72
ОДИНЪ ИЗЪ НАШИХЪ БИСМАРКОВЪ.
Часть третья и послѣдняя.
ГЛАВА II.
Графъ Обезьяниновъ въ вагонѣ.
Итакъ графъ Обезьяниновъ катитъ по желѣзной дорогѣ въ Петербургъ, и катитъ не просто, какъ всѣ простые смертные, а катитъ полный какими–то тревожными ожиданiями и непреодолимыми стремленiями къ власти, къ почести и пожалуй даже къ какой–то общественной пользѣ, не совсѣмъ только ясно сознаваемой.
Какъ подобаетъ великому человѣку, графъ Обезьяниновъ сидѣлъ одинъ въ отдаленiи и посвящалъ свое досужее время на куренье и на сонъ; а въ промежуткахъ размышлялъ о томъ къ чему влекли его непреодолимыя стремленiя.
Но судьба на этотъ разъ не поблагопрiятствовала графу; вагонъ, въ которомъ графъ ѣхалъ, сломался, вслѣдствiе чего, о ужасъ! графу Обезьянинову пришлось волею–неволею пересѣсть въ общiй вагонъ.
Когда это происшествiе случилось, то графъ не могъ выдержать своего негодованiя, и при этомъ, ругнувъ кого только могъ, пришелъ къ мысли, что пора подвергать отвѣтственности желѣзно–дорожныя управленiя за безпорядки. Нѣтъ худа безъ добра: не сломайся вагонъ, въ которомъ сидѣлъ графъ Обезьяниновъ такъ уютно и спокойно, въ его голову не вошла бы мысль о необходимости подвергать отвѣтственности чины управленiй желѣзныхъ дорогъ за безпорядки на пути, и кто знаетъ, на сколько такая мысль можетъ привести къ великимъ послѣдствiямъ и быть плодотворной, еслибы, паче чаянiя, графу вздумалось заявить претензiю на званiе великаго человѣка въ области путей сообщенiя?!...
Итакъ графъ Обезьяниновъ въ общемъ вагонѣ.
Но въ самомъ ли дѣлѣ, судя потому чтó случилось въ этомъ общемъ вагонѣ съ графомъ Обезьяниновымъ, судьба поступила съ нимъ неблагопрiятно, распорядившись сломкою вагона?
Очень трудно рѣшить этотъ вопросъ, ибо вотъ что съ графомъ случилось.
Въ вагонѣ сидѣло четверо: двое господъ сидѣло вмѣстѣ; двое — порознь. Одинъ изъ сидѣвшихъ порознь, видно было по лицу его, принадлежалъ къ числу тѣхъ путешественниковъ, которымъ ужасно хочется заговорить съ кѣмъ бы то ни было въ вагонѣ и для которыхъ сидѣть и чувствовать какъ засыхаютъ губы отъ молчанiя составляетъ величайшее страданiе, и физическое, и нравственное. На бѣду этого господина два сидѣвшихъ вмѣстѣ господина, какъ онъ ни пробовалъ къ нимъ примазываться, не давали ему вставить словечка, или если давали, то безъ всякаго видимаго участiя къ тому чтó онъ говорилъ для
73
вступленiя въ ихъ разговоръ; a третiй господинъ, уткнувшись носомъ въ уголъ вагона, то и дѣлалъ, что спалъ, или если просыпался, то только для того, чтобы взглянуть на часы, да три раза покашлять, и затѣмъ опять утыкался въ уголъ и начиналъ храпѣть.
При этихъ условiяхъ для этого словоохотливаго господина появленiе графа Обезьянинова въ вагонѣ показалось событiемъ крайнѣ отраднымъ: языкъ у него уже началъ ходить, губки помочились, и вотъ–вотъ, казалось, усядется только графъ, какъ непремѣнно онъ начнетъ съ нимъ разговоръ.
Графъ дѣйствительно усѣлся, окруженный великолѣпными мешками и портфелями.
— Издалека вѣрно ѣдете? спросилъ незнакомый, обращаясь къ графу съ полу–улыбающеюся улыбкою и указывая на графскiя вещи.
Графъ взглянулъ на незнакомаго; взглядъ этотъ выразилъ многое: во первыхъ, удивленiе тому, что тотъ господинъ не знаетъ кто онъ и откуда онъ можетъ ѣхать; а во вторыхъ, удивленiе и тому, что этотъ незнающiй «кто онъ» человѣчекъ позволяетъ себѣ съ нимъ вступать въ разговоры.
— Изъ Камарина, отвѣтилъ сухо графъ.
— Ахъ, батюшки, изъ нашихъ, значитъ, краевъ; я вѣдь тоже изъ камаринскихъ...
Графъ ничего не сказалъ.
— Вѣрно изволите знать тамъ градоначальника нашего?
Графъ задалъ себѣ вопросъ: чтò ему дѣлать?..
— Вотъ ужъ Богъ послалъ, нечего сказать...
— А что? невольно спросилъ графъ, у котораго этотъ вопросъ вырвался не то отъ нетерпѣнiя, не то отъ какого то безсознательнаго cтpaxa узнать въ чемъ дѣло.
— Да какъ, помилуйте, вѣдь это просто Божiе наказанiе что за человѣкъ...
Графъ кусалъ себѣ губы.
— Чѣмъ же? нервно спросилъ онъ.
— Да вотъ ѣду въ Питеръ жаловаться; просто хоть все продавай, да бѣги вонъ... Такъ у насъ дѣла нонче идутъ. А вѣдь, поди, говорятъ человѣкъ онъ не то чтобы изъ глупыхъ совсѣмъ былъ, а самодурствуетъ; ну и мошенникамъ волю какую даетъ, страсти просто... то и дѣло что слышишь про однихъ только взяточниковъ...
Графъ вступалъ во второй фазисъ этого страннаго и неожиданнаго для него положенiя: онъ начиналъ находить этого господина довольно забавнымъ и съ величайшимъ въ то же время презрѣнiемъ относился къ его критикѣ.
— И вы этому всему вѣрите? спросилъ тономъ умышленно равнодушнымъ графъ.
— Я то! какъ не вѣрить, помилуйте, да я самъ лично, такъ сказать, ужъ чего только не понатерпѣлся отъ нашего почтеннаго графа, хоть и въ глаза его не видѣлъ, и слава Богу, вотъ ужъ десятую жалобу ему подаю на нашего исправника, а онъ хоть бы полъ–словечка отвѣтилъ, а то ровно таки ничего; а дѣло не то что пустяшное какое нибудь.
— Такъ отчего же вы лично не подавали жалобы? спросилъ графъ, воображающiй уже себя тѣмъ великимъ человѣкомъ, о которомъ чтò то смутно слышалъ — король ли онъ былъ, или иной кто, не помнилъ, — что будто бы выслушивалъ онъ о ceбѣ правду подъ прикрытiемъ инкогнито и затѣмъ внезапно поражалъ собесѣдника открытiемъ, кто–де онъ такой.
— Чего подавать, кого ни спрашивалъ, всѣ говорятъ одно: нельзя добиться чтобы съ толкомъ выслушалъ дѣло: а я признаться сказать дипломатомъ быть не умѣю, пожалуй наговорилъ бы еще чего нибудь такого.....
— У насъ всѣхъ и все ругаютъ, сказалъ графъ, оттого и... графъ хотѣлъ сказать «меня», но во время остановился.
— Оно ваша правда, но ужъ все же я прямо скажу: ужъ такъ ругать какъ у насъ графа ругаютъ, не завсегда бываетъ; нѣтъ, какъ можно... Еще напримѣръ возьмите что за нравы такiе: живетъ съ какою то, Богъ ее знаетъ, замужнею женщиною. Оно, правда, говорятъ такъ, что нонче въ модѣ, но все же, помилуйте, градоначальникъ долженъ, такъ сказать, примѣръ показывать своею жизнью и нравственностью, а онъ наоборотъ.
«Постой–ка, я тебѣ задамъ», подумалъ про себя графъ, и въ этотъ мигъ услыхалъ вдругъ свое имя.
— Кто — Обезьяниновъ–то? говорилъ одинъ изъ двухъ собесѣдниковъ, можетъ ли быть?
— Ей Богу! отвѣчалъ другой.
Графъ сталъ прислушиваться...
— Просто глупъ.
— Въ томъ то и бѣда, что не глупъ, а просто ни шиша не понимаетъ, а воображаетъ про себя Богъ знаетъ чтó...
Графъ Обезьяниновъ притворился спящимъ, но въ тоже время всѣ нервы у него заиграли и произвели въ немъ состоянiе злобы, бѣшенства противъ всего, что представлялось ему Камаринымъ.
Сосѣдъ, увидѣвъ, что графъ прижалъ голову къ стѣнкѣ вагона, принимался засыпать, принялъ меланхолическую физiономiю.
Оба собесѣдника говорили уже о хозяйственныхъ видахъ на лѣто.
Поѣздъ сталъ подходить къ станцiи.
Вдругъ дверь вагона отворяется, входитъ оберъ–кондукторъ и, приложившись къ козырьку, объявляетъ:
— Ваше сiятельство, отдѣленiе на этой станцiи будетъ приготовлено.
Графъ кивнулъ головою; это извѣстiе было для него маленькимъ утѣшенiемъ: ласка самолюбiю, какъ бы ни была — все же ласка, а въ ту минуту она приходилась кстати.
Объявленiе оберъ–кондуктора произвело дѣйствiе на всѣхъ сидѣвшихъ въ вагонѣ.
— Кто это? шепотомъ спросилъ у кондуктора господинъ, любившiй заговаривать съ проѣзжими.
— Камаринскiй градоначальникъ, шепотомъ отвѣтилъ оберъ–кондукторъ.
Во внутренности незнакомаго господина точно что–то порвалось, кровь будто застыла во всемъ тѣлѣ и какое–то ощущенiе холоднаго страха разошлось по всѣмъ жиламъ.
«Погибъ», сказалъ про себя невольно незнакомецъ, и началъ обдумывать чтò ему дѣлать — броситься ли къ ногамъ графа и во всемъ покаяться, или, напротивъ, гордо поднять передъ нимъ носъ, съ тѣмъ чтобы поручить этому поднятому носу сказать: нà–же тебѣ, не боюсь я тебя.
— Станцiя Копытово, 15 минутъ, буфетъ! закричалъ, отворяя дверцы, кондукторъ.
Пока незнакомецъ обсуждалъ эти два крайнiя рѣшенiя, его воля или его личность рѣшила другое: въ одинъ мигъ онъ выпрыгнулъ изъ вагона, съ тѣмъ чтобы до самой Москвы спрятаться отъ глазъ графа.
Другiе два собесѣдника тоже узнали отъ кондуктора, что его сiятельство и относилось къ ихъ градоначальнику.
— Вотъ попались, сказалъ тогда одинъ, не пойти–ли извиниться?
— Вотъ еще; пускай правду послушаетъ хоть разъ на своемъ вѣку.
Таковъ былъ эпизодъ съ графомъ Обезьяниновымъ.
Теперь остается рѣшить, благопрiятствовала ли или не благопрiятствовала ему судьба, пославъ этотъ эпизодъ его сiятельству на путь–дорогу? По моему, благопрiятствовала.
Ибо, подумайте–ка чтò изъ него могло–бы выйти.
Графъ Обезьяниновъ могъ бы принять эти вырвавшiяся у двухъ незнакомцевъ слова на его счетъ за предостереженiя судьбы, за голосъ судьбы
74
указывающей ему на необходимость самоисправленiя: не всѣ люди подлецы и льстецы, могъ бы сказать себѣ графъ; есть такiе, которые меня судятъ безпристрастно, можетъ быть они говорятъ правду, не послушаться–ли ихъ? и т. д.
Неужели не могъ себѣ этихъ словъ сказать графъ Обезьяниновъ, и сколько принесли бы они ему пользы!
Но нѣтъ, какая, наивность! графъ Обезьяниновъ призналъ въ этихъ людяхъ своихъ политическихъ враговъ и еще болѣе убѣдился въ томъ, что общественное мнѣнiе — это дрянь, что люди Камарина ничего не понимаютъ, и что вся его задача какъ администратора въ томъ и заключается, чтобы приводить умы къ одному знаменателю — къ восхваленiю администрацiи въ его лицѣ...
____
ГЛАВА III.
Первыя минуты въ Петербургѣ.
Въ Колпинѣ на душѣ графа Обезьянинова слагалось уже много впечатлѣнiй.
Воспоминанiе объ эпизодѣ въ вагонѣ изгладилось совсѣмъ.
За то графа томило гораздо сильнѣе прежняго волненiе ожиданiя чего то; говоря прозаически, графа мучила мысль о томъ чѣмъ его наградятъ и кáкъ его примутъ.
Это было одно впечатлѣнiе. Другое заключалось въ томъ дѣйствiи, которое производило на графа ощущенiе, и физическое и нравственное, петербургскаго воздуха. Цѣлый мiръ воспоминанiй наполнялъ каждое вдыханiе этого воздуха и являлся въ видѣ поэтической и прозаической смѣси самыхъ разнообразныхъ, другъ съ другомъ сцѣпляющихся впечатлѣнiй: молодость въ видѣ эполетъ, попоекъ, француженокъ вакханокъ, товарищей по полку, карточной игры, рысаковъ, сладкихъ балетныхъ ощущенiй отъ женскихъ формъ, горькихъ фигуръ кредиторовъ, разбитыхъ, въ пьяномъ видѣ, стеколъ, картинъ висящихъ на стѣнахъ у Аделаиды Павловны и тысячи другихъ воспоминанiй въ томъ же родѣ. Потомъ выступила картина послѣднихъ воспоминанiй Петербурга, воспоминанiй степеннаго возраста: клубъ съ его безсюртучнымъ житьемъ–бытьемъ, француженки любовницы, первые шаги на поприщѣ администрацiи; и все это подернутое густымъ облакомъ табачного дыма, сквозь которое предметы, люди и мысли казались ему какъ будто представителями чего то болѣе серьезнаго... Наконецъ нынѣшнiй Петербургъ, Петербургъ ему неизвѣстный, Петербургъ который онъ сейчасъ увидитъ, услышитъ — чтò онъ ему скажетъ, какою улыбкою встрѣтитъ онъ его, какое привѣтственное слово выскажетъ онъ ему?.. И все это графа занимало, наполняло и все онъ, онъ, вездѣ онъ!.. ибо мысль, что въ Петербургѣ онъ не существуетъ, что Петербургъ привѣтственнаго слова ему не готовится вовсе сказать, мысль эта не приходила въ голову графа Обезьянинова; люди какъ сей графъ такъ уже психически сложены: «я» — а кромѣ «я» — ничего и никто. Во имя этой безсмыслицы, или вѣрнѣе этого помѣшательства на одномъ пунктѣ много должно быть имъ если не прощено, то все же вмѣнено въ меньшую вину.
Но вотъ поѣздъ подходитъ къ Петербургу; два протяжныхъ свистка уже раздались; завиднѣлись дома, улицы. И странно, у графа Обезьянинова сердце забилось сильнѣе, но все–таки въ каждомъ бiенiи сердца слышалось подъ тактъ лихорадочно ускореннаго размѣра боя все тоже «я», «я», «я»...
А пока бiенiе сердца ускорялось, графъ хотя и смотрѣлъ въ окно и, казалось, всматривался въ людей, но видѣлъ одну только картину и ею тоскливо наслаждался: картина эта была курьеръ подающiй графу на дебаркадерѣ пакетъ и поздравленiе съ наградою...
Поѣздъ подошелъ къ дебаркадеру. Графъ высунулся изъ окна. Взглядъ его упалъ на дядю, прiѣхавшаго встрѣтить своего милаго племянника, на дворецкаго графа, прiѣхавшаго встрѣтить своего барина; но графъ, какъ будто, этими лицами не удовольствовался, а продолжалъ невольно искать кого–то другаго; но этого другаго не было; кругомъ все стояли отцы, братья, жены, мужья, лакеи, ждавшiе кого нибудь, и графу видимо стало непрiятно, что все это были именно отцы, братья, сестры, жены, а не были тѣмъ курьеромъ, который долженъ былъ стоять тутъ–же и протянуть ему руку съ пакетомъ; а бѣдный дядя какъ искренно воображалъ себѣ, что обрадуетъ племянника своего, графа Обезьянинова, своимъ появленiемъ на дебаркадерѣ!
Но, что–же дѣлать, человѣчество такъ создано, что всегда недовольно тѣмъ, чѣмъ должно быть довольно, и всегда довольно тѣмъ, чѣмъ должно быть не довольно!
Поѣздъ остановился.
Графъ вышелъ изъ своего вагона. Князь–дядя раскрылъ свои объятiя; графъ холодно въ нихъ вошелъ и три раза поцаловалъ, или вѣрнѣе далъ себя поцаловать дядѣ.
Настало мгновенье тишины. Такъ много было въ немъ драмы!
Племянникъ чувствовалъ, что «что–то» надо было спросить.
Дядя чувствовалъ, что «что–то» надо было ему сказать.
Но ни тотъ ни другой не высказались.
— Ну, братъ, давно пора тебѣ въ Петербургъ, соскучился же я по тебѣ, просто соскучился...
Графъ, гримасируя, улыбнулся. Онъ въ этихъ словахъ услыхалъ что–то другое, непрiятное. «Если дядя мнѣ говоритъ про то что онъ соскучился, значитъ не всѣ по мнѣ соскучились, значитъ никто не соскучился, значитъ мнѣ награды нѣтъ; ибо если бы была награда, дядя не сказалъ бы мнѣ этого, а сказалъ бы про награду, сказалъ бы прiятныя вещи про мой умъ, мой отчетъ»... вотъ чтó нахмурило лобъ графа Обезьянинова и отравило первыя минуты прiѣзда графа въ Петербургъ.
— Ахъ, а я и забылъ, поздравляю, съ лентою, сказалъ дядя, цалуя по этому случаю своего племянника — князь–дядя былъ изъ тѣхъ генераловъ, которые очень любятъ цаловаться...
— Да? сказалъ графъ; складки на лбу растянулись въ прямую линiю, но не исчезли: онѣ готовились только къ исчезновенiю, ибо графъ не зналъ — какая лента?
— Да, но ужъ дѣлать нечего, il faut passer parlà, le St. Stanislas, хотѣли больше дать, но нельзя...
Складки остались на графскомъ лбу, и даже слегка приняли опять дугообразое направленiе.
Графъ все–таки чуть–чуть повеселѣлъ; ибо если ленту онъ получилъ, значитъ онъ все–таки... «но нѣтъ», подумалъ графъ очень серьезно... «вѣдь теперь значитъ и думать нечего о какомъ нибудь назначенiи болѣе высокомъ»...
— Досадно, отвѣтилъ послѣ этихъ соображенiй графъ.
— Я тебѣ вотъ что скажу, mon cher neveu, ты пожалуйста не смущайся этимъ, ты, я знаю, на очень хорошемъ счету, ужъ повѣрь мнѣ, я въ тебѣ министра давно угадалъ; но, знаешь, теперь такое время, что слишкомъ того... знаешь, люди съ административными способностями слишкомъ смѣлыми, какъ ты не совсѣмъ по вкусу... Il faut être du niveau commun, de la masse, говорилъ дядя.
— А что, развѣ чтò нибудь?.. прервалъ испуганно графъ...
75
— Да нѣтъ, я тебѣ это говорю по поводу твоей награды: потому какъ ни говори, а ты заслужилъ гораздо большую, но, что прикажешь дѣлать, la génération de nos hommes d'état n'est plus la même, продолжалъ князь–дядя, самъ не зная чтó онъ говорилъ и для чего онъ эту ахинею несъ.
— Ну, а министръ что? спросилъ графъ.
— Министръ, mon cher, чтò онъ можетъ... впрочемъ, я его давно не видалъ...
Слова эти произвели опять непрiятное впечатлѣнiе на графа: «не можетъ быть чтобъ министръ мною не былъ занятъ» — вотъ та мысль, которая, зародившись въ умѣ графа, произвела это непрiятное впечатлѣнiе; «а если мною министръ не занятъ, значитъ я въ немилости», подумалъ графъ, не слушая болтовни князя–дяди.
Все это происходило въ каретѣ, везшей графа въ домъ дяди.
Прiѣхавъ домой, графъ въ швейцарской наткнулся на того курьера, который долженъ былъ явиться въ прелестномъ образѣ вѣстника особенной награды, на дебаркадерѣ желѣзной дороги, а теперь являлся въ прозаическомъ видѣнiи курьера, поздравляющаго графа съ станиславскою лентою.
— Дать ему три рубля, сказалъ графъ съ равнодушнымъ видомъ своему камердинеру.
Дядя и племянникъ принялись кушать чай.
Между ними началась бесѣда.
— А ты похорошѣлъ еще въ провинцiи, сказалъ графу дядя, искренно любуясь своимъ красавцемъ племянникомъ, лицу котораго оттѣнокъ усталости отъ дороги и наскоро прожитыхъ волненiй придавалъ много интереснаго.
— Vous trouvez? съ улыбкою самодовольства сказалъ графъ...
— Да, je trouve, и не безъ причины этому радуюсь, лукаво отвѣтилъ дядя.
— Et quoi?
— А вотъ чтó, mon cher: никогда ты бы не могъ болѣе кстати прiѣхать въ Петербургъ: ордена, чины, мѣсто, все, знаешь, все это прекрасныя вещи, даже и великолѣпныя, я не спорю; но, mon cher, есть еще вещь великолѣпная на свѣтѣ, о которой надо тебѣ подумать: le mariage...
— Ну нѣтъ, çа jamais...
— Ну полно, полно, послушай только: во первыхъ, нужно тебѣ сказать, что государственному человѣку безъ жены нельзя быть: ты уменъ, я это знаю, но pour réussir надо непремѣнно женскiй умъ, и притомъ женскiй умъ хорошенькой grande dame, приложить къ твоему уму, c'est un complément, mon cher, безусловно необходимый... ужъ повѣрь мнѣ; а во вторыхъ, cette jolie femme она есть, je l'ai trouvée, toute trouveé, и тебѣ стоитъ только пожелать, и ты женатъ на одной изъ петербургскихъ красавицъ, et се qui plus est на 100 тысячахъ годоваго дохода и на самой умной женщинѣ!..
— Я не женюсь...
— Ужъ не женился ли ты на твоей Вѣрѣ Осиповнѣ?..
— Нѣтъ, но женюсь.
— Ну значитъ ты изъ градоначальниковъ не выйдешь; а если выйдешь, то только для того чтобы тебя пихнули въ какой нибудь сенатъ; а во вторыхъ, я тебя лишу наслѣдства.
— Да вѣдь у меня есть уже дѣти, вы забываете...
— Mon cher, on ne parle pas d'honneur, когда говорятъ о Марiяхъ Ивановнахъ, о Вѣрахъ Осиповнахъ... Одно изъ двухъ: или ты хочешь сдѣлать карьеру, или не хочешь; если не хочешь — женись на комъ хочешь, хоть на твоей прачкѣ; если же ты хочешь дѣлать карьеру, то безъ женитьбы ici, dans notre monde, ты обойтись не можешь... Ужъ безъ того — я имѣлъ случай въ этомъ убѣдиться — ходятъ про тебя между нашими дамами не совсѣмъ хорошiе толки; а между ними, mon cher, есть такiя дамы, которыя могутъ сломать шею не то что тебѣ, но любому генералъ–губернатору, министру, фельдмаршалу даже...
— Мы объ этомъ потолкуемъ еще, сказалъ графъ, а теперь я пойду одѣваться.
Графъ вошелъ въ свою комнату подъ легкимъ впечатлѣнiемъ словъ дяди–князя.
Кн. В. Мещерскiй.
_____