Аннотация |
Ключевые слова |
Список исторических лиц |
Список географических названий |
Основные положения |
|---|
135
ИЗЪ ДОРОЖНЫХЪ ЗАМѢТОКЪ НА СѢВЕРѢ.
Маргаритинская ярмарка. — Зыряне и пустозерцы — въ тундрѣ. — Ярмарочные типы. — На тяжелой работѣ. — Въ залѣ военнаго суда. — Ночная поѣздка за городъ. — Русская пѣсня — гдѣ ты? — Старое доброе время.
На Маргаритинской ярмаркѣ въ Архангельскѣ мнѣ удалось побывать по возвращенiи изъ Соловецкаго монастыря; тѣмъ не менѣе, чтобы разъ на всегда отдѣлаться отъ Архангельска, я набросаю теперь же нѣсколько очерковъ ея. Маргаритинская ярмарка, возрастающее значенiе которой на сѣверѣ составляетъ весьма знаменательное явленiе, въ послѣднее время давала ежегоднаго оборота — свыше 2.000,000 р. Намъ помнится, что въ «Гражданинѣ» были уже помѣщены подробныя статистическiя данныя по этому предмету, останавливаться на нихъ я не стану, предлагая желающимъ ознакомиться съ статьями привоза и продажи изъ прибавленiя къ настоящей главѣ.
Я попалъ на ярмарку въ ясное, холодноватое сентябрьское утро. Собственно говоря, толпы, движенiя, суматохи тутъ не было вовсе. На набережной, невдалекѣ отъ каменнаго ряда гостиннаго двора тянулись три или четыре линiи деревянныхъ бараковъ, переполненныхъ посудой, мануфактурными и др. товарами. Здѣсь было безлюдно и пусто. Только въ одномъ балаганчикѣ высокая, толстая, апатическая поморка словно во снѣ торговалась съ остервенѣвшимъ отъ скуки прикащикомъ. Какой–то низенькiй, черноватый корелъ болтался изъ стороны въ сторону, да у самой набережной галдѣла о чемъ–то толпа судорабочаго люда.
— Что у васъ всегда такъ пусто на ярмаркѣ? спросилъ я у перваго встрѣчнаго.
— Немного погодя оживится. Да у насъ если хотите ярмарки и вовсе нѣтъ.
— Какъ нѣтъ?
— Вся ярмарка заключается въ сдѣлкѣ между рыбопромышленниками и мѣстными мучными торговцами. Суть–то — въ обмѣнѣ рыбы на муку. Оттого вы и не увидите толпы. Судохозяева бродятъ по лавкамъ, продаютъ свои грузы и покупаютъ хлѣбъ для торговли съ Норвегiей. Центръ ярмарочной торговли — пристань. Пожалуйте сюда попозднѣе и вы наткнетесь на суету, а теперь еще тихо пока. Да нынче, впрочемъ, и рыба ловилась плохо. Мурманскiе колонисты бѣдствуютъ; пожалуй на продовольствiе имъ придется зимою казеннаго хлѣба отсыпать. Норвежской рыбы, впрочемъ, привезено вдосталь. Тысячъ на 200 поди будетъ.
— Да развѣ своей рыбы у васъ мало?
— Да не хватаетъ... мы вѣдь отсюда рыбу съ первымъ зимнимъ путемъ отправляемъ въ Петербургъ и Москву, а также и лѣтомъ въ Вологодскую и Олонецкую губернiи. Цифру то, знаете, опредѣлить весьма трудно, а только — много идетъ рыбы. Въ Петербургъ преимущественно идетъ семга и треска. У насъ существуетъ и фирма исключительно занимающаяся этимъ — братья Ширкины. Они больше всего и скупаютъ поморскiе грузы.
— А это что за красное зданiе?
— Это кухня для судорабочихъ.
Оказалось, что въ Архангельскѣ давно уже учреждено для судовой прислуги помѣщенiе, гдѣ она можетъ за опредѣленную, весьма умѣренную плату пользоваться готовымъ кушаньемъ или варить свое. Кухня эта помѣщается въ большомъ кирпичномъ зданiи, выстроенномъ и содержимомъ городскимъ обществомъ. Въ Архангельскѣ при мнѣ возбужденъ вопросъ о взиманiи со всѣхъ приходящихъ сюда рѣчныхъ и морскихъ судовъ опредѣленнаго сбора въ пользу города за пользованiе какъ кухнею, такъ, главное, — городскими пристанями. Нельзя не отнестись сочувственно къ такимъ народнымъ кухнямъ. Тотъ кто знаетъ, какъ много страдаетъ здоровье рабочихъ отъ дурной и холодной пищи во время сплава и выгрузки или нагрузки товаровъ, пойметъ благодѣтельное значенiе этого заведенiя. Кухня, говорятъ, содержится весьма опрятно и постоянно бываетъ переполнена судовою прислугой.
На набережной мнѣ удалось наткнуться на толковаго зырянина изъ Ижмы; мы съ нимъ быстро разговорились о его родномъ селѣ, красоты и богатства котораго, впрочемъ, значительно, судя по его разсказу, преувеличены Максимовымъ (см. «Годъ на Сѣверѣ»). Я его попросилъ разсказать мнѣ объ отношенiяхъ зырянъ къ самоѣдамъ и къ крайнему удивленiю своему долженъ былъ выслушать совершенно откровенное, простодушное и подробное повѣствованiе о такихъ мошенническихъ продѣлкахъ, которыя болѣе «цивилизованный» собесѣдникъ вѣроятно скрылъ бы отъ посторонняго. Въ одной изъ слѣдующихъ главъ, гдѣ я буду говорить объ инородцахъ Архангельской губернiи, будетъ помѣщенъ и разсказъ моего зырянина, разсказъ не лишенный интереса для людей мало знакомыхъ съ «тундрами сѣвера» — тундрами внушавшими такой ужасъ Василиску Перцову — одному изъ героевъ Островскаго. Судя по свѣдѣнiямъ, добытымъ мною потомъ изъ другихъ источниковъ, зыряне Мохченской, Красноборской и Усть–Кожвинской волостей Мезенскаго уѣзда выдѣлываютъ еще и не такiя штуки въ глуши, гдѣ надзоръ за ихъ торговою дѣятельностiю невозможенъ, гдѣ робкое, пассивное племя исконныхъ обладателей мезенской тундры — самоѣдъ, представляетъ каждому мало–мальски ловкому, юркому и плутоватому торгашу безграничный просторъ для приложенiя къ дѣлу своихъ хищныхъ наклонностей. Нечего и говорить, что отношенiя между первыми и вторыми являются исключительно въ видѣ грабежа, насилiя, спаиванiя. Едва–ли въ настоящее время найдется какое либо средство остановить дальнѣйшее развитiе кабалы, со всѣхъ сторонъ охватившей несчастное полудикое племя, выраждающееся съ поразительною быстротою.
Нужно тутъ только привести нѣсколько свѣдѣнiй о зырянахъ, о которыхъ мы не станемъ упоминать болѣе. Архангельскiе зыряне вышли изъ Яренскаго уѣзда, Вологодской губернiи, по приглашенiю новгородскаго ушкуйника Ластки, получившаго отъ Iоанна IV грамоту на заселенiе рѣки Печоры и ея притоковъ. Зыряне осѣли по обоимъ берегамъ рѣки Ижмы, первоначально въ томъ районѣ, который теперь включенъ въ предѣлы Мохченской волости. Сюда же переселилось нѣсколько новгородцевъ и семеро самоѣдовъ съ семействами, бросившiе кочевую жизнь. Первая грамота на отдѣльное владѣнiе землею была дана новой колонiи царемъ Михаиломъ Ѳедоровичемъ и въ началѣ зыряне ограничивались только разчисткою лѣсовъ подъ пашни, сѣнокосами и рыбными ловлями по Печорѣ и по Ижмѣ. Только впослѣдствiи, вступивъ въ ближайшiя сношенiя съ самоѣдами, — зыряне поняли всѣ выгоды оленеводства, стали обзаводиться оленями, поручая ихъ самоѣдамъ, такъ какъ отваживаться на поѣздки въ неисходную дичь мезенскихъ или, какъ называли тогда, югорскихъ тундръ они еще не рѣшались. Одновременно съ этимъ въ тундры стала черезъ зырянъ проникать и водка. Немного погодя, мы уже видимъ зырянъ положительными распорядителями этихъ пустынь и владѣльцами прежде принадлежавшихъ самоѣдамъ стадъ. Тогда же они принялись и за иной способъ дѣйствiй. Самоѣды къ лѣту обыкновенно удаляются на морскiе берега, какъ для спасенiя своихъ оленей отъ комаровъ, такъ и для промысловъ. Зыряне, слѣдуя за ними по пятамъ, вытаптывали тѣ моховыя пажити, которые обезпечивали зимнее продовольствiе для оленей. Количество послѣднихъ стало
136
уменьшаться, да и хозяева ихъ — самоѣды начали послѣ того переходить къ зырянамъ работниками, батраками. Опаиваемые, преслѣдуемые, обворованные и ограбленные зырянами — самоѣды дошли до такого печальнаго положенiя, что возрожденiе этого племени стало причтою во языцѣхъ. Они владѣютъ только 1/15 стадъ, принадлежавшихъ имъ прежде. 14/15 находится у зырянъ и у русскихъ. Какъ тѣ, такъ и другiе, не имѣя никакихъ правъ на владѣнiе тундрой — на дѣлѣ ея безконтрольные хозяева, особенно первые, которые по юркости, ловкости и умѣнью дѣлать разные гешефты, едва ли уступаютъ евреямъ. Нынче зыряне мало по малу оттѣсняютъ и чердынскихъ купцовъ, торговавшихъ по всей Печорѣ. Они развили у себя замшевое производство, захватили всю торговлю края въ свои руки, понастроили по теченiю Ижмы богатыя и людныя села, а въ послѣднее время предпрiимчивѣйшiе изъ нихъ стали уже показываться въ Чердыни, и въ Москвѣ, и на Макарьевской ярмаркѣ. Зырянинъ на первый взглядъ покажется вамъ и глуповатымъ, и дубоватымъ, но вы не вѣрьте этой располагающей къ довѣрью внѣшности. Въ концѣ концовъ онъ оказывается такимъ пройдохой, который навѣрное разъ двадцать обернетъ васъ кругомъ пальца, пока вы успѣете замѣтить это.
Кстати будетъ сказать и о роли русскихъ въ тундрѣ. Первое поселенiе русскихъ, имѣвшее административное значенiе — Пустозерскiй острогъ возникъ одновременно съ колонизацiей Сибири, когда Москва для сбора ясачной подати съ инородцевъ устраивала у послѣднихъ первыя свои острожки. Потомъ Пустозерскiй острогъ сталъ центромъ воеводскаго управленiя и туда назначались въ ссылку опальные бояре, между которыми особенно извѣстны Лопухины, Матвѣевы, Нарышкины, Щербатовы, Голицынъ и др. Находясь у устья Печоры, среди непроглядной дичи, въ такомъ захолустьѣ, доступъ въ которое и нынѣ труденъ, — Пустозерскъ представлялъ въ то время надежное мѣсто заточенiя для перечисленныхъ нами лицъ. Вдоль по Печорѣ устроилось поселенiе еще и ранѣе того новгородцемъ Ласткой, образовавшее собственно Пустозерскую и Усть–цылемскую волости. Вся эта страна стала переполняться смѣлыми колонизаторами послѣ 1655 и 1667 года при патрiархѣ Никонѣ, когда гонимые и преслѣдуемые расколоучители вмѣстѣ съ своими послѣдователями забирались въ неисходную глушь подальше отъ царскихъ воеводъ и патрiаршихъ сыщиковъ. Особенно усилилась эта эмиграцiя въ Мезенское Поморье — съ высылкою въ Пустозерскiй острогъ извѣстнаго попа Аввакума, при которомъ по обоимъ берегамъ Печоры, а затѣмъ и по трущобамъ Канинской и Тюманской тундръ строились раскольничьи слободки, составившiя всѣ вмѣстѣ такъ называемую Тельвасочную волость. Пустозерцы и усть–цылемцы относились къ самоѣдамъ точно также какъ и зыряне. Они ихъ спаивали, грабили, отгоняли ихъ стада и обращали ихъ въ безвыходное экономическое рабство.
Пустозерцы, которыхъ мнѣ случилось видѣть тутъ же на Макарьевской ярмаркѣ — рослый, красивый, смѣтливый народъ. Смѣлость ихъ на отдаленнѣйшихъ промыслахъ въ Новой Землѣ и на островахъ Полярнаго океана вошла въ пословицу. Это — мужественная, сильная раса, съумѣвшая остаться не зараженной страшнымъ бичемъ сѣверныхъ пустынь — сифилисомъ. Пустозерцы, которыхъ я видѣлъ на ярмаркѣ, не смотря на теплое время, были въ малицахъ—рубахахъ изъ оленьяго мѣха, надѣваемыхъ на голое тѣло шерстью внутрь. Зырянецъ же встрѣченный мною — щеголялъ въ армякѣ изъ сѣраго сукна и сравнивая ихъ обоихъ нельзя было не признать за послѣднимъ преимущества юркости и промышленной бойкости, которыя въ концѣ концовъ съумѣютъ закабалить ему и другую болѣе смѣлую, отважную, но менѣе изворотливую расу. Когда я опять, спустя часъ или два, прошелся по ярмарочной площади, она была нѣсколько оживленнѣе. Повсюду попадались рослыя, красивыя поморки, цѣлыя артели судорабочихъ переходили изъ лавки въ лавку, выторговывая коллективно какiя нибудь рукавицы для своего товарища или платокъ, предназначаемый въ подарокъ женѣ, сестрѣ, невѣстѣ. Вотъ, напримѣръ, передъ вами какъ изъ земли выросъ бойкiй, съ бѣгающими масляными глазками парень. Этотъ — разнощикъ, мелочной торговецъ по инстинкту, и случайно попавъ на ярмарку, не сидитъ безъ дѣла. Вы его встрѣтите повсюду суетящимся, покупающимъ и тутъ же перепродающимъ, что–то соображающимъ, къ чѣму то стремящимся безъ устали, безъ отдыха. Несмотря на такую напряженную, нервную дѣятельность, онъ бѣденъ какъ крыса и зимой ему все–таки придется отправиться въ богатыя поморскiя села просить милостыню у Сороцкихъ или Сумскихъ мироѣдовъ. Вы его встрѣтите такимъ же — и въ отдаленныхъ селахъ Финляндiи, съ коробомъ за спиной чутко и сторожно шныряющимъ изъ дома въ домъ, изъ одной мызы въ другую, подъ постояннымъ страхомъ наткнуться на ландсмана и быть затѣмъ препровожденнымъ по этапу обратно. Спросите его, что онъ знаетъ и вы услышите разсказъ о его неудачахъ чуть ли не на всѣхъ отрасляхъ нашихъ сѣверныхъ промысловъ. Онъ и рыбу пробовалъ ловить, онъ и хлѣбъ сѣялъ, онъ и сельдь солилъ, онъ и руду добывалъ — и всѣ себѣ въ убытокъ. Судьба дѣйствительно безпощадно преслѣдуетъ это умное, но въ конецъ приниженное племя. Сюда онъ привезъ ножи, ружейные стволы, приготовленные имъ самоучкой изъ болотной желѣзной руды. Эти издѣлiя разойдутся отсюда и въ противоположный конецъ Архангельской губернiи къ самоѣдамъ и зырянамъ Мезенскаго уѣзда. Не смотря на грубую работу, они отличаются положительными достоинствами. Вотъ шенкурскiй смолокуръ, пригорюнившiйся и оторопѣвшiй отъ страшнаго паденiя цѣнъ на смолу и пекъ, измышленнаго или лучше сказать созданнаго стачкою архангельскихъ нѣмецкихъ конторъ; ему въ послѣднее время приходится плохо. Недоимки ростутъ, хлѣбъ дорожаетъ, — а тутъ, какъ нарочно, русской смолы все менѣе и менѣе требуютъ за границу, да и архангельскiе скупщики лупятъ его при случаѣ и въ хвостъ и въ голову, понижая его заработокъ до нуля. Вотъ поморъ–судорабочiй, въ коротенькой сѣрой курткѣ, неизмѣнномъ гарусномъ шарфѣ на шеѣ и въ неизмѣримыхъ бахилахъ — сапогахъ изъ тюленьей шкуры. Онъ и на твердой землѣ ходитъ какъ на палубѣ своего кораблишка, качаясь то вправо, то влѣво. Вонъ толстый, ожирѣвшiй, съ крутымъ лицомъ и густой бородою судохозяинъ поморъ въ черномъ сюртукѣ до пятокъ и шляпѣ норвежскаго издѣлiя. Этотъ мастодонтъ, это допотопное чудище смотритъ окрестъ сурово, несообщительно. Съ нимъ не разговоришься. Онъ только и разойдется какъ напьется пьянъ. Тогда и деньги летятъ безъ разбору и классически. Китъ Китычъ является во всей неприкосновенности своего безобразiя на крайнемъ Сѣверѣ также какъ и въ сердцѣ Россiи — въ Москвѣ. Вотъ одѣтый джентльменомъ, но на дѣлѣ остающiйся совершеннѣйшимъ варваромъ верховскiй купецъ, приплавившiй сюда на своихъ баркахъ изъ Вологодской или Вятской губернiи пекъ, хлѣбъ или пеньку. Вотъ архангельскiй рыбопромышленникъ, какъ волчокъ суетящiйся туда и сюда отъ одного судовщика къ другому. Ему по неволѣ приходится бѣгать и толкаться. Рыбы мало, цѣна на рыбу высока — а денегъ нѣтъ, да и у кого онѣ есть теперь въ Архангельскѣ? И бейся какъ рыба о ледъ. Вотъ необходимое дополненiе каждой толпы — вся слезящаяся, вся дрожащая, вся словно тающая отъ умиленiя старушенка нищая. Она гордо называетъ себя титулярной совѣтницей — и проситъ уже не на хлѣбъ, а на кофе, въ
137
полномъ убѣжденiи, что всякiй простой смертный, не титулярный совѣтникъ, долженъ признавать за нею неотъемлемое право на этотъ колонiальный продуктъ. Тутъ же посреди сытыхъ и довольныхъ мелькнетъ передъ вами вдругъ блѣдное, блѣдное, съ какими то синими подтеками лицо больнаго барочнаго рабочаго, которому сегодня же можетъ быть придется отправиться отсюда — домой за семьсотъ или восемьсотъ верстъ, безъ гроша въ карманѣ, питаясь именемъ Христовымъ. Чтó онъ принесетъ своей семьѣ?
Вотъ повергающая въ страхъ и ужасъ кольская мѣщанка, размѣрами своими напоминающая Вавилонскую башню. Она за больнаго мужа командуетъ его шкуной, держа въ безусловномъ повиновенiи буйный и не особенно то податливый экипажъ судна. Вы не смущайтесь ея кажущеюся апатичностью. Посмотрите, какъ она при случаѣ правитъ судномъ или промышляетъ рыбу, и вы подивитесь той мощи славянской женщины, которая не измѣняетъ ей и въ пустыряхъ негостепрiимнаго Сѣвера. Странно, что мужчины здѣсь малорослы и далеко не такъ красивы какъ женщины. Эти Бобелины поморскiя содержатъ лѣтомъ морское сообщенiе по всему камскому и онежскому побережью, возятъ богомольцевъ оттуда въ Соловецкiй монастырь, а иногда и дальше пускаются на своихъ утлыхъ корабликахъ. Борьба съ суровою природой развила въ ней тоже мужество, тоже презрѣнiе къ опасности, какъ и въ промышленникѣ, охотникѣ и мореходѣ Архангельской губернiи. Она на дому у себя привыкла и мужа держать въ полномъ подчиненiи, и поморъ, откровенно говоря, побаивается своей бабы какъ начальства, всегда умѣющаго сократить его слишкомъ свободные порывы, а при случаѣ и собственноручно наказать за неповиновенiе. — Баба — большой человѣкъ, говорятъ поморы. Она и дѣйствительно въ ихъ семьѣ оказывается большимъ человѣкомъ.
Но сверните на пристань и вы разомъ поймете въ чемъ именно заключается архангельская ярмарка. Громадная пристань, врѣзывающаяся глаголемъ въ Двину — сплошь усѣяна народомъ. Вокругъ нея кормами къ пристани недвижно стоятъ сотни судовъ разныхъ родовъ и названiй. Тутъ и кривобокая ела, и уродливая осняка и раньшина, глядя на которую невольно задаешься вопросомъ: сколько нужно мужества, чтобы пуститься въ этой посудинѣ въ открытое море? Флаги безсильно повисли вдоль мачтъ, судовая прислуга грузитъ муку, отправляемую отсюда въ Норвегiю. Ругань и пѣсни стоятъ въ воздухѣ. Рядомъ съ суматохою и толчеею бросается въ глаза совершенно идиллическая картина. На палубѣ маленькаго суденышка свершаетъ мирную трапезу небольшая семья судохозяина. Тутъ тумбообразный отецъ семейства съ сфероидальною супругой, за нимъ два зуйка — должно быть ихъ дѣти таращатъ глаза на бѣлую, какъ кусочекъ серебра, чайку, неистово пронзительно кричащую надъ ними. Свѣсивъ за бортъ мохнатую голову, нѣжится въ послѣднихъ теплыхъ лучахъ осенняго солнца большой песъ, взвизгивая отъ непомѣрнаго чувства внутренняго удовольствiя. Изъ коморки пристроенной къ кормѣ сосѣдней шняки торчатъ чьи то громадныя ноги... Вотъ характеристическiй, ни съ чѣмъ не сравнимый, разомъ ошибающiй новичка запахъ трески. Это съ ближайшей шкуны сгружаютъ благовонную рыбу — хлѣбъ русскаго сѣвера въ бочки скупщика. Вотъ гдѣ то поднялся шумъ и крикъ. Въ чемъ дѣло? Какой–то неосторожный матросъ свалился въ воду, но тотчасъ же, фыркая и отряхиваясь, выскочилъ на пристань при общемъ хохотѣ товарищей. Два или три норвежца колонисты мурманскаго берега, прiѣзжающiе къ намъ наживаться, торговать ромомъ, чтобы спустя четыре или пять лѣтъ убраться домой съ кругленькимъ капитальцемъ, — важно снуютъ въ толпѣ, заложивъ руки въ карманы и видимо сознавая свои преимущества надъ загнаннымъ, забитымъ и запуганнымъ русскимъ людомъ.
Запахъ трески сталъ невыносимъ. Я отошолъ и побрелъ впередъ вдоль по набережной. Издали до меня доносилось — «охни, дубинушка, охни — охни, зеленая сама пойдетъ». Цѣлая толпа рабочаго люда работала надъ какою–то баркою у самой пристани. Всѣ они были въ поту, лица порою подергивало судоргами, руки видимо отказывались служить имъ, ноги подкашивались. А дѣлать нечего. Тутъ же, преравнодушно прислонясь къ периламъ набережной, стоялъ десятникъ, монотонно покрикивая на рабочихъ.
— Эй, Ваньке–о! Чиво остановился? Небось хозяйскiе гроши брать — охочъ?.. Ну, братцы, дружнѣй, ну, дорогiе, разомъ... Ввали!.
И опять начиналась та же:
Охни, дубинушка, охни!
Охни, зеленая самая пойдетъ.
Только порой какой нибудь шутникъ разнообразилъ эту монотонную пѣсню душистымъ циническимъ припѣвомъ, неразлучно слѣдующимъ за русскимъ человѣкомъ повсюду. Не весельемъ вѣяла эта шутка. Въ ней невольно вырывался наружу отчаянный вопль наболѣвшей души. Это было проклятье, вымученное изъ обезсилѣвшей груди, вопль жертвы, смѣхъ хуже слезъ надрывавшiй душу.
А не вдалекѣ на берегу Двины цѣлая толпа арестантовъ мѣстнаго исправительнаго отдѣленiя разбивала камни. Куски летѣли вверхъ, попадая въ глаза и лица тружениковъ. На ихъ лицахъ было то же болѣзненное выраженiе устали, та же немошь. Толстый купчина слѣдилъ сверху за ихъ работой. Посмотрите на это деревянное, равнодушное лицо! Что ему до чужихъ страданiй?..
— Сколько платите вы арестантамъ? спросилъ я его.
— Чего–о?.. То ись за день?
— Да.
— Шестнадцать копѣечекъ–съ на брата.
— Выгодно!.. Только вѣдь пожалуй такая низкая цѣна можетъ повлiять на трудъ и вольныхъ. Послѣднiе тоже должны будутъ понизить заработную плату.
— Да–съ, оно бы желательно.
— Т. е., чтó желательно — ограбить рабочаго?
— Помилуйте–съ, зачѣмъ же?
По моему мнѣнiю, раздѣляемому, впрочемъ, весьма многими, слѣдовало бы трудъ заключенныхъ оцѣнивать не такъ дешево. Дѣло въ томъ, что благодаря этому обстоятельству, свободный рабочiй долженъ или брать столько же, или оставаться безъ работы. Другаго выхода нѣтъ! Заработокъ арестантской артели, если сравнить его съ убыткомъ наносимымъ всему рабочему классу, — окажется крайне ничтожнымъ. Давно слѣдовало бы обратить на это вниманiе. Россiйскiе подрядчики вообще готовы воспользоваться каждымъ удобнымъ случаемъ, чтобы зажать въ кулакъ своего кормильца — рабочую артель. Не въ интересахъ же этихъ почтенныхъ дѣятелей принимать такiя искусственныя мѣры для пониженiя поденной платы. Право, когда подумаешь чѣмъ живетъ нашъ труженикъ — такъ только руками разведешь отъ удивленiя. Другой давно бы, кажется, умеръ отъ истощенiя — а онъ кое–какъ перемогается. Что это — привычка ли или просто сила, выносливость?.. Не знаю какъ кому, а мнѣ, когда на меня обратится этотъ стеклянный, ничего невыражающiй взглядъ голоднаго городскаго пролетарiя, всегда кажется, что онъ упрекаетъ меня за равнодушiе къ его особѣ. Не нужно быть соцiалистомъ — довольно быть честнымъ человѣкомъ, чтобы сознать, что нашъ рабочiй — тотъ же нищiй.
— Сколько вы заработываете въ годъ? спросилъ я на той же набережной у одного рабочаго, посмышленнѣе другихъ.
138
— Трудно опредѣлить.
— Почему же?
— Какъ когда. Заработки у насъ только лѣтомъ — лѣтомъ и сыты. А какъ придетъ зима — бѣда. Клади зубы на полку и гривенника въ день не выработаешь. А въ три лѣтнихъ мѣсяца пожалуй, хотя и рѣдко, можно и по 60 к. въ день добыть.
И такъ въ 90 дней, по 60 к. за каждый, рабочiй получитъ по высшей мѣрѣ 54 р. Положимъ, что и въ остальные мѣсяцы онъ прiобрѣтетъ копѣекъ по 15 въ день, или за 9 мѣсяцевъ 40 р. 50 к., итого у него въ годъ будетъ до 95 р. Изъ этого числа сойдетъ на всякаго рода подати — рублей 10. Затѣмъ ему нужно по 5 фунтовъ въ день хлѣба (за то мы исключаемъ всякую другую пищу — рабочiй, впрочемъ, семь фунтовъ хлѣба въ день съѣстъ весьма легко) или до 40 п. хлѣба въ годъ, на что уйдетъ 40 р. На наемъ помѣщенiя, гдѣ бы ему можно было переночевать, въ годъ 15 р.; на сапоги, одежду — 15 р. Вотъ уже израсходовано 80 р. Изъ остальныхъ 15 р. ему нужно содержать жену и дѣтей, если у него есть они, купить себѣ при случаѣ инструментъ, хоть простую пилу да топоръ, и сдѣлать вообще многое другое. Да наконецъ отъ постоянной работы возьметъ и одурь. Ему нужно въ единственно свободный день въ недѣлю — воскресенье, поразвлечься. Газетъ онъ читатъ не можетъ, потому что неграмотенъ. Дома отдыхать — тоска. Потому что дома — и холодно, и скучно, и неприглядно. Жена, которую онъ любитъ можетъ быть не меньше нашего, — ходитъ въ какихъ то отрепьяхъ, изголодавшiяся дѣти — мозолятъ глаза, куда же дѣться, гдѣ отдохнуть? Единственная тихая и мирная пристань, открывающая ему легкiй доступъ къ себѣ, — кабакъ. Тамъ и теплѣе и велелѣе. Вѣдь народный театръ у насъ былъ только въ Москвѣ, да и то просуществовалъ не больше полугода!
— Чтожъ лучше топить свое горе подколодную змѣю въ водкѣ, если нѣтъ другаго исхода. А съ водкой развратъ, съ водкой — разрывъ съ семьей, преступленiе...
Много ему нужно силы воли, чтобы при такихъ условiяхъ остаться всю жизнь честнымъ человѣкомъ!
Таковъ рабочiй на сѣверѣ, таковъ онъ и вездѣ.
И никакими рацеями вы его не исправите, пока не устроите его бытъ на болѣе человѣческихъ основанiяхъ.
Тутъ нужна не проповѣдь — а дѣло! Совершите же его, если у васъ хватитъ силъ, самоотверженiя и любви къ ближнему.
А до тѣхъ поръ нашъ рабочiй будетъ не гражданиномъ — а подъяремнымъ скотомъ и только.
Да ничѣмъ инымъ, впрочемъ, онъ и быть не можетъ.
Вечеромъ въ тотъ же день мнѣ пришлось попасть на засѣданiе военно–окружнаго суда, въ залу городской думы. Судили какого то несчастнаго офицера, стоявшаго на вытяжку передъ судьями и отвѣчавшаго на всѣ вопросы классическимъ: «не могу знать». Не смотря на крайне скучное дѣло, зала была полна. Говорятъ, что также полна бываетъ она и тогда, когда судятъ пропившагося солдатика за промотанiе казенныхъ шараваръ съ заранѣе обдуманнымъ намѣренiемъ или за что нибудь въ этомъ родѣ.
— Когда то мы дождемся гласнаго суда! слышалось въ толпѣ, жадно внимавшей разглагольствованiю прокурора, гдѣ черезъ каждое слово попадались: аммуницiя, фуражъ, паекъ и тому подобные интересные предметы. Страннѣе всего было то, что съ особеннымъ любопытствомъ выслушивали всѣ объясненiя обвиненiя и защиты — архангельскiя дамы. Зала была почти полна ими. До чего должно быть здѣсь скучно, если и «заранѣе обдуманное пропитiе» является въ нѣкоторомъ родѣ предметомъ общественнаго интереса.
— Что такое паек?.. обратилась одна шелковая дамочка къ своему мужу — слонообразному чиновнику, не сидѣвшему, а такъ сказать водруженному рядомъ.
— Опоекъ, душенька, изъ котораго шьются сапоги, изрекъ элефантъ и дамочка успокоилась.
— Свидѣтель Герасимовъ! обращается предсѣдатель суда къ солдату стоящему передъ нимъ.
— Здѣсь, вашбродь! выдвигается изъ толпы безсрочно отпускной предъ изумленныя очи суда. Его торжественно уводятъ.
— Я думалъ меня. Потому я Герасимовъ, оправдывается ошеломленный зритель.
— Ступай, ступай! гонитъ его въ шею офицеръ играющiй роль судебнаго пристава. Ступай вонъ отсюда!
— Слушаю, вашбродь! звучитъ опять въ дверяхъ.
— Нижнее платье!
— Никакъ нѣтъ–съ: штаны!
— Ну да, т. е. нижнее платье! краснѣетъ прокуроръ, кидая сконфуженный взглядъ на дамъ.
— Никакъ нѣтъ–съ, штаны! препирается съ нимъ свидѣтель солдатъ, стоя на своемъ.
— Экiй ты, братецъ, какой!.. Вѣдь одно и тоже...
— Окромѣ штановъ ничего не видалъ...
Окончательно растерявшiйся прокуроръ умолкаетъ, опуская глаза внизъ.
Всего смѣшнѣе то, что для военныхъ сословiй въ Архангельскѣ существуетъ гласное и устное судопроизводство, а для остальныхъ — нѣтъ. Даже не введенъ мировой институтъ. Впрочемъ, говорятъ, что въ Архангельскѣ гораздо болѣе возможно введенiе окружныхъ и мировыхъ судовъ, чѣмъ въ другихъ губернiяхъ. Въ общественномъ сознанiи давно коренится недовѣрiе къ существующимъ нынѣ старымъ судамъ, а дѣлать нечего. Между тѣмъ въ такомъ торговомъ и промышленномъ городѣ быстрое судопроизводство составляетъ настоятельную потребность населенiй. Объ этомъ намъ удалось встрѣтить сотни заявленiй въ печати — но кто на нихъ обращаетъ вниманiя!..
Выходя изъ залы по окончанiи засѣданiя я опять наткнулся на шелковую дамочку и слонообразнаго кокардоносца.
— Что это такое — фуражъ? спрашивала первая.
— Фуражъ, душенька, — сѣно.
— Развѣ солдаты ѣдятъ сѣно?
— Солдатъ ко всему долженъ быть готовъ. На войнѣ не то что сѣномъ, иной разъ и соломой кормятъ.
— Какъ–же они кушаютъ, бѣдные?
— А такъ и ѣдятъ... зубами разумѣется. За то имъ и ордена даютъ.
— Отчего ты, попочка, не военный?
— Потому что штатскiй.
И достойная парочка поворотила направо.
На улицахъ было уже темно. Свѣтлый серпъ мѣсяца только что прорѣзался въ вышинѣ. Кое гдѣ робко, словно жмурясь, мигали три или четыре тусклыя звѣздочки. Пора было сбираться въ заранѣе условленную поѣздку.
Спустя часъ или два мы уже выѣзжали за околицу города. Направо синѣла и серебрилась Двина, налѣво смутно рисовались въ обманчивомъ блѣдномъ свѣтѣ мѣсяца какiя–то неопредѣленныя глади, какiя то неопредѣленныя рощи. Ничего рѣзкаго, ничего выдающагося. Однѣ тѣни медленно и постепенно переходили въ другiя, угловатые контуры деревьевъ сливались въ тихiя, стройныя формы, окутанныя серебристо–синею мглою. На сердцѣ росла безпредметная тоска, слова не шли съ языка. Всѣ мы призатихли. Колокольчикъ дробно позвякивалъ подъ дугою. Ямщикъ что–то мурлыкалъ про себя, лѣниво похлестывая лошадей. А ночь становилась все темнѣе и влажнѣе. Туманъ уже закутывалъ рѣку и берегъ и стлался передъ нами бѣлою, ровною полосою... Вотъ эта полоса подступила ближе, вотъ она охватила насъ со всѣхъ сторонъ и вмѣсто унылой картины сѣвера
139
глади передъ нами темнѣла спина ямщика, какъ будто нырявшаго въ цѣломъ морѣ однообразной мглы...
— Плывемъ мы или ѣдемъ? спросилъ кто–то.
— Вотъ и отвѣтъ! смѣясь подхватили мы, подкинутые вверхъ безобразнымъ скачкомъ телѣги...
— Подводный камень!
А мгла становилась все гуще и гуще. Тяжело было дышать ею. Мы точно глотали паръ. Платье стало влажно. Звонъ колокольцевъ — тише, мурлыканье извощика казалось доносившимся откуда–то издалека и только хохотъ задушевный, въ жемчугъ и серебро разсыпавшiйся женскiй хохотъ рядомъ напоминалъ намъ, что мы еще въ средѣ живыхъ. Наша спутница была неутомима. Она то цѣлымъ каскадомъ искръ сыпала яркiя шутки, то напѣвала широкую, за сердце хватающую русскую пѣсню, уносившуюся далеко, далеко, въ высь за эту мглу — гдѣ свѣтятъ тихiя, чистыя звѣзды и ласково улыбается мiру — ясный бѣлый мѣсяцъ. Порой пѣсня смѣнялась сантиментальнымъ нѣмецкимъ напѣвомъ, говорившимъ не о безконечныхъ гладяхъ, не о выси и шири а объ уютномъ семейномъ уголкѣ, о вѣчной, столько разъ обруганной всѣми, но все же милой сердцу любви какого–то наивнаго Карла къ какой–то не менѣе наивной Гретхенъ...
О Гретхенъ, Гретхенъ!.. Словно лучъ въ царствѣ безразсвѣтнаго мрака, словно яркiй сонъ любви въ темницѣ, смрадной, душной темницы узника — ты вдругъ при этомъ напѣвѣ встала предо мною, чистая, прекрасная, милая, близкая сердцу дѣвушка!.. О, Гретхенъ, Гретхенъ!.. Жертва беззавѣтной любви, ты на минуту вернула мнѣ прежнее юное счастье, ты пахнула на меня ароматомъ пережитыхъ вёсенъ... Ты и эту сырую, мглистую ночь сдѣлала яркой, серебристо–ясной ночью!.. О Гретхенъ, Гретхенъ... А сантиментальный нѣжный напѣвъ звучалъ все тише и тише, все робче и робче, вотъ онъ вспыхнулъ въ послѣднiй разъ, дрогнулъ и погасъ, оставивъ по себѣ на душѣ невыносимое, тяжкое ощущенiе боли... А вмѣстѣ съ нимъ поблекъ и милый Гётевскiй образъ, словно онъ весь распустился въ этомъ густомъ туманѣ.
— Еще, еще!.. просили мы нашу спутницу.
— Хорошаго по немножку... А то избалуетесь. Вотъ попросите мужичка спѣть вамъ малороссiйскихъ пѣсенъ.
И снова чудные звуки, но уже проникнутыя, нѣгою южной ночи, украинскою страстью, украинскою мелодiей. Степная южная пѣсня, она какъ вольная птица медленно и плавно описывала круги надъ озаренною солнцемъ, благоухавшею мiрiадами цвѣтовъ землею. А съ нею новые образы и грезы, новыя картины и думы...
Эта ночь, эта пѣсня казались безъ конца!...
Но вотъ въ туманѣ мелькнулъ огонекъ... другой... третiй... послышался лай собаки и мы торжественно въѣхали въ небольшую деревушку — цѣль нашей поѣздки. Направо и налѣво тянулись хорошо отстроенные дома, просторные и чистые. Къ одному изъ нихъ и подъѣхала наша тройка.
— А, милости просимъ!.. Встрѣтилъ насъ старикъ хозяинъ. Въ кои–то вѣки собрались...
— За то цѣлой гурьбой къ вамъ привалили.
Мы расположились въ верхнихъ двухъ горницахъ какъ умѣли. Стѣны здѣсь были отштукатурены. Мебель съ иголочки, но жесткая какъ камень; большое зеркало съ гирляндою золоченыхъ амуровъ на верху показывало три носа и шесть глазъ. По какой–то необыкновенной и грязной гипсовой вазѣ медленно ползали тараканы. На стѣнѣ съ одной стороны висѣлъ генералъ, а съ другой громадная малеванная лѣтъ сто назадъ картина, изображавшая кàкъ полногрудая и толстомясая жена Пентефрiя соблазняла благообразнаго Iосифа въ армякѣ и красной рубахѣ. Замѣчательнѣе всего, что у цѣломудреннаго юноши на полѣ болталась трубка и кисетъ съ табакомъ. Погруженный въ новыя, изумлявшiя меня открытiя по египетской древности, я долго стоялъ смущенный и неподвижный передъ этимъ чудомъ архангельскаго художественнаго генiя.
— Какова картинка! похвастался хозяинъ, засовывая въ ротъ полъ–бороды.
— Прелесть!
— Единственная. По всему поди Архангельскому не найдешь. Мой дѣдъ ее изъ Нижняго привезъ. Ишъ Iосифъ–то какой, подлинно благообразный...
Скоро подали самоваръ, и за чайкомъ началась бесѣда.
Я замѣтилъ, что мѣстные крестьяне живутъ хорошо; т. е. у нихъ просторныя избы, въ избахъ есть кой–какая мебель, зеркала и тому подобное. Разумѣется, такiе дома попадаются изъ десяти одинъ. Но увы! хозяинъ тотчасъ–же разрушилъ мою иллюзiю...
— Ты не гли на эфто. Это не на Архангельскiй заработокъ строено. Нашъ братъ — архангелогородецъ — бродяга мужикъ. Мы больше отхожимъ промысломъ занимаемся. То–ись, вò какъ. У меня примѣрно пять сыновей — а при мнѣ всего одинъ. Одинъ въ Москвѣ, два въ Питерѣ — въ артельщикахъ и еще остатошный въ Кронштадтѣ. Такъ и по всей губернiи, куда ни глянь — вездѣ народъ въ отходъ идетъ... Иначе намъ бы и жить нечѣмъ было. Ну, извѣстно въ столицѣ и заработки другiе. Сыновья то изъ Питера мнѣ по сотнѣ кажиный годъ шлютъ, мы и живемъ надо правду сказать, хорошо живемъ. А посмотри–ко–сь каково сусѣди живутъ — небо съ овчинку покажется. Ни у нихъ хлѣба, ни у нихъ скота, недоимки одни и есть. Ну а ежель кто въ Питерѣ — тому масляница. Въ Питерѣ нашимъ архангелогородцемъ дорожатъ. Потому народъ сильный, честный. У насъ — умный народъ. Поди–ко–сь, по другимъ мѣстамъ и по дорогамъ опасно ѣздить, а у насъ — куда хошь ступай, никто тебя не тронетъ. Повѣрите–ль, что у меня вонъ изба никогда не заперта — а кражи ни разу не случалось. Потому у насъ народъ — себя понимаетъ. По всему уѣзду — убивство чтобъ рази въ десять лѣтъ единожды случится. Ну извѣстно въ Питерѣ коли ты архангельскiй — тебѣ и честь. Даромъ что трескоѣдами ругаютъ — а все вездѣ почетъ нашему брату дѣлаютъ. Ты и понимай — каково оно... Оттого и живемъ.
— Ну а въ городѣ у васъ заработки хороши?
— Въ Архангельскомъ?
— Да.
— Кто на контору работаетъ, да артельщикомъ служитъ ничего, а то и разговору не стоитъ. Теперь только и есть работа что лѣтомъ. Копѣекъ шестьдесятъ на булкѣ въ день промыслишь, а больше не моги. А зимушку — лежи на печкѣ, потому нѣтъ тебѣ никакого дѣла. Зимою Архангельскiй городъ что погостъ. Такая ли пустошь!.. Бѣдность — потому.
— Такъ у васъ больше отхожими промыслами занимаются?
— Да. Хлѣбъ, правда, сѣемъ, да низь, — видишь ли, какъ разольется рѣка в сѣ посѣвы смоетъ. Въ водопольѣ — бѣда. Опять и не пересѣвай поля. А и урожай–то весь самъ 3. Больше для засыпки работаемъ. Повинность такая есть — кажиное лѣто въ запасный магазинъ подай полтора четверика хлѣба. Нонѣ вонъ примѣрно — урожай былъ. Колосъ отъ колоса — рѣдокъ. Зерно — чахлое...А все лѣто — засуха сперво–началу, потомъ морозы. У насъ, братъ, за день не знаешь, какова у тебя на завтрее нивушка будетъ. Богъ пошлетъ — Богъ и возьметъ, Его святая воля на то. Съ Нимъ, съ Богомъ, не поспоришь. Онъ знаетъ зачѣмъ испытуетъ... Да... Вотъ — оно.
— Какой вы хлѣбъ больше сѣете?
— Ячмень больше. Рожь не способно. Морозомъ побьетъ. Ячмень — тотъ выносливѣй. Нонче въ
140
Пинегѣ знакомый одинъ посѣялъ ячмень съ Капказу самаго. Знаешь вотъ — гдѣ черкесъ еще свирѣпствуетъ... Такъ и прозывается капказскiй, горный ячмень. Чтожъ бы ты думалъ — урожай самъ 13–ый былъ... Вотъ–те и Капказъ. А таперче тоже нонѣшнимъ лѣтомъ корелы лѣски порасчистили да посѣяли хлѣбъ — самъ 8, да самъ 9 урожай. За то по всему Мезенскому, тоже есть у меня тамъ прiятели, хлѣба вовсе не уродилось, въ Кеми тоже. Льду то къ бережку прибило — ну морозецъ и фатилъ...
— Не угодно–ли, господа, будетъ на посидки? влетѣлъ въ комнату бойкiй парень въ городскомъ пальто и гарусномъ шарфѣ.
— А гдѣ посидки–то? спросилъ старикъ.
— У Антонова.
— Што–жъ... Идите... Коли не видѣли — антиресно. Нашихъ дѣвокъ послушаете.
Мы пошли. Поплутавъ по задворкамъ, намъ наконецъ удалось попасть на огонекъ. Цѣлый часъ мы пробыли на посидкахъ и пожалѣли о добромъ старомъ времени. Дѣвицы всѣ были въ безобразнѣйшихъ «карналинахъ». Пѣсни пѣлись холуйственно–городскiя. Парни топтались на мѣстѣ, напуская на себя необыкновенную солидность.
Затянула было одна дѣвушка поживѣе другихъ русскую, сѣверную пѣсню — гдѣ туманъ низко, низко падаетъ на синё морѣ и стелется надъ его безбрежною гладью, гдѣ злодѣй–тоска точитъ и мучитъ дѣвичьи сердца... Затянулась и оборвалась.
— Чтой–то мужицкiя пѣсни пѣть! съ неудовольствiемъ роптали парни.
Какъ мы пожалѣли объ этихъ мужицкихъ пѣсняхъ, объ этихъ самородкахъ чистѣйшей и прекраснѣйшей поэзiи человѣческаго сердца!..
«О чемъ, Маша, плачешь
За быстрой рѣкой?
О чемъ же тоскуешь,
Кого тебѣ жаль?
Если жаль тебѣ матерь
Иль сестеръ родныхъ —
Съ сестрами родными
Не вѣкъ тебѣ жить.
Со мной, моя радость,
Вѣкъ радостной быть.»
— Когда безпечальной
Дѣвицей была,
У меня правую руку
Цыганка брала;
Смотрѣла, гадала
Качала головой,
Сказала — потонешь
Въ день свадебный свой. —
«Не плачь, моя радость,
Я выстрою мостъ:
Мостъ предлинный, цугунный
На тысячу верстъ.
Я полицу (полицiю) поставлю
Впередъ на пятьсотъ;
Назадъ–то я двѣсти,
А сто по бокам...»
Визжали носительницы «карналиновъ» и парни въ нѣмецкихъ «пальтахъ» и гарусныхъ шарфахъ. Отъ пѣсни пахло махоркой и цедровой помадой — лакейской; и наша милая пѣвица, еще нѣсколько часовъ назадъ пѣвшая намъ украинскiя пѣсни, — поникла головой...
Вырождается чистая русская пѣсня!
Города какъ язва разбрасываютъ повсюду свой развратъ, свое холопство, свою экономическую чуму — нищету.
Точно изъ душной и смрадной кабацкой обстановки вырвались мы изъ этихъ посидокъ, съ удовольствiемъ оставляя за собою галантерейныхъ пейзанокъ, съ ихъ не менѣе галантерейными шансонетками о «цугунныхъ» мостахъ и городской полицiи.
— Пѣсню, пѣсню, хорошую русскую пѣсню! словно сговорившись, просили мы у пѣвицы.
И вдругъ словно бѣлая снѣжная степь въ синюю безконечную даль легла передъ нами. Мы, затаивъ дыханiе, слушали эту зимнюю пѣсню, безграничную какъ Русь, охватывавшую насъ неизъяснимымъ волненiемъ. Изъ груди рвались и съ болью гасли въ ней дорогiе звуки... Хотѣлось бы замереть тутъ же, внимая этому чудному голосу, пѣвшему эту чудную пѣсню... И разомъ освѣтилось передъ нами наше яркое будущее. Разомъ поняли мы кáкъ неосновательны были наши предвѣщанiя. Нѣтъ, не изсякнетъ эта пѣсня, не уступитъ она своего мѣста наплывному холуйству. Не можетъ развратиться и погибнуть народъ тàкъ чувствующiй, тàкъ мыслящiй...
Да — блистательно, ослѣпительно хороша твоя будущность, наша дорогая родина. Пусть ты вся покрыта грязью, пусть въ тебѣ больше кабаковъ, чѣмъ школъ — найдутся между дѣтьми твоими не зараженные и честные дѣятели... И развернешься ты во всей красѣ своей и станешь ты твердо, предписывая свѣту свои законы — законы мiра, любви и братства народовъ. И на торжество твое сберутся всѣ племена, чтобы за единой трапезой пожать другъ другу руки!...
Да прiидетъ твое царствiе скорѣе, милая и неизмѣнная! А до тѣхъ поръ? — А до тѣхъ поръ пусть всякiй, если нужно, несетъ свою голову, свою кровь, свои силы за нее, за святую, великую и единую! Всякiй въ комъ бьется честное сердце, всякiй кому дорогъ завѣтъ любви! Только ты, — испытавшая всѣ ужасы рабства, — поймешь истинное значенiе свободы. Только ты — дашь ее, эту свободу — другимъ не въ огнѣ и дымѣ пожарищъ, не въ стонахъ и вопляхъ битвы, не во мракѣ темницъ и келлiй, но среди бѣлаго, яснаго дня, на мирномъ праздникѣ человѣчества. И эта побѣда — твоя побѣда не будетъ стоить ни капли крови, ни единой жертвы! А до тѣхъ поръ живи и рости, моя дорогая! И да будетъ проклятъ всякiй, кто станетъ прикрывать твои язвы — нищету лютую, да развратъ кабацкiй!
Д.
__________