"Гражданин" Достоевского:

концепция, полемика, атрибуция, исследование

(1872–1874)

 43

ГЛАСНОЕ СЛОВО НА ВСЮ МОСКВУ И ЕЯ ОКРУГУ.

Кого изъ насъ, кто пробѣгаетъ газеты и въ ихъ говорящемъ зеркалѣ видитъ чтó дѣлается въ печальномъ русскомъ мiрѣ, — кого не щемили за сердце эти разные бѣдственные случаи народной жизни, въ которой именно жизнь–то русскаго человѣка является копѣйкою и смерть его напрасно вопiетъ къ суду — къ тому великому суду общественной совѣсти, который можетъ поставить передъ собою и обличить неправость форменнаго суда и заклеймить печатью несмываемаго позора лица тѣхъ г. г. ученыхъ, которые берутъ свѣточъ науки, чтобы свѣтить въ темномъ мѣстѣ закона и правды, и гасятъ этотъ свѣточъ въ крови братней.

Къ такимъ вопiющимъ происшествiямъ, которыя постоянно обслѣдуются законной властью и свидѣтельствуются лицами медицинскаго вѣдомства, во всю глубину науки вскрывающими тайну смерти, — къ такимъ происшествiямъ принадлежитъ отравленiе народа соленою рыбою.

Испоконъ своего вѣка русскiй народъ лакомился соленою бѣлужиною; ѣлъ ее вареною, ѣлъ и сырою. Говоря оффицiальнымъ выраженiемъ, «за доброкачественностiю» не приходилось гоняться русскому человѣку до того, что бѣлужина, севрюжина или, наконецъ, осетринка съ душкомъ вошли во вкусъ народный, очень прилюбились ему. Этотъ душокъ какъ бы сдѣлался прянымъ добавленiемъ для нашего народнаго вкуса, не знающаго другихъ пряностей, кромѣ сивухи, чеснока и лука. Но о бѣдныхъ вкусахъ русскаго народа нечего распространяться. Благо было то, что хотя плохо ѣлъ онъ, да ѣлъ себѣ здорово; какъ вдругъ, лѣтъ десять или двѣнадцать тому назадъ, въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» появилось первое извѣстiе, что люди отравились соленою рыбою. Двое или трое поужинали въ Москвѣ сырою бѣлужиною и къ утру умерли въ страшныхъ мученiяхъ со всѣми признаками отравы.

Это первое извѣстiе произвело большое опасенiе. Въ самомъ дѣлѣ, кто изъ насъ не ѣстъ соленой рыбы, особливо изъ тѣхъ, которые придерживаются православныхъ постовъ? Впрочемъ, всѣ объясненiя 

44

сводились къ извѣстной грубости и жадности на ѣду русскаго мужика. Мужичье обрадовалось ржавой и тухлой рыбѣ, наѣлось не въ мѣру; а жаръ, лѣто было, Успеньевъ постъ, что–жъ мудренаго? И безъ смерти смерть. Вслѣдъ за этимъ первымъ извѣстiемъ еще и еще начали являться случаи отравленiя соленою рыбою и все въ Москвѣ и въ округѣ Москвы. Мнѣ припоминаются два поразительные случая: въ Волоколамскомъ уѣздѣ 8 человѣкъ разомъ отравились и умерли отъ рыбы и, въ самой Москвѣ, какой–то заѣзжiй докторъ съ двумя молоденькими дочерьми и со старухой кухаркою... Наконецъ это уже не мужичье! Но что–же оно такое, это убiйство людей соленою рыбою и единственно въ сердцѣ Pocciи, въ первопрестольной Москвѣ и ея округѣ? Въ Петербургѣ не было ни одного подобнаго случая. Положимъ, Петербургъ особая статья: и полицiя тамъ хороша, и климатъ суровый, самъ собою предохраняющiй рыбу отъ излишней порчи. А вся остальная Росciя? а наши многолюдные южные города: Одесса, Ростовъ на Дону торгующiй рыбою и, наконецъ, Харьковъ съ его громаднымъ приливомъ сѣверно–русскаго народонаселенiя? Когда бы неизбѣжнѣе, какъ во время знаменитыхъ харьковскихъ ярмарокъ быть этимъ случаямъ отравленiя людей соленою рыбою, когда и по порѣ весны и лѣта, и по времени подходящихъ постовъ къ Троицкой и Успенской ярмаркамъ народъ преимущественно набрасывается на соленую рыбу и еще пьетъ дурную харьковскую воду. А между тѣмъ, ни по устной молвѣ, ни по газетамъ никто не слыхалъ въ Харьковѣ и нигдѣ въ Россiи, кромѣ Москвы, чтобы можно было отравиться соленою рыбою.

Но въ московской округѣ это бѣдствiе дошло до такой послѣдовательности, что можно было ручаться головою: съ наступленiемъ каждаго изъ четырехъ годовыхъ постовъ, непремѣнно появятся въ московскихъ газетахъ извѣстiя о случаяхъ рыбоотравы. Нo то были, такъ сказать, единичные случаи, въ которыхъ жертвы отравленiя, сколько мнѣ помнится, не превосходили числа восьми въ одинъ разъ. А теперь — услышьте!.. услышьте всѣ, у кого есть уши чтобы слышать и сердце чтобы содрагаться ужасомъ, скорбiю и негодованiемъ: шестьдесятъ человѣкъ отравлено рыбою на престольномъ праздникѣ 8 ноября текущаго года! Читайте это страшное извѣстiе въ № 257 «Русскихъ Вѣдомостей» отъ 25 ноября. Вотъ оно все въ его ужасающей краткости:

«Намъ пишутъ изъ торговаго села Пятница Берендѣева, отстоящаго отъ Москвы въ 50 верстахъ, что прошлымъ лѣтомъ одинъ изъ мѣстныхъ торговцевъ, О–въ, привезъ съ нижегородской ярмарки купленную имъ тамъ бочку соленой бѣлуги, вѣсомъ въ 60 пудъ. Часть этой рыбы онъ продалъ другимъ торговцамъ, своимъ сосѣдямъ, которые, равно какъ и онъ самъ, пустили эту рыбу въ продажу 8 ноября, въ день мѣстнаго храмоваго праздника. Крестьяне, купившiе рыбу, стали употреблять ее въ пищу и въ одинъ день отъ этого заболѣло въ разныхъ окрестныхъ селеннiхъ болѣе шестидесяти человѣкъ, изъ которыхъ по 12 число умерло 20 человѣкъ, остальные же хотя живы еще, но подаютъ мало надежды на выздоровленiе. Десять человѣкъ изъ умершихъ были вскрыты и по вскрытiи оказалось, что смерть ихъ послѣдовала отъ недоброкачественной рыбы. Странно при этомъ тò, что по осмотрѣ лавокъ вся рыба, находившаяся въ нихъ для продажи, найдена годною къ употребленiю».

Что это такое? Остановитесь! ужаснитесь! Не слово, а одинъ вопль вырывается изъ души. Шестьдесятъ человѣкъ! даже болѣе шестидесяти человѣкъ отравлено всенародно на церковномъ праздникѣ и виноватаго нѣтъ! Отравились рыбою, а рыба вся найдена въ лавка годною къ употребленiю. Что это такое? И это говоритъ наука, говоритъ медицинское свидѣтельствованiе послѣ вскрытiя десяти труповъ!.. Общественная совѣсть, встань же ты, пробудись! Можешь ли ты оставаться удовлетворенною рѣшенiемъ этого казеннаго суда?.. Какъ? Въ 50 верстахъ отъ Москвы умираетъ шестьдесятъ человѣкъ отъ какого–то таинственнаго отравленiя недоброкачественною рыбою, которая съ тѣмъ вмѣстѣ остается доброкачественною, и — быть тому такъ, по заявленiю уѣзднаго врача, подтвержденному, безъ сомнѣнiя, подписью становаго пристава? И только?.. Боже мой!!.. 

О, какъ ты была права, мой далекiй другъ, съ твоимъ разбитымъ сердцемъ спасаясь изъ Россiи за границу! Ты мнѣ говорила: «Тамъ умѣютъ дорожить жизнью. Тамъ заботятся всѣ о каждомъ. Ты чувствуешь что цѣлое общество стоитъ за твоей слабой спиною и не даетъ тебя попрать, какъ бы ты ни была безпомощна. А здѣсь, у насъ? Въ моемъ одиночествѣ — да меня могутъ задушить, какъ подпольную мышь, и кому будетъ какая нужда»? О, какъ ты была права!.. У насъ шестьдесятъ человѣкъ отравлено и на такомъ близкомъ разстоянiи отъ Москвы, что весь медицинскiй факультетъ московскаго университета могъ бы подвигнуться на это зрѣлище и своимъ зажженнымъ свѣточемъ науки освѣтить, наконецъ, это темное дѣло отравленiя людей, какъ крысъ, соленою рыбою — могъ бы, конечно, да кому какая нужда? Шестьдесятъ мужиковъ... даже острое жало горькой насмѣшки тупѣетъ въ боли и скорби сердечнаго чувства.

Но если медицинская наука, эта блюстительница народнаго здравiя, въ лицѣ врача, произведшаго вскрытiе десяти труповъ, находитъ и знаетъ только тò, что въ желудкахъ умершихъ рыба не доброкачественна, а въ лавкахъ у торговцевъ вся она доброкачественна, — если представительное лицо законной власти, которому ввѣрена охрана общества, по крайней мѣрѣ отъ насильственной смерти, не находитъ ничего своего объявить передъ этимъ страшнымъ зрѣлищемъ 20 труповъ, изъ которыхъ десять зiяютъ раскрытыми внутренностями, а еще сорокъ человѣкъ кончаются въ предсмертныхъ мукахъ, если это лицо, имѣющее всю власть и другое, имѣющее у себя все знанiе, молчатъ, — то камни не возгласятъ ли по этому дѣлу?

И вотъ я являюсь этимъ камнемъ, говорящимъ и возглашающимъ въ слухъ всего общества, чтобы оно узнало наконецъ и услышало съ ужасомъ и негодованiемъ: что не соленая рыба сама по себѣ отравляетъ людей въ Москвѣ и ея округѣ, а это — мышьякъ! мышьякъ! мышьякъ!

Дѣлая это заявленiе во все громоносное слово печати, я становлюсь отвѣтственнымъ лицомъ передъ обществомъ, которое имѣетъ полное право быть удивлено и ждать отъ меня самыхъ подробныхъ удостовѣрительныхъ объясненiй: откуда и почему, и какимъ образомъ мнѣ, живущей почти за 1,000 верстъ, въ малороссiйскомъ хуторѣ, можетъ быть извѣстно тó, чтò совершается неявно въ Москвѣ и ея округѣ, и чего, повидимому, не знаетъ никто — ни даже тѣ, кому вѣдать надлежитъ!

Да. Удивительно. Но мы перестанемъ удивляться и недоумѣвать, если приведемъ себѣ на память того великаго таинственнаго Дѣятеля между нами, который совершаетъ множество самыхъ изумительныхъ дѣлъ и сближенiй и котораго мы язычески–неблагодарно называемъ случаемъ.

Случайно, въ началѣ 60 годовъ, я узнала въ своемъ приходскомъ селенiи заѣзжую вдову съ тремя дочерьми, чистенько бѣдную, не то чтобы совсѣмъ простую, а душевно облагороженную мѣщанку и прекрасную, разумную женщину, Устинью Васильевну Котельникову, которой единственный сынъ, надежда и кормилецъ семьи, служилъ гдѣ–то по винному откупу въ Московской губернiи. Гдѣ тонко тамъ и рвется. Получаетъ эта бѣдная женщина отъ сына письмо, въ которомъ онъ увѣдомляетъ, что здоровье 

45

его, и прежде слабое, совершенно разстроилось и онъ зоветъ къ себѣ семью, чтобы было кому присмотрѣть за нимъ во время болѣзни. Съ горемъ–бѣдою потащились мать съ дочерьми на долгихъ не то въ Москву, а еще за Москву — въ Волоколамскъ къ сыну, который служилъ по откупу ревизоромъ и жилъ въ городѣ. Я простилась съ семьею, казалось, навсегда; какъ прошло три–четыре года, возвращается въ нашъ приходъ эта славная женщина съ тѣмъ же богатствомъ трехъ дочерей и съ памятью объ умершемъ сынѣ. Я опять основала у нея свою квартиру для прiѣзда къ церкви, на ночь, подъ большiе праздники. Свидѣвшись и разговорившись, не могла я не выразить своего удивленiя по случаю этого возврата.

— Какъ вы рѣшились сломать этотъ тяжелый обратный походъ?.. спрашивала я, полагая что на долгихъ и съ поклажею онѣ должны были ѣхать почти мѣсяцъ, и это зимою, въ холодъ, однѣ женщины и пр.

— «Да будетъ около того. Съ мѣсяцъ безъ малаго таки промаялись въ пути,» — начала мнѣ сказывать разумная и словоохотливая старушка. «Какъ бѣдствовать ни бѣдствовать, хотя, побравшись за руки, съ сумой придти, а порѣшили мы возвратиться въ эти мѣста. Сами изволите знать: кто вкусилъ сладкаго не захочетъ горькаго. А намъ горька и горька показалась тамошняя жизнь противъ здѣшней».

— Съ непривычки.

— «Да со всего будетъ, матушка. Какъ и привыкать–то? не привыкнешь, коли и люди другiе, и порядки иные. Чтó то нашъ рай пресвѣтлый, Малороссiя! Всѣмъ вольно и всего довольно. Никто того бѣднаго мужика не гонитъ дубинкою въ спину. Прiѣхалъ на базаръ въ городъ, не смѣй продавать по вольной цѣнѣ овесъ, муку, ни крупу — ничего деревенскаго не смѣй на торгу! А вези къ двумъ богатымъ купцамъ въ Волоколамскомъ, и какую они промежъ себя сговорились давать цѣну, такую бери мужики и ступай. А мы то городскiе ничего не докупимся у тѣхъ богатѣевъ. За все плати въ три–дорога, а дѣться некуда. Нѣтъ, моя сударыня! За Москвой–то матушкою нашей бѣднотѣ и сиротству не привыкать стать; а одно идетъ пропадать, какъ тараканамъ въ морозъ. Холодно и голодно про всякъ день; а про великiй праздникъ Божiй захочешь отвести душу, того и гляди, на отраву попадешь и еще напрасной смертiю Богу душу отдашь, а тѣло потрошить станутъ».

Картина являлась слишкомъ мрачною; но зная испытанную честность и правоту словъ и поступковъ мнѣ говорившей, я, къ сожалѣнiю, не могла сомнѣваться и только просила объяснить мнѣ: какъ это? какая отрава? И что за напрасная смерть могла приключиться — вслѣдствiе чего?

— «Охъ, охъ, охъ! грѣхи–то наши тяжкiе и мамонъ ненасытный, проклятый! Съ самой Москвы мнѣ страсть то эта далася знать».

Но все таки я не понимала о какой «страсти» эта добрая, хорошая женщина говорила съ такими глубокими воздыханьями и причитаньями, въ которыхъ слышались Iуда–христопродавецъ и Каинъ–братоубiйца и пр.

Наконецъ она стала мнѣ разсказывать простымъ живымъ разсказомъ, какъ онѣ, пустившись въ путь, цѣлыхъ три недѣли ѣхали и прiѣхали въ Москву. И еще былъ постъ, Филипповки: отощали онѣ въ дорогѣ на одномъ чаю, что уже и чаю пить не хочется. Сходили къ Заступницѣ Иверской; мать и говоритъ дочерямъ: «Ступайте же вы, дѣти, на квартиру, ставьте самоварчикъ; а я побѣгу, чего нибудь солененькаго перекусить куплю. Кормилица Москва–матушка покормитъ насъ, чтобы намъ хотя чаю то во вкусъ напиться». И пошла она; да только куда намъ съ нашими грошами соваться въ большiе магазины? Поискала она маленькую лавочку и входитъ въ нее по ступенькамъ внизъ. Сидитъ торговецъ, такой важный да благообразный, видно самъ хозяинъ, борода большая, хорошая, прямо хоть съ него икону пиши. Спросила она солененькой рыбки. «Есть», говоритъ, «какой?» — «Да по нашимъ достаткамъ, сказываю, что по дешевле, то и намъ. Бѣлужинки, — говорю, ваше почтенство, господинъ купецъ». (Такъ онъ мнѣ полюбился, что я даже его повеличала). «Бѣлужинки? говоритъ. Ну, и бѣлужинки. И бѣлужинкою надѣлю». И надѣлилъ онъ, да взявши уже деньги, спрашиваетъ: «Ты изъ какихъ такихъ, мать? Не здѣшняя?» — «Проѣзжая, сказываю, издалека». Купецъ то перенялъ это мое слово издалека и сказываетъ: «Ну, то–то, залетная птаха, сырой бѣлужинки не моги потреблять, а свари допрежъ». «А зачѣмъ такъ, батюшка? спрашиваю, я сыренькую–то люблю». «A за тѣмъ: коли тебѣ дѣло говорятъ, такъ слушай»... На словѣ этомъ еще покупатель вошелъ въ лавочку; а купецъ какъ прикрикнетъ на меня: «Чего стоять то, ротозѣя! Проваливай». Вышла я на свѣтъ Божiй, на улицу, какъ словно оплеванная. Стыдно, молъ, и на Москву глянуть. За что и про что осерчалъ на меня купецъ, облаялъ и изъ лавки прогналъ? Ума я не приложу. И какое я ему слово неугодное сказала?.. Да такъ мнѣ больно да горько стало на сердцѣ, что дожила я до какихъ годовъ, мать взрослымъ дѣтямъ и нигдѣ я никогда такого страму и не приняла, какъ вотъ довелося въ матушкѣ Москвѣ: за порогъ меня выгнали. Иду я, а меня вдовья да сиротская наша слеза насквозь пронимаетъ. «И чтó оно за притча такая, опять думаю, чтó не велѣлъ сырой бѣлужины ѣсть? Весь мiръ, — народъ ѣстъ, а мнѣ то развѣ въ первòй будетъ? Поѣла я на своемъ вѣку. И гдѣ мнѣ и когда будетъ возиться съ нею, еще варить на постояломъ дворѣ? Съѣдимъ и сыренькой». Подумала я такъ, а меня все будто сомнѣнiе беретъ, словно страхъ какой. Дай поспрошу я кого, поспытаю людей: авось Господь на разумъ наведетъ...

Идетъ на встрѣчу старушка, такъ себѣ чистенькая и смирненькая. Я къ ней: «Матушка! говорю: здѣшняя?» Отвѣчаетъ: «здѣшняя». «А я заѣзжая изъ далекихъ мѣстовъ.... Вотъ такъ и такъ сказываю: чтóбы оно за знакъ такой было? Скажи на великую милость. Купила я бѣлужинки съ дѣтьми перекусить и не велѣлъ мнѣ купецъ сырой ѣсть — и осерчалъ ни съ чего ради, изъ лавки прогналъ».

Старушка такъ и воззрилась на меня.

— Да ты, говоритъ — у Иверской Заступницы была?

— «Была, говорю, со всѣми тремя дочерьми была».

— Ну вотъ Она–то тебя и спасла, мать дѣтей, отъ напрасной смерти. Ахъ, они нехристи окаянные! погубители наши! Чтó они, въ свою корысть, извели народу–то православнаго!...

Я стою, слушаю старушку, а самое, на морозѣ, словно жаромъ всю обсыпало.

— Вѣдь онъ тебя, матушка, купецъ–то, надѣлилъ бѣлужиною съ мышьякомъ! — Какъ выговорила старушка, я такъ и ахнула.

— Да про что такъ, отрава–то? Что я ему сдѣлала?

— Ты то ему, мать, ничего не сдѣлала; да вишь крысы–то больно надокучаютъ имъ, рыбнымъ торговцамъ. Чтобы крысъ морить, они и посыпаютъ сверху рыбу то мышьякомъ, да опосля и продаютъ эту самую рыбу намъ, бѣднякамъ. Ну, мы–то, здѣшнiе, волки травленные, знаемъ, посбережемся; а заѣзжiй незнаемый человѣкъ, или рабочiй какой какъ зря напустился на сыромятину и душу положилъ. Вотъ оно каково. Душегубство такое съ недолго время промежъ народа вошло.

— Затѣмъ старушка наставила какъ слѣдуетъ поступать съ бѣлужиною: полегохоньку счистить сверху и бросить въ укромное мѣсто, чтобы кошка или собака не съѣла, затѣмъ въ холодной водѣ обмыть не одинъ разъ и сварить въ большой посудинѣ, чтобы 

46

мышьякъ то выварился и воду ту вылить; а самое–то рыбу потреблять можно благословясь и со страхомъ Божiимъ.

— Слушая этотъ разсказъ не съ однимъ страхомъ Божiимъ, а съ ужасомъ и негодованiемъ человѣческимъ, я едва вѣрила своимъ ушамъ.

— Извините, Устинья Васильевна! сказала я. Вы говорите такiя невѣроятныя, невообразимыя вещи, что имъ отказываешься — не можешь заставить себя вѣрить.

— А мнѣ то, матушка, изъ чего ложь эту наводить? Добро бы это разь случилось въ Москвѣ; а въ Волоколамскомъ то? Вѣдь я безъ мала три года при сынѣ изжила. Тамъ оно заурядъ дѣло. Зазнамо и завѣдомо по городу. Купишь тотъ разгоренный кусокъ бѣлужины, да въ десяти водахъ ее моешь и ужъ варишь такъ, что мозги всѣ повываришь! И тамъ мнѣ тоже самое по началу купецъ сказалъ: «Ты съ дуру то, какъ съ дубу, не кинься ѣсть сырой бѣлужины...» И въ газетахъ тоже пишутъ. Развѣ не пишутъ, что народъ умираетъ отъ сырой бѣлужины? Сынъ въ газетахъ читалъ. Да и въ газеты то развѣ десятая часть попадетъ, что о ней напишутъ. А сынъ то какъ виннымъ ревизоромъ былъ: гдѣ какая ярмарка въ уѣздѣ, или нарочитый храмовый праздникъ, онъ уже долженъ состоять тамъ для наблюденiя за продажею питей — и десятый развѣ разъ прiѣдетъ да не скажетъ, что два–три человѣка пропало, отравилось рыбою.

И прошла ли недѣля послѣ этого разговора, какъ въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» я нахожу извѣстiе, что восемь человѣкъ отравились сырою бѣлужиною въ Волоколамскомъ уѣздѣ.

Подъ влiянiемъ перваго впечатлѣнiя, я тогда же хотѣла написать это самое, что оповѣщаю теперь въ слухъ всѣхъ и каждаго, кому дорога жизнь человѣка, по крайней мѣрѣ дороже отравленной крысы, — хотѣла и не одинъ разъ, но меня останавливало робкое размышленiе: быть выскочкою; ввести въ литературу дѣло не подлежащее законамъ изящнаго, а совершенно инымъ законамъ. Да и можетъ ли быть, чтобы московская врачебная управа, или одинъ и другой уѣздный медикъ, производя вскрытiе умершихъ со всѣми признаками отравы, не ощутили въ организмѣ присутствiе мышьяка? А разъ увѣрившись, что въ рыбѣ мышьякъ, лицо полицейской власти не съумѣетъ ли дознать: гдѣ, какимъ путемъ и для чего могла очутиться отрава въ сырой соленой бѣлужинѣ? Я все совѣстилась громкимъ газетнымъ заявленiемъ, такъ сказать, перейти путь прямому и законному ходу дѣла.

Но шестьдесятъ человѣкъ отравленныхъ, умершихъ и умирающихъ, это такая вопiющая сила напрасной смерти, которая заставляетъ все нравственно живое въ человѣкѣ встать и содрогнуться, и въ этомъ трепетѣ сердца сами собою разрываются гнилые узы мелкихъ условныхъ приличiй: чтó сказать и о чемъ помолчать? Я говорю все, чтó знаю и говорю не закону и его власти (они имѣютъ у себя все, чтобы знать и слышать истину помимо камня вопiющаго); а я обращаюсь къ обществу и говорю ему: шестьдесятъ человѣкъ! шестьдесятъ человѣкъ! Вѣдь это не то только, что называется «происшествiемъ», а это цѣлое бѣдствiе нѣсколькихъ селъ. Люди отравлены всенародно, умираютъ въ страшныхъ мученiяхъ, а причины и виновниковъ смерти нѣтъ. Отравились недоброкачественною рыбою; а у тѣхъ, кто продавалъ эту рыбу, вся она доброкачественна, слѣдовательно — виноваты мертвые, что умерли; а на лицо виноватаго нѣтъ. О, правая, непродажная совѣсть общества! Пойми эту логику. Если бы шайка разбойниковъ, среди бѣлаго дня, внеслась въ толпу празднующаго народа и положила на мѣстѣ шестьдесятъ человѣкъ, кто былъ бы виноватъ въ убiйствѣ и смерти? Конечно, не разбойники, а то острое оружiе, которымъ они умертвили людей... да, впрочемъ, и оружiе то оказывается совершенно тупымъ и безвреднымъ. Волею Божiею помре народъ... Истинно — лѣтописное сказанiе, во всей его безъискусственной простотѣ! «Ересь, отче, ересь» Но здѣсь, вмѣсто ереси, является медицинская наука, которая даетъ еретическiй отвѣтъ: что смерть послѣдовала отъ недоброкачественной рыбы.

Но если лицо исполнительной власти можетъ довольствоваться этимъ голословнымъ показанiемъ, то всенародный ликъ общества, котораго наука есть прямое и полное достоянiе, въ правѣ потребовать болѣе точныхъ и научныхъ опредѣленiй. Какая недоброкачественность? Въ чемъ состоитъ эта недоброкачественность? Какимъ образомъ она влiяетъ на организмъ и чтò въ ней, въ недоброкачественной рыбѣ — откуда, изъ какихъ веществъ слагается этотъ вредоносный продуктъ, имѣющiй силу самаго сильнаго яда?

Но пока наука, передъ судомъ общественной совѣсти, будеть давать свои строго научныя показанiя, я разскажу, какъ мнѣ представляется это дѣло всенародной отравы на храмовомъ праздникѣ въ Пятницѣ Берендѣевой, въ большомъ торговомъ селенiи.

Корреспондентъ «Русскихъ Вѣдомостей» замѣчаетъ, что бочка съ бѣлужиною привезена съ нижегородской ярмарки. Но здѣсь нижегородская ярмарка не при чемъ. Оптовые торговцы не посыпаютъ рыбу мышьякомъ, потому что у нихъ товаръ не початой, стоитъ закупореннымъ въ бочкахъ и крысы ему не вредятъ; а это дѣло розничныхъ торговцевъ, когда товаръ разбитъ по частямъ и идетъ въ продажу. И здѣсь можно видѣть, и понять изъ корреспонденцiи, что бочка соленой бѣлуги въ 60 пудовъ съ лѣта оставалась закупоренною у главнаго мѣстнаго торговца до самыхъ приготовленiй къ храмовому празднику, когда она была разбита и часть рыбы оставлена для собственной торговли, а другая раскуплена мелкими торгашами для перепродажи на праздникѣ. И вотъ потому–то, что этихъ торгашей, вѣроятно, не мало оказалось въ большомъ торговомъ селенiи — потому и отравилось такъ много народа. Изъ простодушнаго разсказа старушки Котельниковой и изъ частыхъ случаевъ рыбоотравы по Московской губернiи можно видѣть, что средство сбереженiя рыбы отъ крысъ мышьякомъ есть довольно извѣстное и, подъ рукою, совершенно распространенное средство, которымъ не замедлили воспользоваться торгаши Пятницы Берендѣевой. Если ихъ было десять, то у десяти ихъ верхнiе слои рыбы были осыпаны мышьякомъ, слѣдовательно: шестидесяти человѣкамъ было отравиться не мудрено. И народъ на праздники гулялъ и закусывалъ, значитъ, не вареною, а именно сырою бѣлужиною. Прямо ѣлъ съ солью мышьякъ и запивалъ сивухою. Если по домамъ и могли быть вареные студни, какъ общеупотребляемое и самое дорогое праздничное блюдо, то наваръ съ рыбы не сливался, a застывалъ и, слѣдовательно, хранилъ въ себѣ всю ту же отраву. И что эта именно отрава, а не какая либо недоброкачественность рыбы сгубила шестьдесятъ человѣкъ, это доказывается тѣмъ, что вся рыба была изъ одной бочки и вся оказалась доброкачественною. И это совершенно справедливо: за распродажею верхнихъ отравленныхъ слоевъ рыбы ничего недоброкачественнаго не оставалось въ соленой бѣлужинѣ.

Передъ тѣмъ, какъ писать это гласное слово, я обратилась къ тремъ дочерямъ умершей старушки Котельниковой: къ дѣвицамъ Марьѣ и Аннѣ Петровнамъ Котельниковымъ и къ замужней Александрѣ Петровнѣ Корытной, и просила ихъ сказать: знаютъ онѣ и помнятъ ли разсказы матери объ отравленной мышьякомъ бѣлужинѣ? И онѣ не только подтвердили все, а даже дали важное добавленiе: что живя довольно долго въ Волоколамскѣ, онѣ научились, 

47

впослѣдствiи, отличать отравленную соленую бѣлужину отъ неотравленной:

— «Какъ взглянешь, такъ и видишь. Благополучная рыба вся сплошь цѣлая и ничего отмѣтнаго на ней нѣтъ; а неблагополучная — въ норки побитая, сказать бы, проточенная мышьякомъ».

Кохановская.

_______