АннотацияЦентральной темой обозрения выступило судебное дело штабс-капитана Квитницкого, нанесшего удар саблей своему командиру. Автор использует этот инцидент как отправную точку для социального анализа. Дело обнажило критическое непонимание в армейской среде самой сути воинской чести и долга, а также полное отчуждение и невежество гражданского общества относительно реальной жизни войск. Авторская позиция выражена в резкой критике нравов петербургского военного быта, где служба воспринимается как барщина, а понятие чести стало размытой фикцией, трактуемой в зависимости от кружка. Этому противопоставляется пример прусской армии, где служебный долг и забота о деле составляют основу мировоззрения офицера, что формирует единое и ясное понимание чести. Обозреватель предупреждает, что без преодоления нравственного кризиса и без воспитания подлинного воинского духа успешное проведение грядущей военной реформы и повышение боеспособности армии ставятся под сомнение. В заключительной части, описывая истеричный восторг публики на бенефисе певицы Нильсон, автор проводит параллель, указывая на более широкую общественную проблему — склонность к бездумному восторгу при равнодушии к существенным вопросам государственной жизни. |
Ключевые словадело Квитницкого, военная честь, воинский долг, офицерский корпус, Петербург, военный быт, военная реформа, суд, дисциплина, единомыслие, армия, гласность, военно-судебный процесс |
Список исторических лиц• штабс-капитан Квитницкий; • полковник Хлебников; • Патти (Аделина Патти) — итальянская оперная певица; • Г-жа Нильсон (Кристина Нильсон) — шведская оперная певица (сопрано); • Г-жа Лавровская (Елизавета Лавровская) — русская оперная певица (контральто); • Гуно (Шарль Гуно) — французский композитор; • Великий Князь Наместник (Великий князь Константин Николаевич); • Генерал Лидерс (граф Александр Николаевич Лидерс) — русский генерал, участник Кавказских походов; • Граф Остен-Сакен (Фабиан Вильгельмович фон дер Остен-Сакен) — русский генерал-фельдмаршал; • Граф Граббе (Павел Христофорович Граббе) — русский военачальник; • Император Германии (Вильгельм I); • Бисмарк (Отто фон Бисмарк); • Мольтке (Хельмут фон Мольтке (Старший)) — начальник Прусского (затем Германского) Генерального штаба. • Шах персидский (Насер ад-Дин Шах) — шах Ирана из династии Каджаров. |
Список географических названий• Петербург; • Варшава (Польша); • Пруссия; • Европа; • Персия; • Одесса. |
Основные положения• Отчуждение и невежество петербургского общества в отношении армейской жизни. Автор подчеркивает, что общество было совершенно не осведомлено о реальных процессах в военной среде, что является следствием его безучастности к серьезным вопросам: «общество Петербурга жило въ полномъ невѣдѣнiи того, чтó въ военномъ мiрѣ творилось и творится, и что невѣдѣнiе это имѣло главною своею причиною, какъ всегда, безучастiе общества къ серьознымъ вопросамъ жизни». • Офицеры в Петербурге заняты светскими сплетнями, чем профессиональными военными вопросами, что усугубляет изоляцию армии: «намъ всегда казалось, что вопросъ о томъ чтò дѣлаетъ какая нибудь Фифинъ, или чтò сказалъ Иванъ Ивановичъ Петру Петровичу ихъ болѣе интересовало, чѣмъ успѣхъ или неуспѣхъ стрѣльбы, ученiя». • Отсутствие единого, четкого и высокого понимания воинской чести как системная проблема. Дело Квитницкого обнажило главную болезнь — трактовка чести стала субъективной и превратилась в инструмент для сведения счетов: «никто у насъ твердо и ясно не знаетъ чтò такое военная честь и чтò такое значитъ ея оскорбленiе»;«честь мундира, военная честь является уже не чѣмъ-то въ родѣ высоко-нравственнаго начала... а просто предлогомъ сегодня объ этой чести думать одно, завтра другое». • Автор с тревогой отмечает, что молодые офицеры низших чинов присваивают себе право вершить суд и изгонять сослуживцев, что ведет к произволу и анархии: «молодые офицеры въ первыхъ офицерскихъ чинахъ заправляютъ сужденiемъ цѣлой батареи, даже цѣлой бригады, и принимаютъ на себя поставновлять приговоры объ исключенiи изъ состава офицеровъ». • Автор противопоставляет петербургскую модель, где служба — «барщина», прусской и провинциальной российской, где служба— главный смысл, что и порождает единомыслие в понимании долга и чести: «въ Петербургѣ наоборотъ: послѣдняя забота въ жизни офицера есть его полкъ, его часть, его служба: эта служба есть что-то въ родѣ неохотно и поневолѣ отбываемой барщины»; «отсутствiе единомыслiя въ пониманiи военнаго долга производитъ... неясное пониманiе военной чести, невысокiй ея уровень и отсутствiе единомыслiя въ образѣ его пониманiя!» • Необходимость срочного воспитания единого понимания воинского долга и чести как основа грядущей военной реформы. Автор считает, что без этого нравственного фундамента физическая сила армии будет бессильна, особенно в контексте перехода к всеобщей воинской повинности: «внесите фальшь въ это понятiе, разбейте это начало на разные образы его пониманiя, и вся физическая сила войска лишается нравственной силы, которая одна и есть сила, одна и есть непобѣдима...»; «установленiе единомыслiя во всемъ военномъ мiрѣ Петербурга насчетъ пониманiя своихъ обязанностей военныхъ — вотъ средство... чтобы... водворить... твердое и ясное... представленiе о военной чести». • Критика истеричного, безвкусного и неразумного поведения «образованной» публики (на примере бенефиса Нильсон). Автор видит в этом явлении ту же поверхностность и отсутствие подлинного понимания, что и в военном мире, считая такие «восторги» бессмысленными и переходящими всякую меру: «О, какое право имѣлъ бы Гуно, увидя эту сцену, сказать петербургской публикѣ... "ничего нѣтъ глупѣе на свѣтѣ публики"»; «Одно жаль, что они такъ часто безсмысленны, и на этотъ разъ перешли мѣру уваженiя къ такому громадному таланту». |
|---|
<219>
ПЕТЕРБУРГСКОЕ ОБОЗРѢНIЕ.
За истекшiя двѣ недѣли главнымъ событiемъ серьознымъ въ нашей общественной жизни было безъ сомнѣнiя дѣло о военно–подсудимомъ штабсъ–капитанѣ Квитницкомъ, нанесшемъ ударъ саблею полковнику Хлѣбникову.
Дѣло это дѣйствительно весьма и весьма серьозно, ибо приподняло завѣсу надъ однимъ изъ многихъ военныхъ мiровъ Петербурга и лишнiй разъ поставило лицомъ къ лицу общество и военный мiръ. Изъ этого сопоставленiя родилось множество вопросовъ, болѣе или менѣе серьозныхъ и интересныхъ, которые обнаружили въ свою очередь, что общество Петербурга жило въ полномъ невѣдѣнiи того, чтó въ военномъ мiрѣ творилось и творится, и что невѣдѣнiе это имѣло главною своею причиною, какъ всегда, безучастiе общества къ серьознымъ вопросамъ жизни. А между тѣмъ теперь, когда вопросъ военный становится со дня на день вопросомъ общимъ для всѣхъ, безучастiе къ нему общества въ будущемъ можетъ съ самаго начала просто за просто послужить препятствiемъ къ его благополучному началу и развитiю на почвѣ практической жизни.
О военномъ мiрѣ мы узнавали кое–что до сихъ поръ тремя путями: 1) изъ приказовъ «Русскаго Инвалида» мы знакомились съ производствомъ въ чины, наградами, назначенiями, приказами по войскамъ и заслугами военнаго министерства; 2) на улицѣ, глядя на проходившiя войска, мы узнавали о томъ, что тогда то парадъ, тогда то разводъ, и 3) наконецъ, отъ времени до времени (по счастью не часто), какая нибудь полковая исторiя выходила изъ полковаго тайника наружу и подъ разными видами расхаживала какъ легенда по городу.
О военной жизни мы ровно ничего не знали и не знаемъ и, признаемся, сколько разъ намъ ни приходилось бывать въ обществѣ офицеровъ, ни разу не пришлось хотя бы отъ одного изъ нихъ въ Петербургѣ узнать подробности про военное житье–бытье ихъ полка или отдѣльной части; намъ всегда казалось, что вопросъ о томъ чтò дѣлаетъ какая нибудь Фифинъ, или чтò сказалъ Иванъ Ивановичъ Петру Петровичу ихъ болѣе интересовало, чѣмъ успѣхъ или неуспѣхъ стрѣльбы, ученiя, и мы никакъ не могли себѣ уяснить почему эта Фифинъ и почему этотъ Иванъ Ивановичъ ихъ интересуютъ больше чѣмъ военная жизнь. При этихъ условiяхъ понятно, что общество, въ которомъ вращаются наши военные и изъ котораго они вышли, волею или неволею погружалось въ полнѣйшiй индифферентизмъ и полнѣйшее невѣдѣнiе насчетъ быта военной жизни.
Въ этомъ блаженномъ состоянiи находилось петербургское общество и тогда, когда въ прекрасный день штабсъ–капитанъ 3 батареи гвардейской конно–артиллерiйской бригады Квитницкiй нанесъ саблею ударъ батарейному командиру, и нанесъ потому, что предыдущими событiями в его бригадѣ имѣвшими мѣсто и длившимися мѣсяцы приведенъ былъ въ раздраженiе, а въ минуту совершенiя преступленiя въ изступленiе граничащее съ безсознательнымъ состоянiемъ.
Объ этихъ событiяхъ прежде бывшихъ въ этой бригадѣ кто зналъ въ Петербургѣ? Никто!
А какiя это были событiя? Они заключались въ систематическомъ преслѣдованiи переведеннаго изъ
220
Варшавы въ эту бригаду штабсъ–капитана Квитницкаго корпусомъ офицеровъ, съ цѣлью его просто за просто, какъ говорится, выжить изъ бригады.
Едва развязка этихъ событiй совершилась, какъ все петербургское общество имъ заинтересовалось. Явились двѣ партiи: квитницкая и анти–квитницкая; первая партiя говорила, что обвиняемый иначе поступить не могъ, въ виду совершеннаго безсилiя своего противъ заговора офицеровъ и отсутствiя обстоятельствъ оправдывающихъ этотъ заговоръ и марающихъ честь обвиняемаго; партiя антиквитницкая взяла жарко сторону офицеровъ, и увѣряла всякаго встрѣчнаго и поперечнаго, что 1) преступленiе Квитницкаго есть тяжкое нарушенiе военной дисциплины, 2) что офицеры имѣли право и основанiе требовать отъ обвиняемаго удаленiя изъ бригады, въ виду того, что онъ маралъ мундиръ и честь бригады и 3) что обвиняемый долженъ былъ подчиниться приговору и желанiю офицеровъ, и не имѣлъ ни малѣйшаго права смотрѣть на это дѣло какъ на личное для себя оскорбленiе и кого бы то ни было привлекать къ личной отвѣтственности за эти ему наносимыя оскорбленiя.
Вопросу на чьей сторонѣ была правда очень скоро предстояло рѣшиться на судебномъ разбирательствѣ этого загадочнаго дѣла.
Изъ этихъ дебатовъ, среди множества самыхъ разнообразныхъ показанiй, длившихся цѣлый день до полуночи, и вотъ уже шестой день наполняющихъ столбцы нашихъ столичныхъ газетъ, мы узнали, что, повидимому, правы были тѣ, которые говорили, что обвиненный Квитницкiй ничѣмъ чести своего мундира и своей бригады не оскорбилъ. Раскрыли передъ нами дебаты и то, что обвиняемый, не смотря на вышесказанное, послѣ многихъ преслѣдованiй со стороны офицеровъ товарищей, приговоренъ былъ нѣкоторыми изъ нихъ къ выходу изъ батареи, приговора этого для себя обязательнымъ не призналъ, и наконецъ, приведенный въ озлобленiе всѣми этими преслѣдованiями, совершилъ преступленiе, нанесъ ударъ полковнику Хлѣбникову, батарейному командиру.
Мы сейчасъ употребили слово «повидимому» и подчеркнули его. Отчего мы это сдѣлали? Оттого что, прислушиваясь къ толкамъ объ этомъ дѣлѣ въ обществѣ и офицеровъ и не–офицеровъ и припоминая нѣсколько эпизодовъ изъ военной полковой жизни въ Петербургѣ и въ послѣднее время, мы приходимъ какъ будто къ убѣжденiю, что никто у насъ твердо и ясно не знаетъ чтò такое военная честь и чтò такое значитъ ея оскорбленiе.
Дѣло Квитницкаго обнаружило это непониманье нагляднѣе всѣхъ остальныхъ случаевъ; но въ тоже время и прежде, признаемся, не разъ намъ приходилось удивляться существованiю въ военномъ мiрѣ различныхъ мнѣнiй о военной чести.
А между тѣмъ, если что нибудь наканунѣ введенiя военной общей повинности требуетъ положительнаго разъясненiя и привитiя къ жизни въ видѣ единаго, крѣпкаго и всѣми безусловно признаваемаго нравственнаго начала, для обезпеченiя нашей армiи духа достойнаго ея имени, ея преданiй и ея предковъ, то это безъ сомнѣнiя именно понятiе о военной чести, безъ котораго никакая армiя существовать не можетъ.
На нашей памяти весьма недавно въ томъ же Петербургѣ былъ слѣдующiй случай: офицеръ одного полка сообщаетъ офицеру другаго полка невыгодный слухъ про его полкъ; послѣднiй признаетъ это оскорбленiемъ чести своего полка; нѣсколько офицеровъ его–же полка составляютъ изъ себя судилище, и уполномочиваютъ этого оскорбленнаго офицера требовать отъ того офицера, который сообщилъ ему невыгодный слухъ, письменное отреченiе отъ своихъ словъ: тотъ пишетъ письмо, въ которомъ самымъ естественнымъ образомъ поясняетъ, что никогда не имѣлъ намѣренiя оскорблять полкъ своего товарища; за симъ нѣкоторые изъ офицеровъ того полка, къ которому принадлежалъ офицеръ написавшiй записку, въ свою очередь составляютъ судилище, по мнѣнiю котораго ихъ товарищъ оставаться въ полку не можетъ; онъ выходитъ изъ полка, вызываетъ своего товарища другаго полка на дуэль и убиваетъ его. Оказалось, что оба эти офицеры были молодые люди недостигшiе 25 лѣтъ, — это разъ; а во–вторыхъ, что въ обоихъ судилищахъ не участвовалъ весь корпусъ офицеровъ, и въ–третьихъ, что въ воззрѣнiяхъ на это дѣло между полками обозначились весьма рѣзко другъ другу противорѣчившiя мнѣнiя.
Въ этомъ случаѣ заслуживаютъ вниманiя слѣдующiя обстоятельства: 1) молодые перваго чина офицеры могутъ собственною иницiативою представлять собою офицерскiй судъ чести; 2) что въ оцѣнкѣ извѣстнаго поступка офицера одинъ полкъ находитъ его оскорбительнымъ, другой неоскорбительнымъ для чести полка.
Спрашивается: чтò это значитъ и есть–ли это явленiе возможное въ военномъ мiрѣ?
Является затѣмъ дѣло Квитницкаго, важное тѣмъ, что уже тутъ мы видимъ всѣ понятiя о военномъ бытѣ и о военной чести какъ будто перекувырнутыми. Тутъ уже просто за просто молодые офицеры въ первыхъ офицерскихъ чинахъ заправляютъ сужденiемъ цѣлой батареи, даже цѣлой бригады, и принимаютъ на себя поставновлять приговоры объ исключенiи изъ состава офицеровъ своего штабсъ–капитана, подъ предлогомъ оскорбленiя чести мундира.
Такимъ образомъ честь мундира, военная честь является уже не чѣмъ–то въ родѣ высоко–нравственнаго начала, насквозь проникающаго всякаго солдата и чувствуемаго всѣми одинаково, а просто предлогомъ сегодня объ этой чести думать одно, завтра другое, сегодня поступать такъ, завтра иначе, и во всякомъ случаѣ, относительно пониманiя долга военной чести, жить и дѣйствовать каждому въ своемъ кружкѣ, внѣ общенiя съ цѣлымъ корпусомъ офицеровъ, какъ кому заблагоразсудится.
Признаемся, вотъ съ этой то стороны дѣло Квитницкаго представляется намъ весьма мрачнымъ, какъ признакъ того настроенiя, въ которомъ можетъ находиться цѣлая часть нашего войска наканунѣ величайшей изъ общественныхъ реформъ — военной, отъ которой ближе всего будетъ зависѣть участь нашего государства въ будущемъ.
Уже теперь мы слышимъ жалобы на то, что новобранцы въ полкахъ не успѣваютъ закаливаться, такъ сказать, въ томъ боевомъ славномъ духѣ нашей армiи, который носятъ въ себѣ старые солдаты, уходящiе на родину отдыхать; что же будетъ тогда, когда съ кореннымъ измѣненiемъ въ формированiи полковъ, свѣжiй, новый и пришлый элементъ будетъ составлять массу въ каждомъ полку, и не будетъ находить въ корпусѣ офицеровъ яснаго и единодушнаго понятiя о военной чести? Понятiе это — фикцiя, мы это знаемъ, но въ этой фикцiи, мы тоже знаемъ, заключается вся нравственная сила войска: внесите фальшь въ это понятiе, разбейте это начало на разные образы его пониманiя, и вся физическая сила войска лишается нравственной силы, которая одна и есть сила, одна и есть непобѣдима...
Во всякомъ случаѣ должно надѣяться, — и эту надежду у насъ всѣ серьозно благонамѣренные люди высказываютъ громко, — что дѣло Квитницкаго со всѣми своими подробностями, безжалостно разоблаченными гласнымъ и открытымъ судомъ, заставитъ призадуматься нашъ военный мiръ, хотя въ тоже время нельзя не сознаться, что надежда эта очень и очень слаба!
«Что дѣлать?» говорятъ тѣ люди, которые,
221
очутившись передъ какимъ нибудь общественнымъ зломъ, нетерпѣливо и немедленно хотятъ прописывать противъ него лекарство и видѣть его благотворное цѣлительное средство; но, увы, на этотъ разъ прописать рецептъ немедленнаго исцѣленiя весьма трудно, если не невозможно. Не разъ въ своихъ обозрѣнiяхъ мы касались вопроса о томъ, что многаго недостаетъ въ военномъ быту нашихъ офицеровъ въ Петербургѣ, а теперь, имѣя передъ глазами дѣло Квитницкаго, мы приходимъ къ мысли, что все обнаруженное этимъ дѣломъ какъ нравственное зло въ военномъ мiрѣ есть именно то, о чемъ мы говорили прежде, то есть, совокупность такихъ условiй военнаго быта, послѣдствiемъ которыхъ является неправильное пониманiе военнаго долга и неясное представленiе о военной чести...
Внезапно помочь этому горю нельзя; всякiй это знаетъ. Но помочь ему надо, во что бы то ни стало. Намъ удалось довольно близко ознакомиться съ военнымъ мiромъ въ Пруссiи, и кромѣ того намъ пришлось увидѣть военный мiръ нашихъ двухъ полковъ внѣ Петербурга, въ 800 верстахъ отъ него. Въ обоихъ мы замѣтили рѣзкое отличiе отъ военнаго мiра петербургскаго; оно заключается въ томъ, что главная забота въ жизни офицеровъ въ Пруссiи и въ тѣхъ двухъ полкахъ, о которыхъ мы сейчасъ сказали, — есть ихъ полкъ, ихъ часть, ихъ служба; въ Петербургѣ наоборотъ: послѣдняя забота въ жизни офицера есть его полкъ, его часть, его служба: эта служба есть что–то въ родѣ неохотно и поневолѣ отбываемой барщины; тогда какъ тамъ, т. е. въ Пруссiи, каждый офицеръ озабоченъ своимъ содатомъ, своимъ взводомъ, успѣхомъ своего дѣла, также ревностно какъ озабоченъ хорошiй мужъ счастiемъ своей жены. Это рѣзкое различiе въ отношенiяхъ офицера къ своему военному быту установляетъ рѣзкое различiе и въ послѣдствiяхъ этихъ отношенiй: единомыслiе въ пониманiи своего положенiя какъ офицера производитъ единомыслiе въ пониманiи военнаго долга; а это единомыслiе въ пониманiи своихъ прямыхъ обязанностей, столько же служебныхъ, сколько и нравственныхъ, производить единомыслiе въ пониманiи военной чести. Въ Петербургѣ же отсутствiе единомыслiя въ пониманiи военнаго долга производитъ слабое участiе нравственныхъ обязанностей въ мiрѣ обязанностей военныхъ; а это слабое участiе нравственныхъ обязанностей имѣетъ прямымъ своимъ послѣдствiемъ неясное пониманiе военной чести, невысокiй ея уровень и отсутствiе единомыслiя въ образѣ его пониманiя!
Итакъ, установленiе единомыслiя во всемъ военномъ мiрѣ Петербурга насчетъ пониманiя своихъ обязанностей военныхъ — вотъ средство, и сколько кажется, единственное, для того, чтобы въ томъ же мiрѣ водворить и навсегда упрочить твердое и ясное, для всѣхъ одинаковое и для всѣхъ обязательное представленiе о военной чести.
Скоро ли это можетъ сдѣлаться и легко ли это сдѣлать, это другой вопросъ; но врядъ ли кто будетъ спорить о томъ, что безъ этого–де можно обойтись, идя на встрѣчу новой военной реформѣ и будущему — со всѣми его предвидимыми и возможными случайностями?..
На сихъ дняхъ, какъ мы слышали, въ особомъ засѣданiи главной коммиссiи должно начаться обсужденiе главныхъ основанiй военной реформы. Мы слышали тоже, что кромѣ главнаго вопроса о преобразованiи военной повинности, обсужденiю коммиссiи будутъ подлежать вопросы чисто военные, въ числѣ которыхъ поименовываютъ вопросъ объ округахъ и корпусахъ и вопросъ объ устройствѣ нашихъ крѣпостей и оборонительныхъ линiй. Полагаютъ, что большинство членовъ коммиссiи будутъ на сторонѣ военнаго министерства; въ составѣ этой коммиссiи, какъ извѣстно, принимаютъ участiе Великiй Князь Намѣстникъ, два фельдмаршала и всѣ начальники военныхъ округовъ; приглашены были генералъ Лидерсъ, графъ Остенъ–Сакенъ и храбрый атаманъ графъ Граббе, но эти три по болѣзни прибыть не могутъ. Мы слышали тоже, что въ виду возможности замѣны системы округовъ прежними корпусами военное министерство изготовило уже проектъ корпусной администрацiи, съ тѣмъ чтобы таковой проектъ составлялъ среднее между нынѣшнимъ и прежнимъ устройствами, съ сохраненiемъ, впрочемъ, главнаго принципа нынѣшняго — централизацiи всего военнаго мiра въ военномъ министерствѣ — неприкосновеннымъ.
Прибытiе императора Германiи въ Петербургъ — фактъ несомнѣнный. Несомнѣнно, говорятъ, и то, что императора будутъ сопровождать Бисмаркъ и Мольтке. Полагать надо, что оно состоится между концомъ апрѣля и началомъ мая. Распоряженiя и приготовленiя къ этому событiю въ военномъ мiрѣ, если вѣрить слухамъ, уже начались; такъ мы слышали, что прусскiй полкъ вызванъ уже изъ Варшавы въ Петербургъ для приготовленiя къ встрѣчѣ и къ параду; затѣмъ составляются проекты особенныхъ военныхъ ученiй. Прiѣздъ шаха персидскаго долженъ состояться раньше, вѣроятно въ началѣ апрѣля. Списокъ лицъ сопровождающихъ шаха уже доставленъ въ С.–Петербургъ, и изъ него видно, что однихъ знатныхъ особъ насчитывается до сорока; въ томъ числѣ всѣ министры персидскаго величества, такъ что высшее правительство Персiи, какъ говорятъ, съ шахомъ во главѣ отправляется цѣликомъ въ долгосрочный отпускъ что, — въ виду того обстоятельства, что путешествiе шаха по Европѣ не имѣло примѣра въ анналахъ персидской исторiи, — считается подвигомъ большой смѣлости.
Третьяго дня вечеромъ частица Петербурга въ лицѣ меломановъ–нильсонистовъ пришла по случаю бенефиса г–жи Нильсонъ и ея разлуки съ Петербургомъ въ одинъ изъ тѣхъ восторговъ, на который способна только милая русская натура, знать не хотящая, что всему есть въ жизни мѣра, даже обожанiю генiальной пѣвицы. Помнится, года два назадъ въ Одессѣ г–жу Лавровскую принимали такъ восторженно, что даже одинъ дѣйствительный статскiй совѣтникъ запрегъ себя въ ея карету вмѣсто коренной, и везъ ее горланя «ура» во все генеральское горло.
Третьяго дня вечеромъ въ Большомъ театрѣ происходило чтó–то еще болѣе экстраординарное. На публикѣ лежали какъ будто три обязанности: 1) доказать мiру, что восторгъ въ честь бенефиса Патти ничто въ сравненiе съ восторгомъ въ бенефисъ г–жи Нильсонъ, 2) доказать, что г–жа Нильсонъ великая артистка, и 3) доказать и то, что грустно публикѣ съ ней разставаться! Первую и третью обязанность публика исполнила болѣе чѣмъ добросовѣстно, но исполненiе обѣихъ безъ пересоленiя не обошлось; за то вторую обязанность она исполнила очень плохо, и съ точки зрѣнiя артистическаго пониманiя чтò такое Нильсонъ въ чудной роли Маргариты въ «Фаустѣ» доказала очень убѣдительно, что смыслитъ въ этомъ пониманiи не болѣе какъ уличная толпа! Во второмъ дѣйствiи минута, когда должна выйти Маргарита на сцену, идя черезъ площадь изъ церкви домой — одна изъ самыхъ драматическихъ въ цѣлой оперѣ. Здѣсь должна она сразу поразить всѣхъ своимъ видомъ невинной дѣвушки, здѣсь долженъ Фаустъ къ ней подойти, чтобы сказать свое первое слово, здѣсь наконецъ внезапно остановленная Фаустомъ Маргарита должна ему сказать свою первую знаменитую фразу, — словомъ, здѣсь ни одинъ мигъ не можетъ пропасть для зрителя, здѣсь въ волненiи онъ ждетъ ея появленiя и съ жадностью приготовляется слѣдить за каждымъ этимъ мигомъ, — и чтоже: публика петербургская, эти такъ называемые понимающiе музыку и талантъ — взяли на себя роль Фауста и въ ту же минуту, когда вышла Маргарита
222
то есть Нильсонъ, на столько не уважили ея таланта, что принялись кричать и хлопать какъ въ балаганѣ, и заставили ее выйти изъ роли, кланяться публикѣ, и затѣмъ послѣ трехъ минутъ поклоновъ снова войти въ роль Маргариты; хороша была физiономiя Фауста въ это время, и хороша была вся эта минута, когда — казалось — Маргарита, послѣ поклоновъ публикѣ, обратилась къ Фаусту съ словами: «ну, теперь подходите ко мнѣ, я съ публикою покончила!»
О, какое право имѣлъ бы Гуно, увидя эту сцену, сказать петербурской публикѣ то, что другой великiй человѣкъ сказалъ про публику вообще: «ничего нѣтъ глупѣе на свѣтѣ публики». Зато букетовъ была бездна, подарковъ тоже, и между прочими два подарка сентиментальные: одинъ въ видѣ золотой дiадемы отъ зрителей рая и грамота съ подписями и съ кольцомъ, на которомъ виднѣлся проливающiй слезу глазъ, съ надписью — «кольцо — символъ нашего союза, а слеза — знакъ нашей грусти при разлукѣ». Бенефисъ кончился въ три часа ночи въ квартирѣ г–жи Нильсонъ въ Hôtel de France, куда ее провожала толпа обожателей, съ потухшими факелами (зажигать факелы было запрещено) и гдѣ встрѣтила ее иллюминацiя подъѣзда, лѣстницы и всѣхъ ея комнатъ. Эти комнаты наводнились обожателями, которые съ портретами г–жи Нильсонъ въ рукахъ просили ее подписывать ихъ, что она исполняла съ величайшимъ радушiемъ. Въ три часа ночи бѣдная бенефiцiантка осталась одна и впала въ полное изнеможенiе. Говорятъ, что въ минуту когда сонъ сталъ на нее нисходить, она воскликнула: «нѣтъ, ужъ это слишкомъ!» И въ правду слишкомъ! Но смѣшно то, что за день до этого всѣ газеты объявили, что такого восторга, какъ въ бенефисъ Патти, никогда не было и никогда не будетъ! Тутъ–то на зло и было! Для петербургскихъ восторговъ нѣтъ ничего невозможнаго! Одно жаль, что они такъ часто безсмысленны, и на этотъ разъ перешли мѣру уваженiя къ такому громадному таланту, какъ г–жа Нильсонъ.
_______