"Гражданин" Достоевского:

концепция, полемика, атрибуция, исследование

(1872–1874)

 40

ЭТЮДЫ ПЕТЕРБУРГСКАГО БОЛЬШАГО СВѢТА.

III.

Отвѣтъ педагога и моралиста графинѣ Длинноруковой.

Въ одинъ изъ прекрасныхъ зимнихъ дней, около двѣнадцати часовъ дня, графиня Долгорукова, окончивъ свой туалетъ, вышла изъ спальни въ будуаръ, гдѣ на складномъ столикѣ передъ кушеткою стоялъ уже сервированный чай.

Графиня, подойдя къ кушеткѣ, тронула что–то въ родѣ гуттаперчевой груши, лежавшей на столѣ, и черезъ нѣсколько мгновенiй явился вслѣдствiе электрическаго звонка камердинеръ графини съ серебрянымъ подносомъ въ рукѣ.

На подносѣ этомъ были газеты и письма.

Графиня взяла ихъ съ подноса, положила на столъ, затѣмъ стала разсматривать штемпеля писемъ.

— Ah, enfin! воскликнула она, увидѣвъ на одномъ изъ нихъ штемпель Женевы. Быстрымъ движенiемъ она распечатала письмо, миленькимъ личикомъ своимъ взглянула въ него поближе и убѣдившись, что письмо было дѣйствительно давно ею ожидаемый отвѣтъ отъ швейцарскаго педагога и моралиста, положила то посланiе возлѣ подноса на столъ и затѣмъ съ веселымъ видомъ принялась за свой утреннiй чай.

Послѣ первой чашки, графиня закурила маленькую папироску и взяла со стола письмо.

Оно было на четырехъ страницахъ или, что тоже, было вдвое короче ея письма къ почтенному педагогу.

Графиня начала читать: «Madame», какъ вдругъ вошелъ въ ея будуаръ графъ Длинноруковъ, красивый, хотя и пожилой генерал.

— Bonjour, Mery, сказалъ онъ и подойдя къ ней, поцаловалъ ее въ лобъ.

— Вотъ наконецъ отвѣтъ отъ Пико, сказала по французски торжествующимъ голосомъ графиня.

— Кто это Пико? спросилъ довольно равнодушнымъ тономъ графъ, принимаясь за распечатыванiе газеты.

— Какъ кто? l'abbé Picaud, которому я писала на счетъ воспитанiя.

— А, поздравляю, и графъ сталъ читать газету...

— Однакожъ, нельзя сказать, чтобы ты очень интересовался воспитанiемъ твоихъ дѣтей, замѣтила слегка шокированная графиня.

— Еще рано объ этомъ думать, зѣвая сказалъ графъ; когда Никѣ будетъ двѣнадцать лѣтъ, тогда буду я этимъ воспитанiемъ интересоваться, а изъ дочерей дѣлай что хочешь... Господи, какiя скучныя газеты, jamais rien! и графъ еще разъ зѣвнулъ, затѣмъ всталъ, началъ растягиваться, закурилъ папироску и ставъ задомъ къ камину, въ честь котораго поднялъ фалды своего сюртука, сталъ насвистывать какую–то арiю изъ «Пуританъ», пока графиня прочитывала свое письмо.

Въ письмѣ читала она слѣдующее: «Madame, вы хорошо сдѣлали, что обратились именно ко мнѣ, а не къ другому, съ вопросомъ, который повидимому вы такъ близко принимаете къ сердцу, и если я такъ откровенно и самоувѣренно говорю, то это потому, что я, такъ сказать, успѣлъ уже привыкнуть къ исповѣди русскихъ дамъ, удостоивающихъ меня своимъ довѣрiемъ. Многiя изъ нихъ обращаются ко мнѣ письменно, но признаюсь, я предпочитаю имѣть дѣло съ тѣми, которыя консультируютъ меня у меня, въ моемъ домѣ и на моей родинѣ.

Отечество и сознанiе его несомнѣнно великая вещь въ дѣлѣ воспитанiя, но судя потому, что я слышу отъ васъ всѣхъ, русскихъ дамъ, я почти пришелъ къ убѣжденiю, что воспитанiе русскихъ дѣтей въ этомъ отношенiи составляетъ исключенiе и есть задача не столько патрiотическая, сколько космополитическая. Вашъ Петръ Великiй какъ будто для того и наложилъ свою великую и неизгладимую печать въ анналахъ русской жизни, чтобы научить русскихъ слѣдовать его примѣру и воспитываться для Pocciи въ Европѣ.

Вотъ почему, прежде чѣмъ отвѣчать на ваши вопросы, или вѣрнѣе на вашъ вопросъ: съ чего начать? я позволю себѣ дать вамъ совѣтъ: не дѣлайте ничего на половину. Если вы сознаете — а это не подлежитъ сомнѣнiю, — что въ вашемъ обществѣ отсутствуютъ первые элементы здраваго и хорошаго воспитанiя, и если вы твердо рѣшились воспитанiемъ вашихъ дѣтей заняться, то бросьте все и прiѣзжайте въ нашу свободную Швейцарiю, отечество Песталоцци, и вы увидите, что въ этой новой обстановкѣ — вопросъ о воспитанiи дѣтей совсѣмъ не такъ труденъ, какъ кажется или можетъ казаться съ перваго раза.

У насъ на всякiй вопросъ составился отвѣтъ, на всякiй недугъ найдено средство; и если мы умѣемъ путемъ гимнастики исправлять сгорбленныя спины, то тѣмъ болѣе умѣемъ вести воспитанiе дитяти правильно, здраво и методически.

41

Къ тому же есть еще у васъ важное препятствiе къ воспитанiю: это ваши попы; религiя въ ихъ рукахъ дѣлается оружiемъ противъ свободы развитiя совѣсти въ дитяти; оно научается культу обрядности, но остается равнодушнымъ къ сущности или къ эссенцiи религiи, и всѣ лучшiя усилiя педагоговъ неизбѣжно должны разбиться объ этотъ подводный камень. У насъ же вы найдете разумъ религiи столько же благодатнымъ и благодѣтельнымъ, какъ воздухъ нашей Швейцарiи, и дитя прежде чѣмъ сдѣлаться “un russe pravosslavnoi” будетъ христiаниномъ»...

— Ахъ, какъ это справедливо, сказала графиня.

— Что? спросилъ графъ.

— Послушай, и она прочла ему этотъ пассажъ о религiи.

— Ты только слушай ихъ, отвѣчалъ графъ полупрезрительнымъ и полунасмѣшливымъ тономъ, религiи въ нашъ вѣкъ не учатъ ни попы, ни твои Пико, Мишо.

— Какъ не учатъ, чтò съ тобой, помилуй! ты хочешь, чтобы твои дѣти были, какъ ты, атеисты?

— Во первыхъ, я не атеистъ, а деистъ, сказалъ генералъ, это разница; а во вторыхъ, я принадлежу по своимъ убѣжденiямъ къ нынѣшнему времени, а не къ прошлому; религiя это дѣло совѣсти, она никого не касается.

— Ахъ, mon cher, какiя ты говоришь глупости! безъ религiи развѣ можно жить? я понимаю, что можно не быть фанатикомъ или не особенно православнымъ.

— Ахъ, à propos, или нѣтъ, вовсе не à propos, ты пожалуйста не забудь сказать повару, чтобы онъ сегодня не клалъ мараскину въ мороженное, а то опять будеть какъ тотъ разъ…

— И это государственный человѣкъ!.. Право, тебя балетъ совсѣмъ идiотизируетъ; ему говорятъ о восптанiи дѣтей, а онъ говоритъ о мараскинѣ!

— Chacun son gout, liberté de conscience, avant tout, mon ange, сказалъ графъ, и подойдя къ графинѣ протянулъ ей руку, сказавъ по русски: «однако я у тебя засидѣлся, а дѣла у меня чортова куча; à revoir madame la pedagogue», и графъ, самодовольно улыбаясь, вышелъ изъ будуара графини, но выходя онъ въ дверяхъ наткнулся на Нику, который прибѣжалъ здороваться съ мамашею.

— Здравствуй, шалунъ, сказалъ графъ, хватая сына за голову, пока тотъ цаловалъ отцу руку.

— Здравствуй, папа, сказалъ Ника, выговаривая первое слово съ иностраннымъ акцентомъ.

— Постой, продолжалъ отецъ, придерживая Нику, скажи–ка мнѣ, какой ты религiи?

— Я? отвѣтилъ мальчикъ, и отбросивъ назадъ свои золотистыя кудри, большими синими глазами взглянулъ не то удивленно, не то пугливо на отца.

— Да, ты...

— Я кристiанинъ, отвѣчалъ Ника, не совсѣмъ увѣреннымъ тономъ, и ждалъ, продолжая глядѣть вопросительными глазами на отца, какого нибудь приговора, но не получивъ отвѣта скоро, быстро перевернулся и подбѣжавъ къ графинѣ, сказалъ: — n'est–ce pas, maman?

— Такъ, но ты забылъ, отвѣтила мама по французски, какой ты христiанинъ.

— Я? и опять мальчикъ задумался. Я русскiй кристiанинъ, отвѣчалъ улыбаясь Ника.

— Ты православный христiанинъ, сказала мать, цалуя Нику въ лобъ.

— Нѣтъ, отвѣчалъ мальчикъ довольно рѣшительно.

— Какъ нѣтъ? удивленно спросила графиня.

— Гриша мнѣ сказалъ, что его гувернеръ ему сказалъ... ...началъ по русски Ника, но застрявши на этой фразѣ продолжалъ по французски: que maintenant il n'y a plus de pravosslavni.

— Гриша тебѣ глупости сказалъ, и прошу такой вздоръ не повторять, строго сказала мать, не обращая вниманiя на то, что лукавые глаза Ники выражали сомнѣнiе.

— Это не Гриша, мама, это его гувернеръ, сказалъ ни мало не смущаясь Ника.

— Ну все равно, гувернеръ сказалъ глупость.

— Какъ глупость? развѣ гувернеръ можетъ сказать глупость?

— Отчего же не можетъ.

— Такъ отчего же папа и мама Гриши велятъ ему слушаться этого гувернера?..

Графиня слегка была озадачена этимъ вопросомъ.

— Мама, ты мнѣ скоро дашь такого гувернера, какъ у Гриши?

— Да у тебя есть гувернеръ.

— Да, но онъ такой скучный, а у Гриши онъ такой веселый, все съ нимъ разговариваетъ... и потомъ мой гувернеръ англичанинъ, а я хочу русскаго.

— Русскаго...

— Да, мама, partout où je viens, всѣ смѣются, что я такъ дурно говорю по русски... а Гриша...

— Да что это у тебя все Гриша да Гриша, сказала мать, видимо оскорбленная тѣмъ, что безъ всякой задней мысли говорилъ ея сынъ; Гришѣ двѣнадцать лѣтъ, а тебѣ десять: успѣешь всему научиться...

— А развѣ тебѣ прiятно, что надъ твоимъ сыномъ всѣ смѣются? вдругъ сказалъ Ника, и взглянулъ на мать такими глазами, гдѣ сказалось что то въ родѣ сознанiя, что онъ сказалъ какую то совершенно новую вещь, въ первый разъ влѣзавшую и вылѣзавшую изъ его головы.

Графиню что то больно кольнуло въ сердце; ей показалось, что она вдругъ предстоитъ предъ  судомъ своего сына и вмѣсто того чтобы взглянуть глубоко въ анализъ этого новаго чувства, она просто разсердилась, и въ одинъ мигъ рѣшила, что Ника не будетъ уже видѣться съ Гришею...

— Ты все глупости говоришь, сказала графиня своему сыну, ступай къ себѣ, пора учиться.

Ника повиновался и направился къ двери, но не доходя до дверей, остановился и на одно мгновенье задумался, потомъ вернулся назадъ, и подойдя къ матери, сказалъ:

— Мама, знаешь чтò?

— Что, мой другъ? сказала графиня.

— Я тебѣ скажу большой секретъ...

— Да! какой же?

— Я не хочу быть богатымъ...

— Что?

— Гриша мнѣ сказалъ, что богатыхъ никто не любитъ, а бѣдныхъ всѣ любятъ.

На этотъ разъ какъ будто температура крови въ графинѣ повысилась на цѣлый градусъ; она вскочила съ своей кушетки, хотѣла что то сдѣлать, что то сказать, всѣ нервы заиграли и устремили свою силу въ голову, но въ тоже мгновенiе бѣдная графиня, глядя на сына, который стоялъ передъ нею во всей беззащитности своего возраста, своей наивности и невинности, почувствовала, что она ничего не можетъ сказать, ничего не умѣетъ сказать; болѣе того, неумолимый материнскiй инстинктъ говорилъ, что дитя это, ея дитя не за совѣтомъ пришло къ ней, не къ авторитету ея прибѣгало сообщая объ этомъ секретѣ, а просто увѣдомляло ее объ этомъ какъ о событiи совершившемся, не признавая за нею даже права это открытiе оспаривать...

— И ты этому вѣришь? рѣшилась со страхомъ и чувствуя себя разсерженною сказать графиня.

— Вѣрю, сказалъ Ника, ни мало не задумываясь.

— Все это глупости, слышишь Ника, ты долженъ вѣрить тому, что я тебѣ говорю, а Гришу ты не долженъ слушать; для Бога нѣтъ ни богатыхъ, ни бѣдныхъ. Онъ хочетъ чтобы всѣ были xopoшiе люди...

— Peut–on entrer? вдругъ раздался чей–то женскiй голосъ.

42

«Никогда такъ не кстати не раздавался этотъ голосъ», подумала про себя графиня, и въ туже минуту, сказавъ Никѣ чтобъ онъ шелъ учиться, приняла улыбающуюся физiономiю и отвѣтила: certainement.

Вошла въ бархатномъ одѣянiи княгиня Мими.

— Je vous dérange, dites tout de suite, je m'en vais, заговорила княгиня, — фу, устала; ахъ, у тебя есть чай, какъ я рада!

— Хочешь!

— Крошечку, такъ, такъ довольно, mille grâces, ну, ma chère comtesse, поздравляю, ты просто душка, то есть такая душка, не даромъ про тебя говорилъ князь Сергiй... ахъ, à propos, ты знаешь кто женится: ну–ка — отгадай, je vous donne un mille, не отгадаешь.

— Коко Зубинъ?

— Ахъ, какая проза, какая гадость! стала бы я заниматься Коко Зубинымъ, вотъ ужъ нашла... Неужели ты не отгадаешь... поэзiя, tout ce qu'il у a de plus poétique: mille fleurs, chant du rossignol, журчанье ручейка, air de l'église dans Faust... не air des bijoux, нѣтъ, air de l'eglise... Нѣтъ, что эта Нильсонъ вчера выдѣлывала, какъ она пѣла эту арiю, ты знаешь... И княгиня начала напѣвать... Ну... ну, отгадала, фу, какая несносная!

— Симбирскiй.

— Ну, разумѣется, la poésie, l'air de l'église...

— Да я это давно знала...

— Ну полно, давно... le mot est joli — Симбирскiй былъ при мнѣ ей представленъ ni plus ni moins какъ двѣ недѣли назадъ... на балѣ у Безносыхъ... Il а flairé le million, и вотъ... Что это ты читаешь письмо, вѣрно отъ бѣдныхъ? вообрази...

— Нѣтъ, это письмо отъ Пико.

— Отъ Пико? Ты въ перепискѣ съ Пико, это съ какихъ поръ? ну поздравляю... ужъ не хочешь ли ты въ протестантизмъ переходить...

— А что?

— Да какъ что... развѣ ты не знаешь что онъ самый oтчаянный фанатикъ протестантъ, то есть не протестантъ, а гернгутеръ или анабаптистъ, я тамъ не знаю; но знаю, что онъ мою бельсёръ просто таки взялъ и совратилъ въ католицизмъ самый ужасный.

— Какъ католицизмъ?..

— Ну да, католицизмъ...

— То есть въ протестантизмъ...

— Ахъ, что я, дура эдакая, сама не знаю что говорю... Ты говоришь про Пико, а я сейчасъ думала про Нишо. Однако прощай... я ухожу отъ тебя въ ужаснѣйшемъ горѣ...

— Это отчего?

— Да какже, помилуй, я тебя хотѣла поразить извѣстiемъ о Симбирскомъ, а ты приняла это какъ стаканъ воды... Прощай...

Прiятельницы поцаловались и княгиня ушла. Графиня опять очутилась одна передъ недочитаннымъ письмомъ Пико, и подъ впечатлѣньемъ разговора съ сыномъ.

— Que faire? спросила она себя; повинуясь какому то повелительному инстинктивному побужденiю, она шагнула впередъ еще шагъ, а затѣмъ отправилась прямо къ графу; но шагъ ея былъ не твердъ, ибо она предчувствовала, что все чтó скажетъ ей графъ не можетъ снять съ нея тяжелаго бремени новыхъ впечатлѣнiй.

— Что тебѣ? спросилъ графъ, сидя зa письменнымъ столомъ, съ бумагами передъ собою.

— Послушай, что намъ дѣлать? вообрази себѣ, что у этого Гриши Обжогина гувернеръ оказывается просто нигилистомъ, который научаетъ его Богъ знаетъ какимъ глупостямъ.

— Съ чѣмъ его и поздравляю, сказалъ не подымая носа съ бумагъ графъ.

— Ты знаешь чтó благодаря ему мнѣ сейчасъ сказалъ Ника: что бѣдныхъ всѣ любятъ, а богатыхъ не надо любить... какъ тебѣ это нравится, a dix ans?

— Высѣки его и дѣло съ концемъ, больше такихъ глупостей повторять не будетъ...

— Ахъ, Georges, какой ты несносный, съ тобой ни о чемъ нельзя говорить серьезно; il faut donc faire quelque chose, вѣдь нельзя это такъ оставить; — во первыхъ надо предупредить родителей Гриши, а съ Никою что намъ дѣлать?..

— Высѣчь, высѣчь и высѣчь — сказалъ графъ; ты спрашиваешь мое мнѣнiе, я тебѣ его говорю, а тамъ дѣлай, какъ знаешь.

Графиня, ничего не отвѣчая, повернулась и быстрыми шагами вышла изъ кабинета графа.

Вернувшись къ себѣ, она позвонила.

Вошелъ лакей.

— Позвать господина Джонсонъ.

Черезъ двѣ минуты вошелъ въ будуаръ мистеръ Джонсонъ, англичанинъ, гувернеръ Ники.

— Послушайте, мистеръ Джонсонъ, заговорила графиня по англiйски, вы замѣчали отношенiя товарища Ники, Гриши, къ своему гувернеру?

— Oh уеs perfectly, отвѣчалъ англичанинъ, этотъ гувернеръ очень передовой человѣкъ.

— Какъ? вы это знали и мнѣ ничего не сказали, съ негодованiемъ отвѣтила графиня, да развѣ вы не знаете, какой вредъ отъ этого можетъ произойти для моего сына?

— Oh no, энергично и полунасмѣшливо возразилъ англичанинъ; я напротивъ очень радъ этому.

— Какъ рады?

— Certainly; мой принципъ — полная свобода мальчика для умственнаго его развитiя; онъ долженъ все знать, все понимать, начиная съ десяти лѣтъ, и если Гриша имѣетъ на него вредное влiянiе, тѣмъ лучше...

— Какъ тѣмъ лучше? съ ужасомъ и страхомъ спросила графиня, помилуйте, что вы говорите, да развѣ вы не знаете, что Ника мнѣ сейчасъ высказалъ самый соцiалистическiй принципъ...

— Я знаю, и все таки говорю: тѣмъ лучше; вѣдь согласитесь, графиня, что въ сто разъ было бы хуже, еслибы вашъ сынъ всѣ эти ужасныя вещи, какъ вы ихъ называете, узнавалъ тогда, когда уже будетъ поздно его воспитывать, восемнадцати ила двадцати лѣтъ напримѣръ.

— Ни тогда, ни теперь, съ живостью отвѣчала графиня, графъ Длинноруковъ коммунистомъ быть не можетъ.

— О, извините меня, графиня, я иначе смотрю на вещи: надо чтобы вашъ сынъ былъ хорошiй человѣкъ, а коммунистъ ли онъ, или имперiалистъ, это не ваше и не мое дѣло...

— Какъ не мое дѣло! съ бòльшимъ еще ужасомъ воскликнула графиня, у которой въ глазахъ явилось видѣнiе этого англичанина въ страшномъ образѣ самаго яраго соцiалиста — и я этого не знала! вырвалось изъ души графини въ тотъ мигъ, когда она взглянула съ такимъ непритворнымъ ужасомъ на англичанина.

— Мы гуляемъ съ вашимъ сыномъ каждый день, неужели вы думаете, что я вожу его только по Невскому проспекту, гдѣ все чисто и красиво? о, нѣтъ, графиня, нѣтъ того грязнаго и мрачнаго угла въ вашей столицѣ, гдѣ бы я съ нимъ не былъ; это надо: мальчикъ во впечатлительные годы своего развитiя долженъ все знать... хорошее и дурное... дабы онъ могъ совершенно самостоятельно опредѣлять значенiе этого хорошаго и дурнаго...

— Вы его водили вв..

— Даже въ кабаки и...

— Довольно, прервала его графиня, вы не понимаете, господинъ Джонсонъ, нашихъ нравовъ; я вамъ очень благодарна за все, что вы для моего сына сдѣлали... Но мы дальше жить вмѣстѣ не можемъ.

— Это моя отставка?

— Да... отвѣчала жестко графиня.

— Very well, сказалъ англичанинъ, я буду имѣть 

43

честь ждать вашихъ распоряженiй на счетъ контракта...

— Вы получите все что вамъ слѣдуетъ, но съ сегоднешняго дня я васъ прошу выѣхать.

— Very well, но вы изволите заплатить за нумеръ гостинницы.

— Все что хотите.

Англичанинъ поклонился и вышелъ.

Никогда еще такъ сильно не была взволнована графиня материнскою заботою, какъ въ эту минуту. Цѣлый мiръ дотолѣ ей невѣдомый вдругъ открылся передъ нею необъятно великимъ и широкимъ, и во всю эту ширину и даль, графиня ничего не видѣла другаго, какъ фантастическiя чудовища съ ужасными раскрытыми пастями, посреди которыхъ она видѣла сына ежеминутно приближающимся то къ одному, то къ другому.

Но и другое еще сильнѣйшее чувство волновало ея грудь. Она была оскорблена и глубоко, насквозь, такъ сказать, оскорблена, какъ мать, — и оскорблена кѣмъ же? ея сыномъ, десятилѣтнимъ Никою... Да, онъ ее оскорбилъ, ибо ни разу онъ не сказалъ ей ни слова о томъ, куда и какъ водилъ его англичанинъ...

— Какая гадость, шептала про себя графиня, и въ тоже время искала выхода изъ этого безъисходнаго положенiя, искала, и ничего не находила: ни выхода, ни облегченiя; бремя невѣдѣнiя, бремя оскорбленiя всею своею тяжестью легло на нее и давило ее...

Она машинально опустилась на кушетку, машинально обвела глазами все что возлѣ нея находилось, машинально взяла въ руки письмо швейцарца педагога и столь же машинально начала читать его съ того мѣста, на которомъ остановилась; и вотъ что она прочитала.

«Воспитанiе дитяти это тоже что леченiе больнаго; заочно лечить нельзя, ибо надо увидѣть, ощупать больнаго прежде чѣмъ опредѣлить его болезнь и предписать ему леченiе. Тоже относительно дитяти въ вопросѣ о воспитанiи его. Дитя надо выслушивать, надо наблюдать за нимъ во всѣ минуты его дня, надо ощупать его тѣлосложенiе, осмотрѣть структуру его головы, надо прислушаться къ его голосу, присматриваться къ перемѣнамъ его взгляда, наблюдать его въ разныхъ психическихъ положенiяхъ съ ранннихъ уже лѣтъ: надо видѣть его серьезнымъ и веселымъ, играющимъ, задумывающимся, спящимъ и учащимся; надо видѣть его на прогулкѣ, въ обществѣ большихъ, въ обществѣ дѣтей, моложе его и старше, въ обществѣ мальчиковъ и дѣвочекъ, съ гувернеромъ и съ матерью; словомъ надо знать, что воспитанiе дитяти — это этюдъ, который имѣетъ начало, но не имѣетъ конца, ибо надо такъ воспитывать, чтобы въ минуту, когда вы скажете юношѣ: “теперь воспитанiе кончено, ты свободенъ” — онъ почувствовалъ себя еще крѣпче прежняго подъ влiянiемъ воспитательныхъ авторитетовъ, но на этотъ разъ не принудительнаго, а свободнаго»...

Графиня уже не читала машинально, нѣтъ съ блестящими глазами она впивалась душою въ каждую букву и страдала, ахъ, ужасно, невыносимо страдала, ибо что ни буква, то казалось ей — упрекъ, упрекъ, страшный упрекъ ей за все прошедшее...

«Теперь на всѣ эти нюансы воспитательнаго дѣла у насъ есть отвѣты, стройно и точно выработанные; у насъ все есть, начиная съ системъ воспитанiя по физическому возрасту и по физическому устройству дитяти и кончая примѣненiемъ педагогической науки къ дѣтямъ сообразно ихъ умственнымъ способностямъ.

Повѣрьте, вы не раскаетесь, если послѣдуете моему совѣту и рѣшитесь воспитывать сына вашего такъ, чтобы сдѣлать изъ него прежде всего человѣка».

— Человѣка, человѣка, все тоже, и онъ говоритъ. Господи, да какъ же это я сдѣлаю изъ него человѣка, когда я ничего не знаю; вѣдь мой сынъ мнѣ ничего не говоритъ... Это ужасно... что мнѣ дѣлать?..

— Мери, Мери, раздался голосъ мужа, входившаго къ ней, Мери, душа моя, насъ зовутъ завтра на балъ ко двору, а у тебя ничего не заказано?..

— Нѣтъ ничего.

— Да какъ же это можно, душа моя; c'est un petit bal. Ради Бога, пошли сейчасъ за mademoiselle Henriette.

— Балъ, завтра, протирая себѣ глаза, сказала медленно и тихо графиня, какъ будто просыпаясь отъ сна...

— Да, да, да что это ты точно спишь; маленькiй балъ — не забудь.

— Ахъ, Господи, и съ этими словами графиня встала, позвонила и вытягиваясь сказала: да что же мнѣ заказать, ужъ я все перепробовала en fait dе modes.

Вошелъ лакей.

— Шарлотту позовите.

Вошла вскорѣ затѣмъ Шарлотта, француженка камеръ–юнгфера.

— Шарлотта, пошлите пожалуйста за mademoiselle Henriette, и чтобъ завтра къ 7 часамъ былъ у меня Альфредъ.

— Trés bien, madame.

Тотъ да не тотъ.

______