110
ВОСКРЕСНЫЕ РАЗСКАЗЫ.
II.
ЛЮБИТЬ — ПРОЩАТЬ1).
(очеркъ).
I. — ОНА ВОРОТИЛАСЬ.
Шатаясь какъ пьяная, шла она по безлюднымъ улицамъ. Ранняя петербургская ночь окутала шумный городъ своею однообразною, сырою, мглистою пеленой. Еще недавно чистое небо заволокло тучами. Насквозь проникающiй холодъ вмѣстѣ съ туманомъ висѣлъ въ воздухѣ. Все было покрыто влажными хлопьями снѣга, все уходило въ непроницаемый мракъ; только тускло сквозь потныя стекла мигали газовые рожки фонарей да ложились матовыя полосы на мокрыя панели изъ оконъ немногихъ еще освѣщенныхъ ресторановъ.
Чтò чувствовала она? Чтò она думала въ эти минуты?...
Цѣлый вихрь какихъ–то обрывковъ мысли, съ безумною быстротою вращавшихся въ головѣ ея, какое то отчаянное, доводящее до одури сознанiе своего безсилiя, бѣшеная злость, мучительная тоска — все это росло и росло въ ней, подымалось и подымалось, захватывая всю её, не давая ей очнуться... Порою ее пронимало какое–то хищное чувство ненависти ко всему чтò стояло внѣ ея. Она перебирала въ своей памяти пережитые дни, томительныя ночи… Мигъ за мигомъ воскресала передъ нею вся пережитая быль, послѣднiй заключительный актъ которой такъ страшно разыгрался надъ нею. Какiя страдальческiя жертвы, какiя ужасныя драмы паденiя и муки, какая безмѣрная, неукротимая, несокрушимая мощь великаго зла!.. Съ какою безконечною яростiю она проклинала свое ничтожество... Она — это жалкое зерно, попавшее подъ могучiй мельничный жерновъ, хотѣла вызвать всѣ эти темныя стихiйныя силы — и погибнуть... Потомъ минутная вспышка смѣнялась тупымъ отчаянiемъ, и безъ мысли, безъ чувства она останавливалась осыпаемая бѣлыми хлопьями пушистаго снѣга по серединѣ улицы, низко опуская измученную голову и съ какимъ то почти обморочнымъ равнодушiемъ относясь ко всему ее окружающему...
— Выгнана!.. Выгнана съ позоромъ... Выгнана тѣмъ
111
кому отдала все чтó любила... которому принесла себя въ жертву... выгнана... да за чтò же?.. Чтó сдѣлала я ему?.. Боже мой... не я ли была еще недавно единственнымъ свѣтомъ, единственною радостью его? А теперь... Нѣтъ... это кошемаръ!.. Это ужасный кошемаръ... Я съ ума сошла... Онъ не могъ сказать этого!.. Вѣдь это убiйство!.. Выгнана, выгнана! Брошена на улицу — одна въ этомъ громадномъ чуждомъ мнѣ городѣ!.. Матушка, матушка! Не это ли ты предсказывала мнѣ?.. Къ ней ли пойти теперь опозоренною, безпрiютною?.. Нѣтъ, лучше умереть въ этой мглѣ... на этихъ холодныхъ, влажныхъ плитахъ...
Иззябшая и измученная она остановилась на набережной Невы... На замерзшемъ просторѣ ея кое–гдѣ мелькали огоньки. Стройная дуга Николаевскаго моста въ мглистомъ сумракѣ казалась многоглазымъ чудовищемъ, отдыхавшимъ въ безконечномъ царствѣ непроглядной ночи... Гдѣ–то далеко, далеко лаяла собака... а сверху все падалъ и падалъ снѣгъ, засыпая своими крупными и влажными хлопьями и улицы, и дома, и людей, изрѣдка проходившихъ по пустынной набережной...
— Куда же пойду я? Чтò я знаю? Или?..
И она спустилась внизъ. Ноги ея вязли въ рыхлыхъ сугробахъ снѣга... Вотъ послѣднiй огонекъ остался за нею... какимъ–то отчаянно–безнадежнымъ взглядомъ она слѣдила за его едва–едва замѣтнымъ отсвѣтомъ... Вотъ подъ ноги ея попалась ледяная глыба... А она все идетъ и идетъ впередъ... Острое чувство холода пронизало ее насквозь... Прямо передъ нею еще темнѣли сквозь мглу смутныя линiи какихъ то каменныхъ громадъ.
А снѣгъ все падалъ и падалъ... туманъ все густѣлъ и густѣлъ, охватывая своею сѣрою пеленою послѣднiе углы и стѣны палатъ и дворцовъ набережной..
Вотъ уже все потонуло въ этой безобразной мглѣ.
Область непрогляднаго мрака расширялась въ безконечную даль, въ недосягаемую высь.
Ни единой звѣзды, ни единаго луча...
Тьма, вѣчная стихiйная тьма...
А она все идетъ и идетъ... Что ей за дѣло — что ея ноги едва бредутъ въ этомъ бѣломъ мѣсивѣ рыхлаго снѣга. Что ей за дѣло до того, что тотъ же снѣгъ залѣпилъ ея глаза, покрылъ ея руки... Это автоматъ, въ которомъ какимъ–то чудомъ бьется сердце, да медленно, медленно движется кровь по охолодѣвшимъ жиламъ.
Какъ тyтъ тихо по серединѣ рѣки... Неужели весь этотъ громадный, многолюдный городъ вымеръ кругомъ? Какъ тутъ тихо... такъ тихо, что она слышитъ неестественно рѣзкiй хряскъ снѣга подъ ногою и странный звонъ не то внѣ, не то въ ея головѣ: словно тамъ сталкиваются, цѣпляются цѣлыя вереницы какихъ–то колокольчиковъ... Странно... звуки эти словно сливаются въ одну мелодiю... Гдѣ она слышала ее... гдѣ?.. А какъ ей стало тепло, хорошо, весело... такъ бы и запѣла сама... Какъ хорошо... сладко... отрадно!.. Чтó это?.. Какая свѣтлая тѣнь стала тамъ?.. Колеблется... растетъ, растетъ... какъ ярко свѣтитъ она... Кто ты?.. Отчего ты такъ блѣдна и печальна?.. Грудь ея, грудь ея... Кто это давитъ ея голову. О пощадите, пощади!.. И опять ясно, и опять свѣтло, и опять тихо... Отошло!.. Пѣнiе... Какiе это чудные звуки! Это Mater Dolorosa?.. Нѣтъ, лучше — это что то весеннее, веселое, яркое, счастливое!.. Откуда эти мелодiи? Кто здѣсь? Громче, громче. О, какъ хорошо!.. Радостно. Еще громче... Пѣсня–ли это? Какъ ей легко, какъ легка жизнь, какъ мила она!..
Чтó это?.. Что то плачетъ?.. Смѣется? Нѣтъ, плачетъ. Словно мятель поднялося рыданiе. Чья это грудь надрывается? Чьи это слезы падаютъ на ея лицо? Нѣтъ — это воетъ вѣтеръ, да падаетъ снѣгъ... мягкiй, влажный... Матушка, матушка, гдѣ ты? Гдѣ ты одинокая, печальная, тоскующая, забытая своею дочерью?..
Какъ хорошо! Какая это звѣздочка горитъ въ высотѣ? яркая, трепетная... А кругомъ синь безпредѣльная. Свѣжая темная ночь. Потянуло вѣтромъ. Такъ и обдало ароматомъ полевыхъ цвѣтовъ... Какъ ясно! Что это тамъ?.. Надвигаются тучки... гроза близится... Чье это огневое око заняло полнеба?.. О, спасите ее... Помогите!..
И она быстро подалась назадъ отъ какого то ужаса, нечеловѣческаго, безмѣрнаго ужаса, вся похолодѣвшая...
И очнулась...
Прямо передъ нею налѣво и направо тянулась бѣлая полоса замерзшей рѣки. Только у самыхъ ногъ зiяла черная, ничѣмъ не освѣщенная, словно залитая свинцомъ прорубь. Вода съ тонкимъ переливчатымъ, словно воровскимъ шопотомъ медленно колыхалась въ этомъ правильномъ четырехугольникѣ... Кáкъ эта обманчивая рѣка быстро затянетъ подъ массы застывшаго снѣга и льда свою жертву... Безъ крика, безъ стона... словно черный омутъ. Да и кого тутъ докличешься...
Бѣдная дѣвушка словно очарованная смотрѣла внизъ...
Эта влага казалась ей живою. Что–то звало ее туда, туда далеко, далеко... на самое дно, гдѣ такъ холодно и покойно...
Что–жъ, скорѣе!.. Къ чему жить опозоренной, одинокой... Она шагнула впередъ и протянула руки...
«Да спасетъ тебя Богъ отъ зла и несчастiя!» И словно чья–то бѣлая рука благословила ее во мракѣ..
«Да спасетъ тебя Богъ отъ зла и несчастiя!» И снова та же рука поднялась надъ нею.
«Да спасетъ тебя...» Да кто же говоритъ это?.. И она невольно упала на колѣни и вспомнила все...
Этими словами благословляла ее мать...
И теперь она низко наклонила свою усталую голову подъ это невидимое благословенiе...
— Теперь вѣрно мать молится за меня!... Богъ не оставилъ меня... Она благословляетъ меня быть можетъ въ эту самую минуту... Да, это была ея рука... Бѣлая, тонкая... Матушка, матушка, спаси меня!... Спаси твою несчастную, опозоренную дочь!... Матушка, матушка...
Теперь ужъ она прочь пошла отъ проруби...
Воровской пискъ воды словно по пятамъ гнался за нею...
Скорѣе... скорѣе!..
И на одинъ моментъ она снова забылась...
Какъ мимолетное благоуханiе уносимаго вѣтромъ и на одинъ мигъ овѣявшаго васъ запаха розъ, въ глазахъ ея мелькнула, озарилась и погасла одна картина ея былаго.
Какого счастливаго, яснаго былаго!..
Это было далеко, далеко отсюда...
Тихie сумерки все ниже спускались на безмятежныя улицы села. Далеко въ туманной синевѣ небосклона мигала зарница... Въ пустырѣ за рѣчкой крикнула сова. Съ высокой кровли сосѣдняго дома отозвалась печальная суловка и вновь все потонуло въ глубокомъ безмолвiи наступающей ночи...
— Не скоро мы опять увидимъ родной уголокъ, сказала ей мать, тоскливо оглядывая высокiя тополи, верхушки которыхъ уже сливались съ мглистымъ мракомъ, опутывавшимъ окрестность...
Она не слышала... Она сидѣла понурясь, не глядя на потемнѣвшее небо, по которому уже проступали кое–гдѣ брежжущiя звѣзды, ни на шумѣвшую внизу рѣчку, ни на шелестѣвшую дремотно листву тополей... Летучая мышь у самаго уха ея разрѣзала воздухъ быстрымъ полетомъ, лунь солидно и медленно словно проплылъ въ воздухѣ мимо дѣвушки... Съ дальняго поля послышалось блеянiе крохотнаго бекаса, а она все сидѣла сжимая руку матери.
— Когда–то мы вернемся сюда?.. слышалось ей.
112
И снова все смолкло. Только послѣднiе отблески зарницы еще порой озаряли тьму...
Она невольно поддавалась дрѣмотному влiянiю ночи. Вотъ въ травѣ вспыхнулъ свѣтлякъ... другой... третiй... Рой комаровъ съ тонкимъ звономъ поднялся надъ нею... Громкое кваканье лягушекъ изъ недалекаго пруда скоро охватило всѣ звуки ночи... Сквозь него только и слышались пронзительныя вскрикиванiя бученя да неугомонный лай сосѣдней собаки.
А мгла становилась все гуще и гуще... Холодокъ овѣевалъ ихъ опечаленныя лица.. Съ легкими струйками вѣтра несло къ нимъ благоуханiе черемухи и сирени...
И руки ихъ сжались еще крѣпче!..
Цѣлый снопъ счастливыхъ воспоминанiй разомъ хлынулъ въ ея душу. Ароматъ роднаго, излюбленнаго угла охватилъ несчастную дѣвушку... И она невольно забылась, улыбаясь радостно, ясно посреди застывшаго рѣчнаго простора.
— Что–то теперь мои цвѣты... ласточки, свившiя свои гнѣзда подъ кровлею моей спальни, голуби, будившiе меня по утрамъ своимъ неугомоннымъ воркованiемъ... И словно рѣзкимъ, холоднымъ, сѣвернымъ вѣтромъ пахнуло на нее, когда она вспомнила свое настоящее...
— Боже мой!.. Боже мой… А теперь!.. Къ матушкѣ, къ ней, къ моей милой и доброй! Она проститъ меня, она забудетъ все!.. О, только бы дойти туда... туда!.. къ ней...
Она рванулась и еще быстрѣй пошла впередъ... Ноги ея едва уже бродятъ въ глубокой, рыхлой массѣ. Еще усилiе и она выбралась на набережную... Вотъ передъ ней широкая безлюдная улица... Направо и налѣво точно коллосальныя гробницы тянутся гранитныя стѣны домовъ... Вотъ она свернула и въ узкiй переулокъ... Ей казалось, что впереди переходятъ дорогу какiя–то странныя фантастическiя тѣни. Она оглянулась... Это шевелилось пламя газовыхъ рожковъ... Когда она проходила мимо какого–то пустаго дома съ выбитыми стеклами и отворенными дверями, ей послышался оттуда легкiй, медленный звукъ, похожiй на отголосокъ, на послѣднiй замирающiй стонъ тронутой клавиши... Она взглянула въ окно... Въ комнатахъ было темно и тихо. Ей почудилось, что внутри этой тьмы развертывается и снова свертывается, какъ легкiя складки длиннаго плаща, какое–то еще болѣе очертанiе... Изъ мрака выдѣлялись тонкiе, едва уловимые контуры, еще болѣе мрачные... ...Boтъ они шевельнулись... задрожали на мигъ и снова послышался тихiй отраженный отзвукъ клавиши...
Ночь богата этими таинственными тѣнями и еще болѣе таинственными звуками...
Гдѣ они?.. Въ возбужденномъ пигментѣ нашего глаза, въ лабиринтѣ внимательнаго уха и ихъ нѣтъ въ природѣ? Или глазъ отражаетъ и ухо слышитъ едва уловимую дѣйствительность. Кому незнакомы эти легкiе, то лучезарные, то темные призраки, эти тихiе, тихiе, удивительно тихiе, словно звучащiе въ насъ самихъ звуки?.. блестнетъ тусклый, робкiй лучъ и лучезарныхъ признаковъ нѣтъ... Послышится шопотъ вѣтвей, отголосокъ далекаго говора — и нѣтъ загадочныхъ звуковъ. Эти звуки выходятъ изъ тьмы и уходятъ въ нее... Они боятся свѣта и шума.
Она пошла дальше. На мигъ въ ней застыли всѣ ощущенiя. Она уже не думала объ ожидавшей ее встрѣчѣ...
Опять широкая улица... Шаги ея одни звучали по влажнымъ панелямъ. Какъ будто кто–то шелъ за нею. Она вздрогнула и нервно оглянулась. Назади была тьма, съуженная двумя стѣнами домовъ — и ничего болѣе.
Разъ... два!... бой часовъ отозвался въ ея сердцѣ и медленно проплылъ въ воздухѣ...
— Матушка... бѣдная моя матушка, ты спишь теперь!.. Какъ я приду къ ней? И она разомъ остановилась.
Чтò?.. видѣнiе... призракъ?...
Та же благословляющая рука поднялась надъ нею... Вотъ и бѣлыя складки легкаго, прозрачнаго платья.
— Она... она зоветъ. И дѣвушка быстро вошла въ ворота большаго дома... На этомъ дворѣ свѣтилось только одно окно. Вся дрожа, какъ преступница, съ какимъ–то суевѣрнымъ ужасомъ она подошла къ нему и замерла безъ движенiя, безъ дыханiя... Только pѣзко, болѣзненно билось сердце, да кровь отливалась отъ головы и что–то словно паутина ложилось на ея лицо...
На бѣлой полосѣ занавѣски въ окнѣ нижняго этажа ясно оттѣнялся силуэтъ молившейся женщины. Низко, низко склонялась голова ея. Порою подымалась и опускалась рука.
— Матушка, матушка! хотѣла крикнуть несчастная дѣвушка и не могла. Eдва придерживаясь рукою за стѣны, она добралась до крыльца, медленно–медленно взошла она на ступени и судорожно, почти не помня себя, дернула за ручку звонка... Дребезжащiй звонъ колокольчика послышался за дверями...
Дѣвушка вся охолодѣла... Рука ея такъ и не могла оторваться отъ звонка. Казалось, оставь она его и тѣло несчастной безпомощно опустилось бы на землю... Каждое бiенiе ея сердца какою–то жгучею болью отзывалось въ мозгу ея. Передъ ней мелькало доброе, милое лицо, сѣдоволосая, ласково улыбающаяся голова — увы, цѣлые годы невиданная ею! О, Господи! роковая минута приближается... Вотъ за дверями уже слышны чьи–то шаги, медленные, старческiе. Быстрѣе мысли, не зная сама чтó она дѣлаетъ, дѣвушка набросила бѣлую шаль себѣ на лицо. Она замерла... Нервно вздрагивавшая рука заставляла звонить колокольчикъ.
Вотъ послышатся скрипъ отворяемой задвижки.
Господи! помилуй ее бѣдную! Не дай ей умереть прежде чѣмъ рука матери обойметъ и приголубить ее.
Дверь отворилась; тихо, тихо отворилась.
Яркiй свѣтъ лампы упалъ прямо на эту бѣлую фигуру съ закрытымъ лицомъ. Она только словно осѣла и дрогнула.
— Кто это?
Рука державшая колокольчикъ медленно разжалась и тѣло грузно рухнуло на полъ.
Откинувшаяся шаль обнаружила блѣдное, помертвѣвшее лицо съ смежившимися глазами, длинныя рѣсницы которыхъ кидали тѣнь на словно впавшiя щеки. Губы, разомъ посинѣвшiя, казалось свело какою то судорогою. Крупныя капли холоднаго пота словно застыли на бѣломъ какъ слоновой кости лбѣ.
— Ты… моя дочь!.. Господи — благодарю тебя! Ты воротилъ ее мнѣ, милосердый! и мать тихо опустилась на колѣни передъ нею. Она приникла къ ней. Она уловила слабое, едва замѣтное бiенiе сердца и радостно улыбаясь разглаживала волосы несчастной.
— Простила?.. забыла?.. все забыла?.. послышалось смутно, тихо. И легкiй розовый отсвѣтъ точно прощальный лучъ заката озарилъ лицо дѣвушки.
— Все, все, моя родная!.. Все...
— Простила? Не помнишь?.. И вдругъ приподнявшись, она скрыла свою голову на любящей груди матери. Страстно рыдая, она выплакивала на ней все свое горе... Слышались и слова — безсвязныя, отрывочныя — но сердце матери понимало ихъ и отзывалось имъ.
II. — ПИСЬМО.
Тихiй вечеръ весь въ блескѣ зари отгоралъ надъ убогимъ маленькимъ городкомъ сѣверо–русской окраины.
Почти багровыми лучами охватило и жалкiя
113
избушки, разсыпанныя по черному пустырю, и бѣлый большой фонъ мѣстнаго Ротшильда, сiявшiй теперь точно онъ весь былъ окутанъ въ пурпуръ, и бѣдную деревянную церковь, надъ которой высоко–высоко въ небѣ, словно оторванный отъ колокольни, висѣлъ ярко сверкавшiй крестъ. Къ этому кресту невольно обращался взглядъ утомленный однообразiемъ и скудостiю городскихъ жилищъ, безлюдныхъ и пустынныхъ.
Можно было бы подумать, что это — кладбище, сплошь усѣянное почернѣвшими и гнiющими могилами, еслибы только надъ нѣкоторыми изъ этихъ могилокъ не курился дымокъ, принимавшiй подъ лучами вечерней зари тѣже багровыя тоны.
На востокѣ уже свертывалась синь, переходившая въ ночную тьму. Тамъ тянулся лѣсъ безъ конца, безъ края. Лѣсъ — котораго не пройти никакому охотнику. Изъ однообразной, почти сѣрой чащи выдѣлялся только какой то ярко сверкавшiй предметъ. Это была церковка одинокаго лѣснаго селенiя, потонувшаго во мракѣ однообразныхъ стволовъ, подъ сводами широко раскинутыхъ сосновыхъ вершинъ.
За то на западъ изъ этого гнилаго городенка открывался чудный видъ. Прямо внизъ шелъ зеленый луг, по которому какъ огневая змѣя извивалась широкая рѣка, то раздѣляясь на круто округлявшiеся рукава, то ширясь въ спокойныя, недвижныя озера. Словно разлитое пламя трепетали они, самыми дальними излучинами заходя въ сплошную чащу молодаго лѣса, острые верхушки котораго повыскакивали и на заливныхъ островахъ рѣки. Нѣкоторые изъ острововъ были просто песчаныя полосы. Hо въ этотъ мигъ они казались брошенными на воду огневыми косами. Они горѣли въ пламенѣвшей влагѣ какъ желѣзо въ кузнечномъ, раздуваемомъ мѣхами, огнѣ. На одинъ изъ нихъ самый тонкiй и самый длинный нельзя было и смотрѣть долго... Такъ ослѣпительно сiялъ онъ рѣжущимъ глаза блескомъ. На краю ихъ чернѣли цѣлыя стаи недвижно глядѣвшихъ въ воду птицъ и брошенные килемъ вверхъ челны. Вотъ кучка рыболововъ спустила ладьи въ воду. Словно черная муха на озаренномъ розовомъ стеклѣ, она, медлено колышась, подвинулась впередъ. Дружно блестнуло въ воздухѣ шесть молнiй — и шесть веселъ быстро опустился внизъ, разбросавъ кругомъ цѣлый каскадъ рубиновъ, аметистовъ и алмазовъ...
А лѣсъ то за рѣкою... какая огневая кайма вспыхнула и пламенѣетъ на его верхушкахъ! Какiе огневые мечи проницали эту почти черную чащу и медленно рдѣютъ въ ней, падая вкось на сплошную, сырую, мшистую понизь... Вонъ отдѣльная сосна — она выше всѣхъ съ своими паралельно отдѣлившимися стволами. Точно исполинская канделябра стоитъ она надъ этою рѣкою, вся вырисовываясь своимъ чернымъ силуэтомъ на багровомъ золотѣ заката. А вотъ прямо отъ рѣки въ глубь чащи ушедшая лѣсная дорога. Она идетъ къ закату и кажется составляется продолженiе его, точно отъ пламени небо въ пламя рѣки — протянулась прямая какъ стрѣла огневая струя... Какъ тихо на ней...
Да и кому заѣхать въ эту глушь?..
А въ городѣ неприглядно... Черныя улицы, грязь по серединѣ, кабаки по сторонамъ — право, и не посмотрѣлъ бы на нихъ послѣ всего этого царственнаго баска заката...
Нѣтъ, вонъ скорѣй — въ поле, въ лѣсъ... на рѣку!.. Да хоть къ тому одинокому домику, что словно вспуганный прижался къ самой водѣ у тихаго заливчика и ярко рдѣетъ пятью своими окнами...
Тамъ лучше… Тамъ клумбы цвѣтовъ, тамъ золотисто розовыя при свѣтѣ отгорающаго дня облака черемухи... Что за ароматъ долженъ струиться въ это одиноко отворенное окно...
У окна сидитъ дѣвушка. Въ ея глазахъ еще стоятъ слезы... Съ неопредѣленнымъ чувствомъ тоски и затаенной муки она смотритъ вдаль и не видитъ ничего... Рука ея еще сжимаетъ развернутое письмо. Она и не замѣчаетъ какъ бѣленькiй котенокъ, свернувшись клубкомъ, играетъ съ листкомъ почтовой бумаги. Грудь ея волнуется глубоко и порывисто. На полуоткрытыхъ устахъ точно замерло какое то слово. Что ей до того, что выбившаяся прядь волосъ упала на ея плечо, что ей до того, что назойливый голубь уже нѣсколько минутъ гомозится на подоконникѣ, что ей до этого свѣжаго благоуханiя, до этихъ лепестковъ черемухи, заносимыхъ къ ней едва замѣтнымъ вѣтеркомъ, что ей до этой кокетливой лодочки, чуть вздрагивающей у маленькой пристани.
— Опять отъ него письмо? послышался извнутри ласковый голосъ.
— Да...
— И все тоже?
— Тоже.
— Лицемѣpiе... Ты, дорогая моя, ему нужна теперь — онъ и зоветъ тебя. Разбитый, больной, полуумирающiй, раззоренный, онъ протягиваетъ къ тебѣ ту руку, которая захлопнула дверь его подъѣзда, когда онъ былъ богатъ, здоровъ и счастливъ... И неужели ты бы поѣхала къ нему послѣ той ночи, когда я подняла тебя полумертвую... помнишь?..
— Не знаю!..
— Какъ не знаю!.. Въ головѣ матери слышалась дрожь. Какъ не знаю?.. Неужели для него опять ты бросишь меня?.. Дай сначала умереть мнѣ, чтобы мои глаза не видѣли твоихъ страданiй...
— Мама, мама!.. Зачѣмъ ты такъ недобра къ нему? Ты знаешь почему они всѣ злые такiе? Вѣдь они не встрѣчали добрыхъ людей никогда! A поэтому они потеряли и вѣру въ добро... Очерствѣли... Ожесточились... Ты знаешь онъ — невѣрующiй. Но теперь когда его сердце полно раскаянiемъ за прошлое, когда судьба такъ ужасно, такъ безпощадно наказываетъ его за все, когда гордость его сломана, когда надежды его разсѣяны — теперь голосъ любви будетъ всесиленъ... Мама, неужели ты откажешься воротить жизни и Богу — его — его измученнаго, изстрадавшагося?.. Нѣтъ, ты не сдѣлаешь этого...
— Дорогая моя, ты еще любишь его?
— Не знаю... Еще нѣськолько дней тому назадъ я ненавидѣла его. Я не могла позабыть и эту страшную ночь, и эту черную прорубь, и этотъ вихорь и эту запертую за мною дверь... Но теперь, теперь когда я узнала, что онъ несчастенъ, когда я узнала, что онъ бѣденъ и боленъ, мнѣ жаль, глубоко, искренно жаль его... Я готова отдать свою жизнь за него. Я позабыла бы все, я помню только первые дни нашей любви... когда онъ былъ такъ ласковъ, такъ нѣженъ со мною... Знаешь ли, мама, когда я перечитывала послѣднiя строки этого письма, мнѣ казалось, что его рука разбираетъ мои волосы, что его глаза смотрятъ въ мои... Что около дышетъ его грудь... Мама!.. Чтò жить такъ! Поѣдемъ къ нему, скорѣе поѣдемъ. Въ троемъ мы будемъ еще счастливы...
— Да ты любишь его... А любить — прощать!..
Сверху изъ города донесся тихiй благовѣстъ.
Синiе сумерки уже прокрались въ черемховую аллею. Западъ погасалъ и только широкая желтая полоса стыла и млѣла за зубчатою каймою далекихъ лѣсныхъ вершинъ... Становилось свѣжо... Воды рѣки, словно вороненая сталь, тяжело струились за просвѣтами аллеи... Хотѣлось плакать въ этомъ сумеречномъ прощанiи дня.
А тихiй благовѣстъ, словно благословенiе изъ невидимыхъ устъ, разстилался сверху надо всей этой низью, уже окутанной синею мглою... И чутко внимала ему взволнованная душа, и каждый отдѣльный тягучiй звукъ казался ей небеснымъ призывомъ къ любви и прощенiю...
114
III. — ВСѢ ВМѢСТѢ
Теплое утро... По долинѣ окаймленной горами, отдаленнѣйшiя изъ которыхъ кажутся какими то облаками голубой пыли, — извивается, прихотливо пробиваясь по рытвинамъ, поросшимъ виноградными лозами, свѣтловодный потокъ; широкiя лопасти листьевъ, длинныя сѣти лозъ дрожа отражаются въ этихъ говорливыхъ струяхъ. Но напрасно шумятъ, ворчатъ и пѣнятся эти буйныя воды — долина еще спитъ... Спятъ вершины, утонувшiя въ лазури безоблачнаго неба, спятъ высокiя, недвижимыя тополи, вѣнчающiя плѣшку небольшаго зеленаго холма, спятъ раскидистые платаны, протянувъ свои узловатыя вѣтви надъ земляною кровлею убогой, врытой въ землю сакли... Спитъ полуразрушенная башня, изъ трещинъ которой спустился внизъ, обвивая каждый выступъ, каждый карнизъ, затягивая каждую брешь, разсыпавшiйся на тысячи обрамленныхъ листвою нитей плющъ. На самой верхушкѣ башни разросся дикiй шиповникъ, весь осыпанный разными кистями цвѣтовъ... Спитъ и змѣя мѣдянка на плоской кровлѣ небольшаго деревенскаго дома.
Вотъ на тычкѣ сѣрой скалы рисуется недвижный джейранъ. Извилистые рога закинуты назадъ. Онъ словно замеръ въ моментъ прыжка. Еще мгновенiе — и онъ какъ стрѣла перелетѣлъ на вершину другаго утеса. Только что то черное мелькнуло въ воздухѣ — а онъ ужъ опять недвиженъ и опять силуэтъ его рѣзко очерчивается на голубомъ фонѣ неба.
Вонъ плавно спускается на вершину башни большой черный орелъ. Зорко высматриваетъ онъ добычу... Несчастная мѣдянка словно нарочно выползла на кровлю. Извивъ ея такъ и блеститъ на солнцѣ переливами изъ золотисто–зеленаго въ темно–красный... Вотъ кто–то словно швырнулъ въ нее камнемъ — и бѣдная змѣя, изгибаясь въ самыя затѣйливыя кольца, взвилась въ недосягаемую высь въ когтяхъ царственнаго хищника. Вотъ его ужъ невидно. Только рѣзкiй, хриплый крикъ торжественно доносится оттуда въ мирную долину...
И снова все тихо... Снова все покойно; только неугомонная рѣченка ворчитъ подъ сѣтью виноградныхъ лозъ, да порою камень, падая съ башни, пересчитываетъ всѣ ея уступы, пока уляжется въ мягкой муравѣ сверкающаго росою понизья...
Но вотъ изъ какой–то ращелины поднялась и словно зонтикъ Пиннiи раскинулась въ воздухѣ голубоватая струйка дыма... Видно тамъ гнѣздится жилье человѣка. И дѣйствительно: вся окруженная тутовыми деревьями и айвами бѣлѣетъ тамъ маленькая дача, на широкой террасѣ которой уже, не смотря на раннiй часъ, собралось небольшое общество. Какой отсюда чудный видъ на долину! Какъ сердце искрится при взглядѣ на этотъ уютный уголокъ!.. Виноградная лоза, взбѣжавъ по небольшой колоннѣ, раскинулась густою сѣтью на верху и прикрыла эту тихую и мирную пристань отъ зноя и свѣта. А у самой террасы, словно шаловливый мальчишка, прыгаетъ съ камня на камень внизъ съ звонкимъ, радостнымъ хохотомъ кристальный ручей... Молодая женщина съ ребенкомъ на рукахъ слушаетъ это сладкое, полное нѣги журчанiе воды. Пухлая рученка дитяти тянется вверхъ за тѣмъ золотымъ лучемъ, который, пронизавъ виноградную сѣть, свѣтится въ ней такимъ заманчивымъ изумруднымъ блескомъ. Кто въ этой счастливой матери отгадалъ бы несчастную дѣвушку — бродившую на снѣжномъ просторѣ Невы, въ ту грустную, тоскливую ночь...
Рядомъ съ нею, не отрывая отъ нея глазъ и облокотясь о спинку ея кресла, стоитъ стройный молодой человѣкъ. Не смотря на то, что лицо его изборождено морщинами, которыя судьба прорѣзываетъ на челѣ испытуемаго ею человѣка, — въ его взглядѣ такъ много простоты и ласки, такъ много благодарнаго свѣта, что и незнающему эту семью разомъ станетъ понятно сколько счастья царитъ здѣсь, въ этомъ уютномъ забытомъ уголкѣ — этой уютной всѣми забытой долины...
Неподалеку за пыхтящимъ самоваромъ возится съ чашками красивая старушка — мать женщины съ ребенкомъ на рукахъ...
Чье сердце не забьется отъ умиленiя и тихой радости глядя на эту семью. Кому придетъ въ голову какiя бури были пережиты ими прежде чѣмъ судно прибило къ этой тихой пристани... прежде чѣмъ надъ ними раскинулось такое безоблачное, лазурное небо!..
— Дорогая моя! Когда я подумаю какъ давно мы уже могли быть счастливы...
— Перестань!
— Сколько горя должна была пережить ты прежде чѣмъ все было позабыто. Прежде чѣмъ ты простила меня.
— За чтó? прощать? Не я ли обязана тебѣ?..
— Чѣмъ?
— А это чтó? И она приподняла къ нему ребенка. Малютка съ звонкимъ хохотомъ уцѣпился за бороду отца и потянулся къ нему. Тотъ взялъ его на руки...
— Я все забыла тогда, когда мы вышли съ тобою изъ той убогой, тихой церковки соединенные навсегда...
— Ты спасла меня, ты сдѣлала меня счастливымъ. Ты научила меня молиться...
— Не я — а любовь. Развѣ любовь и прощенiе не одно и то же... А любовь — тотъ же Богъ... Повѣрь, что еслибы всѣ умѣли любить такъ, какъ любили мы — не было бы злыхъ, не было бы ожесточенныхъ, не было бы невѣрующихъ. Нужно, чтобы несчастiе сломало гордыню человѣка, тогда только душа ея чутко раскроется для любви и мира... Только тогда пойметъ онъ сколько тихой радости таится въ средѣ его семьи, въ его сердцѣ, когда около бьется другое любящее сердце...
А солнце уже всплыло надъ огнистою вершиною ближайшей горы...
И словно фимiамъ отъ кадила со дна долины закурились дивныя благоуханiя. Каждый цвѣтокъ встрѣчалъ солнце, каждая травка посылала къ нему свой ароматъ...
О, если бы въ каждой измученной душѣ — поднялось солнце мира и счастья!.. Какимъ чуднымъ благоуханiемъ любви и братства охватило бы всѣ грезы и думы человѣка!..
В. Н. Д.
_______