БИКЕЙ И МАУЛЯНА И она, какъ всѣ землячки ея, бѣгала до семи лѣтъ нагишомъ, на жару и на стужѣ, въ ведро и въ ненастье; хоронилась при 30 слишкомъ градусахъ степнаго мороза, съ сѣвернымъ бураномъ, отъ котораго вся кибитка осиновымъ листомъ дрожала и которымъ не рѣдко цѣлыя кошмы и полсти срывало и уносило, заметало цѣлые аулы снѣгомъ — и она, говорю, хоронилась подъ лохмотья, подъ груду шерсти, въ войлоки и кошмы, зарывалась въ горячую золу, когда огонекъ среди кибитки потухалъ; и она, дочь зажиточнаго киргиза, плела, шила, скребла, вязала уздечки, ткала армячину, чинила платье и сбрую отца и братьевъ, выдѣлывала жеребячьи шкуры на яргаки и дахи — вымачивала ихъ въ квашенномъ молокѣ, провѣшивала, смазывала бараньимъ саломъ, коптила и выминала ихъ руками — и дождь не промокалъ яргакъ ея работы; и она копала и собирала марену и красила козловую замшу и овечьи шкуры, и хохотала и забавлялась отъ души, глядя, какъ собранные для этого на помочь гости и гостьи жуютъ мареновый корень во всѣ скулы — а кайсаки положительно утверждаютъ, что толченый или крошенный, не даетъ такой доброй краски какъ жеваный; и она также вьючила верблюдовъ, ставила и сымала кибитку, сѣдлала и подводила отцу и братьямъ коней — все это было и есть обязанность и дѣло бабъ и дѣвокъ; мужчины холятся, валяются на кошмахъ и коврахъ, пьютъ кумызъ и спятъ. |
