АннотацияВ статье автор проводит анализ феномена куртизанства в высшем обществе. Под куртизанами понимаются льстецы и карьеристы, существование которых построено на рабском угодничестве перед сильными с целью извлечения личных выгод. Автор возводит истоки этого социального типа к библейскому Каину, зависть которого стала прообразом современной скрытой борьбы посредством клеветы и интриг. В статье выделяются ключевые категории: глупых и умных; куртизанов-«слуг», полностью отрицающих свою личность, и куртизанов-«господ», маскирующих свое угодничество видимостью независимости; «прирожденных» куртизанов, усвоивших это ремесло со средой, и «временщиков», цепко добивающихся положения; обычных куртизанов и куртизанов-шутов, для которых унижение становится профессией. Основным двигателем поведения всех типов объявляются зависть, себялюбие и циничный расчет, а их деятельность оценивается как глубоко безнравственная и разлагающая. |
Ключевые словакуртизаны, Петербург, высшее общество, карьеризм, зависть, интриги, клевета, нравственное разложение, цинизм, лицемерие, власть |
Список исторических лицp class="p5"> • Гюстав Надо (Gustave Nadaud) — французский поэт-песенник и композитор XIX в.;• Вольтер; • Виктор Гюго. |
Список географических названий• Петербург; • Франция. |
Основные положения• Автор возводит происхождение «духовного» куртизанства (льстецов, интриганов) к библейским временам, находя его корни в зависти, которая изначальна для человеческой природы: «Зависть есть главная психическая причина куртизанства; ergo, не есть-ли Каинъ прототипъ куртизановъ въ мiрѣ?»; «съ дней Каина куртизаны не переставали играть первую роль въ исторiи, гдѣ все нравственно-дурное исходило изъ нихъ и отъ нихъ». • Сущность куртизанства — эгоизм, лицемерие и корысть. Быть куртизаном — значит, под маской преданности и любви служить лишь себе, используя расположение сильных мира сего для личной выгоды: «Быть куртизаномъ прежде всего значитъ любить самого себя. Затѣмъ это значитъ потворствовать и стремиться нравиться такимъ особамъ, которыя стоятъ выше васъ... съ цѣлью извлечь себѣ... выгоду». • Автор обнажает истинные, крайне циничные мотивы куртизанов: от стратегии поддакивания («девять разъ я поддакиваю безъ пользы, а десятый... можетъ имѣть величайшiя послѣдствiя») до полной подмены человеческих чувств интригой. Он подчеркивает, что их внутренняя жизнь — это «безпощадная война» против соперников, не оставляющая места для искренней любви даже к семье. • Особое внимание уделяется самым опасным, скрытым формам куртизанства, когда человек рядится в маску демократа, критика или «сына народа» («куртизанъ-демократъ»), чтобы с помощью тонкой, «объективной» лести («прiятную мелодiю своихъ отношенiй») привязать к себе жертву, как спрут. |
|---|
114
ЭТЮДЫ БОЛЬШАГО ПЕТЕРБУРГСКАГО СВѢТА.
ЭТЮДЪ IV.
КУРТИЗАНЫ (les courtisans) БОЛЬШАГО СВѢТА.
Первымъ куртизаномъ въ мiрѣ но порядку историческому не былъ–ли Каинъ, убившiй Авеля?
Каинъ возненавидѣлъ Авеля изъ зависти и убилъ его. Зависть есть главная психическая причина куртизанства; ergo, не есть–ли Каинъ прототипъ куртизановъ въ мiрѣ?
Каинъ былъ грубый, величаво–дикiй и величаво–злой типъ человѣка; теперь человѣкъ измельчалъ, и если куртизаны нашихъ дней убиваютъ изъ зависти не руками, а ложью, клеветою, интригою, то это только потому что измельчавъ какъ типъ, они трусы и боятся уголовнаго закона.
Во всякомъ случаѣ, съ дней Каина куртизаны не переставали играть первую роль въ исторiи, гдѣ все нравственно–дурное исходило изъ нихъ и отъ нихъ.
115
Ной выходитъ изъ ковчега на землю, и вѣроятно отъ Хама происходитъ поколѣнiе куртизановъ послѣ потопа.
И въ самомъ дѣлѣ, поступокъ Хама относительно отца своего Ноя очень похожъ на одно изъ постоянныхъ дѣлъ куртизановъ: пользуясь тѣмъ, что Ной спитъ, Хамъ зоветъ братьевъ и уговариваетъ ихъ посмѣяться надъ спящимъ Ноемъ. Не тоже–ли самое дѣваютъ куртизаны въ наши дни, говоря, «ваше-ство, я вамъ преданъ безпредѣльно», а за глаза смѣются надъ этимъ... ствомъ, и иногда даже поносятъ его...
* * *
Но я замѣчаю, что занялся исторiю куртизановъ, а не предметомъ мною избраннымъ для бесѣды.
Куртизаны нашего большаго свѣта — вотъ мой сюжетъ.
Знаете–ли сколько объ этомъ предметѣ можно написать? Десятки фолiантовъ величайшаго размѣра и мельчайшаго шрифта — такъ сюжетъ богатъ и благодаренъ, но... всего нельзя сказать, это разъ; а во вторыхъ, я долженъ все помѣстить въ одномъ, или самое большее, въ двухъ этюдахъ. Куртизаны нашего большаго свѣта — это огромное по своей численности сословiе. Но въ тоже время это сословiе чрезвычайно богато разнообразiемъ своихъ типовъ.
Во первыхъ, есть глупые куртизаны и есть умные куртизаны.
Вторымъ всегда удается пожинать плоды ихъ ремесла.
Первымъ — не всегда.
Вторые сто разъ безнравственнѣе и вреднѣе первыхъ.
Первые только смѣшны и наивны; но почти всегда безвредны.
Напримѣръ. Я однажды присутствовалъ въ большомъ свѣтѣ, при крестинахъ важнаго ребенка. Послѣ крестинъ — завтракъ. За завтракомъ, въ присутствiи родителей и родственниковъ этого важнаго ребенка только что окрещеннаго, особа одна говоритъ: — Замѣтили–ли вы какое умное выраженiе было у молодаго князя?» Молодой князь былъ 2–хъ недѣльный ребенокъ!
Сознайтесь, что такое слово безобидно!
* * *
Въ сущности чтó такое за свойство: куртизанство?
Быть куртизаномъ прежде всего значитъ любить самого себя.
Затѣмъ это значитъ потворствовать и стремиться нравиться такимъ особамъ, которыя стоятъ выше васъ по общественному положенiю, съ цѣлью извлечь себѣ изъ этого потворства выгоду.
А такъ какъ чтобы постоянно нравиться такимъ особамъ и извлекать изъ того выгоду, надо всегда быть у нихъ на глазахъ, то само собою разумѣется, первое и главное дѣйствiе куртизана есть стремленiе другимъ мѣшать нравиться, изъ опасенiя потерять отъ сравненiя и лишиться выгоды своего близкаго къ извѣстнымъ особамъ положенiя. Двигателями такого постояннаго маневра куртизана является постоянная и ничѣмъ не пресыщаемая зависть. При этихъ условiяхъ куртизанъ всего менѣе способенъ на то, въ чемъ онъ съ утра до вечера клянется — любить того, кому служитъ, ибо всѣ его силы нравственныя направлены на ненависть и зависть къ другимъ и на любовь къ самому себѣ; остатковъ любви не оказывается. И не разъ я встрѣчалъ такихъ куртизановъ и куртизанокъ, у которыхъ не хватало даже силы любить свою семью: весь матерiалъ чувства и все время уходили на безпощадную войну противъ соперниковъ по куртизанству и на ухаживанье за особами.
Эти истины, добытыя вѣками, кто ихъ не знаетъ, а между тѣмъ какъ объяснить, что куртизаны все продолжаютъ обманывать своею мнимою любовью, и извлекать изъ этой лжи выгоды???!
Быть куртизаномъ очень обыкновенное явленiе. Не быть имъ въ средѣ куртизановъ почти невозможно. Чтобы спастись отъ этого недуга, надо или бѣжать изъ этой среды, гдѣ онъ есть, или быть натурою выше, гораздо выше общаго уровня.
* * *
Слѣдующiй эпизодъ излечилъ отъ куртизанства одного моего прiятеля. Вотъ чтò онъ мнѣ разсказывалъ: «Я видѣлъ много людей на своемъ вѣку, и всякiй разъ, что люди сходились кругомъ какой нибудь личности съ вѣсомъ и положенiемъ, я замѣчалъ на ихъ лицахъ одно и тоже выраженiе: глаза у нихъ были масляные, глядѣли они на это лицо съ вѣсомъ полувопросительно и полупокорно, а губы складывали одну и туже у всѣхъ улыбку, какъ будто означавшую безусловное наслажденiе прелестями того лица, которому они улыбаются и такое–же безусловное наслажденiе собственнымъ раболѣпствомъ.
Но дѣло въ томъ, что глядя на эту улыбку и узнавая но ней куртизановъ, я былъ въ полной увѣренности, что самъ я никогда такъ не улыбался. Каково же было мое удивленiе, когда однажды, очутившись между двумя зеркалами, въ присутствiи одного изъ вѣскихъ лицъ — я увидѣлъ на своей физiономiи туже во всей своей цѣльности — стереотипную улыбку куртизана.
Случай этотъ меня поразилъ. И странная вещь, — иногда отъ мелочи зависитъ цѣлая жизнь — я сталъ тщательно наблюдать за тѣмъ, чтобы въ присутствiи вѣскаго лица не улыбаться, и это усилiе осталось не безъ слѣдовъ для нравственной личности. Съ одной стороны, чувство отвращенiя къ побужденiю заставлявшему меня улыбаться, а съ другой — тотъ фактъ, что все время, которое я прежде посвящалъ на улыбку безсознательную, я сталъ сознательно посвящать на обдумыванiе гнусности этой улыбки — произвели весьма естественно нравственную реакцiю; а такъ какъ эти случаи обдумыванiя гнусности улыбки куртизана повторялись часто, то полагаю, что леченiе могло быть радикально».
* * *
Но вернемся къ куртизанамъ.
О глупыхъ говорить не стоитъ.
Gustave Nadaud въ пѣснѣ своей «Pandore» имъ посвятилъ прелестную мысль, украденную, впрочемъ, кажется, у Вольтера.
Жандармскiй бригадиръ говоритъ:
— Какая славная сегодня погода!
— Совершенно справедливо, отвѣчаетъ его подчиненный жандармъ.
— А вѣдь я молодецъ, я служилъ Венерѣ и Беллонѣ, отъ меня зависитъ счастье и безопасность людей!
— Совершенно справедливо, отвѣчаетъ жандармъ.
Затѣмъ молчанiе. Слышенъ только топотъ коней бригадира и жандарма.
На зарѣ раздался какой–то неопредѣленный звукъ...
— Совершенно справедливо, тихо прошепталъ жандармъ.
Это слово «vous avez raison» и взято, помнится, у Вольтера, который описывая сцену между куртизанами и королемъ, заставляетъ ихъ говорить не только: «vous avez raison», но даже: «vous aurez raison», то есть въ будущемъ времени, какъ король говорилъ: «на это я еще ничего не могу сказать, но подумаю», а тѣ ему отвѣчаютъ: «c'est égal, vous aurez raison».
* * *
Умные куртизаны въ свою очередь дѣлятся на классы и разряды.
116
Напримѣръ: есть куртизаны–слуги, есть куртизаны–господа.
Куртизанъ–слуга исходитъ изъ мысли, что вся его задача заключается въ безусловномъ поддакиванiи, сгибанiи спины въ почтительное Z и полномъ отрицанiи всей своей собственной личности.
Иванъ Ивановичъ Париковъ представляется въ моихъ воспоминанiяхъ такою личностью въ сношенiяхъ съ графомъ Миловидовымъ.
— Я не люблю ярыхъ патрiотовъ, говоритъ графъ.
— Слушаю–съ, отвѣчаетъ Париковъ.
— Вы, кажется, человѣкъ умѣренный?
— Умѣренный и преданный, ваше с–ство. И низкiй поклонъ въ поясъ.
— А братъ вашъ не по вашему идетъ: горячъ...
— Отецъ и мать одни у насъ, но души различны, ваше с–ство. И глаза подымаются къ небу.
— Надо умѣрить его пылъ.
— Надо–съ. И поклонъ... А пока позвольте мнѣ ужъ за двухъ васъ любить. И опять поклонъ.
Еще немного и насталъ бы одинъ изъ тѣхъ полныхъ драматизма моментовъ для Ивана Ивановича, когда онъ изъ чувства личной преданности принесъ бы его с–ству въ закланiе своего роднаго брата!
Это безусловно рабское поклоненiе куртизана вѣской особѣ, это куртизанство–лакейство встрѣчаются въ большомъ свѣтѣ у насъ рѣдко, ибо на практикованiе такого вида куртизанства надо обладать особенными душевными свойствами и весьма большимъ умомъ, безъ котораго эти неутомимыя «слушаю–съ» и изгибанiе позвоночнаго хребта могутъ показаться монотонными и даже пошлыми. Изъ душевныхъ же свойствъ надо имѣть прежде всего полное отсутствiе столько же сердца, сколько всякихъ принциповъ и безпредѣльный цинизмъ въ связи съ извѣстною твердостью и настойчивостью характера.
И большое счастье что куртизановъ–слугъ мало въ свѣтѣ: ибо вреднѣе, злѣе и коварнѣе ихъ нѣтъ на свѣтѣ звѣрей...
* * *
По этому поводу вспоминаются мнѣ слѣдующiе два эпизода. Одинъ относится къ эпохѣ сорокъ лѣтъ назадъ, другой къ современной.
Двѣ барышни во чтò бы то ни стало захотѣли себѣ составить придворную карьеру. Проводникомъ ихъ къ этой карьерѣ вызвался быть одинъ изъ могучихъ людей того времени.
Но жена того могучаго человѣка ни за чтó не хотѣла согласиться быть въ этомъ дѣлѣ помощницею своего мужа, и всѣмъ говорила, что пока она жива, этимъ двумъ барышнямъ не добиться того чего онѣ добивались, что она ихъ терпѣть не можетъ и никогда къ себѣ не допуститъ.
Чтò дѣлать?
Барышни рѣшили такъ. У этой могучей дамы была собственная церковь. Церковь — такое мѣсто, куда можно ѣздить почти противъ воли владѣтелей ея, а тѣмъ паче по приглашенiю мужа. Вотъ онѣ и начали ѣздить по воскресеньямъ въ эту церковь важной особы.
Важная особа ихъ видитъ, выражаетъ лицомъ свое неудовольствiе, онѣ низко, пренизко кланяются, она подходитъ ко всѣмъ и только пропускаетъ этихъ барышень, въ надеждѣ, что онѣ поймутъ насколько онѣ ей антипатичны; ничуть не бывало: слѣдующее воскресенье та же сцена, и поклоны барышенъ еще дѣлаются ниже. На третье воскресенье могучей дамѣ какъ будто стало жаль этихъ барышень, она поклонилась имъ; на четвертое могучая особа привыкла къ дѣвицамъ глазами и сказала имъ уже два–три слова. На пятый разъ барышни уже казались необходимыми принадлежностями церкви, а на двадцатый онѣ были уже нераздѣльными друзьями могучей особы!
Къ этому разсказу для характеристики взаимныхъ отношенiй остается прибавить два слова.
Барышни, добившiяся поклонами и настойчивостью того чего хотѣли, не иначе подписывали свои письма къ этой особѣ какъ: «ваша преданная собаченка», а за спиною не иначе называли ее, какъ: «наша глупая старушонка».
Особа же ихъ называла: «mes bonnes et fidèles amies».
* * *
Одного такого куртизана–слугу спрашивали при мнѣ: почему онъ все поддакиваетъ и все кланяется. На это онъ отвѣтилъ слѣдующее: «а потому, милый мой, что неровенъ часъ; девять разъ я поддакиваю безъ пользы, а десятый разъ поддакиванье мое можетъ случится въ такую минуту и такъ кстати, что доставитъ лицу огромное удовольствiе, а для меня можетъ имѣть величайшiя послѣдствiя. Поддакиваньемъ знаете что можно.... утопить человѣка, зарѣзать... стереть съ лица земли...»
* * *
Другая особа изъ той же категорiи куртизановъ, но женскаго пола, добилась своихъ цѣлей еще проще:
— Aхъ, какъ я желала бы быть вашею горничною, говоритъ она той дамѣ, съ которою дружба была ей нужна для удовлетворенiя куртизанской похоти.
— Отчего? удивленно спросила дама.
— Оттого что она одна можетъ всегда входить къ вамъ когда захочетъ и быть при васъ постоянно.
Дама была тронута этимъ смиренiемъ и разрѣшила этой особѣ пользоваться преимуществами ея горничной.
Она достигла своей цѣли.
* * *
Куртизаны–господа — это другаго рода люди. Они по большей части играютъ роль некуртизановъ и маскируютъ себя или политикою, или какимъ то внѣшниъ проявленiемъ будто бы своей независимости. Они смѣются надъ куртизанами–слугами и этимъ обманываютъ на свой счетъ людей наивныхъ.
Куртизаны–господа отличаются отъ куртизановъ–слугъ тѣмъ, что наслаждаются блескомъ, почестями и властiю прiобрѣтаемыми куртизанскимъ ремесломъ; тогда какъ куртизаны–слуги все блаженство своего положенiя сосредоточиваютъ въ ощущенiи себя домашнимъ слугою, необходимою вещью у того за кѣмъ они ухаживаютъ; имъ не нужна власть, имъ не нуженъ блескъ; нѣтъ, имъ нужно, чтобы пока лицо — предметъ ихъ обожанiя находится во власти и въ ореолѣ величiя, все чтó окружаетъ это лицо видѣло и сознавало, что они интимны въ домѣ этого лица, и интимнѣе всѣхъ остальныхъ, — вотъ главное наслажденiе куртизановъ–слугъ, для которыхъ всѣ усилiя умственной ихъ дѣятельности направляются къ одной цѣли: не допускать къ этой интимности никаго другаго, и всякому, кто бы онъ ни былъ, при малѣйшей возможности попасть въ интимность — безпощадно ломать шею, какими бы средствами это ломанье ни достигалось.
* * *
Куртизаны–господа всего этого гнушаются. Обыкновенно они выдаютъ себя за людей самостоятельныхъ, иногда даже за либераловъ, критикуютъ и осуждаютъ правительство, жалуются на отсутствiе людей честно–преданныхъ, громко говорятъ про свои заслуги, иногда играютъ комедiю недовольныхъ и будирующихъ, словомъ, употребляютъ всѣ средства
117
къ тому, чтобы достигнуть своихъ личныхъ цѣлей, не имѣя вида куртизановъ. У такихъ куртизановъ есть цѣлыя системы дѣйстiй, есть термометры для словъ, для мыслей, для принятiя тѣхъ или другихъ физiономiй, для смѣха и для слезъ; все размѣрено, все расчитано впередъ, и если нужно, как говорятъ французы, reculer pour mieux sauter, куртизаны–господа и этимъ средствомъ воспользуются, для выжиданiя удобной минуты.
* * *
Третье дѣленiе куртизановъ большаго свѣта можетъ быть выражено такъ: куртизаны отъ рожденiя и куртизаны–временщики.
Куртизаны отъ рожденiя суть тѣ, которые родились въ сферѣ куртизановъ; куртизаны–временщики, напротивъ, добиваются сами этого ремесла.
Первые гораздо симпатичнѣе вторыхъ.
Воспитанiе и среда дали имъ всѣ внѣшнiя формы приличiя, вѣжливости, любезной учтивости, съ дѣтскихъ лѣтъ привили милую улыбку, сдѣлали ихъ мягкими, округлили всѣ рѣчи и манеры; словомъ, придали всей ихъ личности скорѣе прiятный чѣмъ непрiятный колоритъ, и рѣдко, очень рѣдко такiе куртизаны дѣлаются змѣями, гiенами, или иными въ этомъ родѣ звѣрьми.
* * *
Совсѣмъ другое представляютъ собою куртизаны–временщики. Эти люди, сдѣлавшись куртизанами послѣ долгаго пребыванiя во тьмѣ простаго смертнаго, ухватываются и уцѣпляются за это новое положенiе всѣмъ что у нихъ есть живаго, цѣпкаго, и сильнаго, и для сбереженiя этого добра не посрамятся никакихъ средствъ.
Я знаю два такихъ типа.
Одинъ долго добивался своей цѣли путемъ самымъ оригинальнымъ и даже невѣроятнымъ: цинизмомъ въ своихъ сальныхъ pѣчахъ; этимъ онъ прiибрѣлъ репутацiю умнаго человѣка и положилъ начало своему движенiю впередъ. Подвинувшись, онъ достигъ такого положенiя, гдѣ надо было держаться. И держался онъ двумя средствами: похабностями и улыбкою съ одной стороны, а съ другой самымъ утонченно и беспощадно злымъ преслѣдованiемъ всякой личности мало–мальски способной и нравственной.
* * *
Другой типъ куртизана–времеменщика мнѣ бросился въ глаза потому, что глядя на наружность этого типа, я никакъ не могъ объяснить себѣ: какими средствами могъ такой человѣкъ достичь того положенiя, въ которомъ я его засталъ... среди большаго петербургскаго свѣта.
— А, батюшка, сказалъ мнѣ по этому поводу одинъ мой прiятель, это цѣлая исторiя; это куртизанъ–демократъ!
— Какъ куртизанъ–демократъ? спросилъ я, незнавшiй этого новаго вида куртизановъ.
— Да, это курьезный типъ. Онъ не вѣритъ ни въ Бога, ни въ чорта, ни въ свободу, ни въ деспотизмъ, все ему все равно; онъ не особенно уменъ и не особенно глупъ, наружностью ты видишь какой онъ... онъ подлъ и коваренъ, онъ низокъ и гадокъ, а сидитъ за столомъ у графини Коробковой.
— Да какъ же онъ туда попалъ?
— Ты не это спроси, а спроси кàкъ онъ сдѣлался ея другомъ?
— Неужели онъ ея другъ?
— Закадычный; она и графъ безъ него жить не могутъ... У этого гаденькаго человѣчка одно замѣчательное свойство: онъ представляетъ собою ту pieuvre, которой Викторъ Гюго посвятилъ столько поэтическихъ строкъ. Этотъ человѣкъ имѣетъ способность уцѣпляться и вцѣпляться въ человѣка, съ которымъ имѣетъ дѣло; вцѣпленiе это происходитъ посредствомъ мягкихъ, но прiятныхъ словъ, составляющихъ средину между пошлою лестью и простымъ одобренiемъ: когда это первое впечатлѣнiе произведено, онъ начинаетъ объективно льстить человѣку, то есть, разными извилистыми путями и ловко раскидываемыми сѣтями приводитъ событiя въ разговорѣ такъ, чтобы всѣ они имѣли отношенiе къ тому лицу, которымъ онъ долженъ завладѣть въ свою пользу, и это лицо, забывая какая фигура сидитъ передъ нимъ, волшебно очаровывается имъ, слушая прiятную мелодiю своихъ отношенiй къ тому или другому событiю! Въ день когда это лицо приходитъ къ убѣжденiю, что оно въ самомъ дѣлѣ много и умно сдѣлало, кончено: lа pieuvre имъ овладѣла вполнѣ.
— Называю же я его демократомъ–куртизаномъ потому что онъ на видъ какъ будто стремится къ одному: къ угожденiю меньшей братiи, къ благу народному, о которомъ всегда говоритъ такъ, чтобы фраза начиналась словами: «вѣдь и я сынъ народа». И повѣришь–ли, даже этотъ–то сынъ народа до такой степени куртизанъ въ душѣ, что онъ роднаго отца продастъ за улыбку высокопоставленнаго лица!
На этомъ кончилъ свою рѣчь мой прiятель.
* * *
Куртизаны большаго свѣта дѣлятся еще на двѣ категорiи: на куртизановъ просто и на куртизановъ–шутовъ.
Изъ двухъ этихъ категорiй вторая легче и выгоднѣе первой, ибо на эту профессiю требуется одно только: полное забвенiе себя какъ личности достойной уваженiя.
Но къ чести человѣчества надо сказать, что куртизановъ–шутовъ, какъ бы выгодна ни была эта профессiя, гораздо меньше чѣмъ кургизановъ первой категорiи.
Въ моихъ наблюденiяхъ я замѣтилъ, что у большинства куртизановъ есть остатокъ чего–то похожаго на чувство стыдливости, мѣшающее ему быть шутомъ въ полномъ смыслѣ этого слова.
Я нарочно подчеркиваю эти слова, ибо почти всѣ куртизаны уже въ силу этой профессiи — любятъ быть шутами слегка, то есть, обращая на себя вниманiе, занимая собою, вызывать благосклонную улыбку у тѣхъ, въ которыхъ они нуждаются.
Объ этомъ я поговорю въ другомъ этюдѣ.
Куртизанамъ–шутамъ улыбки этой недостаточно. Имъ нужно постоянно смѣшить и этимъ смѣхомъ подымать свои акцiи.
Къ такому ремеслу надо имѣть особенную природную склонность, или же особенное умѣнье надъ собою повелѣвать.
Я зналъ двухъ куртизановъ–шутовъ; одинъ дѣлалъ себя шутомъ по инстинктивному стремленiю своей природы давать себя бить, одѣвать въ шутовскiе наряды, гримасничать и паясничать — все это было потребностью его природы еще въ дѣтскомъ возрастѣ; потомъ, когда онъ сталъ взрослымъ, его перестали бить, но побои замѣнились разными ругательными и оскорбительными прозвищами, и чѣмъ эти прозвища были оскорбительнѣе, тѣмъ, видно было по его лицу, куртизанъ этотъ испытывалъ бóльшее наслажденiе.
Другой куртизанъ–шутъ былъ самый серьезный и сосредоточенный человѣкъ, когда находился передъ самимъ собою въ одиночествѣ. Онъ смотрѣлъ на шутовство свое какъ на службу, и когда одѣвался, брился, мылся, помадился, въ то же время приготовлялъ свою всегда въ одиночествѣ скучную и серьезную физiономiю къ шутовской роли. И вотъ, войдя въ дверь того дома, гдѣ ему надобно было явиться куртизаномъ, этотъ угрюмый, скучно задумчивый куртизанъ вдругъ преобразовывалъ свое лицо въ веселую, шутовскую фигуру, начиналъ острить,
118
шутить пошло, шутить грязно, надъ всѣми смѣяться и съ превыразительною улыбкою подобострастiя переносить всевозможныя издѣванiя надъ своею личностью.
* * *
Вотъ образецъ письма одной куртизанки–шутихи.
«Солнце моей жизни, всегда пасмурной, когда васъ не вижу.
Ваше здоровье прежде всего; вы принадлежите не себѣ, а намъ, любящимъ васъ какъ любятъ Божество; и потому никакихъ серьезныхъ дѣлъ и заботъ, а въ особенности серьезныхъ людей къ себѣ не допускайте; уже безъ того они васъ одолѣваютъ и дѣлаютъ насъ несчастливыми. Все прочь, кромѣ смѣха; а ужъ насчетъ смѣха увидите, что я въ немъ также неисчерпаема, какъ въ обожанiи къ вамъ».
«Ваша шутиха»
N. N.
* * *
Тотъ да не тотъ.
_______