БИКЕЙ И МАУЛЯНА И такъ, баксы кричалъ и пѣлъ и метался и падалъ и стегалъ самъ себя плетью, приподнималъ больнаго зубами за поясъ и ронялъ его на землю; ломался, пѣлъ, потомъ снова успокоился, усѣлся, началъ рыпѣть смычкомъ по гудку, который состоялъ изъ корытца или долбушки, вилообразной подставки и трехъ, свитыхъ изъ конскихъ волосъ, струнъ — началъ, сидя, покачиваться туда и сюда, косить и подкатывать бѣльма свои, вскочилъ снова, ревѣлъ туромъ и ржалъ жеребцомъ, а наконецъ поставилъ хвораго на четвереньки, грудью надъ глиняною плошкой, которая горѣла семью яркими огнями: и началъ, заглушая крикомъ своимъ стоны больнаго, бить его по спинѣ нагайкой... онъ читалъ и пророчилъ по щелямъ и трещинамъ жженой бараньей лопатки, къ которой ножъ и зубъ не смѣли прикоснуться — опять ломался и бѣсновался; словомъ, не знаю, чѣмъ бы все это кончилось, если бы онъ не оборвался наконецъ со стропилъ, или съ круга кибитки, куда полѣзъ, шайтанъ его знаетъ за чѣмъ, и не упалъ бы, среди бѣшенства своего и иступленiя, на дымящiяся посреди кибитки головни; бумажный, стеганый, изодранный халатъ его вспыхнулъ, и знахаря нашего насилу залили турсукомъ воды. |
