Аннотация |
Ключевые слова |
Список исторических лиц |
Список географических названий |
Основные положения |
|---|
155
* * *
О русскихъ эмигрантахъ.
Изъ «Московскихъ Вѣдомостей».
Приводимъ разсказъ о двухъ эмигрантахъ, N—дзе и Э.
«Подобно Б—у, N—дзе тоже покинулъ Россiю всего съ какою–нибудъ сотней рублей въ карманѣ. Въ Женевѣ онъ выдавалъ себя за какого–тo таинственнаго эмигранта, который даже и словомъ не можетъ намекнуть на свое политическое преступленiе. А между тѣмъ все его политическое преступленiе состояло въ томъ что онъ въ Петербургѣ былъ знакомъ съ однимъ политическимъ преступникомъ. Послѣ того какъ онъ обобралъ кассу и удралъ изъ Швейцарiи, сами эмигранты говорили это. Тѣмъ не менѣе, кромѣ Л., N—дзе всѣхъ убѣдилъ въ своей политичности. Благодаря этому обстоятельству, онъ болѣе года прожилъ въ Женевѣ на счетъ общаго фонда эмигрантской кассы, на счетъ одного своего соплеменника, многихъ русскихъ и, кромѣ того, посредствомъ сотрудничества въ «Колоколѣ». Сначала онъ присосѣдился къ «Колоколу» въ качествѣ... тифлискаго корреспондента. Bcкopѣ послѣ его прiѣзда въ Швейцарiю, въ Тифлисѣ произошли памятные безпорядки, и N—дзе, воспользовавшись этимъ случаемъ, описалъ ихъ такъ какъ будто бы самъ присутствовалъ при этомъ происшествiи. Свое описанiе N—дзе повторилъ въ «Колоколѣ» нѣсколько разъ, прибавивъ къ нему множество другихъ новостей; «Колоколь» тогда выходилъ два раза въ мѣсяцъ, и въ продолженie двухъ или трехъ мѣсяцевъ, въ каждомъ нумерѣ непремѣнно находилась корреспонденцiя изъ Тифлиса, занимавшая обыкновенно половину или три четверти цѣлаго нумера. Остальная часть «Колокола» наполнялась выписками изъ петербургскихъ и московскихъ газетъ и какою–нибудь фельетонною статьей Герцена, въ родѣ его письма къ редактору «Русскаго инвалида». «Колоколъ» сдѣлался въ высшей степени безсодержателенъ. Въ самомъ дѣлѣ, читавшiй русскiя газеты находилъ въ немъ новаго только претендовавшую на оcтpoумie болтовню Герцена, дa писанныя въ Женевѣ тифлисскiя письма N—дзе. Это обстоятельство подало поводъ Л—у сострить и сказать что «Колоколъ» превратился въ родъ какого–то «Тифлискаго Вѣстника», съ тою только разницей, что еслибъ онъ въ самомъ дѣлѣ издавался въ Тифлисѣ, тo провинцiальная редакцiя, по всей вѣроятности, сначала печатала бы мѣстныя извѣстiя, потомъ выписки изъ газетъ резиденцiи и столицы, и уже на послѣднемъ планѣ —фельетонъ; тогда какъ у Герцена порядокъ шелъ наоборотъ, и фельетонъ занималъ первое мѣсто. Эта острота дошла до ушей Герцена, и какъ ни разозлила его, а все–таки заставила его положить конецъ «Письмамъ изъ Тифлиса». Такимъ образомъ N—дзе, получавшiй по 10 франковъ за колонку, или по 20 фр. за каждую страницу «Колокола», вдругъ лишился, такъ сказать, своего poгa изобилiя. Послѣ этого можно себѣ представить его злобу противъ Л.! Она не знала ни удержку, ни предѣловъ. Подобно Б—у, онъ всѣми силами cтарался лишить Л—а его уроковъ и клеветалъ на него всѣмъ русскимъ, съ которыми только ему приходилось говорить. Хотя N—дзе и получилъ увѣдомленiе, что редакцiя «Колокола» болѣе не нуждается въ его письмахъ изъ Тифлиса, тѣмъ не менѣе онъ доказалъ, что отказать ему отъ сотрудничества было дѣломъ вовсе не такъ–то легкимъ. Онъ затѣялъ съ «Колоколомъ» полемику о необходимости республиканскаго правленiя въ Россiи; и такъ какъ Герценъ уже началъ отстраняться отъ N—дзе, то честь полемизированiя съ нимъ о pecпубликѣ выпала на долю Oгаревa. Полуоглупѣвшiй Огаревъ повелъ съ нимъ странную полемику. Съ одной стороны онъ доказывалъ N–дзе въ своихъ статьяхъ, что республиканскiй
156
образъ правленiя еще преждевременъ для Россiи; а съ другой — платилъ ему по 10 фр. за колонну за то что N–дзе доказывалъ что республика необходима для Россiи именно въ настоящую минуту! Наконецъ, Герцену надоѣло платить по 10 фр. за колонну. Тогда N–дзе сдѣлался еженедѣльнымъ заемщикомъ эмигрантской кассы. Кромѣ того, всякiй русскiй, который имѣлъ несчастie познакомиться съ нимъ въ café du Nord, неизбѣжно становился его кредиторомъ. Если же русскiй посѣтитель café du Nord имѣлъ двойное несчастiе познакомиться съ нимъ и не дать ему денегъ, то въ такомъ случаѣ онъ необходимо подвергался третьей непрiятности: получить визитъ N–дзе, котораго не останавливали ни отказъ высланный посредствомъ лакея, ни запертыя двери. Однажды онъ силою ворвался къ одному русскому и силою же вырвалъ у него 200 франковъ. Эмигрантъ Серно–Соловьевичъ, кончившiй жизнь свою самоубiйствомъ, упомянулъ объ этомъ въ своемъ остроумномъ памфлетѣ «Миколка–публицистъ», въ которомъ онъ, подъ этимъ именемъ, описалъ самого N—дзе.
«Случаи выпрашиванiя и выхватыванiя силой денегъ у русскихъ путешественниковъ въ Женевѣ — нерѣдки въ лѣтописяхъ русской эмиграцiи. Особенную извѣстность въ этомъ родѣ прiобрѣлъ эмигрантъ Э., большой прiятель N–дзе и сотрудникъ одной петepбургской газеты. Это — герой русской эмиграцiи. Не имѣя ни кола, ни двора, всегда бѣдный, просящiй или грабящiй, вѣчно оборванный, нечесанный, съ физiономiей пьянаго лакея, притомъ глупый до безконечности, онъ умѣетъ такъ хорошо держать себя что стяжалъ всеобщее презрѣнiе своихъ и чужихъ. Э. представляетъ собою въ русской эмиграцiи послѣднюю степень человѣческаго нравственнаго паденiя. Онъ былъ замѣшанъ въ дѣлѣ казанскихъ прокламацiй 1863 года. Это дало ему поводъ попросить у товарищей денегъ на бѣгство за границу, хотя онъ вовсе не былъ серьезно скомпрометтированъ. Въ Женевѣ онъ первымъ дѣломъ напечаталъ въ «Колоколѣ» свои казанскiя невзгоды, подъ пышнымъ заглавiемъ: Казанскiй заговоръ. Эта несчастная статья была первымъ источникомъ всѣхъ его невзгодъ, доведшихъ его до состоянiя самой забитой личности въ мiрѣ. Когда онъ явился къ Герцену за гонорарiемъ, тотъ сидѣлъ за обѣдомъ и не только не попросилъ его обѣдать или хотя бы присѣсть, но даже не захотѣлъ и говорить съ нимъ, а просто–на–просто рѣзко воскликнулъ: «Вы знаете что я принимаю по середамъ!» Съ тѣхъ поръ всякiй сталкивавшiйся съ Э., рано или поздно, непремѣнно кончалъ тѣмъ что относился къ нему какъ Герценъ за обѣдомъ. Долгоруковъ, умирая, подарилъ ему свой типографскiй станокъ. Э. воспользовался этимъ чтобы вытянуть двѣ тысячи франковъ изъ русскихъ кармановъ на изданie сочиненiй Чернышевскаго. Э. до сихъ поръ продолжаетъ докучать нашимъ соотечественникамъ своимъ изданiемъ сочиненiй Чернышевскаго. Благодаря ему, café du Nord сдѣлалось просто опаснымъ мѣстомъ. Э. иногда бываетъ назойливъ, нахаленъ, даже грубъ съ людьми, которымъ ему удается навязать свое знакомство за кофейнымъ столикомъ. Иногда онъ нагрубитъ какому–нибудь соотечественнику, а потомъ съ жалобною миной къ нему же придетъ просить денегъ. Порою, подобно своему прiятелю N—дзе, онъ производитъ и насильственныя врывательства въ чужiя квартиры. Впрочемъ, это ему удается гораздо труднѣе чѣмъ N—дзе. Такъ какъ онъ всегда ходитъ въ оборванныхъ лохмотьяхъ, достающихся ему съ плеча другихъ эмигрантовъ, то ему очень часто не удается даже переступить за порогъ той квартиры, на которую онъ замышляетъ учинить набѣгъ. Э. такъ хорошо извѣстенъ консьержамъ всѣхъ женевскихъ отелей что тѣ не спускаютъ съ него глазъ не только когда, какимъ–нибудь образомъ, ему удастся пролавировать до передней, но даже когда онъ проходитъ мимо отеля. Въ глазахъ консьержа такъ и читается: «Чего добраго, малый завернетъ въ отель!» Если Э. не удается выманить денегъ у какого–нибудь заѣзжаго соотечественника ни въ кофейнѣ, ни посредствомъ письменной просьбы, ни путемъ врывательства на квартиру, то подобный соотечественникъ можетъ быть увѣренъ что Э. станетъ говорить про него что онъ подлецъ, шпiонъ и, пожалуй, что–нибудь еще хуже. «Voyageurs russes, tenez–vous pour avertis!»
Авторъ весьма много говоритъ въ своей статьѣ объ эмигрантѣ Утинѣ, къ которому онъ относится чрезвычайно неблагопрiятно. Наши выдержки изъ нея и безъ того очень растянулись, и потому мы приводимъ лишь нѣсколько чертъ изъ разсказа объ Утинѣ. Къ тому же эта личность весьма мало интересна. По словамъ автора, это весьма ограниченный человѣкъ, «да при томъ еще поврежденный и въ томъ количествѣ ума которое ему досталось», онъ не можетъ переносить никакого превосходства надъ собой и ссорится со всѣми. Авторъ пишетъ: «Онъ не знаетъ другаго средства борьбы кромѣ интриги. Большинство эмиграцiи отвернулось отъ Утина, и около него осталось только два–три человѣка, которые въ одно и то же время его нахлѣбники, его попугаи, его прислужники, его тѣлохранители. Онъ не можетъ обойтись безъ нихъ также какъ они безъ него. Недавно онъ вздумалъ было отлучиться отъ нихъ на минуту и поѣхалъ въ Цюрихъ — его поколотили. Этотъ случай представляли какъ новый Нечаевскiй заговоръ, составленный на этотъ разъ не противъ государства, а противъ Утина, но на самомъ дѣлѣ тутъ не было ничего подобнаго: нѣкоторые его враги съ нимъ paсплатились и только».
Впрочемъ, шайка Утина сама дѣйствуетъ въ эмиграцiи вооруженною рукой. Авторъ разсказываетъ что немного лѣтъ назадъ въ Женеву прiѣхалъ нѣкто Z. съ рекомендацiями къ тамошнимъ эмигрантамъ, но онъ скоро отвернулся отъ нихъ и прежде всего отъ Утина и Комп. Z. былъ провозглашенъ за то шпiономъ, но не обращалъ на то вниманiя. Тогда съ Z. выкинули курьозную штуку:
«Узнавъ что Z. боленъ, Утинъ ворвался къ нему въ сопровожденiи своихъ сеидовъ вооруженныхъ револьверами. Z. потерялъ голову и испугавшись устремленныхъ на него револьверовъ, даже не позвалъ человѣка. Робость Z. придала еще болѣе храбрости револьверной компанiи, которая торжественно объявила Z. что она пришла произвести у него обыскъ. Утинъ взялъ у Z. всѣ письма какiя только нашлись. Въ письмахъ не оказалось ничего подозрительнаго; напротивъ, они доказали только то что Z. дѣйствительно былъ политическiй агитаторъ и имѣлъ сношенiя съ людьми хорошо извѣстными русской эмиграцiи».
Затѣмъ авторъ излагаетъ довольно подробно денежныя отношенiя Герцена къ русской эмиграцiи и разсказываетъ объ участiи какое онъ принималъ въ Нечаевскомъ дѣлѣ. Повторяемъ, мы не знаемъ въ какой степени точенъ разсказъ автора, но и не можемъ не замѣтить что нѣкоторыя подробности его, напримѣръ касающiяся эмигранта Касаткина, дышатъ внутреннею правдой. Вотъ разсказъ автора:
«Наши русскiя газеты вообще весьма часто сообщаютъ ошибочныя свѣдѣнiя о томъ чтó происходитъ въ средѣ русской эмиграцiи. Такъ, я читалъ въ одной московской газетѣ защиту Герцена отъ всякаго нареканiя по участiю въ Нечаевскомъ дѣлѣ. Защита эта появилась на столбцахъ помянутой газеты какъ à рrороs къ протесту главнаго совѣта интернацiоналки противъ того же Нечаевскаго заговора. Что до этого протеста, то онъ былъ дѣломъ Утина, которому во что бы то ни стало захотѣлось вытѣснить Нечаева изъ интернацiоналки. Утинъ — прiятель Карла Маркса, и они–то главнымъ образомъ
157
подстрекнули главный совѣтъ публиковать декларацiю противъ Нечаева. Что же касается до участiя Герцена въ Нечаевскомъ дѣлѣ, то не только онъ былъ его главнымъ инстигаторомъ, но еще нужно прибавить что это дѣло не могло бы даже имѣть начала еслибы денежныя средства на него не вышли изъ рукъ Герцена. Пишущему эти строки это извѣстно самымъ положительнымъ образомъ. Я могу даже разсказать объ источникѣ этихъ денежныхъ средствъ. Около 1860 года заграницей жилъ нѣкто Б., котораго иные политическiе агитаторы принимали за необыкновеннаго человѣка, и который, на самомъ дѣлѣ, былъ только человѣкъ полупомѣшанный. Таково между прочимъ было мнѣнiе и самого Герцена, ближе другихъ всмотрѣвшагося въ Б. Онъ обѣщалъ Герцену дать двадцать тысячъ рублей на общiй фондъ, то есть на революцiонную пропаганду и на вспоможенiе ссыльнымъ и эмигрантамъ. Дѣйствительно, въ одно прекрасное утро Б. явился къ Герцену съ какими–то мѣшками; едва поздоровавшись, онъ бросилъ эти мѣшки на столъ и потомъ сказавъ только: «вотъ вамъ двадцать тысячъ рублей! прощайте! я ѣду на Сандвичевы острова!» — торопливо скрылся. Въ мѣшкахъ оказалось двадцать тысячъ серебряныхъ рублей. Какимъ образомъ ухитрился Б. собрать заграницей двадцать тысячъ русскихъ серебряныхъ рублей и почему ему вздумалось сдѣлать свое пожертвованiе именно серебромъ — это извѣстно только одному ему! Онъ дѣйствительно уѣхалъ на Сандвичевы острова, и съ тѣхъ поръ о немъ не было ни слуху, ни духу. Вотъ изъ этихъ–то двадцати тысячъ рублей Герценъ и выдалъ Нечаеву изъ рукъ въ руки восемнадцать тысячъ франковъ. Когда Нечаевъ, предъ началомъ своего заговора, прiѣхалъ заграницу, Герценъ, принялъ его съ распростертыми объятiями. Въ это время Герценъ перессорился со всѣми молодыми эмигрантами и находился чуть не въ изолированномъ положенiи. Онъ обрадовался Нечаеву какъ орудiю, посредствомъ котораго онъ думалъ возвратить себѣ потерянное влiянiе на русскую молодежь. Вотъ это–то самолюбiе разслабленнаго мозга и было главною причиной гнуснаго Нечаевскаго дѣла.
«Вообще Герценъ съ удовольствiемъ принималъ деньги отъ русскихъ революцiонеровъ, которыя потомъ, подъ предлогомъ пользы общему дѣлу, горстями раздавалъ своимъ прiятелямъ; но самъ отъ себя вносилъ на это общее дѣло... пятьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ. Да и эти пятьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ онъ рѣшилъ выдавать только когда былъ принужденъ уступить силѣ мнѣнiя эмиграцiи. Когда образовалась касса, эмигранты разумѣется не преминули извѣстить объ этомъ Герцена. Онъ согласился вносить пятьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ, но только съ тѣмъ условiемъ чтобъ эти пятьдесятъ франковъ шли на вспоможенiе одному его прiятелю, котораго фамилiи по нѣкоторымъ причинамъ мы не можемъ обозначить даже начальною буквой, и которому Герценъ и безъ того выдавалъ пятьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ. Такимъ образомъ, онъ хотѣлъ убить двухъ зайцевъ разомъ. Не доставало только чтобъ онъ прибавилъ: «и для того, гг. эмигранты, чтобы вамъ не трудиться получать и выдавать мои деньги, —потрудитесь только записать меня однимъ изъ взносчиковъ, а пятьдесятъ франковъ каждомѣсячно я самъ буду выдавать своему прiятелю». Но эта логика ему не удалась. Его заставили платить свою вдовью лепту безъ всякихъ разговоровъ. Такимъ образомъ человѣкъ, посылавшiй въ Сибирь и въ ссылку и заставлявшiй бѣжать изъ Россiи сотни молодыхъ людей, жалѣлъ пятидесяти франковъ на то самое дѣло, на которое ихъ подстрекалъ! Сколько бы изъ этихъ юношей покраснѣло отъ стыда и негодованiя, если бы они знали кому они служили! Основанiе лондонской типографiи, правда, стоило Герцену денегъ; но она впослѣдствiи окупилась ему цѣликомъ. Онъ самъ говоритъ это въ одномъ мѣстѣ своихъ сочиненiй. Когда типографiя вполнѣ окупилась, Герценъ великодушно подарилъ ее своему protégé, нахлѣбнику и сотруднику, поляку Чернецкому. Это — личность, типъ которой встрѣчается только въ польской породѣ. Прежде всего онъ — лизоблюдъ, и въ этомъ качествѣ обладаетъ необыкновенною ловкостью присосѣдиться къ обильному столу. А такъ какъ обильнѣйшiй столъ во всей интернацiональной лондонской эмиграцiи былъ, безъ сомнѣнiя, у Герцена, то Чернецкiй и присосѣдился къ нему. Чернецкiй во все время существованiя общаго фонда былъ его неустанною и постоянною пiявкой. Когда онъ прiѣхалъ въ Лондонъ послѣ 1848 года, то принужденъ былъ работать на одной красильной фабрикѣ, гдѣ онъ по четырнадцати часовъ въ сутки долженъ былъ стоять по колѣно въ водѣ; теперь же онъ живетъ въ Женевѣ какъ буржуа средней руки. Вотъ чтó значитъ экономизировать чужiя деньги и быть protégé одного изъ верховныхъ апостоловъ русскаго соцiализма! Одно время общiй фондъ находился на его рукахъ. Чернецкiй поступилъ радикальнѣе всѣхъ другихъ кассировъ. Онъ преспокойно весь фондъ цѣликомъ опустилъ въ фондъ своего кармана; а потомъ, когда какой–нибудь эмигрантъ обращался къ нему за пособiемъ, онъ отсылалъ его къ своимъ польскимъ должникамъ, для которыхъ онъ печаталъ въ кредитъ нѣсколько мѣсяцевъ. Иногда онъ этимъ своеобразнымъ способомъ выдачи вспоможенiй ставилъ эмигранта въ такое положенiе что тотъ бывалъ готовъ съ радостью дать двадцать франковъ вмѣсто потребованныхъ десяти, лишь бы воротить назадъ свою просьбу. Ему приходилось столько ходить и къ столькимъ полякамъ, что подъ конецъ онъ выбивался изъ силъ и выходилъ изъ терпѣнiя.
«Между прiятелями или компаньонами Герцена, особеннаго упоминовенiя заслуживаетъ Касаткинъ. Онъ уже умеръ (если вѣрить «Колоколу»); но тѣмъ не менѣе, нельзя не сказать о немъ нѣсколько словъ, потому что онъ былъ главнымъ родоначальникомъ и прародителемъ всѣхъ скандаловъ и передрягъ въ русской эмиграцiи. Прежде всего, это былъ типъ политическаго агитатора, который хочетъ увѣрить всѣхъ въ своей значительности, который, будучи вполнѣ невинною и безвредною личностью, постоянно бредитъ тѣмъ что его преслѣдуютъ всѣ правительства въ мiрѣ, и который поэтому помѣшанъ на таинственности. Ему такъ хотѣлось играть какую нибудь роль что онъ своею псевдо–таинственностью нарочно навелъ полицiю на свой собственный слѣдъ и эмигрировалъ изъ Pocciи изъ–за какихъ–то пустяковъ. Онъ такъ хорошо напередъ зналъ что онъ долженъ будетъ эмигрировать, что заранѣе продалъ свой домъ въ Москвѣ и перевелъ свои деньги за границу. Будучи самъ по себѣ ничтожною личностью, онъ съ тактомъ, который дѣлаетъ ему честь, избралъ себѣ скромную роль Герценовскаго прихвостника. Сначала онъ имѣлъ большое влiянiе на Герцена, который переѣхалъ изъ Лондона въ Женеву благодаря, въ особенности, его настоянiямъ. Въ первые дни переѣзда Герценовскаго семейства въ Женеву, онъ кормилъ его со своего стола и, вообще, оказывалъ ему всякаго рода любезности чтобы прiобрѣсти его расположенiе. Несмотря на это, Герценъ вскорѣ раскусилъ его и сталъ относиться къ нему съ видимымъ пренебреженiемъ. Онъ постоянно острилъ надъ нимъ въ глаза и за глаза. Касаткинъ относился къ остротамъ, сказаннымъ à brule point, какъ бы не понимая ихъ; а на остроты сказанныя за глаза не обращалъ ни малѣйшаго вниманiя, когда онѣ доходили до его слуха. Когда Герценъ нанялъ Château Lariboisière, Касаткинъ поспѣшилъ нанять его флигель. Такъ какъ вся его дѣятельность состояла только въ томъ чтобы ссорить Герцена съ остальными эмигрантами, которыхъ онъ боялся подпускать къ нему, изъ страха найти между ними конкурента на прихвостничество,
158
то эмигранты прозвали его, на своемъ безпардонномъ языкѣ, Герценовскою цѣпною собакой. Одинъ изъ эмигрантовъ, съ которымъ онъ не ycпѣлъ еще поссориться, попалъ въ сумасшедшiй домъ. Деньги за него вносилъ одинъ богатый петербургскiй агитаторъ. Случилось что этого агитатора арестовали. Какъ только Касаткинъ узналъ объ этомъ, онъ немедленно отправился къ хозяину сумасшедшаго дома чтобъ объявить ему что петербургскiй агитаторъ арестованъ, и что онъ рискуетъ потерять плату за своего пансiонера. Докторъ чуть не вытолкалъ своего пансiонера за двери. Къ счастiю, одна прiятельница сумасшедшаго успѣла успокоить доктора. Зачѣмъ Касаткинъ выкинулъ эту штуку, это до сихъ поръ остается непонятнымъ, и тѣмъ болѣе непонятнымъ что онъ вовсе не былъ въ ссорѣ съ сумасшедшимъ. Hѣтъ ни одного эмигранта, которому Касаткинъ не повредилъ бы какою–нибудь подобною штукой. Герценъ отлично зналъ всѣ его продѣлки, но тѣмъ не менѣе, когда тотъ умеръ, онъ объявилъ его въ «Колоколѣ» честнымъ человѣкомъ! Это, мимоходомъ будь сказано, можетъ служить обращикомъ Герценовской правды. И это Герценъ печаталъ предъ глазами всѣхъ эмигрантовъ, друзей и недруговъ, которымъ очень хорошо было извѣстно какъ его честный человѣкъ совершалъ прогулки въ разные швейцарскiе города и потомъ представлялъ въ общiй фондъ счетъ своихъ издержекъ по путешествiю — на томъ основанiи что онъ путешествовалъ для пропаганды. Вся же его пропаганда состояла только въ томъ что онъ, какъ только прiѣдетъ въ какой–нибудь городъ, такъ сейчасъ же пойдетъ къ тамошнему лучшему книгопродавцу, предложить ему продавать сочиненiя Герцена, почти всегда тутъ же поссорится съ нимъ и потомъ уйдетъ. Впрочемъ, съ психологической точки зрѣнiя, быть–можетъ, Касаткина и можно назвать честнымъ человѣкомъ. Онъ былъ отчасти не отвѣтственъ за свои поступки, потому что былъ то чтó называется на французскомъ языкѣ toqué, то–есть, поврежденный. Kpoмѣ манiи пакостить здорово–живешь всѣмъ и всякому у него еще была манiя таинственности. Онъ жилъ со своею любовницей тайкомъ ото всѣхъ; женился на ней тайкомъ. Какую онъ велъ пропаганду въ Россiи — это тоже осталось тайной какъ для его московскихъ, такъ и для его заграничныхъ друзей. Когда въ «Колоколѣ» появилось извѣстiе о его смерти, эмигранты говорили что онъ вовсе не умеръ, а только хочетъ окончательно погрузиться въ таинственность и для этого попросилъ Герцена напечатать будто онъ умеръ.
«Но de mortuis aut bеnе aut nihil, тѣмъ болѣе что мы ничего не можемъ сказать хорошаго и о живыхъ русскихъ эмигрантахъ. Мы еще разъ рекомендуемъ нашей молодежи обратить cepьезное вниманiе на то чтò мы сообщаемъ о нашихъ заграничныхъ бѣгунахъ. Все въ этомъ очеркѣ вѣрно отъ слова до слова.»