201
НА ОЗЕРѢ.
(ЛЕГЕНДА УПРАЗДНЕННАГО СКИТА).
I.
Что за дикая глушь... Въ эту неисходную чащу входишь словно въ царство безразсвѣтнаго мрака, привольно раскинувшагося въ неизвѣданную даль. На душѣ замираетъ всякое чувство, глаза испуганно вглядываются въ туманную глубь поросшаго вѣковымъ лѣсомъ понизья, грудь дышетъ медленно и тихо. Шорохъ сухой прошлогодней листвы внизу какъ то странно звучитъ порою въ ушахъ одинокаго странника, когда онъ, оставивъ мягкiя моховыя кочки сосновой полосы, внезапно попадаетъ на бурую перегнивающую массу облетѣвшихъ листьевъ застлавшихъ всѣ промежи рѣдкаго березняка... А тамъ снова подымаются высокiе стволы сосенъ, голые внизу, но далеко–далеко, на недосягаемой высотѣ переплетающiеся въ сплошныхъ своды узловатыми, мощными какъ руки сказочныхъ великановъ, вѣтвями. Иногда могучая старая ель тутъ же подымаетъ свой темнозеленый конусъ. Какъ темно и сыро подъ этимъ иглистымъ, словно погребальнымъ куполомъ! Такъ и ждешь, что вотъ–вотъ зашелеститъ эта неподвижная масса и изъ подъ нея покажется безформенное, чудовищное, какъ будто изъ одного тумана сложившееся существо съ длинными и гибкими какъ змѣиные хвосты лапами, съ полузакрытыми тусклыми глазами... Скорѣе мимо, мимо… Да гдѣ же солнечный свѣтъ, гдѣ зеленѣющiе луга?.. Скорѣе мимо, мимо, пока отъ суевѣрнаго ужаса не застынетъ кровь въ твоихъ жилахъ, не замретъ медленно, медленно бьющееся сердце.
А какая тутъ зловѣщая тишина! Какое ничѣмъ не нарушимое спокойствiе. Хоть бы послышался взмахъ птичьяго крыла, хоть бы случайно крикнула утка. Все бы не такъ жутко было человѣку, все бы ему чуялось вблизи что то движущееся, трепещущее, бьющееся жизнью, не призрачное, не сказочное. И идетъ онъ утро, и идетъ онъ день, и идетъ онъ вечеръ. Но вотъ мгла словно сгустилась, одни за другими пропадаютъ въ ней стволы лѣсныхъ великановъ, мракъ падаетъ и справа и слѣва, и впереди и позади... мракъ сверху... мракъ снизу; какъ что то склизкое, холодное, чудовищное, онъ проникаетъ и въ душу одинокаго странника... Изъ человѣка дѣлается автоматъ. Всѣ его ощущенiя — ужасъ, всѣ его мысли — ужасъ. Все кругомъ, подъ нимъ и надъ нимъ — ужасъ. Кинься ничкомъ въ эту влажную, топкую землю, заверни голову въ свой кафтанишко, чтобы ухо твое не слышало, глазъ не видѣлъ тѣхъ леденящихъ сатурналiй, тѣхъ таинствъ, которыя станутъ свершаться въ этомъ сыромъ царствѣ лѣсной сѣверной ночи...
II.
Что за дикая глушь!
— Силушки моей не стало... Господи! Киньте меня здѣсь, мучители мои...
— Молчи, Марья, иди куда ведутъ.
— Звѣрь лютый и тотъ скорѣй смилостивится, чѣмъ ты, мой родной батюшка... Бей, казни меня здѣсь.. Еще ли мало мукъ приняла я отъ тебя!..
— Эй, Марья, гляди! Сама знаешь: по дѣломъ вору и мука. Не въ терему же своемъ хоронить ненаглядную дочку — блудницу вавилонскую. Не на
202
рукахъ же своихъ таскать дитятко твое... Съ кѣмъ ты пригуляла его, ехидна? Аль и теперь не дознать мнѣ лютаго ворога моего, аль и теперь не покаешься?
— Мучь ты меня... терзай мое тѣло... какъ звѣрь разорви мои груди, а не услышать тебѣ, чтобъ сказала я про милóго моего, яснаго сокола! Брось ты меня лучше здѣсь. Брось посередь темнаго лѣса, вѣдь все одно — не знать тебѣ съ кѣмъ я ночи ясныя коротала, кому душу свою дѣвичью отдала.
— Марья!
— Не узнать тебѣ, милостивый батюшка, кто словно воръ въ теремъ мой приходилъ, кто цаловалъ–миловалъ меня. Не узнать тебѣ какъ въ ту темную ночку проводила въ горенкѣ своей дѣвичье счастье, кто его взялъ у меня. Не узнатъ тебѣ, лютому коршуну, про яснá сокола, про моего милòго... Хоть ты замучь меня. Хоть опять бей меня кнутомъ, рви меня.
— Марья!
— А сладки были тѣ ночки чудныя... Пусть распрощалась я съ ними, пусть не вернется красное времячко, а и до послѣдняго издыханiя своего стану я поминать ихъ. Каждое то словечко, всякую ласку. Ну что же, пытай меня... затопчи опять въ болото... Какъ придушилъ мать, придуши и меня!
— Ну, гадина, тяжелъ тебѣ будетъ судный день... погоди. Не отцомъ, а судьей немилостивымъ буду я тебѣ.
— Будь ты мнѣ Каиномъ, а отцомъ я и не считаю тебя.
— Ладно... Что, отче, далеко–ль еще?
— Гляко–сь, какъ просѣка пойдетъ — тутъ и конецъ скоро... Лѣсу конецъ. Тамъ — луга да поля, что твоя ширь небесная раскинутся.
— Моченьки моей нѣтъ... Нейду я дальше.
— А вотъ я подбодрю тебя, дочка милая, палкой... Хорошо? Что, доченька родная, аль не сладка отцовская ласка?..
— Будь ты проклятъ — отнынѣ и во вѣки!
III.
Трое путниковъ медленно подвигавшихся въ чащѣ дикаго сосняка вышли наконецъ на узкую просѣку. Дорога стала легче. Нога уже не тонула въ моховыхъ кочкахъ, болотная сырость и гниль не отравляла дыханiя. При слабомъ свѣтѣ сѣраго дня можно было разглядѣть двухъ странниковъ и женщину, съ трудомъ передвигавшую ноги. Она была невелика ростомъ. Съ перваго взгляда на ея лицѣ вы не увидѣли бы ничего кромѣ глазъ. Такъ хороши были эти глубокiя, темныя очи, въ печальномъ выраженiи которыхъ порою мерцала знойная, острая, все существо ея охватывавшая страсть. Это былъ проблескъ зарницы въ темносинихъ сумеркахъ вечера, когда кругомъ все еще тихо и покойно, но гроза чуется и въ воздухѣ и въ груди. Разсмотрите ближе это лицо. Какъ оно красиво и какiя темныя рубцы на немъ. Какъ смѣло и ласково сложились эти алыя губы. Какъ ярки онѣ были еще недавно, какой живой румянецъ сiялъ на этомъ такъ преждевременно поблекшемъ лицѣ. Какъ громко хохотала, какъ весело отзывалась эта прекрасная, крѣпкая грудь! Какiя пѣсни, какое счастье вносила съ собою всюду эта роскошная дѣвушка! Этотъ ясный Божiй лучъ, всесогрѣвающiй, всеозаряющiй.
Маленькая, босая нога ея вся была покрыта синяками. Истерзанная, съ запекшеюся кровью, она все таки поражала стройностiю и красотою линiй... А эта бѣлая рука, а это круглое, крѣпкое какъ мраморъ плечо, а эта грудь!..
Съ одной стороны рубаха дѣвушки была разодрана — и обнажала чудныя формы. Красивая шея ея невольно выгибалась впередъ, затянутая узкою грубою петлей, одинъ конецъ былъ въ рукахъ ея отца. Отвратительною казалась эта грязная, обтрепавшаяся веревка на бѣлоснѣжной шеѣ дѣвушки. Иногда она приподымала ее выше и тогда можно было разсмотрѣть красный, вздутый, почти кровавый рубецъ.
Кто была эта несчастная?
Ея отецъ — одна изъ тѣхъ благообразныхъ великороссiйскихъ физiономiй, которыя поражаютъ правильностiю, но въ тоже время нѣкоторою сухостiю линiй холоднаго лица, застывшаго въ одномъ выраженiи полнѣйшаго ко всему равнодушiя, шелъ впередъ съ концомъ веревки въ рукахъ. Въ глазахъ его, изъ подъ густыхъ, низко нависшихъ бровей свѣтилось порою что то острое, непрiятное, словно въ нихъ показывалась и вновь пряталась змѣиная голова съ раздвоеннымъ, ядовитымъ жаломъ.
Передъ нимъ совершенно покойно, переваливаясь съ ноги на ногу, брелъ по вполнѣ знакомому, какъ замѣтно, пути парень въ подрясникѣ. На маленькомъ исхудаломъ лицѣ его изъ двухъ узкихъ щелокъ блестѣли едва различаемые глаза, чрезвычайно похожiе на пару что то нюхающихъ, блудливыхъ мышей. Кто эти люди?
Отвѣтомъ будетъ настоящiй очеркъ.
Мы пишемъ правду. Это — быль начала настоящаго столѣтiя. Читая ее, поблагодаримъ судьбу, что теперь уже невозможно повторенiе такихъ ужасовъ. Оплакивая страданiя многочисленныхъ мученицъ недавняго былого, постараемся чтобы теперь русская женщина въ безграмотной мѣщанской и крестьянской семьѣ не была тою многострадальною, безотвѣтною рабою, надъ которою поперемѣнно тѣшится то самодуръ отецъ, то еще худшiй самодуръ — мужъ.
IV.
Лѣсъ началъ рѣдѣть.
Спустя два или три часа путники вышли на открытое мѣсто.
За ними подымалась сплошная стѣна стараго лѣса, а впереди на неоглядномъ просторѣ мягко зеленѣли заливные луга, перемежавшiеся кое–гдѣ желтыми полями. Версты за три отсюда тихо струилась въ отлогихъ берегахъ небольшая Князь–рѣка. Чѣмъ дальше, тѣмъ изгибы ея становились рѣже и рѣже и наконецъ сливаясь съ другою рѣчкой Хвошней, она вытягивалась длинною, едва замѣтно округлявшеюся дугою, охватывавшею золотистыя полосы песчанныхъ мелей, за которыми опять синѣли темные, фантастическою синью окутанные лѣса.
Вся эта мѣстность весною сплошь заливалась водами Князь–рѣки и Хвошни.
Еще и среди лѣта можно было въ мелкихъ незамѣтныхъ падяхъ видѣть стоки этихъ водъ, подернутыхъ зелеными порослями и оглашавшихся, въ противоположность мертвому молчанiю лѣса, громкимъ стрекотомъ дикихъ утокъ, подымавшихъ въ тихiя сумерки невообразимый гомонъ. По берегамъ ихъ трава казалась мягче, гуще и выше; цвѣты — пестрѣе и ароматнѣе... Золотистыя пчелы вились кругомъ нихъ съ своимъ однообразнымъ пѣньемъ.
На всемъ этомъ просторѣ только рѣдкiя ивы кидали свои тѣни на тихо колыхавшiяся струйки двухъ потоковъ. Въ ихъ водахъ спокойныхъ и безмятежныхъ вволю водилась всякая мелкая рыбка.
Въ знойные лѣтнiе дни случайный путникъ, наклонясь надъ рѣчкой, видѣлъ какъ передъ нимъ висѣли въ водѣ небольшiе сезни, лѣниво пошевеливая серебристыми плавниками и безстрастно уставясь въ близкое къ нимъ лицо человѣка.
Изъ густоты прибрежной зелени чуткое ухо слышала мирiады звуковъ: и рѣзкiй скрипъ долгоносика, и стрекотанiе кузнечиковъ и тихiй шелестъ копошившейся подъ листвою савойки. Все это гармонично и мягко сливалось въ одинъ неумолкаемый хоръ. Если–бы можно было весь этотъ просторъ необозримой топи окинуть сверху однимъ взглядомъ, то ровная
203
зеленѣющая гладь съ серебристыми битями Князь–рѣки и Хвошни съ синѣющими далеко, далеко полосами лѣснаго мiра поразила бы каждаго какимъ–то особенными величiемъ и стелющеюся ширью.
— Сочное мѣсто! невольно проговорилъ старшiй изъ путниковъ, мы вотъ, въ мipy живя, такихъ мѣстовъ не знаемъ.
— Они для божьихъ странничковъ уготованы... чтобъ значитъ сердце ихъ незлобное радовалось на божiй мiръ глядючи.
— Такъ, такъ... что говорить!
— А вы, значитъ, благодѣтели наши. Безъ васъ намъ и мѣстовъ такихъ не видать, потому вы намъ помогаете, а мы слугъ и холопей антихристовыхъ ублажаемъ.
— Аспиды. Поди сосутъ!
— Вѣрно слово ваше... Тутъ вонъ къ рѣчкѣ дорожка есть, такъ мы по ней Василиска нашего на дѣвкахъ возимъ, потому это онъ очень любитъ. Соблазъ одинъ для старцевъ.
— Что говорить!.. Тѣшутся... Долго–ли только? Сказано: уже сѣкира лежитъ у корня древа...
— Правѣй тапѣрчи забирай.
Путники повернули направо. На встрѣчу имъ брелъ шатаясь полупьяный раскольникъ въ ряскѣ.
— Братъ Iоаннъ! удивился проводникъ.
— Отступи!
— Господи! старецъ, монашескiй чинъ прiявшiй.
— Не искушай... добро... дѣтели моей... Потому сокрушу и... и... ввергну.
— Гдѣ жь ты это соблазнился?
— Духъ бодръ, но плоть немощна... Пошелъ... этта къ корелу... къ одному корелу... понимаешь къ корелу, — поученiе о душѣ спасенiи сказать, а у него братъ Серапiонъ сидѣлъ ужъ. Тоже... дожно для поученiя. Потому мiрскаго человѣка поучать должно чтобы не соблазнялся значитъ.
— Ну?
— Чего ну?! извѣстно — вкусилъ отъ лозы и въ ничтожествѣ плоти моей убѣдился... Не подобаетъ старцу, самъ вѣдаю не подобаетъ... соблазнъ творить... гряди вонъ!.. Отступи!.. Да возвеселится духъ мой и возрадуются уста мои.
— Изъ вашего скита? спросилъ путникъ...
— Да! неохотно отвѣтилъ проводникъ. Купца одного вашего братъ. На исправленiи у насъ былъ, да и совсѣмъ остался.
— Какого купца?
— Живорыбнаго.
— Ну и братецъ то по немъ. Первый у насъ по всему городу пьяница.
— А ты сними–ко съ дщери своей вервiе непотребное. Экъ тоже!..
Въ сторонѣ у самой тропинки валялось тѣло упившагося раба божьяго—отца Серапiона, сотоварища и собутыльника Iоаннова.
— Серапiонъ, ты штоль?
— Ахъ, братъ мой! Другъ и братъ мой! Почто уничиженiе cie? изнеможенъ и поруганъ есть, яко Ной. Гряди и возвѣсти братiи о позорѣ моемъ, да назидаются изъ сего.. Ввергни мя, братъ мой, въ чесну, иде же огнь неугасимый.
— Это все не наши. Не коренные, тоись. Наши то сущiе — столпы благочестiя ими и обитель святая держится и красуется яко адамантами... Есть и матери у насъ блаженныя, пророцы и пророчицы, есть и столпникъ одинъ. Яко Симiонъ на столпѣ пребываетъ. Есть и постники великiе.
— А это все — заблудный народъ, посылаютъ къ намъ, вотъ какъ и ты, дщерь свою.
— Что сотворилъ азъ! доносилось къ нимъ издали. Согрѣшихъ окаянный и погибохъ!.. Почто упихая?... О пастырь доблiй, изми мя изъ стада твоего.
— Скоро–ль скитъ–отъ?
— А вонъ и озеро наше святое синѣетъ. Глико–сь, краса какая неописуемая. Мѣсто, во истину для спасенiя уготованное, праведниками хранимое.
V.
Посреди громаднаго луга съ одной стороны и примыкая къ темному лѣсу съ другой — широко раскинулось на привольѣ свѣтловодное Кiй–озеро. Глядя на этотъ спокойный просторъ, на эту далеко уходящую гладь, на эту лазурь, гдѣ отражалось и синее небо съ ярко сверкающими облаками, и ясныя звѣзды въ теплыя осеннiя ночки, — невольно самая мятежная натура мирилась съ пустыней и глушью невѣдомаго захолустья. Бѣжать бы сюда, на лоно всеисцѣляющей природы изъ душныхъ городовъ, стѣны которыхъ какъ темницы охватываютъ со всѣхъ сторонъ духотою и рабствомъ всѣхъ кто погружается въ этомъ омутѣ работъ и непосильныхъ битвъ съ нищетою лютой. Бѣжать бы сюда, въ эту ширь безграничную, бѣжать и позабыть все, что словно желѣзною цѣпью оковывало и думы и вольное чувство человѣка... Бѣжать бы сюда — да и гдѣ же мѣсто лучше этого зеленаго острова, стройно поднявшагося изъ самой середины озера. Выстроитъ тамъ одинокую келью подъ тѣми зелеными сводами, которые такъ привѣтливо колышутся надъ утомленною головою странника, надъ этимъ тихимъ заводьемъ, въ которое словно опрокинулись бѣлые стволы березъ съ ихъ зеленою частою листвой — и затаиться отъ всего мipa, затаиться отъ своихъ ближнихъ и братьевъ, какъ лѣсной звѣрекъ таится въ своей глубокой норкѣ отъ враговъ, на каждомъ шагу подстрекающихъ свою жертву.
Островъ посреди озера сплошь былъ покрытъ высокими березами, подъ которыми тянулись едва различаемые съ берега срубы. Весь онъ казался вправленнымъ въ громадное зеркало. Западный конецъ его далеко тянулся безлѣснымъ мыскомъ, на самой конечности котораго стройно вздымались нѣсколько деревьевъ, съ бревенчатою ветхою часовней, прятавшеюся въ ихъ тѣни. Вся юговосточная часть была изрѣзана, глубоко входившими внутрь заливами, въ заводьяхъ которыхъ неподвижно темнѣли на спокойной влагѣ небольшiе челны рыболововъ. Ни кругомъ, ни у берега не было слышно жизни, только на самомъ островѣ кипѣла могучая дѣятельность скрывающейся отъ оффицiальной церкви и властныхъ людей массы задавленнаго крестьянства, бѣжавшаго сюда оправиться на просторѣ отъ помѣщичьихъ батоговъ и канцелярскаго хищничества, вольнолюбиваго старорусскаго земства, осѣвшаго тутъ послѣ крутаго поворота Москвы къ иноначалiю и централизацiи. На высокомъ холмѣ, подымавшемся по самой серединѣ острова, надъ верхушками остававшихся внизу деревьевъ чернѣлъ видимый далеко крестъ, сооруженный по старообрядческимъ преданiямъ преподобнымъ Корнилiемъ Выговскимъ, во время одного изъ трудныхъ странничествъ этой безпокойной, нигдѣ не находившей себѣ достаточнаго приволья и простора души. Посреди пустыни — островъ, съ своею религiозною общиною, казался чѣмъ то дивнымъ, чѣмъ–то поразительно прекраснымъ. Цѣлые дни и недѣли проводя въ безгласныхъ лѣсахъ, одиноко переступая топкiе луга, усталый путникъ подходилъ къ берегамъ этого озера съ отраднымъ чувствомъ, предвкушая впереди всѣ удовольствiя, всѣ радости покойнаго прiюта у привѣтливой братiи Даниловскаго строенiя.
Недалеко отъ главнаго острова подымались еще два. Одинъ похожiй на низменный лугъ весь зеленѣвшiй пастбищами, посреди которыхъ выставлялись порою крупные головы и рога рослаго скота. Бѣлыя пятна были кое гдѣ разсѣяны на однообразной поверхности этого отложья. При болѣе внимательномъ взглядѣ можно было разсмотрѣть въ нихъ кучки барановъ, отдыхавшихъ въ густой травкѣ. Другой островъ — былъ просто голымъ камнемъ,
204
заостренною вершиною подымавшимся надъ серебряной полосою озера. На самомъ тычкѣ камня чернѣлъ неизбѣжный крестъ, а на одномъ изъ голыхъ выступовъ его была построена небольшая деревянная келья, около которой висели на громадныхъ валунахъ рыболовныя сѣти. Откосы камня подъ кучами солнца сверкали яркими отблесками мѣднаго колчедана. Вся скала, казалось, состояла изъ одной сплошной массы этого металла...
Три острова съ озеромъ и лѣсомъ вдали подъ яснымъ небомъ лѣтняго полудня дышали мiромъ и спокойствiемъ. Они такъ и говорили каждому приближавшемуся къ нимъ: «прiидите сюда всѣ труждающiеся и обремененные и азъ упокою вы!» И труждающiеся и обремененные дѣйствительно шли сюда обрѣсти покой и спасенiе... Шли сюда земскiе люди — тѣ земскiе люди, которые еще недавно смѣло заявляли Москвѣ свои протесты на земскихъ соборахъ, тѣ земскiе люди, которые отстаивали старое народоправiе черныхъ волостей, тѣ земскiе люди, которые сотнями и тысячами погибали на лобной площади, въ застѣнкахъ новыхъ остроговъ, въ срубахъ, сожигаемые живьемъ, губимые непримиримою силою новой жизни, входившей во всѣ поры русскаго государственнаго организма. Всѣ земскiе люди, которые еще недавно боролись съ воеводствомъ, поборами, неправыми лиходѣями–судьями и съ ненавистной пошлиной. Короче — все чтó осталось отъ преслѣдованiй наполнявшихъ царствованiя Алексѣя Михайловича, Петра Великаго — все обнищавшее, раззоренное, голутвенное шло въ глухiе закоулки, въ неисходную дичь, заводя тамъ гнѣзда раскола, гнѣзда, гдѣ еще всецѣло хранились преданiя стараго русскаго народоправства, земщины и обособленности областей... «Прекрасная мати пустыня» принимала всѣхъ спасающихся отъ «смутнаго мipa», всѣхъ не знавшихъ «гдѣ главу преклонити, понеже антихристовы дѣти всюду простираютъ сѣти, хотятъ они ихъ уловити — Антихристу покорити и вѣру Христову премѣнити!» И дѣйствительно прекрасная мати пустыня отъ «сего лукаваго» спасала всѣхъ, «тщавшихся въ нее убѣжати» трудною дорогою.
«По лѣсамъ, по болотамъ,
По горамъ, по вертепамъ!..»
Изъ городовъ, гдѣ творились казни лютыя, гдѣ стояли земляныя тюрьмы, а въ земляныхъ тюрьмахъ сидѣли колодники, замученные варварскимъ вѣкомъ пытокъ и казней.
«Ай вы гой еси, караульщики,
Что это у васъ за темницы стоятъ
Что въ темницахъ за невольники сидятъ?
Про что вы ихъ бьете, про что мучаете?
Что на нихъ пытаете, что спрашиваете?
Тутъ отвѣтъ держатъ караульщики:
«Ахъ вы, братцы, корабельщики,
Ихъ про вѣру бьютъ — Божью, истинную,
На нихъ спрашиваютъ Самого Бога Христа».
Впослѣдствiи сюда же московскiе купцы, покровители старообрядчества, присылали на исправленiе своихъ дѣтей — «дщерей–блудницъ, сыновей–пьяницъ», дававшихъ скитамъ весьма плохiе элементы. Но масса скитскихъ отшельниковъ, отвергшихъ прелести житiя блуднаго, антихристова, — были суровые аскеты, люди искренно убѣжденные въ правотѣ своего дѣла, вѣрившiе въ будущность его и въ простотѣ сердца ожидавшiе конечнаго пришествiя великаго суднаго дня.
Понятно, что большiе крупные скиты, часто посѣщавшiеся земской полицiей и благодѣтелями купцами, уже приняли нѣсколько иной оттѣнокъ. Таковы были на сѣверѣ выговскiе, онежскiе скиты, топозерскiя и запечерскiя обители... Въ одинъ изъ такихъ скитовъ я и введу теперь читателя.
В. Н. Д.
(Продолженiе будетъ).
______