"Гражданин" Достоевского:

концепция, полемика, атрибуция, исследование

(1872–1874)

180

КРИТИКА И БИБЛIОГРАФIЯ.

Записки Андрея Тимофеевича Болотова, 1738–1795. Томъ третiй. Части XV–XXI. 1771–1884. Спб. 1875.

Лежащiй передъ нами третiй томъ, вѣроятно, извѣстной уже значительной части нашихъ читателей автобiографiи Болотова читается еще съ большимъ интересомъ чѣмъ первые два тома¹⁾). Не говоря уже о чрезвычайно яркой картинѣ быта русскаго общества конца прошлаго вѣка, какую рисуетъ нашъ автобiографъ, въ этомъ томѣ встрѣчаются любопытнѣйшiе эпизоды изъ отечественной исторiи; эпизоды, о которыхъ даже въ обширныхъ курсахъ русской исторiи говорится крайне немного. Правда, автобiографiя Болотова наполнена мельчайшими подробностями чисто–семейнаго или домашняго быта автобiографа. Но отъ этого она нисколько не теряетъ своего интереса, такъ какъ эти подробности весьма характерны. Нравы, обычаи и весь бытъ общества и администрацiи какъ нельзя лучше обрисовываются автобiографомъ. Чтобы показать читателямъ на сколько интересны «жизнь и приключенiя Болотова», приведемъ (въ извлеченiи) разсказы его о двухъ самыхъ замѣчательныхъ событiяхъ описываемаго имъ въ третьемъ томѣ времени — о «чумѣ и народномъ возмущенiи» въ Москвѣ во время этой чумы и о «казни Пугачева». Автобiографъ во время чумы и московскаго бунта жилъ въ деревнѣ и не былъ очевидцемъ этихъ событiй. Но его разсказъ о нихъ важенъ какъ разсказъ писателя того времени. Этотъ разсказъ составленъ Болотовымъ «по разносившимся тогда слухамъ и по письму одного самовидца, имѣвшаго въ семъ бѣдствiи личное соучастiе». Что касается до казни Пугачева, то нашъ автобiографъ былъ очевидцемъ ея и съ необыкновенною живостью описалъ ее.

Вотъ чтó разсказываетъ онъ, между прочимъ, о чумѣ и бунтѣ.

«...Все почти отечество наше поражено было неизрѣченнымъ смущенiемъ, горестью и печалью, мы мучились и страдали такимъ расположенiемъ духа, которое изобразить никакое перо не можетъ; разскажу, что могли мы тогда (это происходило въ 1771 г.) слышать и узнать о происходившемъ и въ несчастной нашей старушкѣ–Москвѣ и въ мѣстахъ прочихъ... До насъ хотя и доходили слухи о увеличивающейся въ Москвѣ заразѣ, но какъ, по пословицѣ говоря, рубили тогда еще не нашу тысячу, то и не было намъ дальнаго горя... Посланные (спустя нѣсколько времени послѣ извѣстiй объ увеличивающейся чумѣ) сказывали намъ, что всѣ уѣзды раздѣлены на участки, и что въ участки опредѣлены изъ живущихъ въ нихъ дворянъ частные смотрители... И что поводъ къ сдѣланiю таковыхъ распоряженiй подало то, что въ Москвѣ, за выѣздомъ всѣхъ знатныхъ и самого главнаго начальника, господствуетъ почти совершенное безначалiе, и что народъ разбѣгается въ разныя стороны и разноситъ съ собою уже страшнымъ образомъ увеличиваюшуюся язву... И нужно, чтобы сихъ разбѣгающихся людей никуда не пускали или, хватая, запирали въ особыя мѣста... Я созвавши своихъ деревенскихъ сосѣдей, ну–ка вмѣстѣ съ ними самъ ходить по всѣмъ въѣздамъ и выѣздамъ въ нашемъ селенiи... и учреждать строгiе караулы... Не успѣли мы все сiе кончить, какъ вдругъ поражены неописаннымъ образомъ всѣ мы были страшнымъ извѣстiемъ о случившемся въ Москвѣ страшномъ мятежѣ и убивствѣ архiерея... Намъ случилось тогда быть всѣмъ вмѣстѣ, какъ мы сiе извѣстiе услышали и насъ оно такъ всѣхъ поразило, что мы остолбенѣли и не могли долго ни одного слова промолвить, а только другъ на друга взглядывали... Поводомъ къ несчастному происшествiю сему и обстоятельства онаго были слѣдующiя... Надобно было бездѣльникамъ выдумать чудо и распустить по всей Москвѣ слухи, что есть еще способъ избавиться отъ чумы чрезъ поклоненiе одной иконѣ. Орудiемъ къ тому были двое: солдатъ Савелiй Бяковъ и фабричный Илья Аѳанасьевъ. Бездѣльники сiи, при вспоможенiи одного попа, выдумали чудо, которое, хотя ни съ величествомъ божiимъ, ни съ вѣрою здравою, ниже съ разумомъ было согласно, но которому, однако, глупая, безразсудная и легковѣрная чернь въ состоянiи была повѣрить. А именно, на Варварскихъ воротахъ, въ Китаѣ–городѣ, стоялъ издревле большой образъ Богоматери, называемой “Боголюбской’; и помянутый попъ разгласилъ вездѣ, будто бы оный фабричный пересказывалъ ему, что онъ видѣлъ во снѣ сiю Богоматерь, вѣщающую ему такъ: “30 лѣтъ прошло, какъ у ея образа на Варварскихъ воротахъ не только никто и никогда не пѣлъ молебна, но ниже предъ образомъ поставлена была свѣча: то за сiе хотѣлъ Христосъ послать на Москву каменный дождь, но она упросила, чтобы вмѣсто онаго быть только трехмѣсячному мору”. Какъ ни груба 

181

и ни глупа была сiя баснь; однако не только чернь, но и купцы тому повѣрили, а особливо женщины, по извѣстному и отмѣнному ихъ усердiю къ Богоматери и приверженности ко всѣмъ суевѣрiямъ слушали съ отмѣннымъ благоговѣнiемъ разсказъ фабричнаго сидящаго у Варварскихъ воротъ и обирающаго деньги съ провозглашенiемъ: “порадѣйте, православные, Богоматери на всемiрную свѣчу!” и взапуски другъ предъ другомъ старались изъявлять свою набожность служенiемъ сему образу молебновъ и всеночныхъ... Всякой для спасенiя живота своего не жалѣлъ ничего, а давалъ все что могъ, добиваясь только службы, или подавалъ подаянiе... Во всѣ часы дня и ночи подлѣ воротъ еще находилась превеликая толпа народа... А какъ ничто тогда не было такъ вредно и опасно, какъ таковыя скопища народныя, поелику чрезъ самое то и отъ прикосновенiя людей другъ къ другу чума наиболѣе и размножалась; то полицiя московская, какъ ни слаба была уже тогда въ своемъ дѣйствiи, и какъ много ни занималась единымъ только  выволакиванiемъ крючьями изъ домовъ зачумѣлыхъ и погибшихъ отъ заразы, но не упустила и помянутаго стеченiя народнаго изъ вида, но сначала всячески старалась разгонять народъ. Но какъ мало въ томъ успѣвала, то разсудила дать о томъ знать архiерею и предложить ему, чтобы онъ споспѣшествовалъ къ тому снятiемъ съ воротъ и удаленiемъ куда нибудь помянутаго образа. Первенствующимъ архiереемъ былъ тогда въ Москвѣ Амвросiй, мужъ отличныхъ достоинствъ, обширныхъ знанiй и житiя добродѣтельнаго... Намѣренiе его было удалить оттуда служащихъ молебны и всеночныя поповъ, а образъ Богоматери перенесть во вновь построенную церковь Кира Iоанна, а собранныя туда деньги употребить на богоугодныя дѣла... Вслѣдствiе  чего и посланы были люди для призыва тѣхъ поповъ въ консисторiю, но они отреклись туда идтить... Сiе хотя и раздражило архiерея, но онъ, укротивъ свой гнѣвъ, за лучшее призналъ посовѣтовать о томъ, какъ бы поступить лучше въ такомъ щекотливомъ случаѣ съ нѣкоторымъ начальникомъ воинскихъ командъ... Опасенiе чтобъ не обратить на себя простолюдиновъ и глупую чернь произвело у нихъ такое по сему дѣлу рѣшенiе, чтобъ оставить до времени снятiе и перенесенiе иконы, а къ собраннымъ у Варварскихъ воротъ деньгамъ, дабы онѣ не были расхищены, приложить только консисторскую печать; а дабы учинить сiе безопаснѣе, то и дано было обѣщанiе прислать на вспоможенiе небольшую воинскую команду... 15 сентября отправилась оная команда съ двумя консисторскими подъячими и консисторскою печатью, взявъ съ собою и попа, разглашателя о чудѣ. Но прежде нежели команда сiя пришла къ воротамъ, городской плацъ–майоръ былъ о томъ уже предувѣдомленъ. И зараженный корыстолюбiемъ, жалѣя собранныя деньги, поспѣшилъ приложить самъ печать свою къ сундуку съ деньгами, а народу возгласилъ, что самъ архiерей будетъ къ воротамъ брать икону и захватитъ себѣ всѣ собранныя деньги. Симъ произвелъ онъ во всѣхъ тутъ бывшихъ великiй ропотъ и негодованiе, и, видя ихъ наклонность къ недопущенiю до того, вооружилъ всѣхъ кузнецовъ у Варварскихъ воротъ и ожидалъ съ ними и другими людьми уже въ готовности вступить съ посыльными въ самый бой. И такъ, когда пришла команда консисторская, то нашла она тутъ уже превеликую толпу вооруженнаго всякою всячиною народа, и консисторскiй подъячiй едва только хотѣлъ приложить печать къ сундукамъ, какъ вдругъ нѣкто закричалъ: “бѣйте ихъ!” и вмѣстѣ съ симъ словомъ бросилось на команду множество людей и начали бить и солдатъ и подъячихъ. И какъ сiи, натурально, стали обороняться, то и произошла отъ сего въ одинъ мигъ страшная драка, соединенная съ воплемъ и крикомъ превеликимъ: что “грабятъ икону Богоматери и бьютъ защищающихъ ее”; а сiе и воспламенило въ одинъ мигъ все пламя мятежа и народнаго возмущенiя... Во всѣхъ ближнихъ приходскихъ церквахъ ударили въ колокола въ набатъ, а потомъ на Спасскихъ воротахъ и наконецъ по всѣмъ приходскимъ церквамъ и во всемъ городѣ, а сiе и произвело всеобщую тревогу и возмущенiе всего народа, который со всѣхъ сторонъ бѣжалъ къ Варварскихъ воротамъ съ дубинами, кольями, топорами и другими орудiями... Нѣкто изъ монастырскихъ чиновниковъ, все несчастное происшествiе (съ Амвросiемъ) видѣвшiй и самъ въ ономъ нѣкоторое участiе имѣвшiй, описывалъ оное въ письмѣ къ прiятелю своему слѣдующими словами: “О таковомъ смятенiи и бунтѣ услышавъ, владыко немедленно поѣхалъ изъ Чудова со мною въ каретѣ къ М. Г. Собакину, въ надеждѣ тамъ переночевать, яко у холостаго человѣка”. Мы принуждены были его оставить... Ни просьбы, ни представленiя мои не могли успѣть, чтобъ въ Донской монастырь не ѣхать. Ѣхавъ по улицамъ ночью какое мы видѣли зрѣлище! Народъ бѣжалъ повсюду толпами и кричалъ только: “грабятъ Боголюбскую Богоматерь!” — всѣ, даже до ребенка, были вооружены!... Въ 10 ч. прiѣхали мы въ Донской монастырь. Въ ожиданiи конца начавшемуся въ городѣ смятенiю, я и не воображалъ, чтобъ на Чудовъ было нападенiе. Но владыкинъ духъ все сiе предвѣщалъ; нравъ народа былъ ему извѣстенъ. Въ тотъ же вечеръ чернь устремилась въ Чудовъ и, разломавъ ворота, искала вездѣ архiерея, грозя убить его. Все что ни встрѣчалось ихъ глазамъ было похищаемо, раззоряемо и до основанiя истребляемо. Верхнiя и нижнiя архiерейскiя кельи экономскiя и консисторскiя, и всѣ монашескiя кельи и казенная палата, со всѣмъ что въ оной ни было, были разграблены. Окна, двери, печи и всѣ мебели разбиты и разломаны; картины, иконы, портреты и даже въ самой домовой архiерейской церкви съ престола одѣянiе, сосуды, утварь и самый антиминсъ въ лоскутки изорваны и ногами потоптаны были отъ такого народа, который по усердiю будто за икону вооружался. Тому же жребiю подвержены были наши библiотеки и бумаги. Въ то время жилъ въ Чудовѣ прiѣхавшiй архимандритъ Воскресенскаго монастыря, Никонъ, меньшой братъ архiерея. Чернь, нашедъ его, и почитая архiереемъ, нетолько совсѣмъ ограбила, и хотя до смерти не убила, но такъ настращала, что онъ отъ страха въ умѣ помѣшался и вскорѣ умеръ... Однимъ словомъ, цѣлыя сутки грабленъ и расхищаемъ былъ Чудовъ и никто никакой помощи дать не могъ. Гдѣ тогда были полицейскiе офицеры съ командами ихъ? Гдѣ  полкъ Великолуцкой, для защищенiя оставленный города? Гдѣ, напослѣдокъ, градодержатели?... Изъ чего заключить можно, что городъ оставленъ и брошенъ былъ безъ всякаго призрѣнiя... Въ таковомъ случаѣ не оставалось намъ иного дѣлать, какъ поскорѣй удалиться изъ города. Присланъ былъ отъ г. Еропкина офицеръ съ приказанiемъ чтобъ владыко поскорѣй выѣхалъ изъ Донскаго монастыря и чтобъ переодѣлся, дабы его не узнали... Между тѣмъ какъ владыко переодѣвался, заложили кибитку и дѣлали къ пути (въ Воскресенскiй монастырь) приготовленiя, услышали мы шумъ, крикъ и пальбу около Донскаго монастыря... Уже была подвезена кибитка, въ которую лишь только владыко, переодѣвшись въ простое поповское платье, сѣсть и поѣхать (успѣлъ), какъ вдругъ начали убiйцы ломать монастырскiя со всѣхъ сторонъ ворота... Всѣ кто ни былъ въ монастырѣ искали себѣ спасенiя, владыко пошелъ прямо въ большую церковь, гдѣ пѣли обѣдню; разсѣявшаяся по монастырю чернь, имѣя въ рукахъ рогатины и топоры и всякiя убивственныя орудiя, искали архiерея и всѣхъ кто имъ ни попадался били, домогаясь узнать, гдѣ скрылся архiерей... Злодѣи, ворвавшись въ церковь, ожидали конца обѣдни. Страдалецъ изъ алтаря увидѣлъ, что народъ съ оружiемъ и дрекольями вошелъ въ церковь, и узнавъ, что его ищутъ, исповѣдался и прiобщился Св. Таинъ, а потомъ пошелъ на хоры, позади иконостаса. Между тѣмъ какъ злодѣи, не ожидая конца обѣдни, ворвались въ алтарь и искали тамъ владыку, одна изъ нихъ партiя нашла меня въ банѣ. Боже мой! въ какомъ тогда находился я отчаянiи жизни моей! Поднятые на меня смертные удары отстранены были часами и табакерками при мнѣ находившимися... Меня потащили изъ бани... едва взошелъ я съ ними на церковную паперть, какъ вдругъ воспослѣдовала съ нами, провожаемая изъ церкви съ крикомъ и шумомъ радостными, покойнаго страдальца роковая встрѣча. Злодѣи мои, закричавъ: “вотъ онъ, вотъ онъ!” бросили меня полумертваго... Злодѣи вывели страдальца въ заднiя монастырскiя ворота, гдѣ колокольня, и у самой рогатки сначала дѣлали ему нѣсколько вопросовъ, а потомъ мученическимъ образомъ до тѣхъ поръ били и 

182

терзали его, пока уже увидѣли умирающа. Спустя четверть часа и скончался новый московскiй мученикъ... Вотъ  точная трагедiя, коей былъ я самъ зрителемъ».

А вотъ какъ описываетъ самъ очевидецъ автобiографъ казнь Пугачева:

«Мы нашли уже всю площадь на Болотѣ и всю дорогу на нее отъ Каменнаго моста установленную безчисленнымъ множествомъ народа. И мы вскорѣ за симъ увидѣли молодца, везомаго на превысокой колесницѣ въ сопровожденiи многочисленнаго конвоя изъ конныхъ войскъ. Сидѣлъ онъ съ кѣмъ–то рядомъ, а противъ его сидѣлъ попъ. Повозка была устроена  какимъ–то особымъ образомъ и совсѣмъ открытая. Всѣ смотрѣли на него съ пожирающими глазами, и тихой шопотъ и гулъ оттого раздавался въ народѣ... Намъ удалось, протѣснившись сквозь толпу, пробраться къ самому эшафоту и стать отъ него не болѣе какъ сажени на три, и въ самой той восточной сторонѣ онаго, гдѣ Пугачевъ долженъ былъ стоять для выслушиванiя всего сенатскаго приговора и сентенцiи. И такъ, нашли мы наивыгоднѣйшее и самое лучшее мѣсто для смотрѣнiя, и покуда его довезли, и довольно времени для обозрѣнiя эшафота и всего окружающаго оный... Вокругъ эшафота въ разстоянiи саженъ на 20 поставлено было кругомъ нѣсколько висѣлицъ, съ висящими на нихъ петлями и приставленными лѣсенками. Мы увидѣли подлѣ каждой изъ нихъ приготовленныхъ уже палачей и самыхъ узниковъ, назначенныхъ для казни, держимыхъ тутъ стражами. А такимъ же образомъ лежали нѣкоторые и другiе изъ ихъ злодѣйскаго общества скованные, при подножiи самаго эшафота. Не успѣла колесница, подъѣхать съ злодѣемъ къ эшафоту, какъ схватили его съ ней и взведя по лѣстницѣ на верхъ онаго, поставили на краю восточнаго его бока, противъ самыхъ насъ. Въ одинъ мигъ наполнился весь помостъ множествомъ палачей, узниковъ и къ нимъ приставовъ... Подлѣ самаго жъ Емельки Пугачева явился тотчасъ секретарь, съ сенатскимъ опредѣленiемъ въ рукахъ... Мы стояли такъ близко, что могли чтомое отъ слова до слова слышать. Но насъ занимало не столько слушанiе читаемаго, какъ самое зрѣнiе на осужденнаго злодѣя. И какъ громогласное и неустановочное чтенiе продлилось очень долго, то имѣли мы время насмотрѣться на сего изверга. Онъ стоялъ въ длинномъ нагольномъ овчиномъ тулупѣ, почти въ онѣмѣнiи и самъ внѣ себя, и только что крестился и молился. Видъ и образъ его показался мнѣ совсѣмъ не соотвѣтствующимъ такимъ дѣянiямъ, какiя производилъ сей извергъ. Онъ походилъ не столько на звѣрообразнаго какого–нибудь лютаго разбойника, какъ на какого–либо маркитантишка или харчевника плюгаваго. Бородка небольшая, волосы всклокоченные и весь видъ ничего незначущiй и столь мало похожiй на покойнаго императора Петра III, котораго случалось мнѣ такъ много разъ и такъ близко видать, что я, смотря на него, самъ себѣ нѣсколько разъ въ мысляхъ говорилъ: “Боже мой! до какого ослѣпленiя могла дойтить наша глупая и легковѣрная чернь и какъ можно было сквернавца сего почесть Петромъ III!” Какъ скоро окончили чтенiе, тотчасъ сдернули съ осужденнаго на смерть злодѣя его тулупъ и все съ него платье, и стали класть на плаху для обрубанiя... Пошла стукотня и на прочихъ плахахъ, и въ мигъ послѣ того очутилась голова Пугачева, взоткнутая на желѣзную спицу, на верху столба... А въ самую ту жъ минуту столкнуты были съ лѣстницы и всѣ висѣльники; такъ что мы, оглянувшись, увидѣли ихъ всѣхъ висящими... Превеликiй гулъ отъ оханья и многаго восклицанiя раздался тогда по всему несчетному множеству народа...»

___