277
ГАВАНЬСКIЯ СЦЕНЫ.
(ЖАНРЪ).
I.
Стрѣлокъ.
Кто не знаетъ «Васильевскаго славнаго острова», гдѣ, во время–óно, въ славныя времена царя Петра,
«....На матушкѣ на Невѣ–рѣкѣ
Молодой матросъ корабли снастилъ?..»
Васильевскiй островъ знаютъ во всѣхъ частяхъ свѣта, потому что къ нему со всѣхъ частей свѣта прибываютъ кораблики!.. Но лучше всѣхъ частей свѣта знаютъ этотъ островъ гаваньскiе чиновники, блаженствующiе теперь въ своей милой чиновной «Гавани», на южной оконечности этого острова...
На востокъ отъ Гавани омывается свѣтлыми невскими струями чувствительный для сердца обитателей знаменитой петровской «Матроской слободки»1), «Вольный островъ», который, со своими островами–сосѣдями: «Кашеваркой», «Косою» и «Тремя мысками», когда–то, но, признаться, давненько уже, — въ осеннiе сезоны, былъ радостнымъ прiютомъ для гаваньскихъ стрѣлковъ, палившихъ тамъ по долгоносымъ пискливымъ куликамъ, скоробѣгающимъ сивкамъ–ржанкамъ, недовѣрчиво–осторожнымъ уткамъ, но въ особенности по разношерстнымъ, разноцѣннымъ полуштофамъ...
278
Въ настоящее время гаваньскiе охотники давнымъ–давно уже оставили свои непреодолимыя нѣжныя привязанности къ тамошнимъ пернатымъ своимъ прiятелямъ–дикарямъ, но оставили не по равнодушiю къ нимъ своему и, словомъ, — не по своей доброй волѣ. Если теперь гаваньскiй носъ–долбаносъ, «крапивное сѣмя», «цикорея», «калиграфъ–Иванычъ», «борзописецъ», «чиновалъ», «гаваньскiй селедочникъ» (какъ въ послѣднемъ случаѣ величаютъ гаваньскихъ жителей обитатели другихъ петербургскихъ захолустьевъ), если теперь гаваньскiй носъ, съ ружьемъ въ рукѣ и поползновеньемъ насчетъ аристократическаго блюда бекасовъ или турухтанчиковъ, — (конечно, не для того, чтобъ ихъ ѣсть, а собственно для того чтобы превратить ихъ въ кредитные), если теперь гаваньскiй чиновалъ, съ двуствольной хлопалкой въ рукѣ, привалитъ къ этимъ мѣстамъ, то изъ прибрежныхъ кустовъ, вдругъ, точно черти въ театрѣ изъ–подъ пола, выростаютъ передъ нимъ изъ–подъ земли такiе страшилищные бороды–караульщики, что нашъ именитый носъ тотчасъ же и даже съ удовольствiемъ разстается со своимъ дальнострѣльнымъ Лефошé–Тула; а своимъ прежнимъ пернатымъ друзьямъ въ кургузыхъ фрачкахъ, разнымъ куликамъ и чиркамъ, желаетъ всякаго благополучiя и счастливаго знакомства съ арендующими эти острова барами–охотниками...
Это мгновенное появленiе изъ–подъ земли оченно ужъ окладистыхъ бородъ–караульщиковъ можетъ и составляетъ тоже основу тѣхъ умилительныхъ картинъ, что когда теперь наши чиновные стрѣлки на своихъ заштопанныхъ гичкахъ–челнокахъ мчатся мимо этихъ мѣстъ, то они всѣхъ этихъ тамошнихъ куликовъ и всякаго рода чирковъ и чирятъ и сивокъ провожаютъ такимъ радостнымъ взглядомъ, что эти проносятся поминутно туда и сюда, видимо жалѣя о разлукѣ съ ними. Да, друзья! Теперь благородные хлопанцы–гаваньцы принуждены гоняться по Невѣ уже только за гагарами, которыя, мимоходомъ сказать, безсовѣстно надъ ними надсмѣхаются!.. Это не то что кулики–дураки!..
Помилуйте, какъ же не дерзкая насмѣшка, когда гагара позволяетъ имъ подплыть къ ней въ челнокѣ на выстрѣлъ, — мало того, даже приложиться по ней изъ своей громкострѣльной пищали. Но только что любимецъ Артемизiи–Дiаны, извѣстной покровительницы гаваньцевъ, потянулъ за ружейную собачку, то нашъ бѣсъ–нырецъ, сложивъ свои поднятыя къ верху лапки, уже кажетъ ему два кукиша, и исчезъ уже подъ водою... И весело прыгаетъ рикошетомъ горячая дробь по тому мѣсту, гдѣ юркнула увертливая гагара...
Охотникъ ждетъ, пока птица снова появится на водѣ, и подгребаетъ дальше противъ теченiя, противъ котораго всегда держится утка... Дѣйствительно, черезъ минуту послѣ того нашъ нырокъ опять всплываетъ, но опять не ближе какъ на выстрѣлъ отъ стрѣлка; и юлитъ, и воромъ оглядывается во всѣ стороны, и кокетливо помахиваетъ головою и не спускаетъ глазъ съ охотника, и кажется затылкомъ видитъ всѣ его хитрости...
Стрѣлокъ подгребаетъ еще ближе къ уткѣ и царапаетъ по ней изъ другаго ствола; но нашъ птичiй бѣсенокъ снова кувыркъ, и снова дразнитъ его двумя кукишами; и опять скачетъ по водѣ разгоряченная дробь, пущенная по ловкому водолазу. Мой гаванецъ, разгоряченный не меньше дроби, посылаетъ ему вслѣдъ цѣлую вязанку чертей самой тонкой отдѣлки.
— Да ты ниже возьми, а не по птицѣ!.. совѣтуетъ ему старикъ–окунеловъ, торча близь него въ челнѣ, одѣтый во что–то среднее между кацавейкой и бумазейными женскими шараварцами, стянутыми въ тальи клѣтчатымъ носовымъ платкомъ. По самой птицѣ если будешь мѣтить, такъ безпремѣнно всегда въ воду угодишь... продолжаетъ окунеловъ. Но нашъ исполинъ–ловецъ на это упорно ничего не отвѣчаетъ, и не сводя глазъ съ того пространства на рѣкѣ, гдѣ, по его мнѣнью, обязанъ выскочить пернатый пловецъ, снова заряжаетъ свое ружье. Неутомимый нырокъ, который напослѣдокъ долженъ же отчасти и утомиться, собравъ всѣ свои силы, дѣлаетъ чудо, — проплываетъ подъ водою и выскакиваетъ на такомъ разстоянiи отъ охотника, что поневолѣ разведешь руками и скажешь: «Молодецъ!.. Собаку съѣлъ въ своемъ мастерствѣ!..»
— Стрѣ–ляай!.. кричитъ съ челнока и закашливается до дурноты другой старикъ окуне–истребитель, тоже въ чемъ–то въ родѣ бѣличьяго салопа и притомъ съ краснымъ табачнымъ носомъ, посинѣвшимъ отъ холода, и раскраснѣвшимися краями вѣкъ. Стрѣляй! повторяетъ онъ, отдохнувъ отъ водочнаго коклюша, и махнувъ рукой, закашливается пуще прежняго.
Охотникъ, не слушая, подгребаетъ къ гагарѣ насколько возможно ближе и спускаетъ курокъ... Но на этотъ разъ нырецъ, вѣроятно потерявъ терпѣнье ждать покуда гаванецъ его застрѣлитъ, срывается и улетаетъ, медленно пряча кукиши подъ крылья... Вслѣдъ ему летятъ выстрѣлъ и утонченныя пожеланiя охотника...
— Этакъ, братъ Вавило Ипатьичъ, жалованья не хватитъ на заряды, если ты все такимъ манеромъ будешь воздухъ нагрѣвать!.. говоритъ, обратясь къ нему, сизый носъ въ изношенномъ бѣличьемъ салопѣ, и замѣтивъ побрякиванье бубенчика на концѣ можжевеловаго прутика, съ котораго черезъ бортъ лодки спущена въ воду донная удочка, принимается флегматически вытягивать ее изъ рѣки; потомъ, словивъ на лету заметавшагося на ней окуня, передаетъ его изъ правой руки въ лѣвую и начинаетъ вытаскивать изъ его утробы глубоко проглоченный крючокъ, съ виляющимъ на немъ червякомъ...
— Такъ, значитъ, только даромъ порохъ жечь!.. гнуся прибавляетъ онъ и вытащивъ крючокъ изъ внутренности рыбы, бросаетъ ее въ стоящую близь него ведерку съ водой, куда попавъ бѣшенный окунь съ одного маху долетаетъ до дна, и тамъ уже останавливается, крѣпко озадаченный новостью своего казуснаго положенiя...
Охотникъ напослѣдокъ раскрываетъ ротъ:
— Подъ руку, такой–сякой!.. кричитъ на рыболова остервенѣлый стрѣлокъ, злобно поводя глазами. Кто такъ дѣлаетъ?.. Ни одинъ человѣкъ такъ не дѣлаетъ! прибавляетъ онъ, и затѣмъ, закинувъ за себя правилку, отправляется дальше.
Да, господа гаваньскiе охотники, баста теперь вамъ ѣздить на «Вольный» и стрѣлять тамъ по куликамъ, чиркамъ и полуштофамъ! Шабашъ!..
______
II.
О томъ какъ гаваньцы строются.
Гаваньцамъ запрещено было строиться, а межъ тѣмъ иныя лачуги ихъ грозили злостнымъ намѣренiемъ въ одинъ прекрасный день развалиться, — и потому вотъ кáкъ они ихъ поправляли: вытаскивали сгнившiя бревна и вставляли новыя, а снаружи обшивали новыми досками, — истые бобры! Интересно подслушать, какъ они въ такомъ случаѣ распоряжаются съ «начальствомъ».
Вотъ напримѣръ разговоръ по этому случаю муженька съ женой. Мужъ — этакой Фентафлей Иванычъ — находится подъ башмакомъ у своей супруги...
— «Марѳа Кузьминишна» — говоритъ онъ по утру, въ субботнiй день, супругѣ, которая въ кухнѣ варитъ «кофiй», торопясь напоить супруга «горячимъ» и
279
спровадить на службу на царскую. А тотъ между тѣмъ ходитъ по горницѣ съ трубкою въ зубахъ, выкуривая уже третью, въ намѣренiи «накуриться», такъ какъ въ департаментѣ ему, знаетъ онъ, не удастся уже позабавиться этимъ зельемъ, потому что тамъ всѣ выбѣгаютъ и выходятъ на лѣстницу и курятъ только папиросы, а онѣ, по его выраженiю, и въ денежномъ–то отношенiи жгутся, да и для него какъ–то, говоритъ онъ, не тово: не имѣютъ «сытости»...
— Марѳа Ивановна.... повторяетъ онъ (нужно сказать, что оба достигли уже почтеннаго, подержаннаго возраста).
— Ну, чтó тамъ еще?.. въ недовольномъ тонѣ отвѣчаетъ жена. Ей воображается, что онъ передъ уходомъ въ должность возжелалъ, чтобъ она слетала ему за маленькой.
— Какъ бы ты на счетъ того сегодня... говоритъ онъ.
— Ну, ужъ этого не будетъ!.. отрѣзываетъ она.
— Да ты на счетъ чего думаешь?.. продолжаетъ онъ; останавливается посреди комнаты, и хоть жены не видитъ, но смотритъ въ кухню...
— Да ужъ знаемъ, — не въ первый разъ!.. Когда было можно, такъ я никогда не отказывала; но сегодня извольте отложить ваше попеченiе, потому всего только двугривенный въ домѣ, а тутъ еще жрать не на чтó готовить... Это проклятое винище, сколько денегъ на него выходитъ — страсть!.. И ни за чтò и не думай!
— Да ты не такъ понимаешь меня... вступается мужъ.
— Очень понимаю, вчера долго въ разговорахъ провели со своимъ любезнымъ Иванъ–Прокофичемъ; я сколько разъ говорила: иди спать, иди спать, — нѣтъ!.. Толкуютъ—сидятъ, изъ пустаго въ порожнее пересыпаютъ. А тотъ, благо чужая водка, радъ калякать хоть за полночь! Ничего не будетъ! Не умрешь, можешь и такъ идти.
— Ей–ей, и въ помышленiи не было! Чтò ты!
— Ладно, разсказывай!.. Расходилась требуха, захотѣла осьмакá!.. Не прикажешь ли икорки съ лучкомъ?.. Шишъ!.. Понялъ это? Я говорю, и такъ пойдешь, не умрешь, цѣлъ будешь... Я на двугривенный–то, — гривенникъ Никитичъ повѣритъ, — сига у него куплю, завтра пирогъ спеку... На, ступай, садись, пей кофiй, пока горячъ, — этакъ лучше будетъ!
— Что съ тобой станешь дѣлать, — слова вымолвить не даетъ!.. говоритъ мужъ, и кладетъ трубку на комодъ.
— Потому что глупыя слова и слушать не желаю. Завтра воскресенье; придешь отъ обѣдни, сядешь за столъ, тогда можешь, для аппетита, — хоть целую косушку поставлю! А теперь не ожидай, не приставай, не серди меня, потому надоѣло!
Мужъ идетъ въ кухню и садится за столъ, гдѣ все уже приготовлено; на немъ накрыта бѣлая камчатная салфетка, а на ней красуются двѣ аппетитныя фарфоровыя чашки, съ мелкими синенькими цвѣточками; тутъ же полный молочникъ кипяченыхъ сливокъ; на тарелкѣ покоятся четыре любезно на васъ смотрящiе ломтя домашней сдобной булки, а на маленькомъ подносѣ надъ всѣмъ этимъ возвышается пожилой, закоптившiйся отъ дыму брюханъ мѣдный кофейникъ, въ десять чашекъ, съ желѣзною ручкою и безъ всякой претензiи на мѣшечекъ.
Въ кухнѣ ароматически пахнетъ кофеемъ, цикорiемъ и дымкомъ. Всѣ эти три запаха, въ дружественномъ союзѣ, перенеслись въ смежную съ кухней комнату, — она же и зало и гостинная, — и попотчивали уже канареекъ, чечетку и клеста въ клѣткахъ, висящихъ въ верхней части окна, надъ фукцiей, еранемъ и волкамерiей. Ободренные возбудительнымъ букетомъ, птицы разомъ защебетали, исключая чечетки, имѣющей талантъ только скакать, да клеста, принявшагося, въ сотый разъ въ этотъ день, ломать свой надежный проволочный птичiй отель...
— Дурочка, я хотѣлъ о дѣлѣ сказать тебѣ, не поднимая глазъ, опять заводитъ разговоръ мужъ.
— Умничекъ, а ты вотъ пей кофiй–то, и ступай!.. вотъ тебѣ и будетъ ладное дѣло, а лясы–то не разводи, потому понапрасну будетъ! — до конца перебиваетъ она, тоже потупясь, и начинаетъ наливать въ мужнину чашку «горячее» на предварительно налитыя въ нее сливки.
— Странно!.. все–таки еще не глядя на жену и придвигая къ себѣ чашку, бормочетъ мужъ.
— Вот и не будетъ странно... подхватываетъ она, и наполняетъ свою чашку драгоцѣннымъ для женскаго пола напиткомъ.
— Я хотѣлъ только сказать чтобы ты сегодня перемолвилась съ городовихой... насчетъ обшивки... пора!... высказывается наконецъ онъ, и обмакнувъ половину ломтя булки въ кофе, упрятываетъ въ ротъ.
— Переговорено вчера еще!.. возвѣщаетъ она съ насмѣшливымъ спокойствiемъ и относительно булки производитъ тоже самое, что и супругъ.
— А чашку ей снесла? спрашиваетъ онъ стремительно.
— Да ужъ не безпокойся ты пожалуста ни о чемъ, — все исполнено. Это вѣдь у тебя что шагъ то десять пудъ! Зацѣпился за пень, да и простоялъ весь день!...
— Сегодня примемся за работу, только лишь вернусь отъ всенощной... бормочетъ онъ какъ бы про себя.
— Къ Севастьянову помолиться его иконѣ пойдешь?.. замѣчаетъ жена.
— Зачѣмъ къ Севастьянову, — въ церковь отправимся... хмурится мужъ.
— Въ церковь — далекъ путь, на полдорогѣ устанешь; надо отдохнуть, покормить лошадку, а прежде напоить... трещитъ она.
— А завтра, Господь дастъ, къ Покрову покачу, къ дочкѣ... не слушая продолжаетъ мужъ.
— Завтра рабъ Божiй къ дочкѣ покатитъ, а та его накатитъ!.. Ну да ништо, мы пирогъ–отъ сможемъ и одни почать!... все не унимается она.
— На здоровье!... говоритъ мужъ, а самъ думаетъ: «Вишь, сволочь!»
— Съ городовихой косушку эту и опорожнимъ за твое здоровье!.. тотчасъ же угадываетъ его мысли супруга.
— Съ тобой толковать нечего... Давно вѣдь тебя знаемъ!.. изрекаетъ онъ наконецъ, и опрокинувъ чашку на блюдце, поднимается и идетъ въ горницу. Жена смотритъ ему вслѣдъ.
— И мы, говоритъ, васъ тоже знаемъ!.. Слава Тебѣ, Владыко, не первый годъ женаты!.. Манишку чистую надѣнешь?.. спрашиваетъ она, и тоже поступивъ по примѣру мужа насчетъ чашки, встаетъ въ свою очередь.
— Надѣнешь, что ли, манишку–то?.. снова спрашиваетъ она.
Мужъ ничего не отвѣчаетъ. Онъ скидываетъ съ себя халатъ, и бросивъ его на диванъ, натягиваетъ на себя тутъ же на подушкѣ лежавшiй форменный кафтанъ, и тутъ только растворяетъ свою говорильню:
— Дураки, которые женятся, — право дураки!... цѣдитъ онъ сквозь зубы.
— Дура тоже и наша сестра, что идетъ за вашего брата, за чиненаго голоштанника.
— За лавочникомъ, конечно, счастливѣе быть, чѣмъ за чиновникомъ, — тотъ по крайней мѣрѣ пьяный отломаетъ бока... раздражается мужъ, и окончательно одѣвшись уходитъ.
Дѣло кончается тѣмъ, что задарившiй городоваго, купно съ городовихой, чиновалъ въ ночное время отдираетъ обшивку съ уличной стороны дома и на мѣсто нея, приколачиваетъ новую, предварительно вымазавъ ее всякою дрянью. Городовой и видитъ
280
это своимъ дальнозоркимъ ястребинымъ окомъ, да, того!… чортъ–то соблазнитель напоминаетъ ему про модную чайную чашку, съ золотой каемкой, благопрiобрѣтенную его супружницею, да кстати и про стаканъ, съ рѣзьбой и съ надписью: «Да поди выпей», врученный ему при той же вѣрной оказiи тою же самой персоной; — а стаканъ–то вышелъ какъ разъ его любимая порцiя, не больше и не меньше, — напоминаетъ ему все это чортъ, и не перестаетъ уже отъ себя нашептывать: «Да поди выпей!...» И нашъ бдительный стражъ и видитъ и не видитъ какъ обшиваютъ чиновничью лачугу.
Съ городовыми, впрочемъ, дѣло обдѣлывается и иначе.
Домовладѣлецъ, подойдя къ будкѣ и отворивъ дверь, заглядываетъ туда и, увидѣвъ городоваго, говоритъ:
— Анкудину Анкудинычу!
— Ивану Самсонычу! отвѣчаетъ стражъ и пожимаетъ десную посѣтителя, а тотъ, забѣгая околесицей, приступаетъ осторожно къ изложенiю того пункта зачѣмъ пришелъ...
— Ну, чтó, Анкудинъ Анкудинычъ, спрашиваетъ чиновникъ, жалованья–то вамъ все еще нѣтъ какъ нѣтъ?...
— Нѣтъ, — печально произноситъ гвардеецъ. Просто не знаемъ чтò и думать. Хорошо еще, что лавочникъ вѣритъ, — а не будь этого — хоть съ голоду погибай!...
— Отчего бы это, что такъ долго не выдаютъ?...
— А шутъ ихъ знаетъ, — разно говорятъ. Да! Легко сказать, до пятидесяти рублей набралось въ лавочкѣ въ одной, за пять–то мѣсяцевъ!...
— Да, да, да–а!... (самъ будто принимая живое участiе въ судьбѣ городоваго, со вздохомъ соглашается съ нимъ домохозяинъ). А служба–то у васъ, тово–о!.. Да–а!...
— Служба–то ничего–о! отвѣчаетъ городовой, — служба вездѣ служба, вездѣ служить надобно, — это что и говорить; а только–что управляться трудно; а спрашиваютъ, это и во вниманье не берутъ, что шесть человѣкъ на кварталъ недостаточно, вотъ и успѣвай тутъ, какъ знаешь; — тамъ явись, тутъ не прозѣвай; — и чтобъ все было справно!...
— Да, да, да–а!... снова вздохнувъ по полицейской судьбѣ, соглашается чиновникъ. Да еще тутъ–то у насъ, въ Гавани, ничего–о, смиррно, свои все!... А вотъ, я думаю, на Петербургской, около парку, или гдѣ заборишки на цѣлую на версту, тамъ, я думаю, въ темную ночь хоть не ходи!... обберутъ, въ подштанникахъ въ однихъ и босикомъ пустятъ, чтобъ не жарко было...
Гаванецъ съ улыбкою смотритъ на городоваго; но видя, что тотъ не отвѣчаетъ ему тѣмъ же, продолжаетъ:
— Ну, что тамъ — одинъ фонарь тутъ, а другой отъ него за–версту!... глушь — бѣда!... Я помню, разсказывалъ мнѣ какъ–то городовой у перевоза на Петербургской, что тамъ мошенники убили городоваго... Казаки помогаютъ, да что–о!... А безъ сомнѣнiя — все помощь есть: мошенникъ съ дороги перепрыгнетъ черезъ канавку и думаетъ улепетнуть вдоль забора, — и казакъ за нимъ прыгъ слѣдомъ, налетитъ здоровенный этакiй казачище, да–а какъ тупымъ концомъ пикой дастъ ему въ спину, такъ онъ раза два перекувыркнется, — тутъ и крути его, молодчика!...
— Не позволяютъ имъ ногайку въ ходъ пущать!... жалѣетъ городовой.
— Изъ парку выжили ихъ, такъ они и махнули въ холерный лѣсокъ на Выборгской, да тамъ и держатся. — Д–да! заключительно оканчиваетъ домовладѣлецъ, и вдругъ даетъ другой поворотъ своей рѣчи: а вѣдь я, говоритъ, къ тебѣ, Анкудинычъ, за дѣльцемъ...
Городовой смотритъ на него и хлопаетъ глазами, желая угадать мысль посѣтителя, чтобы, какъ говорится, за хвостъ ее схватить.
— Ужъ цѣлковника не пожалѣю!... продолжаетъ домовладѣлецъ, и вкрадчиво наблюдаетъ глаза и носъ и всю мину городоваго.
— А вотъ, прежде, на, прiими на полторы «косыхъ»... завершаетъ искуситель, и всовываетъ въ руку начальства двугривенный и два серебряные пятака мѣди... Это впередъ... такъ... не считай ни во что...
— Да въ чемъ ваша просьба?... спрашиваетъ городовой, и со всѣмъ уже поварачивается къ домовладѣльцу.
— Я, говоритъ чиновникъ, въ прошлую зиму, кажется, говорилъ уже тебѣ, — морозы, помнишь какiе были... Я простудился въ своей собственной квартирѣ, — чуть не околѣлъ, ей–Богу, право!
— Да долго–ли!... молвитъ городовой жалѣючи.
— Чего, братецъ, коли вода замерзла въ кухнѣ, въ ведрѣ, — ей–ей такъ!... безбожнымъ образомъ лжетъ домовладѣлецъ. А все отчего? Оттого что морозомъ снаружи прохватываетъ домишко, отъ того самаго. Еще–бы! доски сгнили, бревна погнили, никакого тепла не держатъ... Такъ вотъ что, почтеннѣйшiй Анкудинъ Анкудинычъ, вотъ чтó: волею Господнею, и при вашемъ содѣйствiи... я сегодня... тово... намѣренъ починить свой балаганъ... а что благодарность съ моей стороны будетъ всякая... за этимъ не постоимъ... знаете меня... свиньей не захотимъ остаться...
А городовой думаетъ:
— Свиньей можетъ не будешь, такъ боровомъ будешь!
Посѣтитель внимательно вперяетъ въ него взоръ, какъ вперялъ онъ его въ своего директора, когда утруждалъ его превосходительство о милостивомъ сокращенiи ему срока для полученiя пенсiи четверти оклада. Городовой думаетъ:
— Да и то сказать, не позволь я, такъ у старшова выклянчитъ... Пресмыка перекатная, кого тутъ ни возми!...
Окончивъ построенiе такихъ идей, полицейскiй стражъ посматриваетъ по сторонамъ и испытываетъ чувство неловкаго положенiя между ангеломъ и аггеломъ...
— Такъ какъ же Анкудинычъ?... съ заискивающимъ взглядомъ и слабымъ голосомъ относится къ воину домохозяинъ.
— Ладно, ладно... хлебнувъ воздуха, протягиваетъ городовой.
Чиновникъ ободряется, и съ засвѣтившимся уже взоромъ и ускоренно шевелящимся языкомъ обращается къ задумчивому гвардейцу:
— Такъ скомандуй–же... на счетъ того... Я говорю это будетъ только такъ, пре–людiя!...
Городовой какъ–то, какъ будто нéхотя отворяетъ дверь будки, и посылаетъ подчаска за спиртною отравою... но къ немалому удивленiю чиновала — посылаетъ только на осьмушку. Домовладѣлецъ немного перемѣняется въ лицѣ.
— Отчего же, Анкудинычъ, не на всѣ?.. тоскливо обращается онъ къ хозяину.
— Да, я полагаю, достаточно будетъ для васъ... Я не буду!
— Да какъ же это, Анкудинычъ, этого нельзя!... Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!.. Я безъ тебя ни за чтó не стану... По–жá–а–луста!..
Подчасокъ, между тѣмъ, перекидываясь съ ноги на ногу, удаляется.
— Мы, если такъ ужъ желаете вы... по рюмчёнкѣ съ вами пройдемся... — рѣшаетъ городовой, и со знаменательной улыбкой смотритъ на чиновника,
281
который, изображая въ своемъ взглядѣ кислую погоду, думаетъ про себя: «Ладно же, думаетъ, волчье твое племя!.. Инъ быть сегодня по твоему!»
Чиновникъ, починивъ ночью свой домъ и съ велей радости пропустивъ «на всѣ», — на утро чувствуетъ «угрызенiе совѣсти» и перещупавъ въ памяти своей всѣхъ своихъ знакомыхъ, которые бы могли его ссудить «для освѣженья», останавливается на Анкудинычѣ, какъ на единственной въ этомъ случаѣ надеждѣ; онъ бредетъ къ нему, захвативъ съ собой попавшiйся ему на глаза на комодѣ шелковый галстухъ, модный, черный съ зелеными полосками, но уже порядкомъ таки, бѣдняга, пожившiй на свѣтѣ.
Словивъ городоваго на улицѣ, и схвативъ его за руку: «пойдемъ–ка, говоритъ, отсюда, къ тебѣ!..»
— Къ обѣднѣ направляетесь?.. на–авось спрашиваетъ блюститель нарушенiя тишины и благочинiя. Онъ мнитъ, что чего, молъ, на свѣтѣ не трафляется; иной разъ чихаетъ и курица. Можъ статься, и тащитъ обѣщанный мнѣ цѣлкачъ...
Они идутъ.
— Какое, братецъ, къ обѣднѣ!.. отвѣчаетъ чиновникъ... Оно по настоящему то слѣдовало бы!.. да вишь дѣла–то наши земныя какъ складываются: человѣкъ предполагаетъ то и сё, и это...
— А выходитъ иначе? со скуповатою улыбкою говоритъ стражъ.
— Дда!.. отрывисто со вздохомъ заканчиваетъ домовладѣлецъ: не такъ, какъ говорится, живи какъ хочется...
Они входятъ въ будку. Городовой, предложивъ гостю присѣсть, смотритъ ему на правую руку, полѣзшую въ брючный карманъ. Онъ почти увѣренъ, что его посѣтитель приволокъ ему съ собой завѣтный рубль. Но каково же его удивленiе, когда этотъ выворотилъ оттуда и положилъ передъ нимъ на лавку, вмѣстѣ съ носовымъ платкомъ, галстухъ.
— Вотъ!.. говоритъ чиновникъ, и съ длиннымъ вздохомъ указываетъ на свою шейную повязку: «фуу! сейчасъ я вамъ разскажу въ чемъ дѣло...»
Городовой глядитъ столбомъ на галстухъ и ждетъ разъясненiя загадки.
— Видите ли, Анкудинъ Анкудинычъ, — сегодня воскресенье, а то бы и сегодня у меня деньги были... ааа... (торопливо): само собой рубль этотъ, я вамъ отдамъ!.. (медленно): но сегодня, сегодня, батюшка, я капутъ!.. Такъ я хотѣлъ, знаете ли, по дружески эдакъ... подъ сей галстухъ у васъ... призанять!.. Ну хоть, понимаете, столько наконецъ, чтобъ хватило намъ обоимъ насчетъ увеселенiя духа... (Поспѣшно): А галстухъ заграничный, видите сами, магазинный. Если онъ новый — такъ полтора рубля стоитъ!.. А–а что... завтра... какъ сказано, — рихтихъ! Деньги эти все равно — что въ вашемъ карманѣ... Пожалуста!
— Да на чтó онъ мнѣ!.. Не на палецъ же его надѣвать и носить, прости Господи! почти съ презрѣньемъ спрашиваетъ городовой. Но тотчасъ же, какъ человѣкъ добродушный, да притомъ же еще и житель Гавани, — гдѣ всѣ, составляя одну семью, знаютъ нужды другъ друга, — но тотчасъ же смягчается и говоритъ:
— Эта вещь для насъ не потребительна и затѣмъ, сдѣлавъ полуоборотъ, начинаетъ глазѣть въ грязное окно своей будки. Чиновникъ поводя глазами, думаетъ: «Не ложку же серебряную хлебальную, которой нѣтъ, понесу я къ тебѣ въ закладъ!.. Тогда бы я лучше смахалъ въ “ссудную кассу”». Вслухъ же говоритъ:
— Понимаете, почтеннѣйшiй Анкудинычъ, что я это только такъ собственно для виду кладу этотъ галстухъ, чтобъ въ случаѣ чего, — какъ говорится, собственно для вѣрности!.. А что завтра получка у меня... Развѣ Петербургъ провалится, тогда только развѣ...
— Да откуда же получка у васъ можетъ случиться, если вы теперича не служите?.. съ чувствомъ недовѣрчивости спрашиваетъ городовой.
— Это ничего! отвѣчаетъ чиновникъ. Въ Питерѣ здѣсь посторонними работами можно несравненно больше прiобрѣтать... Я, признаться, собственно по этимъ причинамъ и уволился. Такъ пожалуста, Анкудинычъ!.. Вмѣстѣ продернули бы!.. Ей Богу такъ. А что галстухъ — возьмите и спрячьте. Оно лучше, знаете ли, для памяти.
— Сколько же вамъ?.. обращается къ нему городовой, возвращая ему галстухъ и мимоходомъ проговоривъ: «приберите».
— Да ужъ давайте, для круглаго счета, полтинникъ! вкрадчиво выпоражниваетъ свою душу чиновникъ. Те–те–те!.. вдругъ съ разстановкой восклицаетъ онъ и ударяетъ себя по лбу. Экая я лошадь, сущая лошадь, а еще пряжка за пятнадцать лѣтъ безпорочной службы!.. Хотите пѣтуха?..
— Рыжаго это?.. спрашиваетъ стражъ, внутренно вспыхнувъ отъ удовольствiя. Пѣтухъ этого барина давно уже и крѣпко ему нравился!
— Да! золотаго, червоннаго... Онъ, помнится, приглянулся вамъ.
— Да, ништо, видный пѣтухъ... похваливаетъ городовой.
— Ну—вотъ! говоритъ гаванецъ, и дѣло, значитъ, въ шляпѣ!..
— А какъ же ваши курки останутся безъ муженька? сочувственно обращается къ нему городовой, и при этомъ случаѣ считаетъ долгомъ улыбнуться. Онѣ соскучатся, перестанутъ вамъ яички несть, добавляетъ воинъ, какъ–то умилительно уже нѣжно созерцая гостя.
— Прахъ ихъ возьми! отвѣчаетъ тотъ. А коли больно приспичитъ, такъ могутъ къ сосѣдскому пѣтуху перелетать, — всежъ равно онъ ихъ треплетъ!.. Притомъ же я все равно ихъ не люблю, — только одна охота; больше для старухи держу, — все какъ будто бы развлеченiе... Лопаютъ, дуй ихъ горой, столько, что сами–то и съ яйцами того не стоютъ!.. Ну, такъ — по рукамъ?.. Только меньше трехрублеваго нельзя!..
— Не многонько ли будетъ?.. обращается къ гостю городовой. (Пѣтухъ–то его больно подмываетъ!..)
— А какой боецъ!.. поджигаетъ чиновникъ. Охотникъ — такъ красненькую дастъ... Ей–ей, дастъ красуху!..
— Ужъ такъ–таки сейчасъ и красную? наружно сомнѣвается воинъ, но въ душѣ вѣритъ этому.
— Ей–ей, не пожалѣетъ красухи!.. клянется чиновалъ.
— Ну, такъ кàкъ же? Тащить что ли?
— Шесть гривенокъ развѣ? пробуетъ поторговаться гвардеецъ.
— Трехрублевый, да съ васъ еще магарычъ — косуху... наддаетъ владѣлецъ пѣтуха.
— Вонá куда уже полѣзло, — ужъ и косуха еще!.. возражаетъ стражъ. Ну, да ладно, видно вашему пѣтелу на роду такъ уже написано быть моимъ! волоките!.. А я пока скамандую косуху, оно будетъ и кстати: у меня же сегодня каша вчерашняя гречневая; я корки–то размочилъ, такъ каша–то вышла, я вамъ скажу, просто дворянская! И щи тоже есть вчерашнiя... Дымкомъ немного попахиваютъ; а то важныя щи!...
Чиновникъ мигомъ притащилъ къ городовому пѣтуха, получилъ трехрублевый и разломалъ съ нимъ пополамъ косуху, у него пообѣдалъ, и прибылъ домой и сытъ и пьянъ и съ деньгами.
На утро лавочница, жена Лукича, идетъ мимо этого городоваго, и послѣ обоюднаго поклона, ради краснорѣчiя и любезности, останавливается и спрашиваетъ:
282
— Пѣтушка, слышала я, благопрiобрѣли?..
— Да, купилъ чорта!.. неохотно и отворотясь, отвѣчаетъ блюститель нравственности и чистоты на улицѣ, — двухъ вещей въ Гавани совершенно невозможныхъ.
— Что же онъ вамъ такъ не по мыслямъ?.. спрашиваетъ лавочница?
— Дуй его горой... горестно отвѣчаетъ стражъ; вчера старика моего пѣтуха убилъ, — сразу: какъ увидѣлъ, налетѣлъ, хлопъ — тотъ на земь, и только зѣвнулъ... Пѣтухъ этотъ, хоша на счетъ куръ уже никуда не годился, только бывало упрѣетъ, но все же жена его любила, собственно за скромность; даже въ шутку въ назидательство мнѣ ставила: вотъ, говоритъ, примѣръ всѣмъ мужьямъ!.. Потомъ, накось тебѣ, гляжу — ужъ и съ курами началъ воевать: у Пеструшки глазъ выдралъ, — да что за одеръ!.. А то хозяйка пошла по двору, краснымъ платкомъ повязала голову, такъ и на ту мечется! Тьфу ты пропасть!.. Какой–то взбалмошный, не плоше своего хозяина.
Все это городовой проговорилъ съ какой–то особенной сердечной горечью.
— Да вы отъ кого его благопрiобрѣли? спрашиваетъ лавочница.
— Да купилъ у Селифонтьева, опять нéхотя отвѣчаетъ воинъ.
— Ну–у!.. порѣшила лавочница, и махнула рукой. Уйдетъ! Помяните мое слово — назадъ уйдетъ!..
— Убёгъ!.. какъ–то болѣзненно произноситъ городовой.
— Ну, вотъ такъ же и есть!.. говоритъ лавочница. Онъ вамъ не первому такъ его сбываетъ!.. Будто, батюшка, вамъ это не въ домёкъ было?..
Городовой ничего не отвѣчаетъ.
— А много дали?.. не отстаетъ лепетунья.
— Да трехрублевый, — да еще водкой, алатарца этакого, налилъ, чтобъ ему, собакѣ, ни дна ни покрышки!..
— А я полагала, въ подарочекъ вы его получили, изъ благодарности...
— Да–а, жди тутъ у васъ, въ Гавани, благодарности! Погорѣла бы она!.. съ неудовольствiемъ замѣчаетъ городовой, и снова отворачивается.
— Прощенiя просимъ... прерываетъ лавочница потупясь и жеманно сжавъ губки улепетываетъ... Стражъ тоже молча уходитъ въ свою будку, ворча:
— Такiе–сякiе... льду зимой не допросишься, — перетыка безпардонная, —такiе–сякiе!..
И. Генслеръ.
(Продолженiе будетъ).
______