"Гражданин" Достоевского:

концепция, полемика, атрибуция, исследование

(1872–1874)

 118

КРИТИКА И БИБЛIОГРАФIЯ.

Десятъ лѣтъ реформъ. 1861–1871. А. А. Головачева. Отдѣлъ первый: финансовая реформа. Отдѣлъ второй: административная реформа. Отдѣлъ третiй: судебная реформа. Изд. «Вѣстника Европы». С.–Петербургъ 1872.

Указавъ вкратцѣ въ первомъ № «Гражданина» на содержанiе «Десяти лѣтъ реформъ» и на выводы, къ которымъ приходитъ г. Головачевъ въ этомъ изслѣдованiи, мы обѣщали войти въ болѣе подробное разсмотрѣнiе этого изслѣдованiя. При этомъ считаемъ болѣе всего удобнымъ придерживаться такого же порядка изложенiя, какого придерживается самъ авторъ въ своей книгѣ. Впрочемъ, и въ этихъ замѣткахъ мы не считаемъ возможнымъ входить въ подробное критическое разсмотрѣнiе отдѣльныхъ частей труда г. Головачева, такъ какъ объемъ критико–библiографическаго отдѣла «Гражданина» не позволяетъ намъ этого сдѣлать. А займемся по преимуществу разсмотрѣнiемъ общей точки зрѣнiя автора на наши реформы и общихъ выводовъ, къ которымъ онъ приходитъ въ своей критикѣ реформъ.

Въ началѣ своего сочиненiя авторъ рисуетъ, не жалѣя красокъ, слѣдующую любопытную картину нашего до–реформеннаго и послѣ–реформеннаго общественнаго быта. Крымская война высказала всю несостоятельность нашего прежняго государственнаго быта. Всѣ поняли, что для народной обороны важно преуспѣянiе не въ одномъ военномъ дѣлѣ; но что во время физической международной борьбы являются на сцену нравственныя и умственныя силы страны, и что собственно онѣ только и рѣшаютъ борьбу окончательно. И оказалось необходимымъ полное переустройство государственнаго зданiя. Тогда, послѣ долгаго и томительнаго застоя, лучшую часть нашего общества охватило одушевленiе и надежды на лучшiй порядокъ вещей. Замѣтенъ былъ всеобщiй интересъ къ вопросамъ общественной жизни. Всюду были слышны сужденiя и толки не только о первой задуманной тогда реформѣ крестьянской, но и о другихъ, не смотря на то, что онѣ представлялись въ отдаленномъ будущемъ. Въ общественныхъ собранiяхъ появлялись люди, которыхъ возмущали прежнiе порядки, которые ставили себѣ цѣлью общественную пользу. Серьезныя статьи въ печати вызывали также сужденiя въ обществѣ. Тогда многiе думали, что крестьянская реформа есть только первый шагъ не только къ уничтоженiю грубыхъ формъ крѣпостнаго права, но и самыхъ его принциповъ, которыми прониклись всѣ сферы нашей жизни, и что за этимъ первымъ шагомъ послѣдуютъ другiе въ томъ же направленiи; но этого не случилось. Хотя законодательная дѣятельность съ того времени не останавливалась и реформы слѣдовали одна за другою, и хотя значительныя реформы, произведенныя въ послѣднее время, могли бы, кажется, поддерживать въ обществѣ интересъ и сочувствiе къ нимъ, но мало помалу опять наступило охлажденiе и апатiя, какъ будто бы наше общество, истративъ всѣ свои нравственныя силы на крестьянскую реформу, сдѣлалось неспособно интересоваться общественными вопросами. Интересъ къ общественнымъ дѣламъ, одушевлявшiй общество передъ крестьянскою реформою и вскорѣ послѣ нея, исчезаетъ совершенно... Прошло десять лѣтъ — и все измѣнилось. Старые порядки даже въ новыхъ учрежденiяхъ замѣтны всюду. Людей, которыми руководилъ бы не личный интересъ, а общественная польза, какъ–то не видать. Приверженцы стараго порядка набросились на все живое и разумное въ обществѣ. Интрига, кумовство и личный интересъ по прежнему стали царствовать въ нашихъ общественныхъ собранiяхъ. Каждая новая реформа все менѣе и менѣе интересуетъ общество. Теперь уже ни земскiя, ни судебныя учрежденiя никого не интересуютъ. А послѣдняя реформа въ городскомъ управленiи совершается почти незамѣтно. И хуже всего то, что отъ такихъ реформъ и не ожидаютъ ничего особеннаго... Не смотря на то, что все таки многiя изъ прежнихъ предположенiй осуществились и возможность обсужденiя стараго и новаго законодательства сдѣлалась доступнѣе, — этихъ сужденiй не слыхать. И даже литература никого не интересуетъ. Послѣдняя, имѣвшая прежде такое значенiе и влiянiе, теперь утратила ихъ совершенно... Однимъ словомъ: сравнивая 1860 и 1870 годы, приходится убѣдиться, что общество наше не только не подвинулось впередъ, но сдѣлало нѣсколько шаговъ назадъ... Нарисовавъ такую непривлекательную картину нашего общества, авторъ говоритъ: «при такомъ положенiи вещей представляется вопросъ: гдѣ же причина этого равнодушiя?» Но, однако, не задается цѣлью представить читателю положительное рѣшенiе этого вопроса, считая такую задачу себѣ не по силамъ. А говоритъ, что будетъ считать себя вполнѣ удовлетвореннымъ, если ему удастся ясно формулировать по этому предмету хотя нѣсколько предположенiй. И прибавляетъ, что «не оправдывая общество въ равнодушiи во что бы то ни стало, думаетъ однакожъ, что есть для него нѣкоторыя смягчающiя вину обстоятельства»...

Считаемъ не лишнимъ остановиться прежде всего на такъ ярко нарисованной авторомъ картинѣ нашего до–реформеннаго и послѣ–реформеннаго общественнаго быта. Нѣтъ сомнѣнiя, что преувеличенное о самихъ себѣ, въ какомъ бы то ни было отношенiи, мнѣнiе не только не похвально, но и положительно вредно. Но едва–ли можно сомнѣваться и въ томъ, что и крайнiй пессимизмъ насчетъ самихъ себя не можетъ быть особенно полезнымъ. То и другое препятствуетъ видѣть вещи въ настоящемъ ихъ свѣтѣ и непремѣнно ведетъ къ ложнымъ заключенiямъ, которыя, во всякомъ случаѣ, въ дѣйствительности не могутъ не отражаться вреднымъ образомъ. Трудно, кажется, утверждать, чтобы въ нашъ рацiональный вѣкъ съ особенною пользою могла служить девизомъ древняя мудрость, формулированная однимъ философомъ въ правило: «представляй самое худшее (во всемъ)». Впрочемъ, пожалуй, для философскаго ума такое правило далеко не лишне. Но только оно менѣе всего приложимо къ обыкновеннымъ русскимъ людямъ, которые, какъ извѣстно, вообще отличаются привычкою обо всемъ судить не столько на основанiи самостоятельныхъ убѣжденiй, сколько съ чужаго голоса. Намъ кажется, поэтому, что г. Головачевъ преувеличиваетъ настоящее положенiе нашего общества — напрасно предается въ своемъ изслѣдованiи такому крайнему пессимизму. Этотъ пессимизмъ не 

119

одного русскаго читателя можетъ убѣдить въ томъ, что будто–бы мы въ самомъ дѣлѣ идемъ назадъ, а не впередъ въ наше реформенное время. И такимъ образомъ трудъ г. Головачева подъ–часъ можетъ достигать совершенно противоположныхъ цѣлей, чѣмъ тѣ, о которыхъ онъ такъ усердно хлопочетъ. Можетъ статься такъ: вмѣсто того, чтобы возбудить интересъ и сочувствiе къ реформамъ и энергiю къ общественной дѣятельности, открывающейся съ этими реформами, книга г. Головачева можетъ произвести такiе результаты. Могутъ найдтись такiе читатели, которые, прочитавъ книгу г. Головачева и столь мрачную картину нашего общественнаго быта, получаютъ отвращенiе и къ государственной, и къ земской, и къ городской и другимъ родамъ зараждающейся общественной дѣятельности... Ужъ будто бы и въ самомъ дѣлѣ послѣ десяти лѣтъ ломки старыхъ порядковъ у насъ «не видать людей, которыми руководилъ бы не личный интересъ, а общественная польза» и неужто «интрига, кумовство и личный интересъ по прежнему стали царствовать въ нашихъ собранiяхъ (общественныхъ)»?!... Самъ авторъ тутъ же утверждаетъ, что передъ крестьянскою реформою вмѣстѣ съ людьми, которыхъ называли тогда «крѣпостниками», вошли въ губернскiе комитеты и люди искренно желавшiе не только улучшенiя быта (какъ объ этомъ думало правительство передъ реформою), но и полнаго освобожденiя крестьянъ и притомъ съ землею; — и что, хотя эти люди составили незначительное меньшинство, но были однако же сильны истиною своихъ убѣжденiй и увѣренностью, что ихъ стремленiя соотвѣтствуютъ общему благу и что собственно они и вывели вопросъ объ освобожденiи на настоящую дорогу. Если же такимъ образомъ наше общество еще до крестьянской реформы созрѣло до такой степени, что само, въ лицѣ меньшинства, вывело вопросъ объ освобожденiи крестьянъ на настоящую дорогу, то спрашивается: можно ли безъ особенной натяжки утверждатъ въ серьезномъ печатномъ трудѣ все то, чтó утверждаетъ авторъ про наше современное общество?.. Нападать на все общество, которое не состоитъ изъ тѣхъ или другихъ опредѣленныхъ личностей, а слагается изъ незримыхъ, не подлежащихъ точному опредѣленiю элементовъ, конечно, дѣло не трудное. Тѣмъ болѣе, что это общество никогда не станетъ защищаться... Вообще сомнѣваемся, чтобы авторъ могъ стоять на сколько нибудь твердой, реальной почвѣ въ своихъ столь рѣзкихъ нападкахъ на наше общество и въ своемъ обвиненiи его въ регрессѣ... Одно только можно признать за болѣе всего справедливое въ замѣчанiяхъ автора относительно нашего общества. «Всѣ наши умники думаютъ, говоритъ онъ, что они уже все знаютъ и что литература имъ ничего новаго не скажетъ. Что касается до этого обстоятельства, то въ немъ надо винить нѣкоторые органы нашей печати и больше никого. Беззастѣнчивая полемика нѣкоторыхъ органовъ, ихъ соперничество между собою и желанiе уронить въ глазахъ публики своего противника, а главное полицейско–сыскное направленiе которому нѣкоторые посвятили себя преимущественно, достигли наконецъ того, что малоразвитое (!) общество не думало отличать хорошее отъ дурнаго и потеряло вовсе довѣрiе къ печатному слову»... Жаль только, что авторъ не поименовалъ здѣсь тѣ органы печати, которые такъ удачно имъ характеризованы. А то вѣдь и откупщики россiйскаго радикализма, сатиры и реализма, и «пѣнкосниматели» дѣвственнаго либерализма и, наконецѣ, записные представители газетнаго фельетоннаго гаерства могутъ повторять такую хулу нашей печати, какъ говорится, и глазомъ не моргнувъ...

Послѣ резюмированнаго нами выше, авторъ, желая найти для нашего общества «нѣкоторыя смягчающiя вину обстоятельства», приступаетъ уже къ критикѣ самыхъ реформъ. И начинаетъ свое изслѣдованiе общимъ критическимъ обзоромъ, въ которомъ высказываетъ свой взглядъ на значенiе реформъ и дѣлаетъ при этомъ общiе выводы. Вотъ сущность того и другаго. Съ отмѣною крѣпостнаго права необходимо было, говоритъ авторъ, приступить и къ уничтоженiю всѣхъ остатковъ этого права, которые вошли въ жизнь и законодательство. Но на дѣлѣ ничего подобнаго не видимъ. Напротивъ, встрѣчаемъ попытки частныхъ улучшенiй безъ всякаго измѣненiя основныхъ началъ. Всѣ наши реформы носятъ на себѣ характеръ отрывочности. Наши реформы какъ–то мало трогали наши крѣпостныя замашки, которыя остаются въ жизни по прежнему и поражаютъ наблюдателя, въ особенности въ провинцiи... Весь нашъ бюджетъ проникнутъ началами крѣпостнаго права, по которымъ высшiе классы обязаны личною службою (сдѣлавшеюся привиллегiею), а низшiе уплатою податей и налоговъ, для доставленiя средствъ существованiя высшимъ классамъ. Въ немъ нѣтъ и тѣни тѣхъ началъ, на которыхъ основаны бюджеты образованныхъ странъ, гдѣ каждый гражданинъ участвуетъ въ общихъ налогахъ соразмѣрно своему имуществу или доходу. Дѣйствующiй наказъ губернаторамъ есть полное выраженiе патрiархальныхъ началъ, на основанiи которыхъ помѣщики управляли своими имѣнiями. Губернаторъ, на основанiи наказа, есть хозяинъ губернiи... Даже крестьянская реформа не избѣжала отрывочности. Она была введена отдѣльно отъ судебной и потребовала новыхъ спецiальныхъ органовъ судебной власти въ лицѣ мировыхъ посредниковъ, ихъ съѣздовъ и губернскихъ по крестьянскимъ дѣламъ присутствiй для разбора споровъ между помѣщиками и крестьянами. Институтъ судебныхъ слѣдователей былъ введенъ отдѣльно отъ судебныхъ учрежденiй. Создаются земскiя учрежденiя для завѣдыванiя хозяйственными нуждами въ губернiяхъ, но въ ихъ вѣдѣнiе передаются далеко не всѣ нужды, — и рядомъ съ ними остаются особыя земскiя присутствiя и казенныя палаты. И эти новыя учрежденiя ставятся въ полную зависимость отъ губернаторовъ, руководствующихся прежнимъ наказомъ. Въ финансовой реформѣ все дѣло ограничивается замѣною откупной системы акцизною, изданiемъ новаго устава о торговлѣ и промыслахъ и уставомъ о налогѣ съ недвижимыхъ имуществъ въ городахъ. Между тѣмъ упадокъ цѣнности денежной единицы (кредитнаго рубля) и новыя реформы потребовали увеличенiя бюджетовъ всѣхъ вѣдомствъ. И министерству финансовъ оставалось только два средства для покрытiя и постоянно возраставшихъ государственныхъ нуждъ — это займы и возвышенiе налоговъ, — и оно пользовалось этими средствами весьма широко. Въ основѣ крестьянской реформы положено освобожденiе труда. Между тѣмъ какъ возвышенiе подушной подати, государственнаго земскаго сбора, падающаго также на душу, и установленiе налога на промыслы не могутъ считаться освобожденiемъ труда: налоги эти падаютъ прямо на трудъ, а не на имущество. Условiя ценза не одинаковы въ земскомъ и городовомъ положенiи. Условiя гласности въ судебныхъ учрежденiяхъ одни, а въ земскихъ другiя... Словомъ: вездѣ замѣчаются только попытки къ отдѣльнымъ улучшенiямъ частностей, — попытки, въ которыхъ нѣтъ ничего общаго, и они часто исходятъ изъ началъ совершенно несоотвѣтствующихъ началамъ крестьянской реформы... Такая непослѣдовательность и различiе въ принципахъ значительно подрываютъ самый авторитетъ власти. Но кромѣ этого вреда въ отдѣльныхъ реформахъ есть еще большiй. При такомъ порядкѣ являются рядомъ учрежденiя, основанныя на старыхъ и новыхъ началахъ и между ними возникаютъ столкновенiя, которыя не только отнимаютъ и время, и силы, и средства, нужныя для настоящаго дѣла, но часто подрываютъ въ обществѣ довѣрiе къ новымъ учрежденiямъ. При такихъ 

120

обстоятельствахъ даже лучшiе люди теряютъ энергiю и оставляютъ дѣятельность... Исполненiе, быть можетъ, и хорошо задуманной реформы попадаетъ въ руки жалкой посредственности, которая умѣетъ портить дѣло. Такой печальный исходъ всего опаснее, потому что можетъ породить въ обществѣ мысль о несостоятельности предпринимаемыхъ правительствомъ реформъ...

И такъ сущность критики главнѣйшихъ реформъ послѣдняго десятилѣтiя сводится въ обширномъ трудѣ г. Головачева на то, что онъ видитъ неудовлетворительность почти всѣхъ этихъ реформъ не столько въ существѣ ихъ, во внутреннемъ ихъ содержанiи, въ тѣхъ началахъ, которыя преслѣдуются ими — сколько въ цѣлой системѣ осуществленiя реформъ или способахъ, при посредствѣ которыхъ реформы проводятся въ жизнь. Хотя авторъ, подробно разсматривая каждую группу реформъ или каждую реформу въ отдѣльности, не разъ еще высказываетъ въ своей книгѣ подобныя мысли о реформахъ, особенно въ «заключенiи»¹⁾; но въ его общемъ обзорѣ реформъ, сущность котораго мы привели, полнѣе и рельефнѣе всего высказывается его общiй взглядъ на значенiе реформъ и его заключительные выводы о реформахъ. Почему мы и сосредоточимъ вниманiе особенно на этомъ обзорѣ. Нельзя, конечно, отрицать того, что при введенiи реформъ въ общественный бытъ путемъ законодательства, рацiональнѣе всего было бы придерживаться именно такой системы, какую рекомендуетъ нашъ авторъ, т. е., начинать съ общаго и восходить къ частностямъ. Въ самомъ дѣлѣ, всякая реформа предполагаетъ выработанныя медленнымъ процессомъ народной жизни и ясно сознанныя народомъ потребности въ тѣхъ или другихъ улучшенiяхъ государственнаго организма. Это, такъ сказать, естественный генезисъ и нормальный ходъ реформъ. Но ненужно забывать одного: такимъ путемъ реформы могутъ быть проводимы только въ тѣхъ общественныхъ или государственныхъ союзахъ, въ которыхъ само общество (будетъ ли это просто ассоцiацiя) или самъ народъ, при помощи своихъ непосредственныхъ представителей, завѣдываетъ своими судьбами и заправляетъ общественнымъ или государственнымъ организмомъ. Что же касается до тѣхъ государствъ, въ которыхъ правительство идетъ впереди самого народа, завѣдываетъ его судьбами и правитъ всѣмъ государственнымъ организмомъ; то въ такихъ государствахъ, по нашему убѣжденiю, реформы могутъ быть успѣшно проводимы именно обратнымъ вышеупомянутому путемъ, т. е., начиная съ частностей и кончая общимъ. И это основывается на томъ законѣ, по которому въ низшихъ учебныхъ заведенiяхъ преподаванiе происходитъ аналитическимъ путемъ, начиная съ фактовъ или частностей, — а въ высшихъ, наоборотъ, начиная съ общаго, которое представляется уже чѣмъ–то синтетически цѣлымъ... Тамъ, гдѣ массы народонаселенiя сами вырабатываютъ реформы, или лучше: гдѣ сама жизнь вырабатываетъ реформы — весьма легко вводить такiя реформы именно рекомендуемымъ нашимъ авторомъ путемъ, такъ какъ эти реформы не что иное, какъ ясно сознанныя массами населенiя потребности въ улучшенiяхъ. Въ такихъ случаяхъ, конечно, и поддержка будетъ при самомъ осуществленiи реформъ, со стороны всѣхъ и каждаго. Но легко–ли и есть–ли, впрочемъ, физическая возможность слѣдовать указываемымъ авторомъ путемъ при введенiи реформъ у насъ, гдѣ реформы, за немногими исключенiями, не представляютъ нѣчто выработанное самимъ народомъ и укрѣпленное общественнымъ самосознанiемъ, а составляютъ продуктъ правительственнаго генiя, испоконъ вѣковъ завѣдывавшаго судьбами нашего народа, управляющаго государственнымъ организмомъ и ведущего этотъ народъ прогрессивнымъ путемъ?... Какое тонкое чутье, какая необыкновенная прозорливость, какое нравственное могущество необходимы правительству для того, чтобы быть въ состоянiи безошибочно, успѣшно и быстро проводить въ народѣ выработанныя самимъ правительствомъ общiя начала по части тѣхъ или другихъ улучшенiй условiй народнаго быта!.. Едва–ли самъ и нашъ авторъ могъ–бы указать намъ хотя на одно правительство, поставленное въ такiя отношенiя къ народу, какъ у насъ, которое на дѣлѣ производило бы реформы указываемымъ авторомъ путемъ — безошибочно, успѣшно и быстро, безъ противорѣчiй и затрудненiй. Да еслибы и присущъ былъ правительству такой едва–ли человѣческiй генiй, то все–таки весьма сомнительно, чтобы у насъ реформы проводились рекомендуемымъ авторомъ путемъ легче, чѣмъ при настоящей системѣ введенiя реформъ. Наше историческое развитiе совершалось посредствомъ очень своеобразнаго процесса, въ слѣдствiе чего выработались особыя условiя развитiя, мало по малу ставшiя какъ–бы законами нашего развитiя. «Привычка — вторая натура», гласить народная мудрость... Г. Головачевъ указываетъ въ своемъ трудѣ на судебную реформу, какъ на примѣръ удачнаго осуществленiя реформы указаннымъ имъ путемъ, т. е посредствомъ, будто бы, восхожденiя отъ общаго къ частнымъ улучшенiямъ, такъ какъ такая реформа вырабатывалась на основанiи готовыхъ общихъ положенiй. Нo мы сомнѣваемся, чтобы такой примѣръ былъ удаченъ. Дѣло въ томъ, что тѣ начала, на которыхъ зиждется человѣческое правосудiе — начала общечеловѣческiя, — они одинаково пригодны ко всякой странѣ, достигшей извѣстной степени культуры. И едва–ли такая реформа какъ судебная, даже при совершенной неудачности ея организацiи, могла–бы потрясти государственный организмъ. Но можно–ли утверждать тоже самое объ экономическихъ реформахъ, включая сюда и финансовыя? Тутъ естественныя условiя страны играютъ до того важную роль, что одна или двѣ неудачныя мѣры, быть можетъ по принципу весьма хорошiя и вполнѣ примѣнимыя къ другимъ странамъ, — могутъ не на шутку разстроить или потрясти весь государственный организмъ... Къ тому же и самъ авторъ утверждаетъ, что и «по судебной реформѣ отрывочность замѣчается въ учрежденiи должности судебныхъ слѣдователей при старой системѣ судовъ», — слѣдовательно, нельзя сказать, чтобы и судебная реформа у насъ вводилась, именно согласно рекомендуемой авторомъ системѣ. Мы уже не говоримъ о тѣхъ постепенныхъ улучшенiяхъ, которыя производились въ нашей юстицiи еще до введенiя судебной реформы. Лучшiе примѣры относительно того, какъ трудно произвести реформы въ обществѣ, подобномъ нашему, на основанiи общихъ началъ, хотя бы и возвышенныхъ и обработанныхъ уже высшею властью, безъ сомнѣнiя, можетъ представить намъ отечественная исторiя права. Мы не станемъ утомлять вниманiе читателей ссылками на разные подходящiе историческiе факты, въ которыхъ недостатка нѣтъ. А обратимъ, однако, вниманiе ихъ на очень немногiе факты, кажется, могущiе служить удачнымъ подтвержденiемъ нашихъ взглядовъ на болѣе удобную для насъ систему реформъ. Извѣстно, что собравшаяся въ 1767 году коммиссiя изъ лучшихъ силъ (состоявшая изъ 565 членовъ или депутатовъ отъ всѣхъ присутственныхъ мѣстъ и сословiй), для составленiя законодательства на основанiи общаго плана или общихъ началъ, начертанныхъ въ «Наказѣ» Екатерины II–й, въ томъ же году была распущена, потому что члены коммиссiи «не постигали во все пространство разума «Наказа». Тогда какъ отдѣльными мѣропрiятiями многое сдѣлано было въ то время и это «многое» мало по 

121

малу привилось къ русской жизни... Почти тоже можно сказать и о законодательныхъ реформахъ въ царствованiе Александра II–го. И въ это царствованiе мы замѣчаемъ почти такое же стремленiе къ законодательнымъ реформамъ на основанiи новыхъ общихъ началъ или попытки къ преобразованiямъ отъ общаго къ частному и такой же неуспѣхъ въ этомъ, какъ и въ царствованiе Екатерины II, не смотря на возвышенность самыхъ началъ преобразованiя. Но совсѣмъ другое мы видимъ въ царствованiе Николая I–го. Успѣхъ, въ составленiи «Полнаго собранiя» и «Свода» законовъ объясняется именно тѣмъ, что, при законодательныхъ работахъ, восходили отъ частнаго къ общему, а не наоборотъ, какъ это было при Екатеринѣ II–й и Александрѣ I–мъ. Какъ самъ Императоръ Николай, такъ и въ особенности Сперанскiй хорошо поняли, какому направленiю необходимо слѣдовать у насъ, при законодательныхъ реформахъ, и въ чемъ была ошибка прежнихъ попытокъ. Потому–то коммиссiя Сперанскаго и придерживалась такого направленiя: вмѣсто сочиненiя новаго законодательства на основанiи новыхъ общихъ началъ — по возможности привести въ систему и обобщить старые отдѣльные законы. И, конечно, такая постепенность мало по малу пролагаетъ дорогу къ органическому отечественному законодательству, которое у насъ ожидается въ недалекомъ будущемъ... Впрочемъ, кажется, и самъ авторъ ясно предвидѣлъ то возраженiе, которое мы теперь дѣлаемъ, потому что, вслѣдъ за изложенiемъ своего общаго взгляда на реформы и выводы о значенiи этихъ реформъ, говоритъ, между прочимъ, слѣдующее: «мы нисколько и не желали возражать противъ постепенности въ реформахъ, но мы понимаемъ постепенность иначе. Постепенность должна идти не отъ частностей къ общему, а наоборотъ. Если система признана несостоятельною, то не стоитъ дѣлать въ ней частныхъ улучшенiй безъ измѣненiя коренныхъ началъ, на которыхъ она основана. Всѣ усилiя, направленныя на улучшенiе отдѣльныхъ частей, пропадутъ напрасно, потому что ложное основанiе испортитъ дѣло. Необходимо измѣнить общiя основанiя системы и затѣмъ уже переходить къ подробностямъ и отдѣльнымъ примѣненiямъ». Но на такое разсужденiе автора мы замѣтимъ, что это не что иное, какъ игра словъ, или общiя мѣста. Въ самомъ дѣлѣ, весьма любопытно знать, какимъ образомъ можно соблюдать въ реформахъ постепенность идя отъ общаго къ частному?! Жаль, что авторъ не разъясняетъ этого хоть–бы примѣрами. Мы же понимаемъ постепенность совсѣмъ иначе. Возьмемъ, для примѣра, реформу податей и налоговъ. По системѣ автора отъ подушной подати, самой патрiархальной, конечно, человѣческой обязанности передъ государствомъ, слѣдовало бы прямо перейти къ подоходному налогу, который обыкновенно признается самымъ рацiональнымъ, справедливымъ изъ налоговъ, и который введенъ лишь въ наиболѣе образованныхъ государствахъ. Отъ крѣпостнаго права или точнѣе рабства одного сословiя, по системѣ автора, тоже слѣдовало бы прямо перейти къ соцiальному равенству всѣхъ вообще сословiй государства — къ всеобщей военной повинности а т. п. реформъ. Крайне интересно–бы знать, какая въ этихъ переходахъ можетъ быть постепенность по мнѣнiю нашего автора? А что именно прямо къ такимъ реформамъ пришлось бы переходить по указываемой авторомъ системѣ реформъ (отъ общаго къ частному) — это можно вывести изъ очень простыхъ соображенiй. Подушная подать съ одного сословiя и крѣпостная зависимость одной части податнаго сословiя — относительно подоходнаго налога, падающаго на всѣхъ гражданъ и на всякiя источникъ ихъ имущества, и относительно всеобщей военной повинности — понятiя видовыя, частныя. И наоборотъ. Слѣдовательно при реформахъ и необходимо было бы сразу дѣлать вышеуказанные скачки. Но не мѣшаетъ сообразить, можно ли было, ничѣмъ не рискуя (хотя бы, напримѣръ, сильною эмиграцiею нашихъ соотечественниковъ, а съ ними и капиталовъ) въ одно время съ освобожденiемъ крестьянъ приступать къ указаннымъ кореннымъ и общимъ реформамъ, т. е., начинать съ общаго?... Между тѣмъ, по нашему, постепенность указанныхъ реформъ состоитъ въ томъ, что между подушною податью и подоходнымъ налогомъ есть еще частные налоги, какъ, напримѣръ, налогъ съ недвижимыхъ имуществъ и т. д.; а между рабствомъ и всеобщею военною повинностью встрѣчается не мало, хотя и не очень, повидимому, значительныхъ преобразованiй, но прямо направленныхъ къ соцiальному равенству, какъ напримѣръ: участiе непривиллегированныхъ сословiй въ мировомъ институтѣ, въ земскихъ и городскихъ собранiяхъ, дозволенiе дѣтямъ непривиллегированныхъ сословiй поступать въ военно–учебныя заведенiя для подготовленiя офицеровъ и т. п. реформы, которыми во всякомъ случаѣ не бѣдно было послѣднее десятилѣтiе русской жизни... Чего нельзя было сдѣлать сразу десять лѣтъ тому назадъ — то не особенно трудно сдѣлать въ настоящее время и еще легче — черезъ нѣсколько лѣтъ. Тутъ процессъ преобразованiй (начиная отъ частностей) идетъ незамѣтно для элементовъ противныхъ преобразованiямъ...

Что же касается до непослѣдовательности, различiя въ принципахъ и тѣхъ противорѣчiй, которыя усматриваетъ авторъ, при практическомъ осуществленiи у насъ реформъ, то едва–ли стоитъ долго останавливаться на такихъ замѣчанiяхъ почтеннаго автора. Мы полагаемъ, что непослѣдовательность, различiе въ принципахъ реформъ и даже противорѣчiя на практикѣ имѣютъ за собою довольно серьезное оправданiе, если только, впрочемъ, эти недостатки не проявляются въ сильной степени. Въ самомъ дѣлѣ, можно–ли совсѣмъ избѣжать этихъ недостатковъ при реформахъ? Мы утверждаемъ, что такiе недостатки неизбѣжны при реформахъ. Не слѣдуетъ опять–таки забывать, что реформы не могутъ имѣть совершеннаго единства тамъ, гдѣ эти реформы идутъ сверху, а не снизу, такъ какъ невозможно себѣ представить какъ высшую власть, такъ и ея органовъ одаренными какимъ–то идеальнымъ единствомъ и папскою непогрѣшимостью... Такiе недостатки поэтому неизбѣжны, не смотря на то, будутъ–ли реформы проводиться указываемымъ авторомъ путемъ, т. е., начиная съ общаго и переходя къ частностямъ, и не смотря на то, будутъ–ли коммиссiи, разрабатывающiя проекты реформъ, напередъ снабжены общими положенiями каждой реформы, какъ на этомъ настаиваетъ авторъ²⁾. И не нужно–ли опасаться, напротивъ, совершенно другаго. Борьба старыхъ элементовъ съ новыми при нашихъ реформахъ явленiе естественное. Не будетъ–ли такая борьба сильнѣе и вреднѣе, если, вмѣсто незамѣтныхъ частыхъ преобразованiй, станутъ сразу вводить общiя и коренныя реформы. Полагаемъ, что гдѣ сильнѣе и непримиримѣе противники — тамъ сильнѣе и непримиримѣе будетъ и борьба... Авторъ совѣтуетъ, впрочемъ, для избѣжанiя борьбы стараго съ новымъ, расчищать почву для новаго. Но трудно понять, чтó именно подразумѣваетъ онъ подъ расчищенiемъ почвы, кромѣ указываемой имъ системы реформъ отъ общаго къ частному. Мы понимаемъ, что подъ такимъ расчищенiемъ почвы для реформъ можно было–бы подразумѣвать общеобязательное 

122

первоначальное образованiе и возвышенiе научнаго уровня въ высшемъ образованiи (объ образованiи въ смыслѣ реформъ авторъ въ своемъ изслѣдованiи не говоритъ). Но какъ расчищать почву, хотя и не густо населенную, однако же населенную живыми существами, гражданами, хотя бы и со старыми понятiями и убѣжденiями?... Вообще относительно указываемыхъ авторомъ недостатковъ реформъ нужно замѣтить вотъ–что: когда приходится ломать для перестройки такое громадное зданiе, какъ наше отечество, то нельзя требовать чтобы при такой ломкѣ была какая–то необыкновенная стройность и полная гармонiя. При такой ломкѣ нерѣдко можетъ статься такъ: то же самое средство, которое можетъ оказаться совершенно умѣстнымъ въ одномъ случаѣ, окажется далеко непригоднымъ въ другомъ углу перестраиваемаго зданiя. Только при созиданiи вновь на развалинахъ стараго можетъ быть полная гармонiя, но не при ломкѣ стараго! Ломка или разрушенiе стараго есть, такъ сказать, сама по себѣ непослѣдовательность и противорѣчiе!...

Такимъ образомъ, мы приходимъ къ тому убѣжденiю, что нашъ авторъ, ставъ на невѣрную точку зрѣнiя относительно несостоятельности всей системы нашихъ реформъ, пришелъ къ ошибочнымъ заключенiямъ и относительно общаго значенiя этихъ реформъ...

Обращаясь затѣмъ къ самой критикѣ реформъ г. Головачева, мы должны сказать совсѣмъ другое относительно частностей его изслѣдованiй или относительно самой его критики реформъ въ частностяхъ. Мы далеки отъ того, чтобы утверждать, что практическое осуществленiе всѣхъ нашихъ реформъ не оставляетъ желать лучшаго. И на основанiи отлично задуманной системы введенiя реформъ, по тѣмъ или другимъ причинамъ, нерѣдко можно осуществлять такiя реформы далеко неблистательно. Поэтому въ частностяхъ труда г. Головачева, какъ намъ кажется, нужно считать весьма замѣчательнымъ и даже отраднымъ явленiемъ въ нашей критической литературѣ. Едва–ли мы рискнемъ ошибиться, если скажемъ, что авторъ въ своей критикѣ финансовой, административной и судебной реформъ представилъ солидный и многостороннiй разборъ всѣхъ болѣе замѣчательныхъ реформъ послѣдняго десятилѣтiя. Особенно обстоятельное разсмотрѣнiе финансовой и административной реформъ обличаетъ въ авторѣ короткое знакомство съ предметомъ, изслѣдуемымъ имъ. По мѣстамъ его сочиненiе нечуждо глубины мысли и необыкновенной трезвости взглядовъ. Впрочемъ, и въ частностяхъ трудъ г. Головачева представляетъ немало спорнаго и даже ошибочнаго, въ разсмотрѣнiе чего мы не входимъ; такъ какъ и самъ авторъ совсѣмъ не выдаетъ провозглашаемыхъ имъ истинъ за непреложныя, вслѣдствiе чего предусмотрительный читатель уже будетъ относиться  къ нимъ съ благоразумною осторожностью. Да притомъ же, какъ выше замѣчено, предѣлы настоящей замѣтки не позволяютъ намъ заняться разсмотрѣнiемъ такихъ частностей труда г. Головачева. Не лишнее, однако же, замѣтить, что самыя мѣры, предлагаемыя авторомъ при критикѣ той или другой изъ реформъ, по большей части, не особенно удобоисполнимы въ практическомъ отношенiи и не всегда основаны на безошибочныхъ принципахъ. Такъ, напримѣръ, доказывая несоотвѣтствiе нѣкоторыхъ нашихъ финансовыхъ операцiй (чрезмѣрный выпускъ бумажныхъ денежныхъ знаковъ, искусственныя мѣры для поддержанiя курса кредитнаго рубля; безполезность внутреннихъ выигрышныхъ займовъ и т. п.) общимъ началамъ финансовой науки и вредное влiянiе этихъ мѣръ, между прочимъ, на развитiе отечественной промышленности, авторъ указываетъ какъ на единственное средство представляющееся ему полезнымъ — на уничтоженiе обязательнаго курса бумажныхъ денегъ —кредитныхъ рублей. Какое средство, по его мнѣнiю, будетъ способствовать переходу къ намъ заграничныхъ капиталовъ и только тогда нашъ рынокъ будетъ въ состоянiи пополнять тѣ потери, которыя онъ сдѣлалъ въ перiодъ времени съ 1855 г. И при этомъ разсѣкаетъ тотъ финансовый гордiевъ узелъ, который извѣстенъ подъ именемъ «государственнаго банкротства» и который, по увѣренiю многихъ, можетъ наступить послѣ уничтоженiя обязательнаго курса бумажныхъ денегъ — слѣдующимъ простымъ образомъ: «государственное банкротство въ обыкновенномъ значенiи не имѣетъ смысла, потому что государство обанкротиться не можетъ... Вслѣдствiе дурнаго распоряженiя государственными средствами можно придти къ весьма тягостнымъ и обременительнымъ налогамъ, но всѣ налоги вмѣстѣ составляютъ только часть народнаго дохода, какъ бы ни были они обременительны. Народный доходъ слагается изъ процентовъ съ народнаго капитала и изъ стоимости народнаго труда. Если теоретически и возможно представить себѣ такое положенiе, при которомъ государство могло бы истратить весь народный капиталъ, то нельзя даже и въ теорiи представить себѣ народъ, лишенный возможности трудиться! Если же понимать государственное банкротство въ томъ смыслѣ, что государство, по положенiю своихъ финансовыхъ средствъ въ данную минуту, не въ состоянiи исполнить своихъ обязательствъ, и вынуждено прекратить размѣнъ бумажныхъ денегъ, то это все–таки не болѣе, какъ налогъ (?), — налогъ весьма дурной, чрезвычайно неравномѣрный, приводящiй многихъ подданныхъ къ большимъ потерямъ, но падающiй все–таки на извѣстную часть народнаго дохода. На этомъ основанiи уничтоженiе обязательнаго курса бумажныхъ денег ни въ какомъ случаѣ не можетъ считаться государственнымъ банкротствомъ, а это есть возвращенiе къ естественнымъ послѣдствiямъ того порядка вещей, который былъ созданъ излишнимъ выпускомъ бумажныхъ денегъ; поэтому если и допустить, что въ этомъ состоитъ банкротство, то оно фактически совершилось тогда, когда былъ прекращенъ размѣнъ (!), а не тогда, когда уничтожается обязательный курсъ бумажныхъ денегъ»... Доказавъ же безусловную необходимость для совершеннаго отправленiя правосудiя, независимости, самостоятельности и судебно–административной автономiи, авторъ приходитъ, однако, къ тому заключенiю, что мировые съѣзды, какъ вторую инстанцiю, слѣдуетъ совсѣмъ уничтожить, а мировыхъ судей подчинить окружному суду или судебной палатѣ. И такое заключенiе авторъ мотивируетъ тѣмъ, что мировые съѣзды, какъ состоящiе изъ равныхъ и неподчиненныхъ другъ другу членовъ–товарищей, не могутъ безпристрастно и кáкъ слѣдуетъ надзирать за отдѣльными мировыми судьями и контролировать ихъ и что между ними установится система взаимныхъ послабленiй, и что мировые судьи, избираемые не изъ юристовъ, для большей гарантiи достойнаго отправленiя правосудiя, должны были подчинены общимъ судебнымъ мѣстамъ, состоящимъ будто–бы изъ юристовъ. Между тѣмъ какъ истинная сущность независимости, самостоятельности и внутренней автономiи извѣстнаго учрежденiя именно и заключается: какъ въ томъ, чтобы каждый изъ членовъ учрежденiя столько же зависѣлъ отъ всѣхъ остальныхъ, сколько всѣ остальные отъ каждаго; такъ и въ томъ, чтобы въ судебныхъ учрежденiяхъ было менѣе всего бюрократическихъ элементовъ, основанныхъ на подчиненiи однихъ, низшихъ должностныхъ лицъ (судей), другимъ, высшимъ³⁾.

123

Наконец, въ заключенiи книги, авторъ старается разрѣшить тотъ вопросъ, который онъ поставилъ въ началѣ своего изслѣдованiя: «почему въ настоящее время не замѣчается въ обществѣ того одушевленiя и того интереса къ дѣлу, которыя господствовали десять лѣтъ тому назадъ?» И, надо сказать, разрѣшаетъ этотъ вопросъ нѣсколько страннымъ образомъ. Вотъ чтò онъ, между прочимъ,  говоритъ по этому поводу: «Десять лѣтъ тому назадъ... намъ казалось, что если правительственныя сферы напишутъ идеалы и внесутъ ихъ на своемъ знаменiи въ законодательство, то и жизнь переродится. Мы вѣрили въ это быстрое перерожденiе, и вотъ причины нашего тогдашняго одушевленiя. Оно было наивно (совершенно вѣрно!), но было искренно. Теперь, убѣжденные опытомъ, мы видимъ, что не такъ легко достигаются побѣды надъ старыми порядками, что трудно проникаютъ новые принципы даже въ область законодательства, а еще труднѣе въ самую жизнь... Bъ этомъ отношенiи даже правительственная власть не всегда бываетъ всесильна. Даже ставши закономъ, эти начала не примѣняются вполнѣ, вслѣдствiе чего сдѣланныя попытки оказываются несостоятельными... Вотъ почему мы думаемъ, что, вводя новыя начала въ общественную жизнь, необходимо прежде всего подумать объ огражденiи ихъ цѣльности и чистоты... необходимо, чтобы реформы опирались на коренномъ преобразованiи условiй общественной жизни»... Такое разъясненiе поставленнаго въ началѣ разслѣдованiя вопроса и заключенiе всего изслѣдованiя какъ–то совсѣмъ не вяжется съ тѣмъ чтò авторъ доказывалъ въ началѣ и во всемъ трудѣ. Какъ мы видѣли выше, прежде авторъ, обвиняя общество въ равнодушiи, апатiи ко всему и даже регрессѣ, старался найти смягчающiя вину этого общества обстоятельства въ несостоятельности нашихъ реформъ самихъ по себѣ, а теперь онъ какъ бы старается, наоборотъ, найти оправданiе неудовлетворительности этихъ реформъ уже въ «условiяхъ общественной жизни», въ несостоятельности самого общества... Прежде авторъ доказывалъ, что реформы должны перерождать наше общество, а теперь, если только мы здѣсь его вѣрно понимаемъ, доказываетъ уже, что общество должно создавать реформы... или, чтобы реформы опирались на коренномъ преобразованiи общественной жизни.

Во всякомъ случаѣ, не смотря на указанныя нами недостатки труда г. Головачева, повторимъ въ заключенiе, въ этомъ трудѣ любители серьезнаго чтенiя могутъ привѣтствовать капитальное критическое произведенiе.

____