275
НА ОЗЕРѢ.
VI.
Когда наши путники пришли къ при–озерному побережью — уже вечерѣло. Острова, ровная гладь озера и далекiй лѣсъ были охвачены розовымъ блескомъ медленно отгоравшей зари. Воздухъ стылъ. У воды уже пахнуло не то легонькимъ холодкомъ, не то влажною свѣжестью. На песчанной отмели чернѣло нѣсколько выкинутыхъ лодокъ. Проводникъ втащилъ одну изъ нихъ въ воду и взялся за весла. Скоро челнокъ плылъ уже по алому простору озера, въ которомъ съ поразительною яркостiю отражались окаймленныя огнистыми битями, словно вспыхнувшiя и тлевшiя по краямъ облака. На аломъ фонѣ неба еще далеко впереди рѣзко обрисовывался черный деревянный крестъ. Заходившее солнце словно охватило его сiяющимъ ореоломъ. Весла, медленно подымаясь и медленно опускаясь, разсѣкали воду, взбрасывая вверхъ брызги яхонтовъ и рубиновъ.
Дѣвушка, до сихъ поръ грустно глядѣвшая впередъ, на островъ, представлявшiйся ей тюрьмою, гдѣ она скоро должна схоронить свою невеселую молодость, скоро стала смотрѣть за бортъ. Вода озера была удивительно прозрачна. Все его дно представлялось какъ будто сквозь зеленовато–золотистое стекло. Вотъ цѣлая стая сѣроватыхъ рыбокъ съ алыми плавниками потянулась на встрѣчу лодкѣ и словно замерла при ея приближенiи. Вонъ по самому дну движется что–то бурое, безформенное... Вонъ цѣлый кустъ водорослей вдругъ заколебался и изъ его чащи вынырнула и погналась за ярко золотою рыбкой хищная, прожорливая щука. А вотъ мелкiе, мелкiе вальцы повиснули въ водѣ, едва замѣтно перебирая жабрами... А надъ водою звенѣли цѣлые рои комаровъ, тонко, дискантовыми голосами, въ хорѣ которыхъ густо, какъ звукъ колокола между мелкими колокольчиками, гудѣла большая муха. Прекрасная мати–пустыня была дѣйствительно прекрасна. Сердце невольно раскрывалось на встрѣчу этимъ лучамъ и звукамъ, глаза не могли оторваться отъ прелести затеряннаго въ невѣдомой глуши захолустья.
— Богъ въ помощь!
— Спаси Боже! отвѣтили съ встрѣчной лодки, описывавшей кругъ по озеру.
— Невода опускаютъ? спросилъ путникъ у проводника.
— Сѣти. На трапезу, на завтра значитъ рыбки не пошлетъ ли Господь.
— Много–ль ловите?
— А когда и пудовъ пять бываетъ тоня. Онамедни въ память страстотерпца Аввакума, убiеннаго въ Пустозерскѣ, забросили — семь пудъ десять фунтовъ сняли.
— Экая благодать!
— Все святители наши, блюдутъ обитель. Тоже въ день Аввакума протопопа, по повелѣнiю Алекѣя Михайловича, сожженнаго со товарищи въ деревянномъ срубѣ, — двѣнадцать пудъ взяли.
— Нну!
— Десять дней свѣжая рыба на трапезу подавалась.
Рыболовы уже далеко были отъ странниковъ. Они выпускали въ воду сѣти, поплавки которыхъ колыхались вправо, означая кругъ выброшеннаго невода. Все это было молчаливо и тихо. Ни пѣсни, ни удалой шутки. Видно что люди не работали на себя, а совершали «послушанiе». Вотъ ладья обогнула вдоль берега и пристала къ песчаному мыску, откуда она и отправилась на ловъ. Рыбаки быстро встали изъ челна и пошли въ воду, вытаскивая сѣть. Кругъ образуемый поплавками все съужался и съужался. На поверхности его уже начинала биться рыба.
— Благослови, отецъ Дiонисiй, — рыбкой, обратился проводникъ къ высокому крестьянину, стоявшему на берегу.
— Бери. Козонокъ–отъ есть ли?
— А во — а туисъ.
— Въ туисъ мелка больно попадетъ–отъ.
На поверхности уже очень съузившагося круга трепетала рыба, подскакивая кверху серебристыми спинками. Двѣ или три щуки перескочили за неводъ и грузно всплеснувъ хвостами уплыли въ свободный просторъ роднаго озера.
— Ишь, еретики! ушли–отъ.
— Ничего, отецъ, еще много будетъ въ тонѣ.
— Какъ Господь. Наконецъ тоня была вынута. Пуда съ два мелкой рыбы, да нѣсколько крупныхъ щукъ яростно бившихся въ сѣтяхъ, было выкинуто въ чаны. Совсѣмъ мелочь — обратно выпущена въ воду. Чаны поставили на телѣгу, и крупная сытенькая лошадка, звонко ступая въ твердую, хорошо убитую дорогу и мѣрно помахивая головою, потянула ихъ впередъ къ темнѣвшей вдалекѣ подъ ветвями березъ сторожкѣ.
— Хорошiй у васъ ловъ! замѣтилъ купецъ отцу Дiонисiю.
— Ловъ благодатный.
— И меньше не становится?
— Не оскудѣваетъ.
— Чудеса значитъ!
— Каки чудеса! У насъ и безъ этого чудесъ по всякiй часъ довольно. Озеро наше тамъ — къ сѣверу въ другое большое озеро идетъ, а то съ третьимъ съединяется. Рыбка то и погуливаетъ. Потому ей вольготно, простору много. Щука эта подлецъ — здорова ихъ ѣсть. Коли–бъ не щука еще и того больше благодати этой было–бы.
— Вы, отецъ Дiонисiй, изъ какихъ будете?
— А мы — крестьянски. Съ Дону.
— Давно ужъ тутъ?
— А всю жизнь–отъ по обителямъ по разнымъ. Съ измалѣтства велiю къ пустынному житiю любовь восчувствовалъ. Опять же и отъ судiй неправедныхъ бѣжалъ. Удались отъ зла и сотвори благо, сказано. Изми душу свою отъ похабства человѣческаго, живи въ Бозѣ.
— Такъ.
— Что дочку свою къ намъ–отъ, въ бѣлицы?
— Да, маненько, того...
— Тутъ на томъ концѣ острова женскiй скитъ значитъ. Мати Апполинарiя —строительница.
— Къ ней, къ ней — наша московская!
— Купецкаго роду. А надо всѣмъ у насъ святительствуетъ Капитонъ...
— Святая душа.
— Адамантъ! Младъ возрастомъ, но зѣло умудренъ Господомъ. Въ пустынножительствѣ отъ юности своея пребываетъ.
— У насъ въ Москвѣ про него почитай всякiй малецъ знаетъ.
— Говорю — адамантъ. Этакими праведниками и благолѣпный Iерусалимъ нашъ держится. Прости! Мнѣ сюда съ рыбой, указалъ онъ на сторожку.
— Благослови, отче!
— Господь благословитъ!..
276
VII.
Немного далѣе проводникъ забѣжалъ въ скитскую конюшню и спустя минутъ десять выѣхалъ оттуда на телѣгѣ, въ которую запряженъ былъ сытенькiй, пѣгiй конекъ. Купецъ съ дочерью сѣли туда и скоро оставили за собою ряды бревенчатыхъ строенiй, казавшихся совершенно пустыми и безлюдными, хотя здѣсь помѣщалось нѣсколько сотъ человѣкъ одного пришлаго народа, еще не сподобившагося прiять ангельскiй чинъ, т. е. — нарѣщись чернецами, иноками. Скитская община, памятуя преслѣдованiя, вынесенныя въ мipy каждымъ своимъ сочленомъ отъ слугъ антихристовыхъ, оказывала надежное покровительство этимъ, такъ называемымъ шатунамъ, голутвеннымъ, обнищавшимъ странникамъ, изъ коихъ лучшiе, способнѣйшiе, знавшiе какой либо промыселъ или ремесло, обыкновенно оставались въ скиту до тѣхъ поръ, пока неудержимая страсть къ переселенiямъ, къ перемѣнамъ разнообразной бродяжнической жизни, этотъ непобѣдимый инстинктъ не охватывалъ грѣшную душу скитальца до такой степени, что онъ бросалъ насиженное мѣстечко и отправлялся въ противуположную сторонку куда нибудь къ Каспiю, на богомолье къ старцамъ, въ Смоленскъ или въ дѣвственныя лѣсныя пустыни привольнаго заволжья. А тамъ опять годъ покойной жизни и снова шатанье зa Обь, за Енисей, за Лену — пока видятъ еще очи, слышитъ ухо, да носятъ крѣпкiя ноженьки...
Телѣга немного спустя въѣхала въ рѣдкiй лѣсокъ. Мелкiя березки подымались справа и слѣва, оставляя небольшую колею хорошо утоптанной и чисто содержимой дороги. Наступала ночь. Въ воздухѣ пахло сыростью. Синiе тоны заволакивали даль, на востокѣ робко вспыхнули звѣзды. Гдѣ то слышался ропотъ бѣгучей воды, то лѣсной ручей изъ топкой чащи пробивалъ себѣ русло межь корней деревьевъ въ сплошной мaccѣ свалявшагося моху.
— Дщери то твоей, поди, холодно? замѣтилъ купцу проводникъ.
— Ничего. Горяча больно — поостынетъ.
— Ладно ли будетъ–отъ. Какъ бы чего не попритчилось.
— Сама шубейку въ лѣсахъ бросила, сама свое платье пораскидала. Ехидна!
— А ты знаешь ли стихъ: помяни царя Давида и всю кротость его? На–ко ся, отроковица, возьми. И онъ набросилъ длинный кафтанъ на ея плечи. Она поплотнѣе завернулась въ него и кинула ему такой благодарный и вмѣстѣ скорбный, тоскливый взглядъ, что у парня невольно защемило сердце, хоть онъ былъ и не изъ чувствительныхъ.
— Ничего, дѣвка, не смущайся. У насъ бабъ не ѣдятъ. А что грѣшна Богу — кто Ему, милосердому, не грѣшенъ. Сама мати Апполинарiя, вѣдаешь ли, какъ въ скитъ–отъ свой явилась? Не знаешь. Господь то единому раскаевшемуся грѣшнику болѣ радуется, чѣмъ многимъ праведникамъ
— Нѣтъ гpѣxa выше неповиновенiя отцу, замѣтилъ купецъ. Этого грѣха не замолить!..
— Аль стыда въ тебѣ нѣтъ, лютый врагъ мой! внезапно заговорила дѣвушка. Ты–ль отцомъ моимъ былъ? Видала–ль я когда ласку твою привѣтную? Нѣтъ, батюшка, грозенъ ты былъ, а не ласковъ. Попомни, давалъ ли ты мнѣ индѣ красой своей дѣвичьей покрасоваться, божьему мiру улыбнуться, съ милыми подруженьками вечеръ скоротать. Отецъ!.. Какой ты отецъ!.. Моли ты Господа, чтобъ простилъ тебѣ ярость твою, злость ненавистную. Аль тебѣ мало, что матушку въ сыру землю уложилъ, кровопивецъ. И меня туда же...
— Видишь, отче, какъ нынѣ дѣти отцовъ то своихъ радуютъ, родителей то утѣшаютъ. Слышишь ты змѣю эту, гадину ядовитую?
— А ты, дѣвка, оставь. Не хорошо!.. Смиренiе передъ Господомъ первое дѣло. Экъ ты родителя своего какъ. Есть Судья на небесахъ, Онъ и будетъ судить его, а ты его не суди!.. Дѣти не судьи родителямъ. Черезъ родителей тебѣ Господь и жизнь далъ. Можешь ли ты понимать это?..
— Нынче дѣти замѣсто отцовъ знать!..
Березнякъ становился все выше и выше. Наконецъ, вѣтви совершенно перепутались надъ дорогой. Телѣга ѣхала по узкой колеѣ надъ сводомъ, изрѣдка прерывавшемся на перекосяхъ дороги. Тамъ широкiй лучъ мѣсяца фантастическимъ свѣтомъ охватывалъ и бѣлые стволы, казавшiеся чѣмъ то живымъ, движущимся, и промежутки между ними, и ровную полосу матово–серебрянаго пути.
Скоро телѣга стала спускаться подъ гору круто и быстро. Еслибы путники обращали какое–нибудь вниманiе на красоту природы, они невольно залюбовались бы открывшимся передъ ними ландшафтомъ, словно потонувшимъ въ лунномъ сiянiи, въ синихъ полупрозрачныхъ сумеркахъ ясной звѣздной ночи.
Вся западная часть острова была передъ ними какъ на ладони.
Спускъ шелъ къ узкому перешейку, раздѣлявшему островъ на двѣ почти равныя половины. Кругомъ серебрилось неподвижное озеро; края острова казались черными, рѣзко оттѣняясь отъ свѣтлаго зеркала влаги. Бѣлою лентою бѣжала внизъ дорога и послѣ крутаго поворота заходила въ таинственную чащу, вершины которой въ лунномъ свѣтѣ казалось были охвачены какимъ то бѣлымъ блестящимъ паромъ. Изъ самой середины расширившейся лопатою западной части острова выдѣлялось что то смутное, какiя то сѣрыя линiи, съ мелькавшими въ нихъ огоньками и ярко сверкавшимъ тѣмъ же серебрянымъ блескомъ крестомъ на высокой часовнѣ. У самой оконечности блистала едва намѣченной черточкой въ совершенной тьмѣ лѣса небольшая полоска воды: это было внутреннее озерко, незамѣтною битью соединившееся съ большимъ. А какое синее, синее звѣздное небо опрокинулось надо всемъ этимъ уголкомъ, какъ широко ложился по озеру лунный свѣтъ, пошевеливая едва–едва своими огнистыми блестками, по самой серединѣ которыхъ внезапно зачернѣла въѣхавшая туда ладья запоздалаго рыболова.
Всему этому простору, всему этому волшебному краю, всей этой чудной, тихомерцающей ночи недоставало только одного — вольной людской пѣсни, что неудержимо рвется изъ самаго сердца, отражая въ себѣ и эти звѣзды, и это небо, и уноситъ туда, въ эту недосягаемую высь смѣлою орлицей, сломавшей свою ненавистную клѣтку. Недоставало людскаго голоса, поющаго о своихъ страданiяхъ, о своихъ радостяхъ, о счастьѣ любви и мукахъ разлуки. Heдоставало звука — увы! значитъ недоставало души, которая одухотворила бы эту неизъяснимо прекрасную, но холодную и безжизненную ночь!..
Чего жъ ты не поешь здѣсь, заморившiй свою плоть аскетъ! Вѣдь твоя пѣсня была бы лучшею хвалою, лучшею молитвою, потому что превыше звѣздъ царитъ надъ великою бездной вселенной!..
Чего же ты не поешь, аскетъ, о томъ рабствѣ, которое душило тебя, о тѣхъ мукахъ, которыя выгнали тебя быть можетъ отъ далекой семьи, отъ милыхъ близкихъ людей.
Ахъ! Рабство и муки убиваютъ и самую пѣсню, эту вольнолюбивую, задыхающуюся за желѣзными решетками орлицу!..
VIII.
Келья мати Апполинарiи была свѣтла чиста и просторна. Марья забилась въ уголокъ, ожидая выхода строительницы, стоявшей на правилѣ. Передъ большими образами въ старинныхъ золотыхъ окладахъ сверкали лампады, разбрасывая тусклый блескъ
277
по всей комнатѣ. Изъ сумрака выдѣлялись висѣвшiе по угламъ пучки сухихъ травъ, скамьи покрыты валеными коврами и столы съ вязанными бѣлыми салфетками. Все было просто, все на своемъ мѣстѣ. Рядъ книгъ въ старыхъ кожаныхъ переплетахъ съ мѣдными застежками тянулся у образовъ. Передъ окнами на противоположной стѣнѣ красовались портреты святителей Капитона, двухъ Аввакумовъ, Корнилiя и проч. Въ воздухѣ стоялъ ароматъ роснаго ладону и запахъ засушенныхъ травъ.
Молодая, красивая бѣлица съ лукавымъ выраженiемъ здороваго румянаго лица и великолѣпно развитою грудью, въ ярко–кумачномъ сарафанѣ, встрѣтила купца. Она съ минуту вглядывалась въ Марью и потомъ безцеремонно подсѣла къ ней.
— Московски будете?
— Да, чуть слышно отвѣтила та.
— Я изъ Рязани. Вы къ намъ на исправленiе значитъ?
— Да.
— Я, дѣвка, также сюда попала да отсюда и уходить не хочу. Потому дома что — тиранство одно, а здѣсь воля. Чего хочешь, того просишь. Ты не гляди, что святая мати — страшна на лицо, она добрая. Рази ужъ которая больно напаскудитъ — такъ сократитъ маленько. У насъ житье дѣвичье, развеселое житье. Ты чтожъ съ полюбовникомъ связамшись была? У насъ такихъ много, извѣстно сатана силенъ, смущаетъ!.. Ты матери то какъ выйдетъ сичасъ въ ручку поцалуй, оченно она это любитъ, чтобъ смиренiе значить. Это отецъ твой, чтоль?..
— Отецъ.
— Чтой то онъ такой неласковый?.. Ну, дѣвушка, горькое твое житье было, какъ погляжу я на тебя. Мамушка есть?
— Померла! сквозь слезы отвѣтила Марья.
— Померла! Самое плохое дѣло, коли при отцѣ суровомъ да матери нѣтъ... У насъ, дѣвка, отдохнешь, у насъ, дѣвка, слободно. Ни надъ тобою, ни за тобою никого... Ой, заговорилась я съ тобою, грѣшная, а лампады то и тухнутъ, — искушенiе!
Она подошла къ образамъ; свѣтъ падалъ теперь прямо на это чистое, дѣвичье, румяное лицо, съ крупными алыми, словно вишни губами, слегка вздернутымъ носомъ, низенькимъ лбомъ, большими, смѣющимися глазами и зачесанными назадъ волосами, свитыми въ двѣ косы, низко падавшiя по ея спинѣ. Свѣтъ падалъ на эту красивую, полную и бѣлую шею, округленно переходившую мягкими чувственными линiями въ бѣлыя полныя плечи, полную бѣлую грудь, высоко перехваченную перевязью сарафана. Глядя на нее можно было повѣрить ея словамъ: «у насъ, дѣвка, житье дѣвичье, развеселое житье».
Низенькая дверка направо полуотворилась.
Въ комнату вошла строительница мати Апполинарiя.
IХ.
Высокая, худощавая женщина съ серебряными, не порѣдѣвшими отъ старости волосами, съ ясными слѣдами поразительной красоты на умномъ лицѣ, вошла въ горницу. Она держалась необычайно прямо. Черное платье изъ толстой шелковой матерiи полумонашескаго покроя придавало нѣкоторую величавость этой спокойной фигурѣ. Глаза ея смотрѣли строго, но ласковая усмѣшка губъ обнаруживала внутреннюю доброту мати–Аполлинарiи. Пришедшiе попросили благословенiя.
— Давно–ль изъ Москвы? спросила она.
— Второй мѣсяцъ. Дороги тяжкiя. Лепта моя скиту — на благолѣпiе строенiя и на братiю — водой идетъ. Мы отъ самаго Лись–волока пѣшкомъ шли.
— Потрудились?
— Отъ братца вашего Симеона Филиппыча поклонъ и грамотки — вотъ.
Аполлинарiя равнодушно взяла письмо и заложила за икону.
— Я вотъ дочку къ вамъ, матушка...
— Знаю. Она мелькомъ взглянула на Марью и потупилась. На лицѣ ея мимолетно блеснуло чтó–то похожее на сожалѣнiе, участiе. Казалось, передъ нею возникла картина ея былого, когда такою же смиренною, разбитою и измученною страдалицей она вошла въ этотъ скитъ, съ позоромъ изгнанная изъ родительской семьи, схоронивъ свое невеселое прошлое, чтобы въ стѣнахъ далекаго, непривѣтнаго скита начать новую тяжкую жизнь.
— Ей бы одежонку какую надоть.
— Есть у нея, привезутъ. А по дорогѣ сама все сняла да разбросала по лѣснымъ тропинкамъ. Бой у меня дѣвка. Смири хоть ты ее, мать Аполлинарiя.
— Господь смиритъ. Противляющимся нѣсть спасенiя. Феня, уведи–тко пока товарку въ свою келью, да прiодѣнь.
Феня и Марья подошли подъ благословенiе.
— Да вели потрапезовать подать. Пошли мать Серафиму... Пора имъ и покой дать, дорога была страдная.
Она еще разъ сочувственно взглянула на Марью, провела рукою по ея глазамъ и потомъ, взявъ ее за плечи, какъ будто хотѣла обнять дѣвушку, но вдругъ опомнившись толкнула ее тихо къ образамъ.
— Вотъ твое cпасенiе гдѣ. Тебя Господь посѣтилъ для блага. Въ мiрѣ нѣтъ истинной радости...
— Ишь распѣлась–то!.. бормотала про себя Феня, уводя дѣвушку. — Знаемъ мы про спасенiе–то здѣшнее... Помалкивай небось, Марьюшка... Опосля развернемся. Дай твоему родителю немилостивому уѣхать отсюда. Просись со мной въ келью–то... У меня весело... Всего насмотришься... Я не строгая сама–то.
В. Н. Д.
(Продолженiе будетъ).
______