АннотацияТекст представляет собой траурную речь, произнесенную Т. Филипповым на заседании Санкт-Петербургского Славянского комитета 14 февраля 1873 г. в память о его председателе А. Ф. Гильфердинге. Выступление было перенесено и приурочено к ежегодному торжеству в день памяти св. Кирилла, чтобы почтить многогранные заслуги покойного. Основное содержание речи посвящено анализу истоков и эволюции мировоззрения Гильфердинга. Автор подчеркивает, что его личность и общественная деятельность сформировались под определяющим влиянием московского кружка славянофилов, несмотря на неблагоприятную атмосферу в университете и непопулярность этих идей в конце 1840-х гг. Филиппов дает емкую характеристику славянофильского учения, выделяя его главные составляющие: глубокую православную веру, защиту самобытности русского народа и его культуры (включая народное творчество), а также последовательную проповедь идеи славянской взаимности. Речь представляет Гильфердинга не только как выдающегося общественного деятеля, но и как верного последователя и продолжателя идейного наследия ранних славянофилов. |
Ключевые словаА. Ф. Гильфердинг, Т. Филиппов, Славянский комитет, траурная речь, славянофильство, московское славянофильство, Московский университет, А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, П. В. Киреевский, С. Т. Аксаков, К. С. Аксаков, И. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин, православие, народность, славянское единство |
Список исторических лиц• А. Ф. Гильфердинг (Александр Федорович Гильфердинг); • Св. Кирилл (Кирилл Философ, Константин) — равноапостольный первоучитель славянский, создатель славянской азбуки; • Грановский (Тимофей Николаевич Грановский) — профессор всеобщей истории Московского университета; • Шевырев (Степан Петрович Шевырев) — профессор истории русской словесности Московского университета, литературный критик; • Бодянский (Осип Максимович Бодянский) — профессор истории и литературы славянских наречий Московского университета, филолог-славист; • Кудрявцев (Петр Николаевич Кудрявцев) — профессор всеобщей истории Московского университета, писатель; • А. С. Хомяков (Алексей Степанович Хомяков) — русский поэт, философ, богослов, публицист, один из основателей славянофильства; • Киреевские (Иван Васильевич Киреевский и Петр Васильевич Киреевский) —деятели славянофильского кружка; • Аксаковы (Сергей Тимофеевич Аксаков, Константин Сергеевич Аксаков, Иван Сергеевич Аксаков) — славянофилы; • Самарин (Юрий Федорович Самарин) — публицист и философ, общественный деятель, видный представитель позднего славянофильства; • Петр (Петр I Алексеевич, Петр Великий). |
Список географических названий• Европа; • Русь; • Санкт-Петербург. |
Основные положения• А. Ф. Гильфердинг — выдающийся и безвременно ушедший общественный деятель, память которому требует особого почтения. Автор объясняет, почему поминальное собрание было перенесено и приурочено к дню св. Кирилла, чтобы достойно почтить заслуги покойного: «Въ такомъ выборѣ дня выразилось явно желанiе Славянскаго Комитета воздать лишнюю, сколь возможно большую честь своему бывшему предсѣдателю; на насъ же... лежитъ обязанность... начертать духовный образъ Александра Ѳедоровича, хранимый въ нашемъ воспоминанiи, и тѣмъ хоть нѣсколько уменьшить скорбное ощущенiе его отсутствiя...» • Формирование мировоззрения Гильфердинга произошло в сложную эпоху «гнета» конца 1840-х гг., однако его «избранная натура» избежала нравственного разложения. Автор рисует мрачную картину эпохи после революций 1848 г., когда ужесточался контроль над образованием и мыслью, что порождало в студенческой среде апатию или озлобление: «въ то тяжкое, безотрадное время, когда, изъ желанiя уберечь русскiй народъ... отъ разлившихся по всей Европѣ противуправительственныхъ стремленiй, признано было полезнымъ: во первыхъ, затруднить... доступъ въ университеты... затѣмъ изгнать изъ гимназiй преподаванiе... латинскаго и... греческаго языка... наконецъ, усилитъ... строгiй надзоръ за литературой...»; «Но избранная натура Гильфердинга не поддалась ни одному изъ этихъ возникавшихъ въ ту пору золъ университетской жизни и... помогла ему сохранить... то нравственное равновѣсiе, которое уберегло его на всю жизнь отъ одностороннихъ увлеченiй безплодной ненависти...» • Решающую роль в становлении Гильфердинга сыграло его вхождение в кружок московских славянофилов, которые дали ему высшие нравственные и идейные ориентиры. Общение с Хомяковым, Киреевскими, Аксаковыми и Самариным спасло молодого человека и определило весь его жизненный путь: «Тамъ-то, среди этихъ крѣпкихъ мыслiю и безукоризненно чистыхъ по стремленiямъ русскихъ дѣятелей... впервые были восприняты юнымъ умомъ Гильфердинга тѣ высокiя начала человѣческой дѣятельности, та пламенная любовь къ своему народу и къ его соплеменнымъ братьямъ, коими онъ былъ руководимъ до послѣдней минуты...» • Славянофильство в 1840-е гг. было непопулярным, гонимым и сознательно искажаемым в публицистике учением, требующим умственной зрелости для понимания. Автор (сам славянофил) защищает это учение, подчеркивая его серьезность и сложность, и обвиняет либеральную критику в недобросовестной полемике, которая отталкивала от него молодежь: «славянофилы не пользовались въ литературѣ... даже и вовсе не признавались большинствомъ за людей серьезныхъ... враги славянофиловъ были не очень разборчивы въ своихъ полемическихъ прiемахъ и очень часто приписывали имъ такого рода... мнѣнiя, которыя были совершенно чужды духу и кореннымъ основамъ славянофильскаго катихизиса...» • Сущность славянофильства, воспринятая Гильфердингом, заключается в трех неразрывных основах: глубокая православная вера, защита народной самобытности и идея славянского единства. Автор дает емкую апологию славянофильской доктрины как единственно верного пути для русского общества: «Прежде всего, они были искренно вѣрующiе христiане и дѣти православной церкви... Затѣмъ они были присными дѣтьми своего народа и поборниками его самостоятельнаго развитiя... Наконецъ, славянофилы... были въ ту пору единственными представителями тѣхъ симпатiй къ соплеменнымъ намъ народамъ славянскимъ...» |
|---|
243
ВЪ ПАМЯТЬ А. Ѳ. ГИЛЬФЕРДИНГА.
(Читано въ собранiи спб. Славянскаго Комитета 14 февраля 1873 г.)
Незамѣнимая утрата, которую понесъ въ прошломъ году спб. Славянскiй Комитетъ, случилась въ такую пору года, когда даже для того, чтобы проводить до могилы дорогiе останки нашего неожиданно и безвременно скончавшагося предсѣдателя и дать имъ послѣднее цѣлованiе, могла собраться лишь небольшая кучка его друзей и почитателей. При такихъ обстоятельствахъ общее единодушное желанiе окружавшихъ гробъ Александра Ѳедоровича почтить его память особымъ чрезвычайнымъ собранiемъ Комитета не могло быть приведено въ исполненiе немедленно, безъ явнаго ущерба для цѣли, которая имѣлась въ виду: не смотря на глубокое уваженiе, которымъ пользовался почившiй въ разнородныхъ слояхъ нашего общества, и при всѣхъ усилiяхъ Комитета, устроенное въ честь его собранiе могло бы оказаться, безъ чьей либо вины, слишкомъ малочисленнымъ и своимъ скуднымъ видомъ вовсе не соотвѣтствовать дѣйствительному общественному настроенiю.
Затѣмъ, какъ только мысль о необходимости отсрочить собранiе была принята и явился вопросъ о днѣ, въ который всего приличнѣе и удобнѣе было бы устроить поминовенiе Александра Ѳедоровича и праведными хвалами увѣнчать его многообразные труды и общественныя заслуги, то по чьему то счастливому указанiю было признано за лучшее соединить эти поминки съ нашимъ обычнымъ торжествомъ, которое ежегодно совершается Славянскимъ Комитетомъ въ день памяти равноапостольнаго первоучителя славянскаго св. Кирилла и которое въ первый еще разъ празднуется безъ видимаго между нами присутствiя нашего бывшаго руководителя. Въ такомъ выборѣ дня выразилось явно желанiе Славянскаго Комитета воздать лишнюю, сколь возможно бóльшую честь своему бывшему предсѣдателю; на насъ же, принявшихъ отъ Комитета порученiе быть передъ настоящимъ собранiемъ исполнителями его воззрѣнiй на дѣятельность Александра Ѳедоровича и одушевляющихъ его чувствъ, лежитъ обязанность съ доступною нашимъ силамъ ясностiю начертать духовный образъ Александра Ѳедоровича, хранимый въ нашемъ воспоминанiи, и тѣмъ хоть нѣсколько уменьшить скорбное ощущенiе его отсутствiя на сегоднешнемъ праздникѣ.
Многосторонность дѣятельности Александра Ѳедоровича и, съ другой стороны, весьма понятное желанiе многихъ участвовать въ выраженiи общественной къ нему признательности подали поводъ къ избранiю изъ среды Комитета четырехъ лицъ, между которыми, по ихъ взаимному соглашенiю, могли бы быть распредѣлены трудъ и честь участiя въ этомъ дѣлѣ.
При этомъ дѣлежѣ, на мою долю досталось разъясненiе того вопроса, откуда возникли и при какихъ условiяхъ первоначально развивались въ умѣ и душѣ Гильфердинга тѣ cтpeмлeнiя и убѣжденiя, коимъ онъ съ такимъ неизмѣннымъ постоянствомъ слѣдовалъ во всю свою — увы! слишкомъ краткую — жизнь и добрые плоды коихъ, выразившiеся въ его ученой, государственной и общественной дѣятельности, мы собрались сегодня почтить благодарнымъ о нихъ воспоминанiемъ.
Александръ Ѳедоровичъ воспитывался, какъ извѣстно, въ московскомъ университетѣ, куда онъ вступилъ въ концѣ 40–хъ годовъ, въ то тяжкое,
244
безотрадное время, когда, изъ желанiя уберечь русскiй народъ и въ особенности учащееся поколѣнiе отъ разлившихся по всей Европѣ противуправительственныхъ стремленiй, признано было полезнымъ: во первыхъ, затруднить, сколь возможно, для юношества доступъ въ университеты, для чего и было установлено нормальное число студентовъ, не свыше 300 на каждый университетъ; затѣмъ изгнать изъ гимназiй преподаванiе тѣхъ предметовъ, которые составляютъ главную основу серьезнаго умственнаго воспитанiя въ этомъ возрастѣ, т. е. латинскаго и преимущественно греческаго языка, на томъ, между прочимъ, основанiи, что древняя греческая философiя была родоначальницей философiи германской, которая въ свою очередь признавалась источникомъ революцiонныхъ движенiй конца 40–хъ годовъ; наконецъ, усилитъ и безъ того невыносимо строгiй надзоръ за литературой и за всякимъ общественнымъ проявленiемъ живой человѣческой мысли.
При такихъ предзнаменованiяхъ вступленiе въ университетъ не обѣщало даровитому юношѣ хорошихъ послѣдствiй. Правда, въ это время университетъ имѣлъ еще въ своей средѣ лучшихъ профессоровъ прежняго времени. Александръ Ѳедоровичъ имѣлъ еще возможность слушать чтенiя Грановскаго, Шевырева, Бодянскаго, Кудрявцева и другихъ; но духъ и настроенiе московскаго университета были уже не совсѣмъ тѣ, что прежде: чистому, безкорыстному юношескому одушевленiю, гоподствовавшему между студентами предыдущаго перiода, стала уже являться на смѣну, съ одной стороны, умственная апатiя и отвращенiе къ серьезному труду, съ другой то злобное и безпорядочное настроенiе, которое обыкновенно бываетъ прямымъ послѣдствiемъ ничѣмъ не заслуженнаго и никакою необходимостiю не оправдываемаго гнета.
Но избранная натура Гильфердинга не поддалась ни одному изъ этихъ возникавшихъ въ ту пору золъ университетской жизни и, вмѣстѣ съ бодростiю ума, помогла ему сохранить въ своей душѣ то нравственное равновѣсiе, которое уберегло его на всю жизнь отъ одностороннихъ увлеченiй безплодной ненависти, погубившихъ на Руси не одно блестящее дарованiе. Впрочемъ, въ этомъ дѣлѣ, на помощь его собственнымъ природнымъ силамъ пришли и внѣшнiя благопрiятныя обстоятельства. По давнему знакомству отца Александра Ѳедоровича съ А. С. Хомяковымъ, ему, съ студенческой еще скамьи, открылся доступъ въ то небольшое числомъ своихъ членовъ, но богатое духовными силами, литературное общество, въ которомъ Хомякову принадлежала самая видная, преобладающая роль и въ которомъ впослѣдствiи самому Гильфердингу такъ радушно отведено было подобающее его достоинствамъ и заслугамъ мѣсто. Тамъ–то, среди этихъ крѣпкихъ мыслiю и безукоризненно чистыхъ по стремленiямъ русскихъ дѣятелей, въ общенiи съ Кирѣевскими, Аксаковыми, Самаринымъ, впервые были восприняты юнымъ умомъ Гильфердинга тѣ высокiя начала человѣческой дѣятельности, та пламенная любовь къ своему народу и къ его соплеменнымъ братьямъ, коими онъ былъ руководимъ до послѣдней минуты его земнаго существованiя, о чемъ свидѣтельствуетъ и самая его смерть.
Въ то время, о которомъ идетъ рѣчь, славянофилы не пользовались въ литературѣ не только тѣмъ почетомъ, въ которомъ не отказываютъ имъ въ настоящую пору и который, какъ вамъ, м. г., извѣстно, еще очень далекъ отъ мѣры уваженiя, соотвѣтствующей ихъ дѣйствительному значенiю въ исторiи русской мысли, но даже и вовсе не признавались большинствомъ за людей серьезныхъ. Если мы раскроемъ на удачу какую–угодно книжку любаго изъ наиболѣе распространенныхъ повременныхъ изданiй того времени, мы неизбежно встрѣтимся въ ней съ какою–нибудь пошлою выходкою одного изъ тогдашнихъ остроумцевъ, направленною противъ славянофильскихъ ученiй. Обнадеженные слѣпымъ сочувствiемъ читающей массы и увѣренные въ ея дружныхъ рукоплесканiяхъ каждому слову, обращенному въ укоръ ихъ литературнымъ противникамъ, враги славянофиловъ были не очень разборчивы въ своихъ полемическихъ прiемахъ и очень часто приписывали имъ такого рода (преимущественно ретроградныя) мнѣнiя, которыя были совершенно чужды духу и кореннымъ основамъ славянофильскаго катихизиса, и тѣмъ весьма много способствовали отчужденiю отъ славянофильства университетской молодежи, по самому возрасту своему неизбѣжно и прежде всего свободолюбивой.
При такомъ систематическомъ извращенiи одного изъ основанiй славянофильства, которое совершалось людьми умными, энергическими и присвоившими себѣ одну изъ самыхъ завидныхъ монополiй, между университетскимъ юношествомъ, очень естественно, не могло быть большаго числа послѣдователей этого строгаго и возвышеннаго ученiя, для самостоятельнаго усвоенiя коего требовалась умственная зрѣлость, превышающая возрастъ университетскаго воспитанника, или исключительная даровитость, которая, какъ извѣстно, составляетъ удѣлъ немногихъ.
Тѣ немногiе, которые, отъ юныя версты и отъ младыхъ ногтей, тѣмъ или другимъ путемъ дошли до признанiя и усвоенiя славянофильскихъ воззрѣнiй, безъ сомнѣнiя, помнятъ то умственное одиночество, которое они испытывали среди многочисленнаго круга своихъ сверстниковъ и совоспитанниковъ, и тягость той ежедневной борьбы, которую они должны были вести съ своими иномысленными и крѣпко сплоченными товарищами.
Я увѣренъ, что и Александру Ѳедоровичу приходилось подчасъ не легко; но тѣмъ болѣе ему чести, что, не взирая на всѣ неудобства и тягости, сопряженныя съ исповѣданiемъ непопулярнаго и обычный уровень массы превышающаго ученiя, онъ такъ бодро несъ отъ юности взятое иго.
Въ настоящемъ случаѣ было бы неумѣстно входить въ подробный разборъ всего славянофильскаго ученiя, въ духѣ коего воспитанъ былъ умъ и характеръ Гильфердинга; для моей цѣли будетъ совершенно достаточно припомнить и изложить, въ самыхъ краткихъ словахъ, его главныя основныя черты.
Что такое, въ сущности, были славянофилы, чему они учили и что защищали?
Прежде всего, они были искренно вѣрующiе христiане и дѣти православной церкви, ученiе которой было ими не только усвоено во всей его безпредѣльной высотѣ и глубинѣ, но нѣкоторыми изъ нихъ разъяснено, въ извѣстныхъ его частяхъ, съ такою точностiю и полнотою, которая способна удовлетворить самую придирчивую критику и самую жадную пытливость человѣческаго разума. Глубокое изученiе церкви и ея ученiя открыло имъ источники и вѣрныя средства для окончательнаго и непогрѣшимаго рѣшенiя множества вопросовъ, касающихся какъ внутренняго мipa человѣческой совѣсти, такъ и человѣческаго общежитiя, и такихъ вопросовъ, которые, внѣ этой области мышленiя, не могутъ никогда получить удовлетворительнаго рѣшенiя и потому долго еще будутъ тревожить и колебать человѣческiя общества, живущiя внѣ свѣта православной истины.
Въ тоже время глубокое изученiе христiанства въ его богооткровенныхъ источникахъ и въ его исторiи, въ святоотеческихъ творенiяхъ, соборныхъ постановленiяхъ и т. п., не могло не раскрыть предъ ихъ очами и того положенiя, въ которомъ православная церковь, по судьбамъ Божiимъ, находится въ настоящее время и изъ котораго извести не было, конечно, не въ ихъ силахъ; но помышленiя ихъ непрестанно обращались въ эту сторону и они
245
всю жизнь свою не переставали ждать ея обновленiя, завѣщавъ и намъ эти священныя упованiя.
Затѣмъ они были присными дѣтьми своего народа и поборниками его самостоятельнаго развитiя; въ этомъ именно смыслѣ они обличали недостатки петровскаго преобразованiя, совершеннаго не безъ насилiя и не безъ оскорбленiя народныхъ вѣрованiй, убѣжденiй и добрыхъ обычаевъ. Литературные противники славянофиловъ охотнѣе всего останавливилась на этомъ пунктѣ ихъ ученiя и всѣ усилiя свои устремляли къ тому, чтобы этотъ возвышенный протестъ обратить во мнѣнiи общества въ проявленiе гласнаго патрiотизма и въ заступничество древняго невѣжества и общественнаго застоя. Въ своихъ полемическихъ нападенiяхъ они не стѣснялись ни передъ чѣмъ, ни даже передъ тѣми чудными произведенiями нашей народной поэзiи, въ которыхъ такъ полно и легко вылился величественный и кроткiй образъ русскаго народа и коихъ художественное достоинство поставлено въ настоящее время внѣ всякаго сомнѣнiя. Надъ этою святынею народнаго творчества такъ еще недавно дозволялись самыя неистовыя и невѣжественныя глумленiя въ такихъ изданiяхъ, которыя считались руководителями общественнаго мнѣнiя и которыя потомъ, безъ всякой застѣнчивости, явились жаркими панигиристами того, что еще вчера топтали въ грязь. Представители критики 40–хъ годовъ, которые, воюя съ русскою народною пѣснiю, какъ представительницею русскаго народа, приводили для своихъ читателей въ образецъ народнаго творчества:
Танцовала рыба съ ракомъ,
А петрушка съ пустарнакомъ,
не мало, я думаю, были бы удивлены, если бы на страницахъ руководимыхъ ими нѣкогда журналовъ могли усмотрѣть отпечатанные длинные ряды творческихъ произведенiй презираемаго ими народа.
Наконецъ, славянофилы, сообразно съ ихъ прозванiемъ, были въ ту пору единственными представителями тѣхъ симпатiй къ соплеменнымъ намъ народамъ славянскимъ, которыя составляютъ одну изъ существеннѣйшихъ обязанностей всякаго политически образованнаго русскаго человѣка и которыя только въ недавнее время распространились за тѣсные предѣлы литераурнаго кружка, и хотя до сихъ поръ встрѣчаютъ еще не мало противодѣйствiй и вызываютъ въ иныхъ весьма упорную вражду, но никѣмъ уже не считаются, какъ прежде, за какую то причуду или праздный капризъ. Въ наше время и подростающимъ дѣтямъ уже извѣстно, что вопросъ славянскiй есть одинъ изъ важнѣйшихъ всемирныхъ вопросовъ, значенiя коего не можетъ умалить никакая клевета и никакое противодѣйствiе.
Вотъ, въ самыхъ краткихъ словахъ, сущность идей и стремленiй тѣхъ людей, въ средѣ коихъ нашъ бывшiй предсѣдатель получилъ первое понятiе о томъ, чему потомъ была всецѣло посвящена его общественная дѣятельность, и которыми онъ былъ усвоенъ, какъ присный членъ ихъ избранной семьи и какъ равноправный, хотя и младшiй возрастомъ, дѣятель.
Это усвоенiе составляетъ, по моему мнѣнiю, высшую честь, какой только могъ достигнуть общественный дѣятель нашего времени: ибо я вполнѣ раздѣляю мнѣнiе древнихъ, полагавшихъ, что высшее счастiе состоитъ въ томъ, чтобы placere optimis suae aetatis1).
Т. Филипповъ.
______