АннотацияВ статье автор подвергает критике феномен исторического мифотворчества и беспринципность некоторых органов печати. Центральным объектом критики становятся публикуемые мемуары В. П. Бурнашова, который создает фальсифицированные «воспоминания» о петербургской жизни 1830–1840-х гг. Автор возмущен тем, что даже после публичных разоблачений некоторые издания продолжают печатать эти сочинения, вводя публику в заблуждение. Статья завершается прямым призывом к журналистике положить конец этой «хлестаковщине», сравнивая доверчивых редакторов и читателей с гоголевскими персонажами, внимавшими россказням Хлестакова. |
Ключевые словахлестаковщина, исторические фальсификации, мемуары, В. П. Бурнашов, историческая память, общественное невежество, критика прессы, мифотворчество, литературная мистификация, Гоголь |
Список исторических лиц• г. Бурнашов (Владимир Петрович Бурнашов); • Пушкин (Александр Сергеевич Пушкин) • Н. В. Гоголь; • Александр Христофорович Бенкендорф • Николай Иванович Греч; • Булгарин (Фаддей Венедиктович Булгарин); • Песоцкий; • Жуков; • г. Подолинский (Андрей Иванович Подолинский); • Канкрин (Егор Францевич Канкрин) — граф, министр финансов России (1823–1844); • гр. Перовский (Лев Алексеевич Перовский) — граф, министр внутренних дел и министр уделов; • Графы Вьельгорские — графы Матвей и Михаил Юрьевичи, меценаты и музыканты; • Михаил Михайлович Сперанский; • Алексей Петрович Ермолов — генерал, герой Отечественной войны 1812 г., главноуправляющий в Грузии. • Николай Михайлович Карамзин; • Жуковский (Василий Андреевич Жуковский); • Лермонтов (Михаил Юрьевич Лермонтов); • Графиня Мордвинова; • Столыпин. |
Список географических названий• Петербург; • Орел; • Грузия; • Россия. |
Основные положения• Русское общество страдает от отсутствия исторической памяти и преемственности, что делает его уязвимым для мистификаций и «хлестаковщины». Это уникальная национальная особенность, мешающая нормальному развитию. Автор прямо указывает на эту проблему: «Одна изъ такихъ особенностей состоитъ въ полномъ отсутствiи у насъ преданiй и знакомства съ лицами, нравами и вообще характеромъ даже только что минувшей эпохи». Общество, лишённое памяти, он характеризует как «не помнящее родства» и даёт повод для экспериментов: «даетъ кому угодно поводъ къ производству надъ нимъ экспериментовъ, всегда возможныхъ тамъ, гдѣ смѣлая ложь встрѣчаетъ "tabula rasa"». • Разоблачение лжи Бурнашова (на примере «казуса» с Подолинским) не остановило его, а лишь выявило цинизм фальсификатора и непоследовательность прессы, которая продолжает печатать его опровергнутые сочинения. Автор отмечает: «нѣкоторые журналы, къ изумленiю, продолжаютъ даже послѣ такого "неожиданнаго реприманда" принимать статьи г. Бурнашова». • «Воспоминания» Бурнашова, будучи тщательно проверены, оказались сплошной выдумкой, полной анахронизмов и клеветы на известных исторических деятелей, что дискредитирует историческую память и литературу. • Единственный способ борьбы с такой «хлестаковщиной» — это этическая и профессиональная ответственность самих изданий, которые должны закрыть доступ подобным фальсификациям, чтобы не вредить обществу и не позорить литературу. Автор призывает к решительным действиям: «Но чтó дѣлать съ такою хлестаковщиною? Намъ кажется, что самое простое и цѣлесообразное было бы закрыть для нея доступъ къ изданiямъ». Он прямо возлагает вину и ответственность на журналистику: «Не дѣло ли самой журналистики вывести введенную ею же въ заблужденiе публику изъ положенiя семейства Сквозниковъ-Дмухановскихъ... слушающихъ съ почтенiемъ разсказы Ивана Александровича Хлестакова». |
|---|
87
СОВРЕМЕННАЯ ХЛЕСТАКОВЩИНА.
ВОСПОМИНАНIЯ СТАРОЖИЛА.
«Тамъ у насъ и вистъ свой составился:
министръ иностранныхъ дѣлъ, французскiй посланникъ, нѣмецкiй посланникъ — и я.»
«Ревизоръ», дѣйствiе III, явл. 6.
Неоднократно приходится всякому слышать и читать указанiя на то чтó составляетъ такiя особенности нашей общественной жизни, какiя не существуютъ ни въ какой другой странѣ и мѣшаютъ тому, чтобы у насъ сдѣлались возможными многiя явленiя, составляющiя обыкновенную принадлежность другихъ образованныхъ обществъ.
Одна изъ такихъ особенностей состоитъ въ полномъ отсутствiи у насъ преданiй и знакомства съ лицами, нравами и вообще характеромъ даже только что минувшей эпохи. Всякiй, кому вздумалось бы разсказывать о томъ, что лѣтъ тридцать тому происходило напримѣръ въ тѣхъ или другихъ сферахъ петербургскаго общества, можетъ быть увѣренъ, что 9/10 слушателей или читателей, принадлежащихъ даже къ однороднымъ–же, но только современнымъ сферамъ, гдѣ должны были бы, повидимому, сохраняться вѣрныя извѣстiя о недавнемъ ихъ прошедшемъ, — ничего не знаютъ объ этомъ прошедшемъ, и что онъ можетъ повѣщать какую угодно небывальщину и заслужить довѣрiе. Люди, составляющiе затѣмъ остальную 1/10 часть публики, знающую дѣло, пожмутъ только плечами или махнутъ рукой, а новый фонъ–Кампенгаузенъ будетъ продолжать болѣе и болѣе авторитетнымъ тономъ свое «Не любо, не слушай, а лгать не мѣшай». Если–же и поднимутся рѣдкiе голоса, фактически опровергающiе бредни и выдумки, смѣло распространяемыя разскащикомъ, то онъ, хотя и изгнанный, наконецъ, изъ разныхъ кружковъ, гдѣ его сначала слушали, по довѣрчивости, происходящей отъ невѣдѣнiя, — все–таки долго еще будетъ держаться и проповѣдывать свои небылицы въ какомъ–нибудь уголку, неизвѣстно почему продолжающемъ давать ему радушный прiютъ, не смотря на то, что фантастичность его разсказовъ публично обличена безконечное число разъ. Не раздайся–же такой противорѣчащiй имъ голосъ, — всѣ эти басни такъ и пошли бы за истину между всѣми, кто самъ не жилъ въ эпоху, которую, яко бы, описываетъ досужiй ихъ авторъ, отвѣчающiй на фактическiя доказательства его грубыхъ ошибокъ только такою–же грубою (а это не мало) бранью, или изрѣдка — ребяческими отговорками и нескладными оправданiями.
При такихъ условiяхъ едва ли можно назвать «созрѣвшимъ» общество, такъ сказать, «не помнящее родства», и само оно, доказывая полное незнанiе своего вчерашняго дня и какъ бы подтверждая, что считаетъ себя живущимъ только съ сегодняшняго, — даетъ кому угодно поводъ къ производству надъ нимъ экспериментовъ, всегда возможныхъ тамъ, гдѣ смѣлая ложь встрѣчаетъ «tabula rasa».
Одно изъ безцеремоннѣйшихъ явленiй въ современной литературѣ осязательно доказываетъ полное отсутствiе у насъ такого знакомства со вчерашнимъ днемъ, нигдѣ въ другой странѣ немыслимое.
Года полтора тому назадъ стали появляться, а затѣмъ немедленно и распространяться безъ всякой мѣры, въ разныхъ повременныхъ изданiяхъ, подъ разными заглавiями, воспоминанiя «Петербургскаго старожила», и вскорѣ ихъ авторъ объявилъ самъ, что подъ этимъ псевдонимомъ скрывается Владимiръ Петровичъ Бурнашовъ.
По собственнымъ разсказамъ автора, по библiографическимъ справкамъ и по воспоминанiямъ людей жившихъ въ Петербургѣ за 30 и 40 лѣтъ тому назадъ, оказалось что г. Бурнашовъ служилъ
88
тогда до столоначальника въ министерствѣ финансовъ, потомъ въ военномъ министерствѣ. Былъ танцоромъ на вечерахъ въ обществѣ средней руки, состоялъ сотрудникомъ «Сѣверной Пчелы» Греча и Булгарина, «Эконома» Булгарина и Песоцкаго, написалъ панегирикъ табачному фабриканту Жукову, которымъ кичится и доселѣ, часто по заказу разныхъ властей сочинялъ хвалебныя статеечки для «Пчелки», составилъ нѣсколько компиляцiй для дѣтей и по части сельскаго хозяйства, изученнаго имъ при производствѣ минiатюрныхъ опытовъ на удѣльной земледѣльческой фермѣ, которой онъ долгое время былъ почти офицiальнымъ панегиристомъ, а потомъ и начальникомъ хотя теперь онъ самъ называетъ ея хозяйство шарлатанствомъ, а самое существованiе ея чуть не преступленiемъ. Затѣмъ около, кажется, четверти вѣка о г. Бурнашовѣ не было ничего слышно.
Нынѣ, когда въ публикѣ сталъ замѣчаться вкусъ къ чтенiю всякихъ статей ретроспективнаго содержанiя, г. Бурнашовъ счелъ удобнымъ подѣлиться съ нею своими воспоминанiями, которымъ и конца не предвидится. Статьи его, пишущiяся съ быстротою молнiи (самъ онъ говоритъ, что еще съ мóлоду получилъ прозвище «Быстропишева»), стали послѣдовательно наводнять и «Зарю», и «Русскiй Вѣстникъ», и «Русскiй Мiръ», и « Русскiй Архивъ» и «Биржевыя Вѣдомости». Всѣ эти статьи отличались и отличаются упоминанiями о мельчайшихъ подробностяхъ всякаго, даже ничтожнаго обстоятельства, тономъ полной самоувѣренности въ непогрѣшимости заключающихся въ нихъ разсказовъ, съ категорическими подтвержденiями, что все пишущееся авторомъ основано на современныхъ этимъ происшествiямъ памятныхъ его запискахъ. Къ этому надобно прибавить, что авторъ то и дѣло выводитъ много разнородныхъ извѣстныхъ или замѣчательныхъ лицъ, объясняя, что былъ съ ними въ близкихъ отношенiяхъ.
Очевидно, что всѣ журналы приняли сначала воспоминанiя г. Бурнашова за нѣчто серьезное или по крайней мѣрѣ за достойное вниманiя публики, если рѣшились печатать ихъ. Тутъ–то и оказалось упомянутое нами выше полное отсутствiе знакомства современной журналистики съ недавнимъ, даже ея–же собственнымъ, прошедшимъ.
Послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ, въ теченiе которыхъ г. Бурнашовъ безпрепятственно продолжалъ свои фантастическiя повѣствованiя, произошелъ у него на конецъ «казусъ», по истинѣ небывалый даже въ нашей литературѣ, съ г. Подолинскимъ, заявившимъ, что все разсказанное о немъ и о сношенiяхъ съ нимъ г. Бурнашова — не заключаетъ въ себѣ ни единаго слова правды; что онъ никогда не видалъ ни г. Бурнашова, ни тѣхъ, у кого они, по словамъ его, будто бы, встрѣчались, и изъ всего этого само собою выходило заключенiе, что все это было выдумано г. Бурнашовымъ, вѣроятно въ надеждѣ на то, что онъ, г. Подолинскiй, умеръ, а слѣдовательно и уличить г. Бурнашова некому.
Послѣ такого жестокаго удара г. Бурнашову оставалось только умолкнуть и скрыться отъ стыда съ журнальной арены. Но онъ напечаталъ смѣхотворный отвѣтъ г. Подолинскому, ни съ чѣмъ не сообразный и, разумѣется, никого не обманувшiй, а затѣмъ сталъ, по прежнему, являться въ печати, такъ какъ нѣкоторые журналы, къ изумленiю, продолжаютъ даже послѣ такого «неожиданнаго реприманда» принимать статьи г. Бурнашова.
Но, какъ говорятъ французы, le grelôt était attaché, и съ тѣхъ пор пошли обличенiя на его такъ называемыя воспоминанiя. Фактами, цифрами, ссылками на источники сокрушено было въ прахъ разными лицами и въ разныхъ статьяхъ почти все чтò разсказывалъ г. Бурнашовъ (и до «казуса» съ г. Подолинскимъ и послѣ того) обо всемъ, чтò касается не только до неподлежащихъ повѣркѣ, по ничтожности своей, мелкихъ анекдотовъ изъ прежнихъ канцелярiй или съ кухни Булгаринскаго «Эконома», а и того чтó относится до такихъ общественныхъ или литературныхъ сферъ, которыхъ жизнь и у насъ не можетъ пройти совсѣмъ безслѣдно, или по ихъ значенiю, спасающему ихъ отъ полнаго забвенiя, или по причинѣ сохранившихся печатныхъ документовъ. Доказано было несомнѣнно, что всѣ разсказы г. Бурнашова, такъ сказать, кишатъ несообразностями, всякаго рода анахронизмами, явными выдумками, рѣшительными невозможностями. Оказалось ясно какъ день, что онъ взводилъ небывальщину на гр. Канкрина, гр. Перовскаго, графовъ Вьельгорскихъ и другихъ; приплелъ Сперанскаго къ анекдоту, который вовсе не могъ даже и происходить; видѣлъ Ермолова въ Орлѣ, когда онъ еще съ полгода послѣ того былъ въ Грузiи; представлялъ Карамзина играющимъ въ «буриме»; выводилъ Жуковскаго дѣйствующимъ въ Петербургѣ, когда его тамъ не было; графиню Мордвинову заставлялъ сидѣть въ театрѣ два года послѣ ея кончины; толковалъ о министерствѣ государственныхъ имуществъ за четыре года до его основанiя; видѣлъ бывшихъ еще въ дѣйствительности мальчиками — уже въ офицерскихъ эполетахъ; смотрѣлъ на сценѣ пьесы и читалъ книги, которыя еще долго послѣ того не были написаны авторами; сводилъ вмѣстѣ людей, не могшихъ въ данное время находиться лицомъ къ лицу; перепутывалъ множество событiй даже ближе всего ему знакомаго журнальнаго и книгопродавческаго мiра, и проч. и проч. Словомъ сказать, все воздвигнутое доселѣ г. Бурнашовымх зданiе, составленное изъ множества разнородныхъ статей, вышло однимъ общимъ безобразiемъ. Видя ложность всѣхъ его показанiй о томъ чтò еще можетъ быть опровергнуто, — ибо на это существуютъ факты, нельзя не заключить, что и болѣе мелкiя, а слѣдовательно не оставившiя слѣда обстоятельства его разсказовъ принадлежатъ къ области чистой фантазiи. Если авторъ имѣетъ смѣлость взводить доказанныя нынѣ небывальщины, — выставлять ихъ иногда даже въ неблагопрiятномъ или смѣшномъ видѣ, — на государственныхъ людей, какъ Канкринъ, Сперанскiй, Ермоловъ, Перовскiй, на знаменитыхъ писателей, какъ Жуковскiй или Лермонтовъ, или на лицъ, бывшихъ извѣстными всему Петербургу, какъ графы Вьельгорскiе, графиня Мордвинова, Столыпинъ и проч., выводя при томъ на сцену для оживленiя своихъ разсказовъ, Особъ Царской Фамилiи и принадлежавшихъ ко двору и къ высшему правительству, — то чего же ожидать когда говоритъ авторъ о средней руки домахъ, гдѣ онъ былъ когда то принятъ, о скромныхъ своихъ сослуживцахъ или о мелкой литературной братiи, исчезнувшихъ безслѣдно? Можно ли повѣрить и такимъ разсказамъ г. Бурнашова, каковы, напр., повѣствованiя его о неоднократныхъ похвалахъ, которыя воздавалъ ему за панегирикъ табачному фабриканту — кто бы вы думали? самъ Пушкинъ!!
Но чтó дѣлать съ такою хлестаковщиною? Намъ кажется, что самое простое и цѣлесообразное было бы закрыть для нея доступъ къ изданiямъ, такъ какъ несомнѣнно эта хлестаковщина, къ ущербу самихъ журналовъ и къ стыду нашей литературы, — эксплуатируетъ тѣ же редакцiи, мистифируетъ безстыднымъ образомъ публику, и безусловно вредитъ, искажая смыслъ историческихъ событiй и личностей.
Не дѣло ли самой журналистики вывести введенную ею же въ заблужденiе публику изъ положенiя семейства Сквозниковъ–Дмухановскихъ, Ляпкина–Тяпкина, Земляники и комп., слушающихъ съ почтенiемъ разсказы Ивана Александровича Хлестакова о связяхъ его съ Пушкинымъ, объ отношенiяхъ его къ разнымъ сановникамъ и о другихъ столь же правдоподобныхъ сообщенiяхъ?
Давнишнiй обыватель Петербурга.
_____