывками воспоминанiя, и какiя тяжелыя воспоминанiя... Не знаешь куда и дѣваться отъ нихъ. Возьмешь книгу — строки мѣшаются въ глазахъ, работа падаетъ изъ рукъ, да и руки еще не окрѣпли.

Право, зачѣмъ я осталась жива!.. Кому и на чтó нужна я?

Милый, добрый докторъ! Какъ заботливо сегодня онъ всматривался въ мои глаза. Онъ точно родной. Сѣлъ, читалъ долго, пока я не уснула... Онъ возится со мною точно съ любимымъ ребенкомъ...

— Вы, говоритъ, опять хандрить начали. Смотрите, я вѣдь и ѣздить перестану къ вамъ. А у самого слезы на глазахъ — благо еще, что синiе очки выручаютъ!.. Не тоскуйте же, моя дорогая. Все можетъ устроиться лучше, чѣмъ вы думаете... Право, тонъ, музыка этихъ словъ помирила меня съ жизнью, я успокоилась и могла внимательно слѣдить за чтенiемъ. И какую прелестную поэму читалъ онъ... Эта Лида, этотъ Децiй... Марцеллъ... А образы! Нѣкоторые и до сихъ поръ остались въ головѣ моей... Вотъ они какъ живые стоятъ передо мною:

.... было

Внѣ Рима... Солнце заходило

И онъ указывалъ на Римъ...

Самъ на гopѣ стоялъ... Открытый,

Высокiй лобъ... Народъ кругомъ...

И мы подъѣхали верхомъ

Съ прогулки... «Змѣй многоочитый», —

Онъ восклицалъ, — «ты мiръ земной,

Обвивъ, сдавилъ его собой,

И здѣсь, на семихолмьи въ Римѣ,

Въ златомъ вѣнцѣ и дiадимѣ

Главой покоится своей»...

Я оглянулся: блескъ заката,

Весь вѣчный городъ, блескъ огней,

Златая кесарей палата,

Водопроводы, виллы... змѣй! —

Великолѣпное сравненье..

 

* * *

Я перечитала сегодня все написанное вчера и невольно упрекнула себя. Какъ я несправедлива! Вѣдь и въ моемъ прошломъ было нѣсколько свѣтлыхъ лучей... Не любви — нѣтъ! Когда нибудь я подѣлюсь своими воспоминанiями съ моимъ старымъ другомъ.

А старый другъ меня удивилъ сегодня. Кто бы могъ предполагать это!

Оказывается, что мой докторъ былъ когда то большой руки головорѣзомъ. Этотъ любящiй и спокойный старикъ — лѣтъ тридцать тому назадъ носилъ военный мундиръ, равнодушно видѣлъ битвы, хладнокровно шутилъ когда рядомъ лилась кровь и прямо въ лицо ему летѣли брызги мозга... И тотъ же человѣкъ, увидѣвъ больную, чахоточную дѣвочку, умиравшую въ больницѣ, кинулъ службу, обѣщавшую ему блестящую карьеру впереди и сталъ заниматься медициной. Теперь онъ, по его словамъ, большой руки трусъ...

Сегодня онъ явился ко мнѣ сiяющiй.

— День славный и я позволяю вамъ открыть окно!..

Въ одну минуту зимняя рама была вынута — и цѣлый снопъ яркихъ лѣтнихъ лучей ворвался въ мою комнату. Я жадно дышала уличнымъ воздухомъ, съ упоенiемъ слѣдила за свѣтлою искоркой бѣлаго голубя, тонувшаго въ ярко–синемъ небѣ, за игрою свѣта на стѣнахъ противуположнаго дома. А это серебряное облачко, такъ привольно раскинувшееся въ высотѣ, а эти верхушки сосенъ, виднѣющiяся изъ за заборовъ... А эти пышные олеандры — цѣлыми кистями крупныхъ цвѣтовъ алѣющiе въ окнѣ напротивъ...

Нѣтъ, жизнь хороша! Какое, право, счастiе пройти по этимъ улицамъ въ свѣту и теплѣ лѣтняго дня, окунуться въ суету, шумъ и движенiе!..

Когда я оглянулась назадъ, доктора уже не было. Мой старикъ не любитъ когда его благодарятъ.

 

* * *

Отъ нечего дѣлать я занялась наблюденiемъ: чтó дѣлается въ комнаткѣ, окно которой выходитъ какъ разъ напротивъ моего. Переулокъ такъ узокъ, что всякая подробность этого убогаго угла рисуется передо мною чрезвычайно отчетливо.

Прежде всего мнѣ кинулась въ глаза грацiозная женская фигура. Она или работаетъ у окна, или возится съ ребенкомъ. Простенькое, холстинковое платье такъ красиво охватываетъ ея молодыя формы, въ самой комнаткѣ кругомъ замѣтна такая чистота, что всякая мысль о бѣдности невольно исчезаетъ и хочется вѣрить, что въ этомъ мирномъ прiютѣ царитъ покойное счастiе и довольство.

Одно что меня ставитъ въ тупикъ. Это — грустные глаза моей сосѣдки. Крупные, сѣрые, они дышать какою–то безнадежностью, какою–то внутреннею болью. Какъ печально она улыбается своему ребенку, когда онъ протягиваетъ къ ней полныя розовыя ручки... И что это за прелестный ребенокъ! Какъ то она поднесла его къ окну. Онъ слегка прищурился отъ свѣта, заболталъ маленькими ножками и звонко смѣясь откинулся на грудь матери. А мимолетный золотистый лучъ уже охватилъ и эту милую дѣтскую головку съ вьющимися волосами и такими же крупными какъ у матери глазами, и шаловливо протянутую къ цвѣтамъ рученку, и круглую мохнатую голову громадной собаки, дополнявшей эту идиллическую картину...

Право, чѣмъ больше смотришь на эту молодую мать, тѣмъ болѣе пробуждается въ сердцѣ участiя къ ней и къ ея ребенку. Нужно видѣть какъ она слѣдитъ за каждымъ его движенiемъ, какъ она цалуетъ его, какъ поправляетъ его маленькiя кудри. Баловникъ повидимому хорошо понимаетъ свою силу. Онъ то хватаетъ рученкой ея губы, то цѣпляется за ея волосы, то безжалостно теребитъ мягкiя уши добродушнаго пса, то запускаетъ пальцы въ его кудлатую шерсть...

Она ждетъ кого–то.

Нѣсколько разъ она выглянула въ окно направо и налѣво и отходила отъ него съ обманутою надеждою на лицѣ...

— Довольно вамъ! вдругъ послышалось за мною и мой добрый деспотъ–докторъ заперъ окно и опустилъ занавѣску. Постепенность прежде всего. Сразу утомлять нервы вредно... Тѣмъ болѣе что уже скоро и вечеръ.

Дѣйствительно, въ розовыхъ, насквозь пронизанныхъ золотыми лучами тучкахъ заходило солнце. Выше подымались тѣни вечера и едва колеблясь подъ листвою сосенъ, виднѣвшихся изъ за высокой ограды, ползла темная, слѣпая ночь... Я приподняла край занавѣски: въ окнѣ напротивъ мерцалъ огонекъ; въ желтомъ блескѣ его, наклонясь надъ работою, сидѣла молодая мать...

— Довольно, говорятъ вамъ...

 

* * *

Новое открытiе! Только что я встала — сейчасъ же разумѣется къ окну (къ счастiю, уже хожу безъ помощи доктора). Утро было славное, прохладное, бодрящее, возбуждающее... Не успѣла я отворить еще 


413


окна совсѣмъ, какъ ко мнѣ влетѣла ласточка и радостно дрогнувъ крыльями вынеслась опять на волю, чернѣя на свѣтлой синевѣ неба. Счастливое предзнаменованiе!.. Понятно, прежде всего я заняла свой наблюдательный постъ и въ комнаткѣ, такъ заинтересовавшей меня вчера, увидѣла новое лицо. Это былъ молодой человѣкъ съ благороднымъ выраженiемъ красиваго, темною бородою опушеннаго лица. Онъ подошелъ къ окну и тогда я могла разсмотрѣть то же выраженiе тоски и унынiя въ его глазахъ, ту же печальную, безнадежную улыбку.

Въ прiютѣ идиллическаго спокойствiя повидимому не мало тѣней.

Съ какою любовью и изяществомъ онъ простился съ видѣнною уже вчера женщиной. Какъ она протянула къ нему свое (вѣроятно ихъ) дитя. Она что то говорила ему. Въ отвѣтъ онъ безнадежно покачалъ головою и вышелъ. По улицѣ онъ прошелъ быстро, но не настолько, чтобы я не могла замѣтить старенькаго, поношеннаго сюртука и старенькой шляпы. Жена его (вѣрно это его жена) сейчасъ же сѣла за работу и не отрывалась отъ нея въ теченiи нѣсколькихъ часовъ. Потомъ опять явился на сцену маленькiй деспотъ ребенокъ, съ своими безпокойными рученками и звонкимъ смѣхомъ. За нимъ, будто старая нянька, виднѣлась собака...

Долго не было ничего особеннаго... Я было ужъ принялась за книгу, какъ вдругъ издали, изъ небольшаго красиваго дома донеслись ко мнѣ полные обаянiя и нѣги звуки: чей то голосъ пѣлъ незнакомую мелодiю, какъ бы пробуждая въ моей душѣ вѣру въ жизнь и бодрость. Пѣсня на мою сосѣдку произвела совершенно противоположное впечатлѣнiе. Она поникла головою, она даже плакала... Бѣдная, какъ мнѣ жаль ee! Такъ бы и хотѣлось сказать ей: «открой мнѣ свою душу, и если ты несчастна, станемъ плакать вмѣстѣ». Во все это время собака, положивъ голову на ея колѣни, тщетно хотѣла обратить на себя ея вниманiе. Только крикъ ребенка заставилъ ее очнуться. Она быстро отерла слезы и скоро на ея лицѣ мерцала та же болѣзненно печальная улыбка.

Съ какою естественной, непринужденной грацiей она дѣлаетъ все за что ни возьмется. Я видѣла какъ она перестанавливала съ окна на окно цвѣты, какъ убирала комнату, какъ укладывала спать свое дитя, какъ кормила его грудью...

Потомъ она, какъ и вчера, начала волноваться, вѣроятно ожидая мужа. Вотъ и онъ самъ быстро прошелъ по противоположной сторонѣ улицы... Шаги его замедлились и стали неровны у самыхъ воротъ этого дома. Въ воротахъ онъ даже прiостановился съ какою то странною нерѣшительностiю. Я напряженно вглядывалась въ окно ихъ комнаты... Вотъ она услышала его шаги и кинулась къ дверямъ. Какъ онъ робко вошелъ! Они не обмѣнялись ни однимъ словомъ. Онъ только взглянулъ на нее — но какимъ холоднымъ, равнодушнымъ ко всему отчаянiемъ дышалъ этотъ взглядъ. Лицо его было словно искажено судорогами... Онъ прошелъ мимо нея и словно преступникъ склонился на колѣна передъ колыбелью ребенка... Плакалъ ли онъ — не знаю. Я знаю только, что она не плакала. Когда она обернулась ко мнѣ, я взглянула прямо въ ея лицо и замерла. Оно покрылось какимъ то землистымъ оттѣнкомъ, и разомъ подъ этими, словно застывшими глазами глубоко и рѣзко легли черные круги...

Не было силъ смотрѣть на нихъ долѣе... Я заплакала сама и отошла отъ окна.

Вечеромъ докторъ остался недоволенъ мною.

— Что это съ вами опять?.. Вы вѣрно волновались опять? и онъ пытливо взглянулъ въ мое лицо.

Разумѣется я ему не сказала ни слова. Мой милый тиранъ разомъ бы приказалъ вставить опять зимнюю раму, а тогда — прощай мои наблюденiя!..

Весь вечеръ я волновалась. Нервы были разстроены. Докторъ чуть не плакалъ, глядя на меня.

Чтó дѣлалось въ это время тамъ, напротивъ?..

Чего бы я не дала чтобы знать объ этомъ!.. Нѣсколько разъ я порывалась открыть окно, да боялась доктора. Онъ по обыкновенiю выждалъ пока я не заснула и только тогда оставилъ меня...

 

* * *

Сегодня идетъ опять несносный дождь. У меня окно заперто, а у сосѣдки оно даже занавѣшено. Какая тоска! Хоть бы докторъ пришелъ скорѣе. Все бы душу отвела...

А странное, право, чувство. Это не чувство дружбы и благодарности. Мнѣ безконечно дорогъ этотъ добрый деспотъ. Каждое его слово, даже когда онъ бранитъ меня, пронизаетъ меня необъяснимымъ волненiемъ. Право, если бы ему было не пятьдесятъ, а тридцать лѣтъ, я бы подумала, что влюблена въ него. Впрочемъ, чтò я понимаю въ любви! За мной никто и никогда не ухаживалъ, да и я никѣмъ не увлекалась. Разъ только... Ну, да эта старая быль... давно позабытая, глубоко схороненная!..

Мнѣ какъ то легко и весело при немъ. Безъ него одиночество ужасно для меня. Я такъ привыкла къ этимъ чернымъ съ просѣдью волосамъ, синимъ очкамъ, доброму лицу, что съ сожалѣнiемъ встрѣчаю свое выздоровленiе... Ему незачѣмъ будетъ ходить ко мнѣ тогда... Да и онъ сталъ какъ то раздражителенъ въ послѣднее время...

А дождь все идетъ и идетъ не переставая...

Вечеромъ въ комнатѣ у сосѣдки опять было темно... Что то тамъ дѣлается теперь? Бѣдные, какъ мнѣ жаль ихъ!..

— Вы знаете англiйскiй языкъ? огорошилъ меня нежданно докторъ, входя ко мнѣ вечеромъ.

— Нѣтъ.

— А еще въ гувернантки готовитесь. Хороша гувернантка!.. Хотите я васъ учить стану! И на лицѣ у него отразилось какое то внутреннее безпокойство...

— Мнѣ совѣстно васъ...

— Это еще откуда совѣсть? Предлагаютъ, такъ берите... По рукамъ, что ли, дитя мое?

Нѣжный, мягкiй тонъ послѣднихъ словъ рѣшилъ все... Я согласилась и оба мы разомъ просiяли.

«Значитъ, мы будемъ и впередъ видѣться!» невольно блеснуло въ моей головѣ...

Потомъ началось чтенiе. Онъ окончилъ Диккенсову «Крошку Дорритъ».

— Ну, а вы согласились бы связать свою судьбу съ судьбою старика? неожиданно спросилъ онъ, когда страница романа была прочитана... Вы сдѣлали бы какъ крошка Дорритъ?.. Я вспыхнула и ничего не отвѣчала...

— Что же вы молчите?

Неожиданно для самой себя я залилась слезами. Это произвело необычайный эффектъ.

Докторъ кинулся ко мнѣ, успокоивалъ и ласкалъ меня какъ дитя...

Странно, этотъ нѣжный голосъ, эти ласки были для меня особенно прiятны.

Да оно и понятно!

Я всегда была одинокою дѣвушкой и никто такъ тепло, искренно и мягко не относился ко мнѣ.

Разъ только... Ну, да это старая, давно забытая быль!..

— Все ваши нервы! Завтра опять въ кровати оставлю, пригрозилъ докторъ, прощаясь со мною.

Я долго думала по его уходѣ, потушивъ свѣчи и словно окаменѣвъ въ своемъ креслѣ. Я не понимала чтò дѣлалось въ это время съ моимъ сердцемъ... Потомъ я заглянула въ окно моей сосѣдки. Тамъ было также темно какъ и прежде... А дождь все шелъ, обливая стекла и стѣны домовъ, тротуары, улицу...


414


Я заснула поздно и видѣла странные сны...

 

* * *

Какое чудное утро было сегодня. Теплое, покойное. Воздухъ былъ такъ прозраченъ, что не смотря на даль я видѣла надъ крышами домовъ сверкающiй адмиралтейскiй шпицъ. Какая–то нѣга невольно охватывала меня лѣнью и дремой. Грохотъ проѣзжавшаго мимо извощика, визгливыя выкрикиванiя старьевщиковъ, назойливый напѣвъ разбитой шарманки все не казалось диссонансомъ, все вѣяло на душу какою–то милою, знакомою, старою былью. Яркiя картины вставали въ памяти, будущее казалось такъ свѣтло и отрадно. Бодрость и сила росли въ груди...

И сразу все померкло!

Я ждала, когда откроется окно у моей сосѣдки... Вотъ наконецъ худенькая бѣлая ручка подняла штору и проворно въ теплый уличный воздухъ выдвинулись усѣянныя крупными алыми цвѣтами вѣтви олеандровъ. Казалось, я черезъ переулокъ, здѣсь у себя слышала ихъ тонкое благоуханiе... И наконецъ въ окнѣ показалось лицо молодой матери...

Оно ошеломило, поразило меня. Я стояла какъ вкопанная, держась за подоконникъ, сердце порывисто билось... Я не могла отвести глазъ отъ этой женщины. Господи! Какъ она измѣнилась въ эти два дня! Какъ похудала... Глаза стали какъ то еще больше, въ ея чертахъ, словно извивы холодной змѣи, лежало глубокое, безпредѣльное отчаянiе. Землистый оттѣнокъ лица сталъ еще замѣтнѣе... Какъ немощно она опустилась у окна — на стулъ. Какъ безнадежно поникла эта хорошенькая когда то головка!.. Руки вытянулись вдоль колѣнъ, грудь ея подымалась неровно и медленно.

Онъ подошелъ къ ней. На его неподвижномъ отъ горя лицъ не дрогнулъ ни одинъ мускулъ. Такъ приговоренный къ смерти ждетъ послѣдняго часа.

Мнѣ было хорошо видно какъ она связала въ одинъ узелъ свое платье, бросила туда какiя то вещи, нервно скорѣе оборвала, чѣмъ сняла серьги съ ушей, медальонъ висѣвшiй на ея груди — и все передала ему. Машинально, какъ автоматъ, онъ взялъ узелъ и вышелъ.

Странно. Когда онъ проходилъ по противоположной сторонѣ улицы — я могла бы поручиться, что онъ ничего не видитъ и ничего не слышитъ. А между тѣмъ шаги его были ровны, не спѣшны и не особенно медленны. Онъ шелъ какъ и всѣ. Проходя мимо меня, онъ какъ автоматъ поднялъ голову, взглядъ его скользнулъ по моему окну, по моему лицу, — но даю слово, что онъ не замѣтилъ ни того, ни другаго...

Я стояла прислонясь къ окну и кажется плакала, когда чья–то рука легла на мое плечо.

— Это еще что! А я ломаю голову, отчего ей хуже да хуже; а она изволитъ тутъ сантиментами заниматься. Боже! Да вы въ слезахъ, дитя мое!

Милый мой докторъ отвелъ меня отъ окна и самъ занялъ мое мѣсто.

Сначала я на лицѣ его видѣла одно недоразумѣнiе. Наконецъ онъ замѣтилъ головку женщины напротивъ, съ минуту внимательно поглядѣлъ на нее, и разомъ обернулся ко мнѣ.

Въ его глазахъ было что то мягкое, болѣзненное... Онъ протянулъ ко мнѣ руку и я упала, рыдая, къ нему на грудь.

— Хорошее же для васъ нашелъ я развлеченiе, нечего сказать! Вотъ тебѣ и окно... Кто она?

— Не знаю.

— Все равно — она несчастна. Ребенокъ... молодая... нищета. И давно съ ней?

— Съ перваго дня, какъ я увидѣла ее.

— Бѣдная! Мужъ есть?

— Да.

— Молодой... честный нищiй!.. Нужно помочь.

— Дорогой другъ мой, подите къ нимъ!.. Они вѣдь одни... одиноки.

— А вы почему знаете?

— Къ нимъ никто, никто не заглядывалъ въ эти дни...

— Нечего дѣлать. Вы изъ меня дѣлаете все, что хотите.

Бѣдный другъ мой! Я давно видѣла, что и безъ моей просьбы онъ рвался туда, въ этотъ убогiй уголъ!

Спустя минуту, онъ уже входилъ въ комнату сосѣдки.

Я какъ будто прикованная стояла у окна. Я видѣла, какъ вдругъ быстро поднялась эта женщина и съ недоумѣнiемъ взглянула на доктора. Что они говорили я не могла слышать. За то я видѣла, какъ лицо его озарилось вдругъ кроткою, доброй улыбкой, какъ на его носу запрыгали очки, какъ онъ протянулъ къ ней руки и какъ она склонилась къ нему, словно подкошенная. Онъ поднялъ ее на руки какъ ребенка и осторожно посадилъ въ кресло... Онъ далъ ей выплакаться, потомъ спросилъ что то и записалъ къ себѣ въ памятную книжку. Я видѣла, какъ затѣмъ рука его гладила ея бѣдную головку, какъ онъ взялъ дитя и положилъ его на колѣна его матери. Я видѣла въ эту минуту его лицо — оно казалось и молодо, и красиво....

Потомъ онъ вышелъ, потомъ онъ быстро подошелъ къ моему окну.

— Сегодня вечеромъ я не буду у васъ. Заприте окно и опустите штору. За послушанiе завтра услышите хорошiя вѣсти... Заприте же окно — и до свиданiя... Не скучайте, дитя мое!..

Завтра!.. Чтó то онъ услыхалъ тамъ?

Завтра! Это завтра не давало мнѣ покою. Я ждала его, я волновалась, ходила едва–едва изъ угла въ уголъ, старалась думать о другомъ и не могла. Я пробовала читать книгу — и бросила ее на второй страницѣ. Наконецъ обезсиленная я кинулась въ кровать и заснула...

Когда я проснулась, былъ уже вечеръ. Въ моей комнатѣ стояла тьма. Въ ея углахъ какъ будто что то шевелилось. Мнѣ было тяжело. Голова кружилась, сердце ныло и долго еще я лежала въ кровати недвижная и безмолвная... Мнѣ хотѣлось подойти къ окну — и я не рѣшалась. Я обѣщала доктору ждать завтрашняго дня — и исполнила это...

 

* * *

Сегодня — конецъ моему дневнику и начало — моему счастью...

Господи! Какой это радостный, веселый день... Я еще и до сихъ поръ не могу опомниться ото всѣхъ пережитыхъ мною ощущенiй! Точно изъ тьмы я выведена на свѣтъ. Глаза невольно смыкаются, я ничего и никого не вижу, только чувствую, каждымъ нервомъ, каждой фиброй своей чувствую, что кругомъ хорошо и легко, что всѣ вокругъ меня счастливы и безмятежны!.. Тѣни исчезли, надо мною раскинулся спокойный, ослѣпительно сiяющiй полдень... Всюду вѣетъ полнотою, трепетомъ жизни, хочется яркихъ звуковъ, веселыхъ пѣсенъ!..

Правда, будетъ вечеръ — но я не боюсь его. Сегодня солнце должно зайти на чистомъ, золотисто–аломъ небѣ. Ночь будетъ ясная и лунная, утро наступитъ и опять принесетъ съ собою спокойный, безмятежный день!..

Когда я пишу эти строки, прямо противъ меня сидитъ и слѣдитъ за каждымъ моимъ движенiемъ мой... Впрочемъ, это потомъ, это потомъ, начну съ самаго начала.

Встала я рано. Безсонная ночь прошла не безслѣдно. Синiе круги подъ глазами, слабость... Что же я все о себѣ, да о себѣ — довольно!

Цѣлое утро я просидѣла у окна. Цѣлое утро я 


415


не сводила глазъ съ улицы ожидая чего–то. Въ комнатѣ напротивъ дѣлалось тоже что то необычайное. На лицахъ у несчастныхъ, невѣдомыхъ мнѣ, друзей моихъ выражалось какое–то тоскливое ожиданiе. Маленькiй, розовенькiй и толстый, какъ вербный херувимъ, деспотъ недоумѣвалъ вѣроятно о причинахъ общаго невниманiя къ нему и по неволѣ примирился съ этимъ. Даже водолазъ какъ–то растерянно глядѣлъ въ окно, размышляя и жмурясь, точно нашъ учитель россiйской словесности въ пансiонѣ. Нѣсколько разъ онъ порывался лаять, но лаялъ почтительно, точно давая этимъ знать, что онъ состоитъ при мѣстѣ, что онъ на лицо и ждетъ дальнѣйшихъ приказанiй...

Я уже хотѣла отойти отъ окна, какъ вдругъ на улицѣ послышались шаги. Я чуть не упала за окно, увидя моего милаго, добраго, стараго друга («пожалуйста, милостивый государь, не засматривайте чтó я пишу и не цалуйте моихъ рукъ... ну, да, разумѣется, стараго; чтожъ развѣ вы молоды?») моего милаго, добраго, стараго друга рядомъ съ какимъ–то высокимъ, статнымъ и сѣдымъ джентльменомъ. Они шли, горячо разсуждая о чемъ–то. Я хотѣла крикнуть имъ что–то, да вспомнила, что старый, («опять, я васъ прошу не цаловать моихъ рукъ, противный, старый, злой тиранъ!») другъ запретилъ мнѣ вчера сидѣть у окна и спряталась словно мышь за уголъ, какъ разъ въ тотъ моментъ, когда онъ оглянулся на мое окно. Онъ показалъ на него своему спутнику и затѣмъ оба они вошли въ ворота того дома.

Тутъ ужъ я не отрывалась отъ окна.

Я видѣла какъ молодые мужъ и жена кинулись къ дверямъ, какъ они замерли на минуту и потомъ разомъ опустились на колѣни передъ старымъ джентльменомъ. Я видѣла, какъ мать протянула къ нему свое дитя. Я видѣла, какъ этотъ сильный и рослый господинъ долженъ былъ опереться на руку доктора, отъ волненiя. Потомъ я видѣла... Нѣтъ, я ничего не видѣла, а только рыдала, какъ рыдали тамъ они отъ счастья, отъ радости!

Когда они всѣ пришли ко мнѣ (водолазъ также былъ съ ними) — я была глупой плачущей дѣвушкой. Но у меня никогда не выйдетъ изъ памяти этотъ словно надорванный, весь проникнутый внутреннею дрожью голосъ, благодарившiй меня за то, что я вернула отцу его дочь. Я никогда не забуду какъ этотъ суровый отецъ цаловалъ мои руки. Какъ это веселое дитя уцѣпилось за меня и не хотѣло выпустить моихъ волосъ... Я никогда не забуду, какъ эта добрая, большая, мохнатая собака послѣ всѣхъ подошла ко мнѣ и положивъ лапы на мои плечи, словно хотѣла этимъ выразить также и свою признательность ото всего своего добраго собачьяго сердца!..

— И это все? спрашиваетъ меня съ упрекомъ мой старый докторъ.

— Чего же еще вамъ нужно?

— Ну, а дальше чтò было? Запиши же какъ пятидесятилѣтнiй глупый человѣкъ объяснился въ любви передъ восемнадцатилѣтней шалуньей. Какъ шалунья, неожиданно заплакавъ, кинулась ему на шею, какъ глубоко счастливы были они... Какъ онъ цаловалъ ея руки, ея волосы, какъ онъ просидѣлъ у ней до вечера...

Да, мы теперь счастливы.

Не смѣйтесь надъ моимъ сѣдымъ мужемъ. Когда бы вы знали, какъ знаю я, сколько доброты въ этой честной и прекрасной душѣ — вы бы гордились имъ, боготворили его, какъ горжусь имъ и боготворю его я.

Да, я счастлива и молю Бога, чтобы эгоизмъ любви не заставилъ меня позабыть сколько еще есть кругомъ бѣдныхъ, скорбныхъ, измученныхъ людей. Сколько сердецъ нуждается въ утѣшенiи, сколько горя ждетъ помощи и братскаго привѣта.

Молитва моя сегодня будетъ коротка. Я буду молиться, чтобы Богъ всѣмъ недужнымъ и истомленнымъ людямъ послалъ такое же кроткое, мирное счастье, чтобы усталые странники, проходя тернистымъ путемъ, скорѣе бы достигали родимаго прiюта, откуда поднимается къ синему небу знакомый дымокъ, гдѣ весело звучатъ дѣтскiй смѣхъ и дѣтскiя пѣсни, и у самаго порога котораго стоитъ вся облитая солнцемъ, приложивъ ладонь къ глазамъ и глядя на пыльную дорогу — подруга, его дорогая, милая подруга...

И да царитъ братская любовь повсюду, гдѣ бьются человѣческiя сердца неизмѣнно, вѣчно и безраздѣльно!

В. Н. Д.

 

______